Je, Marie Clotilde Isabelle Julie Vicomtesse de La Fère, baronne de Monflanquin suo jure, et voici mon histoire...
Я, Мари Клотильда Изабель Жюли, виконтесса де Ла Фер, баронесса де Монфланкен в своем праве, и это моя история...
"Я начинала сей скромный Трактат исключительно для себя самой, чтобы не утратить знания, полученные благодаря долгому труду и многократным опытам. Впоследствии мне захотелось его напечатать, но если у меня были причины сделать мой труд всеобщим достоянием, то были и причины оставить его сокрытым: я твердила самой себе, что женщине не подобает поучать; что ей следует хранить молчание, слушать и учиться самой, не подавая вида, что и у неё есть какие-то познания; что издание книги ей, во-первых, недоступно, а во-вторых, способно лишь навредить её репутации: ведь мужчины презирают и чернят любые порождения женского ума. Но вместе с тем я тешила себя мыслью, что буду не первой женщиной, выступившей в печати, что ум не имеет пола и что если бы женщины были столь же просвещёнными, как мужчины, если бы на их образование тратилось столько же времени и средств, то они ни в чём не уступали бы мужскому полу." Мари Мёрдрак (Marie Meurdrac), трактат "La Chymie Charitable et Facile, en Faveur des Dames" (Милосердная и простая химия для дам).
Я еще слишком молода чтобы записывать свои мемуары, но родители, особенно мама, приведя в пример достопочтенную Мари де Вибрак, урожденную Мёрдрак (Marie Meurdrac), супругу капитана гвардии Анри де Вибрака, которую я процитировала выше, и с которой я училась в одной школе, только в разное время, убедили меня, что я должна и обязана их написать для воспитания и наставления моих младших братьев и сестры. И не только их, но возможно и других девочек, да и мальчиков тоже (а почему нет?).
Да, дорогие мои сиблинги, нежданно - негаданно оказалось, что вы у меня есть, что у меня большая семья, и все это свалилось на меня, когда мне едва исполнилось пятнадцать лет. До "того дня" в апреле 1635 года, я жила абсолютно одна в монастыре и мне никто ничего не говорил ни про мою семью, ни кто я и откуда я. В "тот день" я все это узнала. Но все по порядку.
Я родилась 17 февраля 1620 года в монастыре ордена Святой Урсулы в Амьене и прожила в этом монастыре и в монастырской школе, которая от монастыря отличается крайне незначительно, все эти пятнадцать лет. Если вы спросите меня, почему я родилась в монастыре, а не в одном из наших шато или домов, то я отвечу вам: об этом надо спрашивать наших родителей. И возможно они и вам дадут прочитать манускрипт нашей мамы. Или объяснят, почему так произошло. И кстати, насколько я знаю вы ведь тоже родились не в наших шато и домах. И у каждого из вас своя собственная история, не так ли? Но я отвлеклась, потому продолжаю про себя.
Наша школа находится не в самом монастыре в городе, а в пригородном шато, примерно в двух часах неспешной езды в карете от Амьена на запад. Только после того как мне исполнилось четырнадцать, старшие сестры, управляющие разнообразным хозяйством монастыря, стали брать меня с собой в короткие, на пару-тройку дней, поездки по хозяйственным делам в принадлежащие монастырю фермы и мануфактуры. И только тогда я увидела мир за стенами школы и монастырского хозяйства подле школы, в котором мы работали. Из монастыря в монастырскую школу меня перевезли, когда я была еще совсем маленькой, лет кажется в пять, и то короткое путешествие я не помню.
Еще в монастыре, когда я была еще очень маленькой, и потом уже в школе, лет кажется до восьми или десяти, меня иногда навещала красивая молодая женщина, блондинка с грустными и добрыми голубыми глазами. Я думала, что это моя мама. Она привозила сладости и подарки, играла со мной, и мы ходили с ней на прогулки, но несколько лет она не приезжала ко мне и я даже начала ее забывать. Я спросила у Матери-настоятельницы Аделаиды, "Кто я? Кто моя мать? Кто моя семья?" На что получила короткий, но загадочный ответ "Ты еще маленькая и потому не поймешь, вот подрастешь, и тогда родители тебе все расскажут". Мать-настоятельница Аделаида была весьма и весьма пожилая важная дама, мне тогда казалось, что Аделаида никогда не была молодой, и еще мне почему-то казалось, и я на это очень надеялась, что она была моей бабушкой. Не знаю, почему я так думала, возможно, потому что со мной она была чуть-чуть добрее, чем с другими девочками. Но возможно мне просто так хотелось, ведь у большинства девочек были семьи, не всегда счастливые, чаще всего совсем несчастные, но у меня тогда не было и такой.
Когда мне было уже лет семь, кажется, года через два после того как меня перевезли в монастырскую школу, нам, всем девочкам, сказали что Мать-настоятельница Аделаида уже слишком стара и слаба чтобы возглавлять монастырь, и что нам назначили новую аббатису. Вскоре новая аббатиса, по имени Луиза, молодая, красивая, стройная и довольно высокая как для женщины, посетила нашу школу и познакомилась со всеми девочками. Аббатиса Луиза осталась довольна нашими школьными успехами, но сказала что то, чему нас учат - это слишком мало для жизни. И она это знает, потому что сама училась в нашей школе до того как вышла замуж. Еще аббатиса Луиза тогда сказала, что вскоре нас будут учить очень многим новым вещам, которые помогут нам в жизни, особенно тем, кто решит не оставаться в монастыре послушницей, дабы стать монахиней, а решит вернуться в мир и выйти замуж. И тем более для тех, за кого решение примет их семья. Ведь именно к такой жизни и такому решению нас и приучают с самого рождения.
Одна из старших девочек, не помню уже кто именно, потому, что старшие девочки, которым было тогда уже лет пятнадцать или даже больше, с нами, малышней, не общались, возразила аббатисе:
- Нас учат счету, чтению и письму на латыни и французском, молитвам и это всем нам достаточно.
- Достаточно говорите мадмуазель? Прекрасно! Как решила ваша семья - вы покидаете школу и выходите замуж? Или остаетесь в монастыре?
- Семья еще ничего не решила. Возможно, останусь в монастыре...
- Хорошо. Сейчас проверим ваши познания. Вот простая задача: Вас двадцать девочек разного роста, вам требуется ежегодно шить новые облачения. Посчитайте, сколько ткани и какого вида требуется для этого, и сколько это будет стоить?
- Ой, а я не знаю... Да и зачем это знать монахине?
- Возможно, вы станете сестрой-кастеляншей, или будете управлять чем-то из обширного хозяйства монастыря, и тогда вам эти знания понадобятся. А если ваша семья выдаст вас замуж, то тем более, - ответила ей аббатиса.
- Девочки, а кто-то из вас знает, как решить эту задачу? - после небольшой паузы аббатиса спросила всех нас.
