В декабре шестьдесят пятого станция стояла будто на краю света - снежная глухомань, антенны на холмах, бетонный куб лаборатории с узкими окнами, из которых по ночам бежали полосы жёлтого света. Глухой ветер трепал растяжки мачт, и редкий поезд, проходя по насыпи, звучал как напоминание, что где‑то далеко идёт другая жизнь.
Семён Павлович Марков шёл по коридору, где от его шагов дребезжали стеклянные стенды с расписаниями передач. Время года любило отчёты и аварии: чем ближе к Новому году, тем чаще откуда‑то сверху приходило слово "срочно".
Заведующий, Кузнецов, встретил его у двери начальственного кабинета.
- Семён Павлович, беда. - Он говорил вполголоса, будто рядом стоял не человек, а микрофон. - Из журнала исчезла радиограмма. Номер сорок семь. Москва по ней отчёт не закрывает.
- Исчезла - как?
- Лист вырван. А в журнале, между прочим, сейф и расписка. До полуночи разберитесь, ладно? Завтра с утра будут звонить.
"До полуночи" - сказал он так, словно речь шла о сказке, а не о техническом ЧП.
Марков был человеком точным. Всё, что можно было измерить, он уважал; всё, что нельзя - сторонился. После войны таких, как он, называли "техническая совесть": без амбиций, но с холодной верой в порядок.
Он открыл сейф. Страницы журнала лежали аккуратными слоями, как наст на мартовском снегу. Между двадцать седьмым и двадцать девятым - пустота: лист вырван у корешка ровным резом. Не от злости, аккуратно.
Он снял очки, включил настольный светильник. Свет косо лёг на бумагу, и стало видно: на следующей странице остались выпуклые следы букв - бледные, как шрам. Марков наклонился, чуть поворачивая лист, чтобы тени легли чётче.
"...приём подтверждён..." - он прочитал по следам нажима.
И подпись, обрывающаяся на "См".
Смирнов? Смирнов в Беломорске на совещании. Причём, билет, приказ - всё у Кузнецова. Значит, не Смирнов. Или подпись вообще не фамилия, а начало приписки: "см. приложение".
Марков медленно прошёлся по комнате. На столе - штамп, чернильница, перфоленты в коробке, катушки, самописец. Каждый предмет - якорь для памяти.
Радиограмма No 47, согласно журналу передач, должна была уходить в эфир двадцать восьмого, в 22:12. Фактически - 22:15: трёхминутная задержка отмечена его же рукой. В то время за окном бушевала магнитная буря, станции на побережье жаловались на помехи. Никто не будет отправлять ничего во время радиопомех.
Три минуты опоздания.
Пик помех.
Подпись "См".
Вырванная страница.
Слишком стройно для совпадения.
*Если кто-то хотел проскочить с "лишним" сигналом, лучше окна, чем буря, не придумаешь*, - подумал Марков.
Он сел, поднял глаза на термометр у двери. Стрелка застыла чуть ниже привычного - экономили тепло, но не до такой степени. В комнате было прохладнее обычного: дежурные, уходя, перекрыли батареи? Или ночью открывали окно, чтобы проветрить?
Пустяк, но из пустяков - логика.
Он полез в ящик. Там, под линейкой и коробком спичек, лежала калька с теплового самописца. На полях розовым карандашом было выведено "31‑12‑0". Все привыкли считать это шутливой пометкой - датой Нового года, написанной заранее.
Но для него эта комбинация была частотой. Резервный канал, о котором знали в Москве и ещё три человека: он, Смирнов и шифровальщица Бурцева.
Резервный канал включали редко - для проверок и на случай особых сообщений. В журналах о нём почти не писали.
Марков положил кальку рядом с журналом, взял карандаш и прикинул: если кто-то по ошибке решил, что "31‑12‑0" - это ключ шифра на ночную передачу, сигнал ушёл в Москву, но в другом смысле.
Шифр у них строился по дате. Сегодня - двадцать восьмое. Ключ - 2812Х, где Х - сменный параметр. Если вместо "28" ввести "31", а ещё и календарь окажется с опечаткой...
Он вспомнил, как ругался осенью: на настенном календаре типографский брак - восьмёрка, похожая на тройку. Линия чуть не замкнутая, под углом. Тогда отмахнулись.
