Название: Проект: Атлантида (в процессе написания)

Автор(-ы): Вера Полар

Глава 1: Зеркало

В уборной было настолько тесно, что Артём задевал локтями стены, стоило ему забыть держать руки прижатыми к корпусу. Металл был холодным, гладким, с едва заметными следами старых царапин - чужих рук, инструментов, времени. Батискаф дышал рядом с ним негромко, размеренно, будто живой. Этот звук не раздражал и не пугал. Он был фоном, основой, чем-то вроде пульса, по которому можно было сверять собственное состояние.

Где-то за переборкой гудели насосы, прогоняя воду через фильтры, и за долгие часы этот шум стал почти родным - настолько, что его исчезновение наверняка разбудило бы Артёма молчанием, пугающим больше, чем любой сигнал тревоги.

Он смотрел в зеркало, встроенное прямо в металлическую панель. Оно было старым - не по возрасту, а по ощущению: края облезли от постоянной сырости, отражение искажалось, будто стекло устало держать форму. Лицо в нём казалось чуть шире, чем на самом деле, линии - грубее.

Тусклый свет падал наискось справа сверху, оставляя левую половину лица в тени. Из-за этого Артём казался себе персонажем одного из детских комиксов, которые он когда-то перечитывал до дыр: наполовину добрым, наполовину злым, вынужденным рано или поздно принять одну из сторон. Даже если он сам до конца не понимал, какая из них - его.

Светлые вьющиеся волосы снова выбились из-под повязки и лезли на уши, щекоча кожу. Он машинально хотел поправить их, но остановился - движение было бы лишним, слишком резким в этом замкнутом пространстве. Подстричься он собирался давно, ещё до экспедиции. Ещё до того, как стало ясно, что время - самый ненадёжный ресурс из всех возможных.

Прямой нос, квадратный подбородок, усталое лицо человека, который слишком долго не спал и слишком долго нёс на себе не только собственные решения, но и чужие ожидания. Он видел это лицо каждый день, но сейчас оно казалось чуть более чужим - словно отражение знало что-то, чего он сам ещё не сформулировал.

На нём была рабочая униформа серо-стального цвета, с карманами, застёжками, магнитными фиксаторами. Практичная, рассчитанная на долгую носку и резкие движения. Ткань тянулась и не мялась, но от постоянного использования потеряла новизну и стала чуть темнее на сгибах. Артём помнил каждый шов на этом костюме так же хорошо, как устройство батискафа. В каком-то смысле они были собраны по одному принципу: ничего лишнего, всё подчинено задаче.

Он задержал взгляд, пытаясь поймать собственные глаза, но левый так и остался скрыт тенью. Это почему-то показалось правильным. Будто отражение отказывалось показываться целиком, пока он сам не будет готов увидеть больше.

Он знал, где находится.

Под водой.

Не в абстрактном смысле. Не где-то в океане, не в теоретической точке на карте, а здесь и сейчас. В металлической капсуле, окружённой толщей воды и камня.

Над ним было больше километра воды. Полторы тысячи метров, если считать вместе с породой. Давление, которое нельзя почувствовать напрямую, но которое постоянно присутствовало как мысль, от которой невозможно избавиться. Батискаф стоял в естественной пещере, обнаруженной случайно: разлом, расширенный временем, водой и давлением. До появления людей сюда не проникал свет. Теперь же прожекторы пробивались узкими лучами сквозь толщу воды и выхватывали фрагменты рукотворного монолита.

Здесь, почти совсем рядом, был город. Или то, что от него осталось.

Мысль о городе не вызывала у Артёма ни восторга, ни страха. Скорее странное спокойствие, как будто всё происходящее было логичным продолжением давно начатого разговора.

Триста лет назад мир начал тонуть медленно, не сразу, без эффектного конца. Так это потом описывали в учебниках: аккуратно, отстранённо, будто речь шла о геологическом процессе, а не о жизни миллиардов людей. Континенты сдавались воде по частям, берега исчезали, города оставались лишь на картах и в воспоминаниях.

Люди успели многое: построить защитные комплексы, начать орбитальные программы, выучиться жить скученно и временно, словно всё происходящее - лишь затянувшаяся эвакуация. Не успели одного: уйти с планеты окончательно.

В то время появились сотни проектов сохранения человечества - удачных и провальных. Были и откровенно мошеннические, превращавшие желание спастись в почти религиозную одержимость. Они вспыхивали громкими обещаниями и исчезали в никуда так же резко, как и появлялись, оставляя после себя только архивы и обманутые надежды.

Одним из таких проектов была Атлантида.

Артём знал это название с детства. Сначала как шутку отца, основанную на забытой легенде старого мира. Потом - как рабочую папку в архиве, с сухими пометками и схемами. Позже - как слово, которое произносили вполголоса, будто оно могло услышать.

В их семье чаще упоминали другое название Китеж-град. Город, который ушёл под воду, потому что не хотел быть найденным. Это звучало почти как оправдание. Или как предупреждение.

Артём провёл ладонью по холодному металлу рядом с зеркалом и на мгновение закрыл глаза. Металл был настоящим. Твёрдым. Реальным. В отличие от большинства теорий.

Экспедиция считалась научной, но в неё почти никто не верил. Слишком много совпадений, слишком мало доказательств, случайно обнаруженных в заброшенных подводных лабораториях. Триста пятьдесят человек, исчезнувших одновременно по всему миру. Учёные, врачи, инженеры, художники - лучшие из тех, кто был моложе сорока.

По официальной версии - погибшие. По неофициальной - их гибель была мифом, удобным для того, чтобы спрятать следы.

Отец Артёма, Василий Николаевич, не верил в совпадения.

Он вложил в поиск информации о затерянном городе всё: деньги, связи, здоровье. Годы жизни, которые можно было бы прожить иначе. А потом умер, так и не дождавшись подтверждения. Остались записи, расчёты, пометки на полях, батискаф - и это странное ощущение, будто кто-то всё ещё ждёт ответа. Не здесь, наверху, а глубже.

Снаружи кто-то постучал по переборке - условный сигнал. Короткий, чёткий. Пора было возвращаться.

Артём выпрямился, ещё раз посмотрел в зеркало и наконец увидел глаза. Серо-голубые. Спокойные. Решительные. Не отражение, а продолжение.

Ладно, - тихо сказал он, больше себе, чем отражению. - Давай посмотрим, кто ты такой на самом деле.

Он выключил свет, и зеркало снова стало просто куском стекла, отражающим тусклое сияние приборов. Батискаф продолжал дышать, а за его стенами лежала пещера, в которой когда-то решили спрятать будущее. Теперь это будущее предстояло обсудить коллективно в тесном отсеке, где не хватало не места, а согласия.

Глава 2: Перед спуском

Общий отсек батискафа был теснее, чем казался на схемах. Не из-за размеров - из-за людей. Четыре человека, каждый со своей траекторией мыслей, сидели вокруг стола, встроенного в пол, и пространство между ними было наполнено не воздухом, а напряжением. Экран над столом медленно прокручивал карту пещеры: неровный разлом, уходящий вниз, затем - почти правильная вертикаль. Внизу - очертания рукотворной стены. Слишком ровной, чтобы быть природной.

Лев сидел ближе к панели управления, полуразвернувшись к остальным. Он держал в руках кружку с остывшим кофе и машинально крутил её, не глядя внутрь. Нина устроилась рядом, поджав ноги под себя, спиной к стене, словно хотела стать её частью. Александр стоял, опираясь плечом о переборку, скрестив руки на груди - привычка, оставшаяся ещё со времён стационара.