- Кажется, я знаю, я помогала сестрам шить наши облачения, на мое облачение потратили 24 квадратных фута полотна. Чтобы знать, сколько всего, требуется измерить, сколько на каждую из нас, затем сложить эти результаты и сумму умножить на цену одного квадратного фута. Но я ее не знаю, я не занималась закупками. И, мне кажется, монастырь не покупает полотно, его ткут на нашей мануфактуре... - предложила Матильда, девочка не на много старше меня.
- Молодец, Матильда, ты предложила правильный путь решения.
И вскоре начались новые уроки, такие, каких раньше не было. Для некоторых из них приглашали учительниц, и, о ужас старых монахинь, даже мужчин - учителей! Мы их еще не видели - мужчины могли входить только в два отдельных класса и на задний двор школы, куда не пускали нас, младших и куда могли войти только старшие девочки под присмотром сестер-привратниц, главной учительницы и аббатисы Луизы. Вскоре мы услышали странный гром, раздающийся на этом дворе, хотя небо было ясным, и звучал этот гром довольно часто, чего не бывает во время грозы, да и молний никто из нас не видел.
Старшие девочки, вернувшиеся с этого урока, странно пахли и были все закопченные и чумазые. Оказалось, что их учат стрелять из пистолетов! И фехтовать! Как мужчин. К тому времени Мать-настоятельница уже объяснила нам, чем отличаются мальчики и девочки, женщины и мужчины. И не только рассказала, нам показали все на одном мальчишке!
Некоторые девочки, особенно те, у кого есть семьи и которые на лето уезжают к ним, возмущались - зачем нам стрельба и фехтование? Но меня это заинтересовало! Я подумала, что если я буду уметь стрелять и фехтовать, то когда вырасту, я отомщу тем, кто запер меня в монастыре! Да, я уже говорила, что летом уроков в школе не было - все были заняты в огородах, садах, на фермах? Так что за все годы, проведенные в монастыре, я очень неплохо узнала как что вырастить и как что приготовить, например сыр и сидр, как пасти и стричь овец, прясть и ткать, пасти и доить коров, и многое другое и могу все это сделать сама.
Лет в десять я впервые взяла в руки шпагу и пистолет. Тогда они показались мне невероятно тяжелыми. А сейчас я стреляю уже лучше, чем родители, а в фехтовании не могу справиться только с отцом и его старыми друзьями. Но это секрет!
Ладно, что-то я увлеклась, про школу и учебу тебе там все расскажут, моя маленькая сестричка, а мальчишкам это знать вовсе не надо! Мальчишек отправят в школы для мальчиков и там все по-другому, хотя я думаю что основные уроки и там точно такие же.
Так вот, в "тот самый день" в апреле 1635 года, когда заканчивался наш последний в тот день урок, в класс зашла аббатиса Луиза и приказала мне следовать за собой. Аббатиса привела меня в комнаты нашей главной учительницы, которая в тот момент отсутствовала, а на ее столе, обычно заваленном грудой разных книг, бумаг и документов, стоял только один довольно большой запертый ларец. Аббатиса сказала, что этот ларец передала мне моя мать, вручила ключ от него и приказала читать хранящиеся в ларце документы. Вручила ключ, а сама вышла и заперла меня. Я открыла этот ларец, и первое что нашла в нем - это документ о своем рождении, из которого я узнала и свое полное имя - Мари Клотильда Изабель Жюли де Ла Фер, и имена моих родителей, и что я не какая-то простолюдинка из третьего сословия, я - виконтесса! Я нашла так же оригинальный мамин подарок, и несколько рукописей, написанных нашими родителями. Читать историю нашей мамы мне было больно, и я заплакала. Проревевшись, я продолжила чтение. Но уже наступила ночь, вернулась аббатиса Луиза и отправила меня спать. В последующие вечера я продолжила чтение, в комнате главной учительницы, а затем мне разрешили забрать ларец к себе в келью, но приказали никому эти документы не показывать и запирать ларец, когда я покидаю свою келью. Я так и делала. А через неделю, вечером в субботу, когда я дочитывала последние страницы в маминой рукописи, ко мне в келью прибежала одна из самых младших девочек - Козетта:
- Мари! Мари! Там, там! Там такое, такое! Такоооеееее!!!! Иди же скорей! Скорее! Ну же, поторопись!!!
- "Такое" - это "какое"? И где именно "там"? Козетта, милая, не части, отдышись и скажи спокойно, пожалуйста...
- Там - это у матери настоятельницы! А "такое" это вот что: к тебе мама с папой приехали! Вот! Она такая красивая дама, и папа твой такой важный синьор. И тоже красивый. Очень-очень! А ты про них никогда ничего не рассказывала, а еще подругой называешься! Я, когда вырасту, тоже найду себе такого же красивого мужа! Вот! А ты иди скорее, аббатиса и твои родители тебя зовут!
Козетта выскочила из моей кельи столь же стремительно, сколь стремительно ворвалась в нее, и хлопнув дверью, убежала.
Я вложила листок, выпавший из этой рукописи как закладку, спрятала рукопись в конверт, а конверт - ларец, закрыла его на ключ, подвесила этот ключ на цепочку своего нательного крестика и отправилась знакомиться с родителями. Пройти мне требовалось едва ли больше одной сотни шагов - сначала по коридору верхнего этажа, на котором расположены наши кельи, спустится по лестнице на этаж ниже, на котором расположены комнаты наших учительниц, и дойти до комнаты главной из них, в которой, как сказала умчавшаяся куда-то малышка Козетта, меня ждут родители. Но чем ближе я подходила, тем сильнее мои ноги отказывались нести меня, я испугалась! Я всю сознательную жизнь мечтала об том дне, но когда он настал, мне стало страшно! Вдруг моя семья приехала за мной только потому, что они решили выдать меня замуж? Замуж за какого-нибудь старого урода? Я знаю от старших девочек, которые учились в этой школе до меня, что так часто бывает - семьи договариваются о свадьбе своих детей, даже не спросив их. И не только девочек, мальчишек тоже! Я постояла в коридоре, и для себя решила, что если меня выдадут за кого-то замуж, то я убью этого несчастного и сбегу! Это решение придало мне сил, я улыбнулась, затем рассмеялась этой счастливой мысли и распахнула дверь в комнату, в которой меня ждала сама Судьба! Я вошла и присела в реверансе, так, как нас учили, хотя в облачении послушницы это не совсем уместно и удобно.
- Боже, девочка моя, как же ты выросла! - едва увидев меня, всплеснула руками красивая голубоглазая блондинка лет тридцати, - Доченька, какая же ты стала красавица!
Рядом с ней стоял импозантный шевалье лет примерно сорока или немного меньше, с красивым как для мужчины конечно, мужественным и обветренным лицом. Теперь я понимаю восторг малышки Козетты.