*Вот ведь как: одно неверное отпечатанное кольцо, а цепь накрывает всю станцию*, - подумал он.
Он открыл другой журнал - опись шифров. Там, среди формул и крестиков, нашёл: "Ключ 31‑12‑0 применён по ошибке при пробной передаче резервного пакета. Повторить с корректировкой". Пометка стояла в начале декабря, и почерк был знакомый - Смирнов.
И тот же кто-то, осознав, что в Москву ушла "не та" комбинация, вырвал лист, где об этом можно было догадаться.
Это была уже не диверсия и не шпионаж, а страх перед выговором. Но по ведомственным меркам - всё равно преступление.
Марков провёл ладонью по лбу. Голова наполнилась мерзлым звоном.
Он вспомнил весну сорок четвёртого.
...Тогда, под Наревом, он сидел в блиндаже, согнувшись над ключом. Немцы глушили всё, что могли. Сквозь шум прогрызался только собственный пульс. Московский центр требовал координаты, батарея рвалась вперёд. Вдруг в эфире возникло короткое, как вздох, сообщение:
- Не стреляйте, свои...
Голос исчез в помехах. Он не успел идентифицировать позывной. Сигнал не дошёл; батарея отработала по квадрату.
Потом нашли обгоревших - свои.
С тех пор Марков ненавидел слово "шум". Не потому, что оно портило связь, а потому, что могло скрыть смысл.
Теперь, спустя двадцать лет, он снова смотрел на узкие полосы бумаги, и во всём этом - задержке, помехах, чужой подписи, опечатанном календаре - видел не заговор, а ту же слепую ошибку фазы.
---
Вдруг в дверях появился дежурный техник, толстый, замотанный в ватник.
- Семён Павлович, а тётя Соня опять ваши ленты таскает. На ёлку. Говорит: "лучше, чем мишура".
- Какие "мои"?
- Ну, перфоленты списанные. Она из них гирлянды режет. Только вот сегодня я видел, как она в сейф заглядывала, честное слово!
Марков поднялся.
- В сейф - это лишнее, - произнёс он сухо. - Пошли.
В бытовке пахло щами, хозяйственным мылом и порошком. На стуле сидела тётя Соня с мешком бумаги у ног. Она ловко нарезала ленты, сворачивала в спирали.
- Ой, Семён Павлович, вы только гляньте! - она подняла над головой блестящий бумажный "дождик". - Как в Москве по телевизору - только у нас своё.
Он наклонился к мешку. Среди ровных кусочков попалась одна перфолента с странным рисунком отверстий. Не ровный машинный шаг, а сбитый.
Марков взял её двумя пальцами, поднёс к свету. Отверстия, паузы, опять отверстия - 7-3-2, затем промежуток, затем 5-1-4.
Его кожа отозвалась каким‑то почти физическим узнаваньем.
*Резервный код.*
- Тётя Соня, - мягко сказал он, - вы эту откуда взяли?
- Да разве помню, милок, - она развела руками, - в коробке валялась. Я её с пола подняла - жалко ж добро.
Он только кивнул.
*Значит, кто-то выбросил её как мусор. Кто-то, кто уже понял, что натворил.*
---
Он вернулся в радиорубку. Положил ленту рядом с калькой "31‑12‑0".
К вечеру небо стало свинцовым, и метель усилилась. Ветер бился в мачты, как будто огромная рука качала их за верхушки.
Он выключил верхний свет, оставив только настольную лампу. В полумраке мысли складывались легче.
Цепочка теперь выглядела так:
1. В начале декабря Смирнов пробовал резервный канал, используя ключ "31‑12‑0", и оставил об этом пометку.
2. В настенном календаре восьмёрка была напечатана так, что её легко принять за тройку.
3. Дежурный лаборант Маркин, малоопытный, мог перепутать дату и ключ, особенно если опирался на старую схему, оставленную Смирновым.
4. В ночь двадцать восьмого в 22:15 стояла магнитная буря, упростившая сокрытие любого "лишнего" сигнала.
5. Перфолента с резервным кодом оказалась в мешке уборщицы, значит - её не только использовали, но и пытались от неё избавиться.