Артём смотрел на карту. Не потому, что ожидал увидеть что-то новое. Просто так было легче не смотреть на остальных.

- Технически спуск возможен, первым заговорил Лев. Его голос был ровным, почти отстранённым. - Тяга позволяет. Манёвренность на пределе, но в пределах допуска. Навигация - он кивнул на экран, - условная. Придётся идти по визуалу и маякам.

- То есть на ощупь, - уточнил Александр.

- То есть аккуратно, - поправил Лев. - Это разные вещи.

Артём усмехнулся краем губ, но ничего не сказал.

- Вопрос не в том, можем ли мы спуститься, - продолжил Александр. - Вопрос в том, что мы будем делать, если - он замолчал, подбирая формулировку, - если город действительно обитаем. Или был обитаем. Или перестал быть обитаем совсем недавно.

- Ты снова об этом, - сказал Артём.

- Я об этом с самого начала, - спокойно ответил Александр. - И буду до конца.

Нина не смотрела ни на кого. Её взгляд был прикован к бегущим строкам диагностики на боковом экране. Зелёные, жёлтые, редкие красные маркеры - язык, который она понимала лучше любого другого.

- Мы не знаем, с чем имеем дело, - продолжил Александр. - Атмосфера. Микрофлора. Вирусы. Бактерии. Триста лет изоляции - это не шутка. Это отдельная ветвь эволюции. Наш иммунитет не готов к этому.

Мы не собираемся устраивать экскурсию, - сказал Артём. - Короткий спуск. Осмотр. Забор проб.

- Кем? Александр посмотрел прямо на него. - Одним человеком?

В отсеке повисла пауза.

- Я пойду один, - сказал Артём наконец. Негромко, без нажима, будто констатировал уже принятое решение.

Лев резко поставил кружку на стол. Кофе выплеснулся, тёмным пятном расползаясь по металлу.

- Нет, - сказал он. - Так не будет.

- Лев...

- Нет, Артём. Даже не начинай. - Он повернулся к нему всем корпусом. - Ты не пойдёшь туда один.

- Это не обсуждается, - ответил Артём. - Чем меньше контактов, тем ниже риск.

- Риск для кого? - Лев прищурился. - Для них? Или для тебя?

Артём молчал.

- Ты всю жизнь шёл к этому, - продолжил Лев уже тише. - Я знаю тебя с самого детства. Мы все знаем, что экспедиция для тебя значит... Но это не значит, что ты обязан идти в одиночку.

- Я обязан, - сказал Артём. - Если что-то пойдёт не так, вы должны иметь возможность поднять батискаф наверх. Без карантина. Без изоляции. Без... - он не договорил.

Александр кивнул.

- Он прав в одном, - сказал он. - Отсек рассчитан максимум на двоих. И если туда зайдут двое, мы теряем возможность экстренного подъёма без заражения. Я не могу это одобрить.

Лев бросил на него короткий взгляд.

- А если он не вернётся?

- Тогда, Александр выдержал паузу, - мы не принесём наверх то, что может убить остальных.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как давление за бортом.

- Ты говоришь так, будто он уже мёртв, - тихо сказала Нина. Это была первая реплика за весь разговор. Она не смотрела на Артёма. Не смотрела ни на кого. - А город - жив. Или может быть жив. И если он жив... - она запнулась, будто удивившись собственным словам, - важнее не то, кто туда пойдёт, а что там есть. Какие технологии. Как они выжили. Что они сделали за эти триста лет.

Она замолчала так же внезапно, как заговорила.

Лев посмотрел на неё, потом на главу экспедиции. В этом взгляде было что-то ещё - не только тревога. Артём это заметил. И отметил про себя. Экран над столом мигнул, и карта сменилась на другое изображение - грубую трёхмерную реконструкцию разлома. Линии дрожали, края расплывались, будто сама структура сопротивлялась попытке быть описанной.

- Есть ещё один момент, - сказал Лев, по-прежнему не поворачиваясь ко всем лицом. - Мы до сих пор не уверены, что шлюз именно здесь.

Артём посмотрел на него в упор.

- По всем признакам - здесь.

- По косвенным, уточнил Лев. - Прямых у нас нет.

Он увеличил участок стены, отображаемый на экране. За ровной поверхностью проступало тёмное пятно - не пустота и не порода, что-то промежуточное. Сканер упорно отказывался давать чёткие данные.

- Сразу за стеной фиксируется объём, - продолжил Лев. Небольшой. Почти правильной формы. Пустой, насколько мы можем судить.

- Насколько можем судить - ключевая часть, - сказал Александр. - Мы не видим глубину. Не видим границы. Не видим состава среды.

- Потому что там помехи, - ответил Артём. - Не излучение. Не магнитные. Что-то другое.

- Или просто дефект данных, - возразил Лев. - Мы уже видели фантомы на такой глубине.

Артём покачал головой.

- Не такие. Эти помехи стабильны. Они держатся, будто... - он замолчал, подбирая слово, - будто их поддерживают.

Нина медленно повернула голову к экрану.

- Стена здесь не просто стена, - сказала она. - Посмотрите на геометрию. Она слишком ровная для аварийного контура. И слишком толстая.

- Ты думаешь, это не внешняя оболочка? - спросил Александр.

- Думаю, это переходный узел, - ответила Нина. - Буфер. Камера. Что угодно, но не несущая часть города.

Лев скептически хмыкнул:

- Или просто удачно сохранившийся кусок стены.

- Тогда почему за ним пусто? - спросил Артём. - Если это обвал или полость, сканер хотя бы частично показал бы глубину. А он будто упирается во что-то мягкое.

- Или глохнет, - сказал Александр. - Такое бывает. Особенно под километром воды и камня.

- Бывает, - согласилась Нина. - Но не так. - Она указала на экран. - Здесь сигнал не отражается и не рассеивается. Он исчезает.

В отсеке стало тихо.

- Если это шлюз, медленно сказал Лев, - то он может быть не единственным. Мы видели протяжённость стены. Есть и другие разломы. Можно попробовать поискать

- Сколько? - перебил его Артём.

Лев помедлил.

- Недели. Может, месяцы. Если повезёт.

Артём кивнул, будто подтверждая собственные мысли.

- А если это действительно вход, - сказал он, - и мы его пропустим, потому что решили искать идеальный вариант?

- А если это не вход, - возразил Лев, - а мы полезем туда, где нас просто раздавит?

- Давление мы выдержим, - сказал Артём. - Аппарат рассчитан.

- Я не про аппарат, - тихо сказал Александр. - Я про то, что может быть за стеной.

Он подошёл ближе к экрану.

- Пустота - это хорошо. Пустота - значит переход. Но пустота, которую мы не можем измерить, - это неизвестность. А неизвестность в медицине и биологии - худшее, что может быть.

- В инженерии тоже, - добавила Нина.

Лев посмотрел на Артёма.

- Ты уверен, что это именно тот разлом?

Артём задержал взгляд на тёмном пятне за стеной. На месте, где сканеры бессильно замолкали.

- Нет, - честно ответил он. - Я не уверен.

Лев выдохнул, будто ждал другого ответа.

- Тогда почему мы вообще это обсуждаем?

- Потому что, сказал Артём, - если город хотел спрятаться, он бы не оставил удобный, читаемый вход. А если хотел, чтобы его нашли... - он сделал паузу, - то оставил бы только один.

Нина чуть заметно кивнула.