Надо полагать, это и есть мои родители. Граф и графиня де Ла Фер!? Ну что ж, могло быть и хуже. Графиня, а я узнала ее - это та самая женщина из моих детских воспоминаний. Моя мама... Мама подошла ко мне, обняла, и почему-то заплакала. Отец подошел к нам, обнял нас обеих, и сказал маме:
- Милая, когда дочь вошла, мне показалось что это вторая ты, моя любимая! Она так же прекрасна, какой была ты, когда мы впервые встретились!
Отец, (как странно конечно называть этих незнакомых людей папой и мамой!) поцеловал нас обеих, и тоже почему-то прослезился.
- Ну хватит тут сырость разводить! - сказала Мать-настоятельница, - Радоваться надо, а они рыдают!
- А мы и радуемся! - ответила мама, отпустила меня, вытерла слезы, и сказала мне - Мари, доченька, собирайся, и мы поедем домой!
- Домой??? - это было неожиданно, но почему бы и нет? Я давно хотела увидеть мир за стенами школы и за пределами монастырских хозяйств, - А куда именно домой? В Лондон? В Париж? Или в Ла Фер?
- О, так ты все знаешь! - воскликнул отец.
- Конечно, знаю! Я ведь читаю мамин рассказ о ее жизни. И я сейчас, я быстро, захвачу только папку со своими рисунками и ларец, который вы мне подарили!
- Ты что, собираешься ехать вот так, в облачении послушницы??? - в один голос удивились и мама и аббатиса.
- Да, а что?
- Нет, девочка, так не годится! Ты ведь не монашка, а в этом облаченье ходят только здесь, ты переоденешься вот в это платье, которое мы тебе привезли! - и мы с мамой пошли ко мне переодеваться.
Когда мы вернулись, захватив мои немногочисленные вещи, уже аббатиса воскликнула:
- Мари, вы просто чудо! Попади вы сейчас на бал, даже королевский, вы бы произвели там фурор!
- Не беспокойся, Луиза, мы вскоре побываем и на королевском балу, и думаю что не на одном. Мне бы очень хотелось бы поболтать с тобой подольше, но ты же знаешь, монастырские правила мы уже и так нарушили, и не строит нарушать их еще больше! Ты же знаешь - мужчины не имеют права входить в эту обитель! Все, мы ее забираем и уезжаем!
- Но, Анна, мы же говорили с тобой, Мари еще не закончила обучение, и главное я рассчитывала на ее помощь.
- Луиза, я же уже сказала, что Мари вернется осенью, к началу занятий. А помощь? Это ты о чем?
- Анна, ты же знаешь, что наша школа стала неожиданно пользоваться популярностью, в нее стремятся отдать своих дочерей многие семьи, так что принято решение увеличить количество мест для учениц вдвое, и этого будет мало. Плотники уже перестраивают мансарду и строят там новые комнаты. Младшим девочкам придется даже жить по двое в одной комнате!
Так вот что за шум слышим мы днем! Это перестраивают новые кельи! Значит, к осени приедут еще девчонки! Это же здорово! - решила я для себя.
- Да, ты говорила это, но причем тут Мари?
- Так, Анна, кажется, на радостях ты все же забыла то, о чем мы говорили. Вы ведь в Париж направляетесь? Кстати, у вас в карете ведь найдется место для меня? У меня есть кое-какие дела в Париже, и я собиралась туда через пару дней. Так что я поеду с вами, если вы не возражаете? Я задержу вас ненадолго, мне надо отдать кое-какие распоряжения в монастыре. А ты, Анна, сможешь повидаться с несколькими старыми знакомыми. Ночевать будем в Сэнт-Софльйо, там приличный постоялый двор.
- Да, мадам аббатиса, место в карете для вас есть. Я еду верхом.
- Мессир граф, вы можете называть меня просто по имени, Луиза. И я уже готова! Я переоденусь в монастыре.
- Хорошо, Луиза, тогда поторопимся.
У ворот школы нас ждала дорожная карета, запряженная шестеркой лошадей и пара оседланных лошадей, которых держал за уздечки слуга. Отец помог нам сесть в карету, а сам сел верхом, его слуга сделал то же самое, и мое первое в жизни большое путешествие началось. Наша карета, хотя была и без гербов на дверцах, и без всяких украшений снаружи, внутри оказалась весьма просторной и удобной. В ней была даже небольшая печка для путешествий зимой, а удобные диваны, на которых мы сидели, как оказалось позже, можно превратить в столь же удобную кровать для двоих!
- Так вот, Анна, - Мать-настоятельница Луиза, продолжила начатый разговор, - Девочек станет вдвое больше, а наставниц и воспитательниц для них найти я пока не смогла. Поэтому я надеялась, что старшие девочки, такие как Мари, ее подруга Матильда и некоторые другие, смогут мне помочь и будут заниматься с самыми маленькими.
- Я?? Заниматься с малышками? Как наставница??? - этой новостью я была шокирована, пожалуй даже больше чем, если бы мне тогда сказали что меня везут в церковь к свадебному венцу с незнакомцем. Ведь к мысли об обязательном замужестве нас приучали всегда, а вот про то, что придется кого-то учить - мне никогда никто не говорил.
- Да, Мари! Именно заниматься с малышками! Точно так же как с вами занималась сестра Агата, надеюсь, ты ее помнишь? А ведь ей тогда было не больше чем сейчас тебе!
- Сестра Агата? Да, я ее помню...
- Кстати, Луиза, а ты не знаешь случайно, где она сейчас? - спросила моя мама.
- Знаю, она замужем, вполне счастлива, у нее трое детей, муж был ранен тогда, у Ла Рошели, но выжил, только хромает сильно и потому на войну больше не пойдет, - сказав это Луиза тяжко вздохнула, - К осени она обещала привезти в школу свою старшую дочь.
- Боже, как быстро летит время... Но я рада за нее. А ты как? Есть кто на примете?
- Все сложно, все очень сложно...
- Он что, женат???
- Был..., он вдовец. И давай не сейчас. - Луиза решила сменить тему разговора, - Мари, а ты уже показала матери, как ты рисуешь?
- Так в этой большой папке твои рисунки? - спросила мама.
- Да, это они...
- Так что же ты медлишь? Доставай их сюда, я хочу посмотреть.
В папке были мои рисунки. Я начала рисовать пером на уроке каллиграфии, и сестра Брунгильда, которая и вела этот урок, увидев мой рисунок, пребольно ударила меня линейкой, затем взяла за ухо, что еще больнее, и отвела к нашей главной наставнице, отобрав рисунок. Увидев, что я нарисовала, наша главная учительница выпроводила сестру Брунгильду, похвалила меня за мастерство, но и отругала - на уроках каллиграфии надо писать, а рисовать будешь на других уроках. Дело в том, что я нарисовала свой фехтовальный поединок с мальчишкой, в котором я победила. И все бы ничего, но я нарисовала все именно так, как оно и было - а фехтовать нас тогда заставили голыми. Вот я и нарисовала нас со всеми подробностями и прекрасно узнаваемыми! Рисунок этот лежит в папке, он завернуть отдельно, но сейчас они его найдут. Аббатиса про него знает - ей тогда все рассказали наставницы, но что скажет по этому поводу мама???