6. Из журнала вырван лист с записью радиограммы и, вероятно, пометкой "см. приложение" - с отсылкой к той самой перфоленте.
Вывод: кто-то (скорее всего - Маркин) по небрежности применил неправильный ключ, послал Москве "аварийный сигнал" вместо штатного отчёта, затем, поняв серьёзность проступка, уничтожил прямые следы - ленту, лист, - оставив лишь косвенные.
С точки зрения логики - круг замкнулся.
С точки зрения ведомственной дисциплины - надо было писать рапорт на лаборанта.
С точки зрения Маркова - это было очередное "не стреляйте, свои", только без крови.
Он поднял голову. В темноте ему вдруг показалось, что в шуме эфира слышится короткое "слышу".
Ерунда, конечно. Стареет.
---
К десяти вечера актовый зал уже гудел. Кто‑то таскал ящики с гирляндами, кто‑то проверял пластинки с "Голубым огоньком". Пахло мандаринами, хвоей и клеем.
Ёлка стояла в центре, неказистая, но честная. На ней уже свисали перфоленты - серебристые, с пустотами, похожими на шрифты Брайля. Свет ламп проходил сквозь дырочки, рисуя на стене причудливые узоры.
Марков подошёл ближе. На одной из лент он узнавал ритм: 7-3-2, пауза, 5-1-4. Та самая.
Ошибочный ключ висел на ёлке, как праздничная эмблема года.
Он неожиданно улыбнулся.
*Логика довела до истины, а истина доводит до прощения*, - подумал он. - *Иначе какой от неё толк?*
Позже, уже в кабинете, он открыл журнал и аккуратно вписал:
- Есть, - сказал Марков. - Календарная типография. Но ей выговор объявить сложно: у них, говорят, сегодня сокращённый день.
Кузнецов хмыкнул, затем всё‑таки поставил визу: "Согласен".
---
Когда стрелки пробили полночь, "Голубой огонёк" завизжал из репродуктора, новогодний конферансье пожелал "счастья в личной жизни, на работе и в эфире". Народ выпивал шампанское из гранёных стаканов, тосты перекрывали музыку.
Марков налил себе чай, добавив немного шампанского вместо лимона.
Он вышел в пустой коридор. Сквозь оконное стекло было видно, как снег ложится на растяжки антенн. Иней на проводах напоминал ему перфоленту: тот же ритм, те же интервалы.
*Может, вся наша жизнь и есть длинная радиограмма, - подумал он, - летящая сквозь помехи к неизвестному получателю.
Если когда‑нибудь где‑то наверху поставят на ней пометку "приём подтверждён" - значит, прожили не зря.*
В этот момент ему снова почудилось - или показалось - короткое "слышу" в гуле метели.
Он не стал проверять частоту. Усмехнулся, вернулся к людям и поднял стакан:
- За то, чтобы в новом году наши сигналы доходили до тех, кому они адресованы.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЭХО НА СОРОКОВОЙ ЧАСТОТЕ
Город, куда вернулся Марков в начале восьмидесятых, был уже другим. Там, где раньше торчали деревянные казармы связи, выросло стекло и пластик. Управление связи переехало в новое здание, пахнущее линолеумом и тонером.
От его старой станции остались только архивные ящики.
С Новым годом пришло распоряжение сверху: провести инвентаризацию радиоматериалов времён войны. На совещании спросили, кто возьмётся помогать - "желательно кто помнит, что тогда было за техника". Марков поднял руку.
Архив располагался в подвале: длинный коридор с металлическими стеллажами, запах пыли, нафталина и старой бумаги. У каждой полки - колышки с бирками, каждый ящик - как глухой приёмник, внутри которого застряли чужие голоса.
Он шёл вдоль ряда, читая надписи.
"Западный фронт. Радиопланы."
"Мурманск. Метеосводки."
"Нарев. Весна 44."
Последняя надпись уколола.
Он снял ящик, поставил на стол, снял обветшавшую резинку. Бумаги рассыпались. Среди машинописных листов попался тонкий блокнот с выцветшими страницами. Его собственный, фронтовой.
На третьей странице он увидел знакомое:
"...Не стреляйте, свои..."
Почерк был его. Молодой, торопливый. Это была та самая радиограмма, которую он тогда принял, но не успел передать дальше - сигнал утонул в шуме.