- И заставил бы сомневаться, - сказала она.

За бортом что-то едва заметно дрогнуло - не толчок, не звук, скорее изменение привычного фона. Батискаф продолжал дышать, но воздух в отсеке стал плотнее.

- Мы можем искать дальше, - сказал Лев. - А можем проверить это место. Но тогда пути назад уже не будет.

Артём поднял к лицу правую руку и устало потер переносицу. - Пути назад не было с самого начала, - сказал он.

Экран снова вернулся к общей карте. Разлом. Стена. Пустота, которая не хотела быть измеренной.

И тишина, в которой каждый понимал: они уже сделали выбор - просто ещё не произнесли его вслух.

- Ты боишься, - сказал Лев наконец. - И это нормально. Но не надо делать вид, что у тебя нет выбора.

Артём поднял на него глаза.

- У меня его нет, - сказал он. - Никогда не было. Отец умер там, в первом аппарате. Не потому что был неосторожен. А потому что не успел. Я не собираюсь повторять его ошибку.

- Его ошибка была не в этом, - резко сказал Лев. - Его ошибка была в том, что он полез туда без команды.

- Он полез туда один, потому что никто не верил, - ответил Артём. - Потому что все говорили: "Потом, когда будут доказательства, когда станет безопасно..." А безопасно не станет никогда.

Александр закрыл глаза на мгновение.

- Василий Николаевич был гениальным инженером, сказал он. - И плохим пациентом. Он игнорировал риски. Это его и убило.

- Его убило отсутствие времени, - возразил Артём. - И давление. И старый аппарат. У нас другой.

- У нас всё равно нет иммунитета к чужой среде, - сказал Александр. - И если ты принесёшь оттуда что-то... - он не закончил фразу.

- Я знаю, - сказал Артём. - Поэтому пойду один.

Лев встал. В узком отсеке это движение выглядело резким, почти агрессивным.

- Я не отпущу тебя, - сказал он. - Если надо - пристегнусь к тебе.

- Не надо, - спокойно ответил Артём. - Ты нужен здесь. Как пилот. Как навигатор. Как тот, кто вытащит нас всех, если что-то пойдёт не так.

Они смотрели друг на друга долго. Слишком долго для обычного спора.

Нина наконец подняла взгляд.

- Решение уже принято, - сказала она тихо. - Мы просто тянем время.

Никто не стал с ней спорить.

За бортом батискафа вода медленно двигалась, едва заметно колеблясь в лучах прожекторов. Где-то там, внизу, за стеной, спал город. Или ждал.

Артём глубоко вдохнул.

- Я спущусь, - сказал он. - Осмотрюсь. Возьму минимальные пробы. Если что-то покажется опасным - сразу вернусь. Это лучше, чем гадать ещё триста лет.

Александр кивнул, словно соглашаясь не с решением, а с неизбежностью.

Лев отвернулся к панели управления.

- Тогда готовься, сказал он. - У нас будет только один шанс.

Артём посмотрел на карту ещё раз. Линии, отметки глубины. запутанная система обозначений. Всё это было лишь приближением к тому, что ждало их внизу.

Он подумал об отце. О том, что видел недавно в зеркале.

И понял, что назад дороги уже нет.

Глава 3: Спуск

Прощание получилось не таким, как его обычно представляют - без долгих взглядов и объятий, без торжественных слов и без обещаний вернуться. В тесном отсеке батискафа для этого просто не осталось места. Здесь вообще редко оставалось место для лишних эмоций: каждая поверхность была занята приборами, кабелями, креплениями, и даже воздух, казалось, был уже распределён и учтён. Батискаф начал смещаться к стене с обманчивой плавностью. Со стороны это могло бы выглядеть как медленное падение под наклоном, но внутри отсека каждый сантиметр движения ощущался как волевое усилие. Лев вёл аппарат не по приборам - их показания упёрлись в глухую зону несколько минут назад, - а по остаточному визуалу с внешних камер. На экране плыла испещрённая трещинами каменная поверхность, в центре которой зияла та самая полость - вертикальная щель, темнее окружающего камня.

Это было не просто отверстие. Скорее - углубление, словно камень когда-то уступил чему-то более настойчивому, чем вода. Приборы фиксировали пустоту за стеной, но её глубина ускользала от измерений: сигнал терялся, отражался странно, будто пространство отказывалось быть просчитанным.

- Дистанция пять метров, - тихо проговорил Лев, и все в отсеке невольно замерли. - Прижимаемся.

Раздался мягкий, глухой удар - не стук, а скорее упругий толчок, будто батискаф упёрся не в камень, а в невидимую мембрану. Корпус дрогнул и замер. Для стыковки использовали адаптивный гермоблок - временный стыковочный модуль, разработанный для сверхглубоких работ. Он не был частью батискафа: гибкая, многослойная конструкция, которая прижималась к поверхности стены, повторяя её форму. Давление воды играло им на руку - внешние слои уплотнялись, вакуумные сегменты фиксировались, механические анкеры вгрызались в породу.

- Контакт. Начинаю герметизацию, - голос Льва был монотонным, как у хирурга, делающего первый разрез.

Послышалось тихое шипение: из стыковочного узла откачивали воду, заменяя её плотным инертным газом. На внешних камерах было видно, как манжета, наливаясь давлением, расплющивалась по камню, заполняя каждую трещинку, каждый скол. Она не просто прилегала - она обволакивала неровности, создавая временный, хрупкий, но абсолютный барьер между океаном и пустотой за стеной.

- Давление в переходнике выравнивается, - отчеканила Нина, не отрываясь от своего монитора. - Утечек нет. Целостность... целостность на грани, но держится.

- На грани чего? - спросил Александр, не поднимая глаз от биодатчиков.

- На грани того, что мы считаем возможным, - так же сухо ответила она.

На глубине в полторы тысячи метров это выглядело почти нелепо. Маленький рукотворный пузырь, прижатый к древнему камню, за которым, возможно, скрывался город.

- Давление стабильно, - сказал Александр.

- Герметизация завершена, - добавила Нина. - Держится. Пока.

Слово "пока" никто не прокомментировал.

Артём смотрел на экран, где чёрное пятно полости теперь было обрамлено бледным сиянием манжеты. Это выглядело как незаживающая рана, к которой лишь что приложили пластырь. Хрупко. Временно. Совершенно недостаточно для того, что они задумали.

Он стоял, прислонившись плечом к переборке, и чувствовал, как сквозь ткань костюма передаётся едва заметная вибрация корпуса. Батискаф работал на минимальных оборотах - почти бесшумно, но это ощущалось телом. Он давно научился различать по этим вибрациям состояние аппарата лучше, чем по цифрам на экране.

Лев сидел за навигационной консолью, хотя реальной навигации уже не было. Город находился здесь - не где-то внизу или в стороне, а буквально за стеной. Все расчёты, карты и траектории упирались в одно место, которое невозможно было уточнить до конца.

- Я всё ещё считаю, что мы ошибаемся, - сказал Александр, не поднимая глаз от планшета. - Слишком прямолинейно. Шлюз не может быть просто входом. Это не логика выживания.

- А что тогда логика? - отозвался Лев, не оборачиваясь. - Прятаться так, чтобы никто никогда не нашёл?

- Возможно, пожал плечами Александр. - Или проверять не знания, а намерения.

- Намерения не измеряются приборами, - сухо сказал Лев. - А мы тут всё-таки не молимся, а работаем.