После того случая, в очередной раз когда мы должны были позировать художникам, нам сказали что позировать нам не придется, и наоборот, мы сами будем рисовать. И предложили рисовать статуи и бюсты, которые стояли в зале. Я нарисовала очень похоже, и старый художник, который писал картины с нас, сказал, что у меня талант, и мне надо его развивать. С тех пор я рисую. Красками у меня пока получается не очень - мне не всегда удается подобрать нужный тон, а вот портреты пером получаются очень и очень. Верхний портрет в папке это как раз портрет аббатисы, я его только вчера закончила. Надеюсь, он ей понравится.
- О! Луиза! Тут ты как живая! - мама открыла папку с моими рисунками.
- Да, мне нравится! - после долгого рассматривания своего портрета сказала аббатиса.
- А это кто? - спросила мама про другие портреты.
- Девочки в школе, монашки, наш учитель живописи.
И тут мама развернула мой самый первый рисунок. Я покраснела.
- А, ты наша его!? - сказала аббатиса и рассмеялась, - Это ее первый рисунок! Представляешь, она это на уроке каллиграфии нарисовала, представляешь себе сестру Брунгильду, когда она это увидела?
- Да уж, представляю... - мама улыбнулась своим мыслям, - Запечатлеть себя - это естественно, запечатлеть себя обнаженной тоже вполне естественно. Но вот делать это на уроке каллиграфии категорически не следовало! И на будущее, когда будешь еще изображать себя или кого-то еще обнаженной, думай, кому ты эту картину покажешь. Просто не все умеют видеть красоту... Понимаешь?
К вечеру, когда мы приехали в Сэнт-Софльйо, я чувствовала себя ужасно уставшей, ведь не смотря на всё удобство нашей кареты, все мое тело болело, как после целого дня тяжелого труда в саду. А ведь мы ничего не делали, только болтали о разном. Мама, заметив это, сказала:
- Ты устала и все болит? Это с непривычки! И мы ведь ехали не целый день, как чаще всего приходится поступать в путешествии. Но с опытом ты привыкнешь, и будешь справляться и не с таким. Представь, я проделала этот же путь, только в обратном направлении и не в карете, а одна, верхом и уже будучи беременной тобой! А сейчас ужин и отдых. Надеюсь здесь достаточно приличная кухня?
Август 1635 - март 1636.
Париж - Амьен.
В последнюю неделю августа 1635 года я возвращалась в Амьен, в монастырскую школу. Я возвращалась не одна, а в компании моей подруги Матильды, которая присоединилась ко мне в Париже. Матильда сообщила мне свою главную новость - родители ее и жениха, которого она все еще так и не увидела, совместно решили отложить их свадьбу еще на год, потому Матильда и возвращается вместе со мной в школу. Королевская служба пока задержала моих родителей в Париже, но вскоре они тоже покинут его - мама вернется к своим обязанностям в Лондоне, а отец, возможно, направится сначала с дипломатическим поручением в Мадрид, так что мои младшие сиблинги снова останутся одни на попечении гувернеров. Мы ехали не торопясь, в той самой дорожной карете, которую мои родители предоставили нам для этого путешествия. Из слуг с нами был только один кучер Анри, весьма доверенный человек моих родителей, чья верность была проверена годами безупречной службы. Нам оставалось проехать уже совсем немного, утром мы покинули Бретей и к вечеру планировали быть в Эсерто, в нем переночевать и на следующий день прибыть в Амьен.
Дорога достаточно ровная, ехали мы не спеша, так что я иногда пыталась делать наброски пейзажей, и, естественно, мы с Матильдой разговаривали обо всем, что с нами было за лето, где мы побывали и что видели. Но я должна признаться - увлеченная рисованием, я часто слушала свою подругу, что называется в пол уха. Вот и сейчас я, кажется, прослушала ее вопрос. Откладываю рисование и переспрашиваю:
- Прости, я увлеклась рисованием... И я хотела тебя спросить...
- Что ты хочешь спросить?
- Матильда, так ты уже видела своего жениха?
- Нет, не видела. Он, так же как и мы с тобой, все еще в иезуитском колледже. И наши семьи совместно решили отложить нашу свадьбу еще на год. Но я, кажется, это уже говорила.
- Да, про то, что свадьбу отложили, это ты говорила. Ты ничего не сказала про жениха, ты не говорила, видела его или нет.
- Я не говорила про него, потому что я еще его не видела. И я не представляю, смогу ли я его полюбить. Так вот о чем я... Мари, ты сказала, что у тебя оказывается большая семья?
- Да, моя семья весьма не маленькая.
- А братья у тебя есть? - обрадовано спрашивает Матильда.
- Есть, конечно же. У меня аж три брата, и младшая сестренка, все они остались в нашем шато, в Ла Фер...
- Ух ты! Три брата это здорово! - радуется Матильда, - А ты меня с ними познакомишь?
- Конечно же, познакомлю, при случае, обязательно познакомлю! - я рассмеялась. - Кстати, один случай представится очень скоро, я думаю, что со страшим из моих братьев - Джоном Френсисом - ты познакомишься не позже чем через месяц, или даже раньше. Мама решила отдать Джона на обучение в одну из английских школ - Хэрроу, Вестминстер или Итон, и по пути в Англию мама с Джоном посетят нас в нашей школе. Но боюсь, и он и остальные мои братья тебе не понравятся.
- Это почему же? - удивляется Матильда.
- Потому, что они еще маленькие! Самому старшему из братьев - Джону Френсису всего семь лет, Шарлю - пять лет, Раулю - два годика всего.
- Как жаль... А твоей сестре сколько лет?
- Малышке Жанне тоже два годика.
- Они что, с Раулем двойняшки? - удивляется Матильда.
- Нет, дело в том, что и Рауль, и Джон Френсис мне не совсем родные...
Но договорить нам тогда было не суждено. В этот момент мы въехали в очередной лес, впереди послышался треск падающего дерева, заглушивший даже ритмичный звук копыт лошадей и поскрипывание ремней кареты. Меня это насторожило, но не испугало. Вместе с родителями я проехала по Франции почти тысячу миль, мы побывали в разных ее краях, в поместьях принадлежащих моей семье, в том числе и в моем Монфланкене. И путешествие это было вполне безопасным, хотя оружие мы всегда держали, что называется под руками. Пистолеты и сейчас со мной, что меня успокаивает.
- Что это было? - спросила Матильда.