За сорок лет память дала этому эпизоду массу оправданий и объяснений, но шанс посмотреть на него с точки зрения сегодняшнего знания у него появился только сейчас.
Он достал карандаш, блокнот, бумаги и сел, как когда‑то над задачей по электротехнике.
Сводка:
- Весна 44. Нарев. Сектор такой‑то.
- Время: 8:29 - короткий входящий сигнал, позывной не опознан.
- В эфире: сильные помехи от немецких станций.
- После неуспеха попытки ретрансляции - сорок минут тишины.
В документах Управления связи, которые лежали в ящике, он нашёл отметку: "В установленные сроки сигнал о своих частях не получен. Батарея работала по плановому квадрату."
То есть официально - никакой радиограммы "не стреляйте, свои" не существовало.
Он посмотрел на свои пометки. А в голове вдруг всплыло: частота, на которой тогда работали, - около сорока килогерц. Он машинально прикинул: 40,3... 40,312?
Современные таблицы, что лежали в папке инвентаризации, позволяли перевести старый диапазон в обновлённые значения.
Да. 40,312 кГц.
Он медленно написал на листке:
"Нарев 44 - 40,312 кГц".
Потом вспомнил: в шестьдесят пятом - ровно такой же номер фигурировал как резервная частота. "31‑12‑0" на кальке. Тогда это было частью цепочки, которую он раскрутил, чтобы оправдать лаборанта.
Теперь эти числа всплыли вновь, но уже как мост между двумя его жизнями.
Совпадение? Может быть.
Но человек, проживший с радиошумом в ушах, с подозрением относится к слову "случайность".
Он стал рассматривать выцветшую диаграмму спектра, приложенную к делу тавро "секретно", давно уже условное. На диаграмме - всплески, провалы, повторяющаяся гребёнка помех.
И вдруг он заметил: через сорок минут после того, как его радиограмма "утонула", на том же диапазоне появился короткий импульс, по структуре похожий на сигнал типа "приём подтверждён".
Так в документах и значилось: "неидентифицированный отражённый импульс". И стояла аккуратная резолюция: "Во внимание не принимать. Вероятно, помеха."
Он провёл пальцем по графику.
*Похоже, мир попытался ответить сам себе*, - подумал он.
---
Он остался в архиве один.
К вечеру батареи остыли, стекло на маленьком оконце покрылось льдом. Снег за этим стеклом падал точно так же, как тогда, под Наревом, и как потом, на его станции в шестьдесят пятом.
Он снял очки, выключил верхний свет, оставив настольную лампу.
На столе лежали:
- фронтовой блокнот с "не стреляйте, свои";
- выцветший график спектра с "неидентифицированным отражённым импульсом";
- его же пометки времён шестидесятых с частотой резервного канала "31‑12‑0";
- свежий лист бумаги с записью "40,312 кГц - ?".
Логическая цепочка выстроилась сама собой:
1. В 44‑м он принял входящий сигнал "не стреляйте, свои" на частоте около 40,312 кГц, но не смог передать дальше - помехи заглушили попытку.
2. В документах зафиксирован поздний "отражённый импульс" на той же частоте, который сочли помехой.
3. В 65‑м на этой же частоте был организован резервный канал, меняющий смысл передаваемых комбинаций в зависимости от выбранного ключа.
4. Ошибка календаря и выбор неправильного ключа в 65‑м году - всего лишь человеческая деталь, но именно она заставила его тогда всмотреться в структуру помех и связать их с порядком.
5. Теперь, в архиве, он видит, что связать можно и большее: фронтовый провал, новогоднюю аварию и нынешнюю работу с архивами - всё это эпизоды одной длинной радиограммы, которую он всю жизнь пытается отослать и получить одновременно.
Вывод был не техническим, а личным: пространство и время, возможно, сами достраивают обрывки смысла, если человек достаточно упорно пытается его услышать.
---
Он поднялся, порылся в ящиках и нашёл катушку старой магнитной записи, сделанной по чьей‑то инициативе уже после войны: кто‑то пытался "оцифровать" звучание фронтовых эфиров. На боковой стороне катушки значилось: "Нарев. Фрагменты. Неясно".