Артём слушал их вполуха. Этот спор длился не часы - годы. Он начинался ещё до того, как появился батискаф, до того, как отец впервые произнёс слово "шлюз" вслух. Все аргументы давно были разложены по полочкам, и ни один не становился убедительнее от повторения.

Нина стояла у стойки с инструментами, чуть в стороне от остальных. Она не вмешивалась в разговор, но не потому, что ей было нечего сказать. Скорее - потому, что она говорила только тогда, когда слова имели смысл.

Когда Артём направился к шлюзовому отсеку, она оттолкнулась от стены и подошла ближе. Движение было быстрым, почти незаметным.

- Возьми, сказала она и вложила ему в ладонь плоский металлический модуль. - Универсальный взломщик.

Он ощутил холод металла даже сквозь перчатку.

- Он не умный, - добавила Нина. - Без адаптивных алгоритмов. Чистая физика: давление, частотный перебор, резонанс. Если замок вообще предполагает открытие - он его найдёт.

- А если нет? - спросил Артём.

Она чуть пожала плечами.

- Тогда проблема не в замке.

Она не стала желать удачи. И это было правильно.

Подготовка прошла почти автоматически. Всё, что можно было предусмотреть, они предусмотрели заранее - и всё равно этого казалось недостаточно.

Запасной костюм Артём пристроил на внешнем креплении рюкзака - компактный, свёрнутый в плотный цилиндр, рассчитанный на экстренные условия. Ещё одна маска, фильтры, аварийный кислородный баллон. Минимум - ровно столько, сколько можно унести одному человеку, не замедляя движения.

На запястье он активировал мини-комп. Экран встроенных часов ожил мягким светом. Данные мгновенно продублировались в линзе правого глаза и короткими строками выводились при необходимости в наушник: схемы, архивы, гипотезы, заметки отца. Всё, что удалось собрать за годы поисков. Информация, которую нельзя было потерять - и которую невозможно было удержать целиком в голове.

Отдельной папкой он загрузил медицинские протоколы и экстренные рекомендации на случай, если придётся иметь дело с неизвестной средой. Александр настаивал на этом особенно жёстко.

Радиосвязь он проверил дважды. Самые примитивные рации, какие только удалось найти и восстановить. Без цифровой обработки, без шифрования, без умных фильтров. Устройства, принцип работы которых почти не изменился за века. Если что-то и могло пробиться сквозь непонятные помехи то именно они.

- Канал три, - сказал Лев. - Если сигнал вообще пойдёт.

- Если пойдёт, - подтвердил Артём.

Они обменялись коротким взглядом без лишних слов.

Шлюз открылся неохотно. Узкий проём, рассчитанный ровно на одного человека и небольшой груз. За ним - тьма и пустота длиной около трёх метров. Ни поручней, ни подсветки. Только гладкие поверхности и странное ощущение, что пространство впереди не просто пустое.

- Мы на связи, - сказал Лев. - Если что - сразу назад.

Артём кивнул. Он знал, что "назад" может и не существовать, но всё равно шагнул внутрь.

Проём закрылся почти сразу - мягко, без удара. Со стороны батискафа это выглядело иначе: камера зафиксировала, как края отверстия начали затягиваться тонкими нитевидными структурами, похожими на корни или мицелий. Процесс был медленным, почти осторожным.

- Это вы видите? - тихо сказала Нина.

Но Артём этого уже не слышал.

Комната в конце небольшого тоннеля оказалась меньше, чем он ожидал. Примерно полтора на два метра. Без видимых источников вентиляции. Дверь за спиной закрылась, а впереди ещё одна, глухая, без ручек. На стене - терминал, небольшой экран и устройство, напоминающее сканер.

Он начал с очевидного. Ввёл коды, которые они обсуждали годами. Проверил последовательности, частоты, временные окна. Время тянулось вязко. Он следил за показателями кислорода, за дыханием, за собственным пульсом. Паника подступала, но он держал её на расстоянии - как опасное животное, которое нельзя провоцировать резким движением.

Маску он не снимал. Попытка за попыткой не давали результата. Терминал принимал команды, отвечал короткими импульсами, но дверь оставалась глухой. Ни один из кодов не подходил. Девайс Нины тоже ничем не мог помочь, будто упёрся в предел, за которым физика переставала иметь значение.

Артём почувствовал, как усталость накатывает внезапно и тяжело - не телесная, а та, что поднимается изнутри, когда заканчиваются варианты. Он медленно опустил руку и прислонился плечом к стене рядом с терминалом. Металл был холодным, но в этом холоде было что-то успокаивающее, почти честное. Ни на что не надеясь, Артём чуть повернул сжатую в кулак кисть и осторожно постучал по стене как будто по ту сторону был кто-то, кто его ждал всё это время.

И тогда он услышал звук.

Сначала - едва различимый, на грани воображения. Не сигнал, не шум системы. Скорее неровное дыхание пространства. Смутно знакомый ритм - как что-то услышанное очень давно. Как песня, слова которой вспомнить уже не можешь, но мотив напеть удается даже спустя много лет. Артём замер, боясь пошевелиться, но звук не исчез.

Экран терминала ожил без его участия.'Memory sleeps,

Mercy fades.

Your path is kept,

Consequence shades.'

Он смотрел на строки, и понимание пришло не как мысль. Не как вывод. Оно возникло сразу - цельное, болезненно ясное, будто всегда было внутри и просто ждало момента.

- Нет - выдохнул он. - Это же бред.

В наушнике раздался голос Льва - резкий, встревоженный, почти злой:

- Артём, что происходит? Почему ты остановился? Что у тебя там?

Артём покачал головой, хотя знал, что брат этого не видит. Мысль о том, что от него требуется, вызывала почти физическое отторжение. Это было абсурдно. Детски. Униженно. Так не открывают шлюзы. Так не входят в города. Так не принимают решения, от которых зависит судьба людей.

- Даже не думай, - голос Льва сорвался. - Ты же не собираешься... Ты что делаешь?!

Артём закрыл глаза.

Других вариантов не осталось.

Он вдохнул медленно, глубоко, следя за показателями кислорода. Полная тишина шлюза обнажала каждый звук: собственное дыхание, едва слышное жужжание систем, далёкий гул воды за стенами. В наушнике что-то щёлкнуло - связь исказилась.

- Артём, подо... - голос Нины оборвался, утонув в глухом треске.

Первый звук его голоса получился неровным. Почти сорвался. Он пел тихо, неуверенно, будто извиняясь за сам факт этого действия. Но тишина сделала этот звук оглушительным. Он разошёлся по маленькому объёму комнаты, отразился от стен и вернулся изменённым.

Эхо стало другим.

Не механическим. Не равнодушным.

Свет индикаторов дрогнул и начал пульсировать не по заданному ритму, а в такт дыхания человека. Пространство словно подстраивалось, прислушивалось, пробовало откликнуться.

Город не проверял код.

Город слушал.

Артём пел, и с каждым звуком сопротивление внутри ослабевало. Не потому, что он соглашался, а потому, что понял: здесь важно не что он делает, а кем остаётся в этот момент.

Дверь впереди дрогнула. Медленно, будто неуверенно, начала открываться.

На терминале появилась надпись - простая, без украшений:Допуск получен.

Категория: несоответствие.

Артём сделал шаг вперёд, не оглядываясь. По стенам пробежала еще одна волна еле заметного свечения - неуверенно, прерываясь. А потом - ещё одна и ещё. Как будто город замирал в ожидании развязки, и наконец-то начал дышать.

Глава 4. Последний барьер

Дверь после комнаты с терминалом закрылась за ним почти беззвучно.