- Не знаю, но мне это не нравится, - и я отложила рисование и достала пистолеты из своего дорожного саквояжика, который по маминому совету всегда держу, что называется под руками. Матильда поначалу замешкалась, и тоже стала что-то искать в своей дорожной поклаже. Я выглянула сквозь приподнятую шторку окна на дверце кареты. И увиденное мне очень не понравилось. Собственно говоря, а кому нравятся грабители на дорогах? Двое с правой стороны, и наверняка есть и с левой, я их пока не видела. Я взвела курки моих пистолетов и направила их на дверцы. Через пару мгновений, обе дверцы были распахнуты, и размахивая клинками, в них попытались заглянуть некие личности, лица которых были замотаны кусками ткани. Я выстрелила одновременно с обеих рук, почти в упор, промахнуться было невозможно. Падая, один из грабителей уронил свой клинок, и я успела наступить на него, прижав к полу кареты каблуком. Выпадая наружу, они умудрились вновь закрыть дверцы кареты. И это хорошо, остальные грабители не видят, сколько нас и чем мы вооружены. Матильда наконец-то справилась с волнением и достала свои пистолеты. Пистолеты Матильды это не мои изящные изделия маленького калибра! Ее пистолеты калибром более дюйма, их тяжело держать в руках, потому Матильда берет только один пистолет двумя руками и опирает его о край окна. Я отбросила свои уже разряженные пистолеты на сиденье рядом с собой, подняла клинок грабителя правой рукой, а левой достала из потайного кармана под дорожной юбкой еще один пистолет. В это время снаружи послышались крики, топот ног и раздался еще один выстрел. Затем наш кучер громко прокричал:
- Еще один был справа! А трое слева!
И тут Матильда выстрелила из своего громадного пистолета! Карету заволокло дымом, тем более что и после моих выстрелов дым еще не успел рассеяться, дышать стало трудно, и я ударом ноги распахнула правую дверцу.
- Они убегают ваши милости! - сверху закричал кучер Анри.
Матильда взяла второй пистолет и, распахнув левую дверцу, выпрыгнула наружу. Я выскочила из кареты в право, убедилась что оба грабителя с моей стороны мертвы, подхватила второй клинок и, оббежав карету, присоединилась к Матильде. С левой стороны кареты на земле лежали еще трое грабителей, один был мертв, двое - ранены крупными картечинами, а четвертый грабитель, вооруженный всего лишь сучковатой дубинкой, пытался убежать, но зацепился за корягу и грохнулся лицом в траву, выронив свою дубинку. С такими ранами от картечи долго не живут, но и это краткое время живут в страшных мучениях. Посему мы поступили как добрые христианки и прекратили их муки. Последний грабитель пытался уползти, но услышав щелчок взводимого курка, замер. Я скомандовала:
- Если хочешь жить, то вставай, поворачивайся и медленно иди к нам!
Он послушался, встал, подошел к нам и остановился. Но на колени не упал и о пощаде не молил. Я бы сказала, что этот грабитель - совсем еще мальчишка, не старше меня, и скорее даже моложе. Что-то в его внешности показалось мне странным поначалу, но потом я сообразила - его одежда, которую он порвал при падении, перешита из рясы монаха бенедектинца. На шее, на шнуре, кроме крестика, был подвешен еще и какой-то перстень. Я подцепила этот перстень острием трофейного клинка, чтобы лучше его рассмотреть, и спросила:
- Кого ограбил? И из какого монастыря сбежал?
Он отшатнулся и сказал:
- Это мой, ваши милости! Он со мной с детства! И никого я не ограбил... А из монастыря, да, я сбежал, надоело там, скучно в нем, одни посты да молитвы, и не учат уже давно ничему новому...
- А он миленький, - задумчиво сказал Матильда.
- Миленький? - я удивилась, - Хммм.... может быть и будет миленьким... Когда-то, если ему голову на плахе не отрубят. И если его хорошенько отмыть и причесать. А сейчас он просто чумазая замарашка с зеленым лицом и к тому же...
- Ароматный? - улыбнувшись, продолжила Матильда.
- Да, пожалуй, что ароматный. Если жить в лесу то так оно и будет, - я ответила Матильде, затем спросила этого мальчишку, - Это вся ваша шайка или еще кто прячется?
- Почти вся, прячется с нашими лошадьми только малыш Бертран.
- Малыш? Это что? Прозвище такое?
- Малыш потому что он действительно малыш. Ему лет семь или восемь, не больше, точно он не знает. Я подобрал его дней десять тому, когда еще сам бродяжничал, как раз накануне, перед тем как встретил этих...
- Малыш Бертран, говоришь? И кони у вас есть? А тебя как зовут? - я подумала и решила, - Судя по твоему, гм, оружию, ты еще не успел нагрешить. Так вот, мы можем вас пощадить и взять на службу. Я тебя пока отпускаю, сходи в лес или туда где вы там прячетесь, найди этого Бертрана и приведи его сюда, вместе с лошадьми, конечно. Ступай, и поторопись.
- Я Пьер, ваши милости, - Он подумал, развернулся и побежал.
- И зачем ты его отпустила? - удивилась Матильда, - Он ведь сбежит! Лучше бы сами пошли и проверили!
- Да, если он дурак, то может и сбежать. Но тогда и черт с ним! А нам самим идти искать - это опасно! Вдруг там засада? Так что лучше перезарядим наши пистолеты и с трофеями разберемся.
- Ваши милости, с трофеями я уже разобрался! - доложил Анри.
Итого нам достались два пистолета, не заряженных - видать пороха у грабителей не было, одна очень неплохая дага и пять разных клинков - три приличных шпаги, один старинный меч и палаш, оба эти клинка немного выщерблены. В кошелях у грабителей нашлось немного меди и серебра, всего и на пару пистолей не наберется. Пока мы заряжали пистолеты, изучали трофеи и считали деньги, кучер выпряг переднюю пару из кареты, привязал упряжь этих лошадей к поваленному дереву и оттащил его в сторону, освобождая дорогу. Анри уже заканчивал вновь запрягать карету, как послышался звук многих копыт - на первой лошади сидел Пьер, а на второй - какой-то совсем маленький мальчишка.
- Мадмуазель, вот, мы пришли!
- Хорошо, поедете с нами!
- Нам следовать за вашей каретой?
- Нет, впереди нас, чтобы мы вас видели по дороге в Эсерто.
На постоялом дворе в Эсерто мы поручили всех наших лошадей местным конюхам, а Анри я приказала:
- Найди баню и цирюльника! Мальчишек надо обрить! Не хватало нам только вшей и блох, и их надо вымыть хорошенько. Их одежку, все эти лохмотья - сжечь, а для них купи что-то пристойное слугам, но не дорогое.
Мы с Матильдой уже заканчивали ужинать, когда вернулся Анри и привел мальчишек. Они преобразились до неузнаваемости. Пьер теперь выглядел почти как шевалье, разве что без шпаги и лысый. Но ничего, волосы отрастут. Главное - он чистый и без вшей.