Не хлопнула, не лязгнула - просто перестала существовать как путь назад.

Артём ощутил это не столько ушами, сколько телом: лёгкое смещение давления, изменение акустики, тишину иного качества. Здесь не было эха - звук не возвращался, не отражался, а будто растворялся в пространстве. Осталось только собственное дыхание: ровное и слишком громкое.

Он остановился, оценивая показания костюма. Давление снаружи - стабильное. Состав воздуха - в пределах допустимого, с поправкой на неизвестные примеси. Температура начала медленно расти: не скачком, а почти незаметно, словно кто-то осторожно подкручивал регулятор, наблюдая за его реакцией.

Впереди был коридор. Узкий, вытянутый, с гладкими стенами без видимых швов. Свет шёл не от ламп - он словно проступал из самой поверхности, мягкий, рассеянный, без чётких источников. Артём сделал шаг, потом ещё один. Пол под ногами был упругим, но не мягким - скорее адаптивным, чуть пружинящим, гасившим звук шагов.

Через несколько метров коридор закончился, упершись в дверь. Она не была похожа на предыдущую без терминала, без экрана. Просто ровная поверхность, чуть темнее стен. Артём замедлил шаг, ожидая хоть какого-то сигнала, но дверь открылась сама, когда он приблизился на расстояние вытянутой руки.

Перед ним была камера - почти круглая, с низким потолком и гладкими стенами без единого выступа. Здесь свет был холоднее, а воздух плотнее на вдохе, словно сопротивлялся. Артём остановился почти машинально.

Он узнал это чувство не по приборам.

Тело будто вспоминало знакомый протокол: лёгкую тяжесть в груди, замедление вдоха, необходимость дышать чуть глубже и ровнее. Не опасно - если не торопиться. Если дать организму сделать то, что он умел делать всегда.

Перед глазами всплыло сообщение без тревожных цветов:

Снижение внешнего давления. Фаза контролируемой адаптации.

Это было логично. Он вышел из среды, где мир сжимал его со всех сторон, и теперь давление отпускало медленно, слой за слоем. Именно так, как должно быть, чтобы организм безболезненно и безвредно перестроился с уже привычных условий глубины. Пол под ногами едва заметно вибрировал не непрерывно, а импульсами, как дыхание огромного насоса. Где-то за стенами система перераспределяла среду, снижая давление по ступеням, почти неощутимым для сознания, но достаточным для тела.

Артём не двигался. Он знал, что любые лишние усилия здесь ошибка. Даже мысли старался удерживать спокойными, размеренными, словно это тоже часть процесса.

Это не было похоже на аварийный шлюз. Здесь не спасались здесь проводили. Камера не торопилась, не проверяла его на прочность. Она делала ровно то, что делали бы люди, если бы у них было время и доступ к лучшим протоколам.

Сообщение исчезло так же спокойно, как появилось. Давление стабилизировалось. Воздух стал легче на вдохе - разница была минимальной, но тело уловило её сразу, откликаясь облегчением.

Дверь напротив открылась беззвучно, выпуская его дальше.

Следующий участок снова оказался коридором - на этот раз длиннее и уже. Стены здесь были матовыми, свет - приглушённым, с лёгким тёплым оттенком. Температура продолжала расти, но неравномерно: иногда казалось, что он проходит сквозь тонкие слои воздуха разной плотности и влажности.

Он вспомнил лекции, старые записи, обсуждения с отцом. Растворённые газы, медленный сброс, предотвращение микроповреждений тканей. Всё это выглядело правильно. Слишком правильно для заброшенного, полумифического города.

Василий Николаевич представлял себе взлом кодов, погони, ловушки. А здесь... медленная, безличная забота. Он бы не выдержал этой медлительности. Он рвался к цели. А эта система учит терпению, как учат ребёнка. Какая ирония...

Коридор вывел его в ещё одну камеру - вытянутую, почти овальную. Здесь он впервые почувствовал усталость. Не резкую, не обрушивающуюся - а ту, что накапливается исподволь, когда организм вынужден постоянно адаптироваться.

Воздух здесь был влажнее. На мгновение показалось, что на внутренней стороне маски оседает конденсат, но система тут же компенсировала это, усилив циркуляцию. Где-то рядом тихо щёлкали клапаны.

На стенах проступили слабые линии - не надписи, не символы, а скорее индикаторы. Они медленно меняли цвет, реагируя на его присутствие. Где-то в глубине возникло раздражение: его задерживали. Не насильно, не грубо - но всё же задерживали. Как будто система считала, что спешить уже некуда, и нужно сделать все как следует, не считаясь с волей гостя.

- Ну давай, - тихо сказал Артём, не обращаясь ни к кому конкретно. - Я никуда не денусь.

Он не знал, сколько дверей ему предстоит пройти. Две? Пять? Десять? Каждая открывалась только после завершения очередного этапа, и это ощущение контролируемой задержки начинало злить. Не страх - злость. Его не останавливали, но и не пускали сразу, как будто проверяли терпение.

В памяти всплыла реплика Нины про технологии Атлантиды, сказанная почти мимоходом:

'Что они сделали за эти триста лет?..'

Интересно? Да.

Очень.

Камера наполнилась слабым ультрафиолетовым свечением. Он почувствовал, как костюм автоматически усиливает фильтрацию. Следом - едва уловимый запах, нейтральный, почти стерильный. Аэрозоль? Ферменты? Фаги?

- А вот и биология, сказал он вслух. - Конечно.

Процесс шёл каскадом: сначала жёсткое излучение, затем мягкое, потом что-то ещё невидимое, но ощутимое на уровне кожи. Не агрессивно. Скорее - настойчиво. Как будто город не столько пытался уничтожить всё чужое, сколько разобраться, что именно перед ним.

Ему стало не по себе. Не из-за опасности - показатели оставались в норме, - а из-за самой идеи. Это не была слепая стерилизация. Это было внимание.

Дверь открылась, и он шагнул дальше, чувствуя, как мышцы ноют от напряжения. Следующая камера оказалась неожиданно тёплой. Даже жаркой по сравнению с предыдущими. Свет здесь был мягким, почти дневным, с лёгким желтоватым оттенком.

- Температурная адаптация.

Он ощутил, как тело расслабляется против воли. Это было опасно - расслабляться. Артём сознательно выпрямился, сделал несколько глубоких вдохов, проверил пульс. Костюм сообщал: показатели стабильны, когнитивные функции в норме.

"Пока все в порядке", - подумал он.

Затем - ещё одна дверь. И ещё одна камера. Здесь не было явных физических воздействий, но он почувствовал странное давление - не на тело, а будто на восприятие. Звук собственного дыхания изменился, стал глуше. Мысли текли медленнее, вязче.

- Психофизиология, - выдохнул Артём.

Он понял это не по приборам - по себе. Реакции замедлялись, но не ухудшались. Скорее - выравнивались. Как будто кто-то осторожно сглаживал острые углы сознания, приводя его в более устойчивое состояние.

Это было почти заботливо.

И это пугало сильнее всего.

Он остановился посреди камеры и закрыл глаза на пару секунд, сосредоточившись на дыхании. Давление. Ритм. Пульс. Он не собирался позволять чему бы то ни было лезть глубже.

- Я всё ещё здесь, - сказал он вслух. - И я иду дальше.

Ответа не было. Но дверь впереди открылась.

Последняя камера отличалась от всех предыдущих. Она была яркой - ослепительно яркой после приглушённого света коридоров. Свет бил со всех сторон, заставляя щуриться даже сквозь защиту маски. Артём инстинктивно прикрыл глаза ладонью и сделал шаг вперёд.

Здесь воздух был обычным. Не стерильным, не плотным, не влажным. Обычным городским воздухом, если такое понятие вообще ещё существовало. Температура - комфортная. Давление - нормальное.

Это была граница.

Он постоял, позволяя глазам привыкнуть. Костюм больше не выдавал предупреждений. Только нейтральные сообщения: адаптация завершена, внешняя среда стабильна.

- Значит, вот и всё, - тихо сказал он.

Дверь впереди медленно разошлась, открывая вид за пределы шлюза.

Он вышел - и свет остался позади.

Полумрак встретил его сразу, плотный, насыщенный. Он оказался на окраине огромного пространства ангара или технической зоны. Вокруг стояли массивные здания утилитарного вида, с глухими фасадами и редкими светящимися окнами. Между них - широкие проезды, по которым когда-то, судя по всему, двигался транспорт.

Транспорт всё ещё был здесь.

Грузовые платформы, тяжёлые машины непривычных форм, покрытые налётом времени, но не заброшенные окончательно. Ни ржавчины, ни обрушений. Они просто не работали. Как будто их выключили и забыли включить обратно.

Вдалеке, за техническими корпусами, виднелось нечто иное - огни. Много огней. Они не слепили, не мерцали хаотично. Это был город. Живой или нет - Артём пока не знал, но город существовал.

Он сделал несколько шагов вперёд, и в этот момент из тени между двумя грузовыми платформами вышла фигура.

Когда она шагнула в рассеянный свет, Артём разглядел детали. Молодая - или просто хорошо сохранившаяся. Тёмные волосы собраны небрежно, будто она давно перестала придавать этому значение. На ней была лёгкая рабочая куртка с потертыми манжетами и следами старых заплат - не форма, а одежда, которую носят долго и по необходимости. Лицо усталое, но внимательное. Глаза настороженные, живые.

- How did you get here? - спросила она.

Английский был правильным, но странным: с мягкими согласными и чуть смещённой интонацией, как у человека, который учил язык давно и редко на нем говорил.

Артём остановился и медленно поднял руки - не высоко, просто показывая ладони.

- Everything's fine. I'm not dangerous. (Всё в порядке. Я не опасен.)

- I just wanted to talk... (Я просто хотел поговорить...)

Он говорил автоматически, по протоколу, но внутри мысль уже ушла в сторону: она выбрала английский первой.

Девушка внимательно посмотрела на него - не на костюм, не на снаряжение, а именно на лицо за стеклом. Её взгляд стал каким-то... обращенным внутрь себя, будто сейчас прислушивалась не к словам, а к чему-то за ними. Или, возможно, к чему-то иному. Она сделала полшага вперёд и вдруг сказала:

- Я не боюсь.

Фраза прозвучала спокойно, без вызова. Просто как констатация факта. Артём замер. Он не говорил по-русски. Не переходил на него. Не давал ни единого намёка. И уж точно не просил её не бояться.

- Меня зовут Евгения, - добавила она после короткой паузы. - Если это важно.

Он опустил руки медленно, чувствуя, как в голове накладываются друг на друга несколько мыслей сразу, от которых стало не по себе. - Она знает язык. Она поняла больше, чем я сказал. И она сказала "не боюсь", хотя я ничего не спрашивал.

- Артём, ответил он наконец, уже по-русски, почти не задумываясь, правильно ли это. - Меня зовут Артём.

Девушка кивнула - не с облегчением, а так, будто ещё один фрагмент встал на место.

- Тогда идём, Артём, - она бросила взгляд в сторону города. - Нам нужно поговорить. И лучше сделать это так, чтобы не встретить кого-либо ещё.

Глава 5. Течение

Они шли молча.

Сначала - между техническими корпусами, держась теней и обходя редкие светлые участки, где могли находиться камеры или датчики движения. Евгения двигалась уверенно, но без спешки как человек, который знает не только маршрут, но и время: когда можно идти, а когда лучше переждать. Она не оглядывалась и не проверяла, следует ли он за ней. Артём поймал себя на том, что это не раздражает. Напротив - в этом было странное доверие: если он здесь, значит, он идёт.

Через несколько минут здания начали редеть. Пространство между ними стало шире, а затем - неожиданно сменилось открытым участком, где вместо металла и бетона появились тёмные силуэты деревьев.

Артём замедлил шаг почти инстинктивно.

Это был не парк в привычном смысле. Не декоративная зона отдыха и не имитация. Деревья росли плотными группами - не выстроенные симметрией, а будто следуя собственной логике. Под ногами была не плитка, а плотный, чуть влажный грунт, пружинящий и живой. Воздух здесь ощущался иначе: прохладнее, насыщеннее, с едва уловимым запахом воды и листвы.

- Лесопарк, - сказал он тихо. Скорее себе, чем ей.

Евгения кивнула, не глядя на него.

- Что-то вроде. Он выполняет сразу несколько функций. Экология, психологическая разгрузка, регуляция влажности и просто необходимость. Людям нужно что-то, что не отвечает им сразу.

Чуть дальше между деревьями проступила вода.

Река - если это вообще можно было так назвать - текла медленно, без шума, в широком каменном русле. Вода была тёмной, но прозрачной, мягко отражающей свет купола. Это была замкнутая система, очевидно искусственная, но сделанная с таким вниманием к деталям, что Артём вдруг ощутил странное, почти болезненное чувство: на поверхности такого не было уже давно.

Реки остались в записях. В реконструкциях. В архивах.

- Она настоящая? спросил он.

- Настоящая, - ответила Евгения. - Настолько, насколько вообще может быть настоящим то, что поддерживается системой. Вода циркулирует, фильтруется, возвращается. Есть рыба. Не для еды - для баланса.

Он присел у кромки и коснулся воды перчаткой. Поверхность чуть дрогнула, но не убежала, не рассыпалась рябью. Всё здесь казалось устойчивым. Слишком устойчивым.

Они пошли дальше вдоль русла, пока шум технической зоны окончательно не растворился за спиной. Здесь было тихо. Не глухо - а именно тихо, как бывает там, где пространство не требует внимания.

И только тогда Евгения заговорила первой.

- Я чувствовала вас ещё у купола, сказала она спокойно. - Не сразу. Сначала - как изменение. Потом - как присутствие. Я немного помогла. Не физически. Не открывала двери. Но сделала так, чтобы их открытие не стало шоком для тех, кто мог это заметить.

Артём выпрямился, но ничего не сказал.

И заодно знакомилась, добавила она после паузы. - Настолько, насколько это возможно без вмешательства.

Он ждал продолжения, но она снова замолчала - будто проверяя, готов ли он услышать дальше. Не давила. Не подталкивала.

- Здесь много странного, продолжила Евгения. - Но таких, как я, больше нет. И, наверное, это к лучшему. Я бы знала, если бы кто-то появился.

- Ты уверена? - спросил Артём.

Она повернула голову и посмотрела на него внимательно, без вызова.

- Да.

Он не стал уточнять, почему. И она не стала объяснять - и в этом тоже было правило, которое он пока не мог сформулировать, но уже чувствовал.

Река расширялась, образуя нечто вроде заводи. У воды стояла простая скамья - не декоративная, а утилитарная, из тёмного композита. Евгения села первой, оставив между ними достаточно пространства, чтобы не навязывать близость.

- Я хочу предложить правила, - сказала она. - Если ты не против.