- Анри, ты зачем купил такую дорогую одежду?
- Вовсе не дорогую, ваши милости. Эти вещи отдали портному несколько дней тому, в них какой-то шевалье был убит на дуэли. Портной дырки заштопал так, что их почти не видно, а прачки все отстирали. Так что все это обошлось совсем не дорого, и для этого висельника сойдет. Сложнее было с малышом - на него ничего готового по размеру подобрать не удалось, я купил самое маленькое из того что было у портного, но и это велико. Ну да ничего, он вырастет...
Утром мы продали одному из постояльцев половину трофейных лошадей и продолжили свой путь. Мальчишки, как и накануне, ехали верхом впереди нашей кареты и вскоре мы добрались до монастыря, уже без всяких приключений.
Мы рассказали Матери-настоятельнице о нашем приключении, и она похвалила нас:
- Так что, юные дамы, наши уроки вам пригодились, не так ли?
И мы согласились, что все именно так. Я подумала, что могло бы случиться с нами, если бы мы не могли бы постоять за себя, и от этих мыслей мне стало страшно.
- Хорошо, трофейное, так сказать, оружие можете оставить себе, лошадей отправим на монастырскую конюшню. Анри поживет пока пару дней в доме для гостей, а затем он отвезет меня в Париж.
- А с мальчишками этими как вы поступите? - спросила Матильда.
- О них позаботится моя семья, посмотрим на что они способны... Да, Мари, ты кажется сказала что у старшего есть какой-то перстень с гербом?
- Да, есть, но я его не рассмотрела.
- Тогда пойдем, посмотрим получше... Я только возьму кое-что.
И мы вышли из комнат аббатисы, затем и из монастыря - Анри и мальчишки все это время оставались за воротами.
- Добрый день, господа, - аббатиса поздоровалась со всеми. - Ну что, молодые люди, надеюсь, вы уже поняли, что вам несказанно повезло, и вы убежали от виселицы?
- Да, ваше святейшество, - ответил малыш Бертран, и они оба поклонились.
- Моя семья о вас позаботится. Посмотрят, что вы умеете, и пристроят к какому-нибудь полезному ремеслу. Грамотные, читать и считать умеете?
- Да, ваша милость, я умею, - ответил Пьер.
- Это хорошо. И дай мне свой перстень, - и видя, как мальчишка замялся, добавила, - Не бойся, никто его у тебя не отберет.
Пьер снял шнурок с шеи и передал аббатисе, а та сделала оттиск перстня на кусочке воска.
- Хммм, щит разделенный по диагонали... Лев настороже на задних лапах в верхней половине и волны в нижней... Я точно не помню чей это герб, кажется одной семьи из приморских краев, из Бретани или Нормандии, а пожалуй нет, это скорее из Аквитании, там много у кого волны на щитах... Я проверю при случае, - и аббатиса вернула все Пьеру.
На этом мы расстались, и потом я долго этих мальчишек не видела.
Пистолеты у меня есть свои, те которые мне подарила мама, поэтому трофейные пистолеты я отдала кучеру Анри, чтобы у него под руками было больше стволов, а захваченные клинки, вопреки монастырским традициям мы с Матильдой развесили на стенах своих комнат, поделив их, подбрасывая монетку - "орел или решка", монетка тоже трофейная была, кстати.
Матильда долго не могла понять, где я взяла еще один, третий, пистолет. Так что я поделилась с лучшей подругой маминой придумкой, и она попробовала сшить себе такой же пояс для своих пистолетов и переделать дорожную юбку, что бы было удобно пистолетами воспользоваться. Но ее пистолеты слишком большого калибра, с ними так ходить весьма не удобно, и мы попросили мою маму заказать для Матильды такие же пистолеты, как и у меня. И к Рождеству курьер из Лондона привез Матильде такой подарок.
Через три недели после нашего возвращения в школу, моя мама с братом Джоном направляясь в Лондон, навестили меня в школе. Собственно именно тогда я упросила маму прислать компактные пистолеты для Матильды. Что меня очень удивило, но Матильде малыш Джон Френсис понравился, и провожая маму и Джона, Матильда мечтательно сказала:
- Может быть, мне стоит подождать еще немного, пока он подрастет?
На первом же уроке фехтования и стрельбы аббатиса Луиза попросила нас рассказать всем девочкам о нашем приключении в дороге. И резюмируя наш рассказ, как я понимаю сейчас, когда я пишу эти строки, весьма сбивчивый и излишне эмоциональный, аббатиса сказала нам следующее:
- Итак, юные дамы, как мы видим, владение оружием весьма полезный навык, и что могло бы случиться, не будь его, вы сами прекрасно понимаете. Должна заметить следующее: вооружены вы все должны быть всегда, особенно в путешествиях. Но запомните: никогда не следует хвастаться оружием и, тем более, не следует демонстрировать его посторонним. Ведите себя всегда с достоинством, спокойно и скромно. Для вас лучше, если о наличии у вас оружия, особенно пистолетов, никто не знает. Но, и это главное, когда вы видите, что вашей жизни и чести угрожает смертельная опасность, убивайте врага немедленно! Убивайте быстро, сразу и без всяких угроз, предупреждений и уговоров! Поступайте именно так, как поступили Мари и Матильда! И запомните это на всю жизнь, и да будет жизнь ваша счастливой и долгой!
- Eh bien, mesdames, vous êtes tout simplement Mademoiselle Casse-cou, Miss Daredevil! (Ну девчонки, вы просто сорви-головы!) - так нас назвала Мауриция, одна из новых учениц нашей школы. - Я тоже хочу уметь так поступать!
Год в монастырской школе пролетел как-то незаметно. Поначалу я ужасно уставала, учась сама и одновременно возясь с новыми младшими ученицами. Они все такие разные, в отличие от меня и Матильды, выросших в монастыре и приученных сестрами самостоятельно заботиться о себе, эти девочки жили в семьях, в которых за них все делали горничные и камеристки. Их всего двенадцать, но нам с Матильдой стоило громадных трудов приучить их всех к порядкам, принятым в монастырской школе. Теперь я понимаю, как же трудно было справляться старшим сестрам несколько лет тому, со мной и моими ровесницами и подружками. И вот что странно, Жанна, дочь герцогов Х., самая богатая девочка из новых учениц, с самого начала не капризничала и сама делала все что требуется, хотя ей всего семь лет. Ее так приучили родители еще дома. А две девчушки, дочери совсем не титулованных и не особо богатых дворян, Жюли и Диана, были очень разбалованными, ничего самостоятельно делать не умеющими, хотя они старше Жанны, им уже по девять лет. Не могу понять, почему так?