- Правила? - он усмехнулся. - После всего этого?

- Именно поэтому, - спокойно ответила она. - Ты говоришь всё, что думаешь. Задаёшь любые вопросы. Даже те, которые считаешь неуместными или опасными. Я постараюсь ответить на всё. Если не знаю - скажу и попробую найти ответ.

Она посмотрела на воду, затем снова на него.

- Я заинтересована в тебе как в госте с поверхности. Возможно, даже больше, чем ты во мне. И я не хочу начинать с недоверия, лжи или недосказанности. Ничем хорошим это не заканчивается.

Артём медленно кивнул.

- А что взамен?

- Ничего, ответила она. - Кроме одного. Не думай постоянно о том, что твои намерения считываются. Это утомляет. Ты скоро перестанешь обращать на это внимание, когда поймёшь, что я делаю всё возможное, чтобы не нарушать твои границы. Пока сама чувствую себя в безопасности.

- А если перестанешь?

Она чуть пожала плечами.

-Тогда мы это обсудим.

Он рассмеялся коротко, почти нервно.

- Ладно. Справедливо.

Некоторое время они сидели молча, глядя на воду. Потом Артём спросил:

- Сколько вас здесь?

- Около двух с половиной тысяч человек, - ответила Евгения. - Плюс техника, автономные комплексы, ИИ и отдельные системы жизнеобеспечения и безопасности. Они не совсем одно и то же.

Артём мысленно прикинул: население небольшого городка на поверхности, почти триста лет варящееся в собственном соку под километром воды. Идеальная питательная среда для любой патологии - социальной или биологической.

- И почему мне нельзя никому попадаться на глаза?

Она не ответила сразу. Артём уловил паузу - не как поиск слов, а как внутреннюю проверку: можно ли говорить это так.

- Потому что ты чужак, - сказала она наконец. - А чужаки здесь считаются угрозой. Не обязательно враждебной. Но нарушающей баланс. Люди найдут способ сделать тебя полезным. Почти всегда из лучших побуждений.

- Полезным как? - спросил он, уже зная, что ответ ему не понравится.

- По-разному, - сказала Евгения. - Исследования. Интеграция. Ограничения. Компромиссы. Здесь умеют не ломать напрямую. Здесь умеют убеждать, что так лучше.

Он вспомнил отца. Его голос. Его уверенность.

- Понимаю, - тихо сказал Артём.

Он рассказал коротко. Без деталей. О поисках, гипотезах, о том, что не мог не прийти. О Василии Николаевиче как о человеке, который всегда знал, что делает, и редко сомневался вслух.

Евгения слушала, не перебивая. Не кивая слишком часто. Не подхватывая мысль раньше времени. Артём поймал себя на том, что говорит медленнее, чем обычно, словно проверяя слова на прочность.

- Я понимаю, - сказала она, когда он замолчал. - Намерение моего отца тоже повлияло на мою жизнь. Просто иначе.

Она не стала подтверждать его слова. Не сказала 'ты прав', хотя могла - и Артём вдруг понял, что это и есть форма доверия: оставить вывод ему.

Он хотел спросить. И боялся.

Евгения заметила это - и мягко кивнула, как разрешение, а не приглашение.

- Как ты стала такой? - спросил Артём.

Она вздохнула едва заметно.

- Я немногословна не потому, что мне нечего сказать, - начала она. - Я чувствую направление мыслей, намерения, процессы. Часто - раньше, чем они оформляются в речь. И я очень рано поняла: если озвучить это раньше времени, можно навредить.

Она посмотрела на свои руки.

- Мой отец был главой одной из лабораторий. Улучшение человечества. Он формулировал гипотезы быстро. Слишком быстро. Закреплял их как истину и начинал действовать, не оставляя месту сомнению. Я видела, как это ломает выбор.

Она замолчала, затем продолжила:

- Когда я была ребёнком, я поняла: если я отличаюсь от ожиданий - меня считают отставшей. Или перспективной. В любом случае объектом. Я видела, о чём он думает: о процедурах, об улучшении. И научилась мимикрировать. Быть обычной. Чуть более умной. Чуть более эмпатичной. Достаточно - чтобы не лезли глубже.

- Ты была экспериментом? - осторожно спросил Артём.

- В нескольких смыслах, ответила она. - Генетика. Селекция. И биология. Матери у меня нет в привычном смысле. Есть женщина, которая выносила. Как и у многих здесь.

Он хотел спросить ещё про детали, про методы.

- Я не знаю точно, что он сделал, - сказала Евгения, будто чувствуя направление вопроса, но не опережая его. - Я пыталась узнать. Но увидела слишком много. И остановилась. Надеюсь, если мы дойдём до лабораторий, там будут данные. Цифровые. Так будет легче.

Она посмотрела на него прямо.

- Я могу отвести от нас внимание примерно на километр. Договориться с системой. У меня есть допуски. Но потом нам придётся уходить. Быстро. Если ты решишь, что это возможно.

Артём некоторое время сидел молча, обдумывая услышанное. Потом, будто решившись, коснулся крепления на груди компактного корпуса, где сходились датчики и линза.

- Если мы дойдём до лабораторий начал он. - Мне нужно будет всё зафиксировать. Не для себя. Для команды. Для поверхности.

Он посмотрел на неё искоса. - Это вообще возможно? Меня не заметят?

Евгения ответила не сразу выглядела отстранённой, словно сверялась с внутренними ощущениями или перебирала варианты.

- Камеры здесь есть, - сказала она честно. Не везде, но достаточно. И не все принадлежат людям. Небольшая пауза. Но если ты будешь снимать так, как сейчас она кивнула на линзу, это можно провести как персональный регистратор. Система воспринимает их прежде всего как медицинские и технические устройства. Пока ты не начнёшь целенаправленно фиксировать лица и рабочие процессы - тревоги не будет.

- Пока, - повторил он.

- Пока, - согласилась она.

- Я подумал... - Артём замялся, подбирая формулировку. Если вдруг записи окажется недостаточно. Или если нас выведут раньше. Ты могла бы показать это моей команде? Тем, наверху. То, что видела. То, что знаешь.

Она ответила слишком быстро, чтобы это выглядело как колебание.

- Нет.

Не жёстко. Скорее - окончательно.

- Даже если бы я могла передать это напрямую, - продолжила она уже мягче, - это не имело бы смысла. Люди редко верят в увиденное, если оно приходит не из их собственного опыта. А чужое восприятие, - она чуть склонила голову, подбирая слова, - всегда искажено. Моим отношением, моими страхами, моими привязанностями. Такой отпечаток был бы неуместен. И опасен.

Артём выдохнул. Где-то внутри он ожидал этого ответа, но всё равно чувствовал лёгкое разочарование.

- Тогда видео, - сказал он. - Холодное. Как есть.

- Да, - кивнула Евгения. - Это честнее.

Она посмотрела вперёд, туда, где между искусственными деревьями начинали проступать контуры технической зоны.

- Я смогу провести тебя так, чтобы мы не привлекали внимания. Не напрямую. Сначала - по ключевым местам.

- Каким?

- Тем, где видно, как мы живём, а не только что производим. Узлы жизнеобеспечения. Переходные пространства. Места, где техника соприкасается с культурой. Без этого лаборатории будут выглядеть как абстрактное зло или абстрактное чудо. Ни то ни другое не поможет тебе объяснить происходящее.

Он усмехнулся уголком рта.

- Ты продумала маршрут.

- Я живу здесь, - ответила она спокойно. - И знаю, где обычно не смотрят.