Впрочем, я не уверена что Жанна - герцогиня, а Жюли и Диана - дворянки. Кто из девочек из какой семьи знает только наша аббатиса да старая уже сестра Маргарита, ведущая учет в монастыре и записывающая всех учениц школы. Мы все знаем и называем друг друга только так как принято в монастыре, как сестры - сестра Мари, сестра Матильда, сестра Диана. Когда моя мама, еще осенью направляясь в Лондон, навестила меня, она заговорила с одной из женщин, что в тот день привезла в нашу школу свою дочку. Они разговаривали достаточно долго, о разном, и разговаривали если не как подруги, то как давно и хорошо знающие друг друга дамы, скорее даже как хорошие приятельницы. Я спросила тогда у мамы - а кто эта женщина? И мама ответила - это та самая мадам Констанция Бонасье, о которой я уже прочитала. А ее дочь, которую зовут Мари, так же как и меня - дочка того самого гасконца д`Артаньяна. И мне стало интересно - а нет ли среди учениц дочерей других героев и героинь маминой истории?
Но этот вопрос недолго занимал мои мысли. Начались занятия в школе, и зачастую поначалу я так уставала за день, что вечером у меня не было сил даже дочитывать мамину рукопись. Но к Рождеству жизнь более или менее наладилась, девочки привыкли к порядку и уже почти все делали самостоятельно, так что у меня появилось немного свободного времени для чтения и живописи. В основном я рисую пером - я нарисовала портреты всех учениц в школе, и пробую себя в живописи, упражняясь и оттачивая навыки на разных натюрмортах. Кроме Пьера Миньяра и других не столь знаменитых французских художников которым мы позировали и у которых брали уроки рисования, мама и наша аббатиса приглашали в нашу школу из Лондона и Парижа знаменитых итальянских художников, Рени и семью Джентилески - отца и дочь, дабы мы и им тоже позировали для их картин и сами учились у них живописи. Так вот все они говорят, что у меня талант к живописи, и что мне следует его развивать. Рени даже продал в Лондоне два моих натюрморта за весьма приличные деньги, естественно взяв себе десятую часть комиссионных. К нам в школу также по пути из Италии в Лондон заезжал Жан Петито, ювелир и мастер миниатюрных портретов, который преподал мне несколько уроков миниатюрной живописи, весьма ценных.
Когда в следующем году я покину школу уже окончательно, первое что я сделаю, я напишу парадные портреты моих родителей, пока они еще не старые и красивые. И изображу всю нашу семью - родителей, братьев и сестру вместе со мной. У меня есть небольшое зеркало, и я учусь рисовать свой собственный портрет, смотря на отражение моего лица в зеркале. Что-то уже получается, но еще не так хорошо как мне того хочется.
Рисуя что-нибудь, я много думаю о любви, и не могу для себя самой решить - смогу ли я когда-нибудь полюбить мужчину так же сильно и страстно как моя мама любит моего отца? Полюбить так, что бы раз и на всю жизнь, несмотря на все горести и тяготы их жизни, отсыпанные им судьбой более чем щедро?
Наконец-то в Рождество мне выпала свободная минутка, и я смогла продолжить чтение манускрипта моей мамы, прерванное еще в апреле, когда за мной в школу приехали мои родители. И я открыла тетрадь, на обложке которой была написана цифра "II".
...Раньше или позже, но всему на свете приходит конец и все заканчивается. И к счастью заканчивается не только все хорошее, но и все плохое тоже. И это главное. Мои злоключения на этом закончились. Проведя два дня вместе, мы с моим любимым супругом, с моим Оливье, были вынуждены расстаться на время, как я надеялась теперь совсем ненадолго. Я вернулась на королевскую службу в Лондон, ко двору Ее Величества Дочери Франции, коего я являюсь хозяйкой, проделав долгий кружной путь через Нидерланды, а Оливье вернулся в армию, в окрестности Ла Рошели. Говоря о том, что конец приходит и плохому, я говорю про эту проклятую войну, которая вскоре была закончена достаточно почетным миром. И Оливье смог выйти в отставку и приехать ко мне в Лондон. Я была счастлива - второй медовый месяц (lune de miel) это прекрасное время.
Пожалуй, это было самое счастливое время в моей жизни. Любимый муж был со мной, и мы старались не расставаться, я даже к своей службе при дворе Ее Величества стала относиться с некоторой прохладцей. Теперь, когда мой любимый Оливье был со мной, мне для полного счастья не хватало только детей. Я много думала о том, чтобы забрать тебя из монастырской школы, что бы ты была с нами, но я понимала - долго манкировать своими обязанностями и уделять много времени тебе я не смогу, тем более что в Лондоне происходило много чего такого, что требовало моего пристального внимания и деятельного участия. Не говоря уже о том, у меня будет еще один ребенок. Разрываясь между любовью к тебе, к будущему малышу и долгом службы, скрепя сердце, я была вынуждена принять тяжелое решение и оставить тебя в монастырской школе.
Смерть Бэкингема многое изменила в Англии и особенно при королевском дворе. И хотя убийца Бэкингема, офицер Джон Фельтон сам сдался правосудию, он был приговорен к смертной казни и 28 октября 1628 года он был повешен. Что поделать: "Dura lex, sed lex". Вся Англия оплакивала этого народного героя.
Но семья Джона Фельтона не была забыта и брошена на произвол судьбы. Мы, то есть Ее Величество королева Генриетта-Мария, я, мои подруги Люси, Кэтрин, и многие другие дамы помогли его вдове, и леди Джейн Фельтон стала одной из фрейлин королевы и купила весьма и весьма приличное поместье, дающее изрядную ренту, а Его Величество присвоил Генри Фельтону, его сыну, титул баронета.
Самое главное - когда не стало Бэкингема, король Чарльз стал уделять много времени своей супруге, до того бывшей по сути соломенной вдовой. И вскоре было объявлено о том, что королева непраздна и носит наследника. Беременность королевы, почти совпавшая с моей собственной, развивалась очень тяжело, личный врач Ее Величества что называется, сбился с ног, но, увы, и он оказался бессилен. 13 мая 1629 года Генриетта-Мария родила мальчика, которого назвали Чарльз-Джеймс. Королевские роды были крайне тяжелыми, малыш родился чрезвычайно болезненным, слабеньким и умер на следующий день.
Я никому не говорила тогда, но часто думала: смерть новорожденного принца - это наказание Господне королеве за то, что она тогда сказала несчастной Сандре, упокой Господи их души в раю. Но, как известно "Бог взял, и Бог дал". Ее Величество недолго пребывала в мрачной меланхолии после смерти младенца, и вскоре обрела утешение - Господь смилостивился над ней и послал ей нового ребенка. В этот раз все было благополучно, и 29 мая 1630 года Генриетта-Мария родила второго сына, получившего в святом крещении имя Чарльз, в честь отца.
Да, безусловно, мрачная меланхолия Ее Величества продолжалась не очень долго, всего только одно лето 1629 года. Но эти три летних месяца были одними из самых тяжких в моей жизни. Из-за того, что я пребывала в тягости и моя беременность протекала без всяких проблем и осложнений, королева стала невыносимой и придиралась ко всем и особенно ко мне по сущим пустякам, чего ранее никогда не было. И главной темой королевских упреков мне был мой номинальный сын - Джон Френсис Винтер.
- Леди Шарлотта, а почему вы не заботитесь о вашем сыне? Почему мы его еще ни разу не видели при дворе? Вы, что стесняетесь своего ребенка? - вот так по несколько раз на день вопрошала Ее Величество.
Я рассказала все это Оливье, и, неожиданно, мой любимый поддержал королеву:
- Так или иначе, но малютка Джон член нашей семьи! И его вины нет в том, что придумала королева, и что случилось после. Малыша надо забрать из поместья его матери и привезти сюда, в Лондон и воспитывать его вместе с нашим будущим сыном.
Оливье с самого начала был твердо уверен в том, что я рожу мальчика, и к счастью, так и случилось. Твой брат, Шарль Жан Пьер Луи, виконт де Ла Фер, родился 20 октября 1629 года. Но я немного забегаю вперед. Я не могла покинуть Ее Величество, и потому Оливье без меня, но вместе с моим управляющим и Рональдом съездили поместье Сандры и привезли Джона Френсиса и его кормилицу, ставшую его нянькой, в наш лондонский дом. Через день малыш был представлен Их Величествам.
Это несколько уменьшило пустяшные придирки и капризы Генриетты-Марии, но не прекратили их полностью. Настроение и поведение Ее Величества радикально изменились к лучшему только в конце сентября. Королева вновь стала веселой и добродушной, такой же какой она была всегда, а ее капризы и придирки исчезли столь же внезапно, как и появились. А в октябре 1629 года Ее Величество сообщила мне "по секрету" что вновь ждет наследника.
Еще больше я была удивлена поведением моего любимого супруга - он оказался внимательным и заботливым отцом для обоих мальчишек, чего я вовсе никак не ожидала, тем более по отношению к Джону Френсису.
И хотя в этот раз все было благополучно, королевская беременность развивалась без всяких проблем и осложнений, но покинуть Ее Величество, и заняться собой, я не смогла. Посему мой сын Шарль родился в Уайт Холле, в королевском дворце, под присмотром королевского лейб-медика.
Наконец, 29 мая 1630 года Ее Величество Генриетта-Мария родила второго сына, получившего в святом крещении имя Чарльз, в честь отца. Однако, в нарушение многовековой английской традиции он не получил обычный титул Принца Уэльского, который присваивают наследникам престола, он титуловался только как герцог Корнуольский и герцог Ротсей.
Но это я немного забежала вперед и пропустила еще одну важную новость. Исправляю сей промах. Буквально в первый же день после моего возвращения в Англию, осенью 1628 года, во дворце я встретила свою подругу Кэтрин Меннерс, вдовствующую герцогиню Бэкингем. Кэтрин пришла ко мне, в мои дворцовые покои не одна, а в сопровождении красивого шевалье, а ее внешний вид и наряд меня поразили. Кэтрин, несмотря на очередную беременность, была весьма весела и счастлива, а ее наряд вовсе не был траурным черным нарядом скорбящей вдовы. Вовсе нет, ничего черного, предписанного традициями вдове, никакого Widow"s Weeds и Widow"s Veil, Кэтрин была одета в красивое яркое платье.
- Дорогая Шарлотта, теперь я могу представить тебе своего возлюбленного! Знакомьтесь, сэр Рэндал МакДоннел, виконт Данлюс.
- Очень приятно познакомиться, сэр Рэндал. Мне очень радостно видеть вас двоих счастливыми, особенно тебя, Кэтрин. Наконец-то вы вместе и вашим любви и счастью ничто и никто уже не помешает. Поздравляю! Я поначалу хотела выразить свои соболезнования, но увидев тебя, я забыла траурную речь.... - я улыбнулась.
- Браво, Шарлотта! "Забыла траурную речь"! Это великолепно! У тебя тонкий галльский юмор! - рассмеялась Кэтрин.
- Да, миледи, я восхищен вашим пониманием нашей деликатной ситуации, - добавил сэр Рэндал, немногословный, как и все мои знакомы шотландцы.
- Так когда ваша свадьба?
- Увы, очень не скоро. Боюсь, что Их Величества заставят меня носить траур не только традиционные два года, но и гораздо дольше. Но когда бы она не была, мы уже приглашаем и тебя и твоего любимого. А впрочем, нам незачем торопиться, дети у нас уже есть...
- Да, благодарю..., это я понимаю, но склонна думать, что ваши дети так и останутся Вильерсами...
- Что ж поделать, C'est la vie, как вы говорите...
Почти три года, до конца лета 1631 года я была вынуждена оставаться в Англии, в Лондоне и Виндзоре, постоянно находясь на службе Ее Величества и почти не покидая ее. Сыновей, а Джона Френсиса я уже давно считаю своим сыном, мне пришлось поручить заботе кормилицы и супруга. Мне даже не удалось выкроить время, чтобы лично проверить, как идут дела в моих английских поместьях, так как я это делала ранее и почти полностью довериться управляющим. Я хотела забрать тебя из школы к себе, и написала об этом письмо аббатисе. Но ваша новая аббатиса, моя старая школьная подруга Луиза, переубедила меня, написав в ответном письме, что именно сейчас девочек в монастырской школе начинают учить именно тем вещам, которые требует жизнь, и учить этому так, как мы с ней мечтали, и посему сейчас забирать тебя из школы было бы не разумно. Именно Луиза и убедила меня заняться написанием своей истории, дабы когда ты подрастешь, моя девочка, ты смогла бы все это жизнеописание прочесть, понять и сделать полезные выводы для себя самой. По крайней мере, я полагаю на это большие надежды.
На службе, разбирая корреспонденцию Ее Величества и подготавливая ответные письма, проверяя счета для их оплаты королевским казначеем, мне постоянно приходится много писать, а когда я приступила к написанию своей истории, то писать мне пришлось еще больше. И гусиные перья, так часто ломающиеся, и которые так часто приходится очинивать, стали меня ужасно раздражать. Часто случалось, что пока очинишь очередное сломавшееся перо, внезапно пришедшая умная и счастливая мысль успевала покинуть мою голову, до того как я успевала ее записать, будучи занятой этими перьями.
И вот, однажды вечером, когда я была вынуждена прервать написание этой истории, дабы очинить очередное гусиное перо, у меня возникла новая авантюрная мысль: а можно ли сделать железное перо, дабы оно не ломалось так же быстро как гусиное и служило долго, и дабы мне не приходилось постоянно отвлекаться от письма на то, чтобы очинить новое перо? Я спросила об этом твоего отца, моего любимого Оливье.