Она встала со скамьи и медленно пошла в сторону города, не оборачиваясь. Артём поднялся и пошёл следом, настраивая регистратор. Линза коротко мигнула, входя в режим записи.

- Если что-то пойдёт не так, - добавила Евгения, не оборачиваясь, - я постараюсь отвести внимание. И отследить. Но тебе всё равно придётся быть готовым уйти быстро.

- Если дойдём до лабораторий, - сказал он, - я уже буду готов ко всему.

Они шли медленно, уже не прячась так тщательно - свет здесь был мягче, а пространство шире. Артём вдруг понял, что всё ещё не задал главный вопрос.

- А зачем всё это вообще начиналось, ты знаешь?

Евгения не ответила сразу. Несколько шагов прошла молча, затем остановилась и посмотрела под ноги. Асфальт здесь был старым, с тонкими трещинами, в которых пробивалась трава - не декоративная, живая.

- Мир наверху когда-то давно погиб из-за человеческих ошибок и хаоса, сказала она наконец. - Нам, как и вам, уход под воду преподносился как поиск нового пути. Как шанс начать иначе.

Она слегка повела плечами, словно сбрасывая что-то невидимое.

- Идея была простой: если создать новый мир с нуля, то и человек в нём будет другим. Более рациональным. Менее импульсивным. Способным учиться на ошибках предков, а не повторять их.

Она замолчала, носком ботинка задевая крошку асфальта, будто проверяя, насколько твёрдая поверхность под ногами.

- Но, кажется, мы слишком увлеклись. Точнее... - Евгения запнулась и тихо выдохнула. - Не мы. Я всегда путаюсь в этом.

Она не смотрела на Артёма, словно слова были адресованы не ему.

- Слишком много решений принималось заранее. За людей. За будущих людей. Чтобы всё было правильно. Безопасно. Предсказуемо.

Артём хмыкнул, но без насмешки.

- Звучит знакомо.

Она коротко кивнула.

- Да. Именно поэтому мне сложно это объяснять. Потому что если сформулировать до конца, становится понятно, что грань между защитой и контролем стирается очень быстро.

Она наконец подняла взгляд.

- Я не уверена, что знаю, где именно мы её перешли. Но знаю, что дальше было уже не исправление ошибок, а попытка исключить саму возможность выбора.

Некоторое время они шли молча.

- И поэтому лаборатории? - спросил Артём.

- Поэтому лаборатории, - подтвердила она. - И поэтому я хочу, чтобы ты и другие увидели их сами. Без моих интерпретаций. Без попытки объяснить, что было правильно, а что - неизбежно.

Она сделала паузу.

- Если ты будешь это показывать другим, им важно будет понять не только технологии. Но и мотивацию. Даже если она пугает.

Артём замолчал, чувствуя, как внутри него медленно, осторожно формируется выбор. Неторопливо, без спешки, но неизбежно - даже если пока он еще не был готов озвучить его вслух.

Глава 6. Путь к лаборатории

Они шли почти молча.

Это не было оговорено заранее, но Артём сразу понял: так лучше. Евгения двигалась сосредоточенно, словно удерживала вокруг них невидимое пространство - не стену, не купол, а скорее направление, где внимание других скользило мимо. Иногда она замедлялась без видимой причины, иногда - наоборот, делала несколько быстрых шагов, и он подстраивался, не задавая вопросов. В узких проходах между зданиями она брала его за руку - легко, почти формально, как если бы вела человека с закрытыми глазами. Иногда просто касалась запястья, задавая темп. В такие моменты Артём ловил себя на мысли: она не проверяет, идёт ли он за ней. Она знает.

С окраины город открывался постепенно, не сразу, слой за слоем.

Здания были невысокими - два, максимум три этажа, с плоскими крышами, на которых росли низкие кусты или тонкие панели, поглощающие влагу из воздуха. Ни одной башни, ни одного доминирующего силуэта, который бы тянулся вверх, как на поверхности. Всё казалось прижатым к земле или, точнее, к дну купола, где высота была роскошью, которую нельзя было тратить зря. Улицы тянулись ровно, без резких поворотов, но и без ощущения искусственной симметрии: лёгкие изгибы следовали рельефу основания, повторяя естественные складки пещеры.

Материалы были простыми: композит, металл, стекло, но всё в приглушённых тонах - серый, бежевый, бледно-зелёный. Ничего яркого. Ничего, что могло бы отвлекать глаз или кричать о себе. Даже окна были матовыми, а не прозрачными - свет проникал внутрь, но взгляд снаружи не задерживался. Дома казались обжитыми - не новыми, но ухоженными. За окнами угадывались занавески, растения, лампы с тёплым светом, оставленные включёнными, несмотря на день. Как будто жильё жило своей внутренней жизнью, не нуждаясь в присутствии людей. Артём поймал себя на том, что в таком городе легко представить старость. Спокойную, предсказуемую. И почти невозможно - детство.

- Здесь всегда так тихо? - спросил он негромко, когда они вышли на более широкий проспект.

- Днём - да, - ответила Евгения. - Сейчас рабочее время. Люди в секторах. В лабораториях, в обслуживании, в контроле.

Он огляделся. Улица была чистой, ухоженной, но почти пустой. Пара человек прошли навстречу: мужчина в серой униформе нёс небольшой контейнер, женщина рядом с ним что-то тихо обсуждала, глядя на планшет. Они не задержали взглядов, не проявили любопытства - прошли мимо, как будто Артёма и Евгении здесь не было.

- А дети? - спросил он, заметив отсутствие смеха или беготни.

- Учатся, ответила она. - В своих секторах.

- Все?

Она кивнула.

- Все, кто может. С раннего возраста. Группы по способностям и нагрузке.

Они свернули во двор, где между домами был небольшой зелёный участок. Не декоративный - без клумб, бордюров или фонтанов. Просто трава, несколько деревьев с густой листвой, лавки из того же композита, что и стены. Воздух здесь был чуть свежее, с лёгким запахом земли и влаги.

- С семьями они проводят время? - спросил Артём, не сразу поняв, почему этот вопрос его зацепил.

Евгения чуть замедлилась.

- Иногда. Но это не считается необходимым. Потому что воспитание - это навык, ответила она спокойно. - И ответственность. Здесь считают, что его лучше доверять тем, кто этому обучен. Время с родителями - по графику. Чтобы не нарушать режим.

Он хотел возразить. Не аргументом - ощущением. Тем, что невозможно объяснить, но легко потерять. Но промолчал. Не потому что согласился, а потому что не нашёл слов, которые не прозвучали бы обвинением. Вместо этого зачем-то переспросил, сдерживая неуместные сейчас эмоции.

- Режим?

- Сон, питание, обучение. Всё синхронизировано с циклами купола. Свет, влажность, температура - меняются по расписанию. Это помогает системе. И людям.

Артём ничего не сказал, но внутри что-то неприятно кольнуло. Не возмущение - скорее смутное чувство утраты, как будто он увидел мир, где из повседневности вычеркнули что-то важное, даже не назвав это жертвой. Здесь не было случайных встреч на улицах, не было криков из окон, не было того хаоса, который на поверхности называли жизнью.

Они прошли мимо школы. Здание было светлым, с большими окнами, но стекло было полупрозрачным - снаружи видно только силуэты. Через него было видно класс: дети сидели группами, не по одному за партами. Кто-то писал на планшетах, кто-то обсуждал что-то, склонившись над общим экраном. Учитель - женщина средних лет - стояла в центре, не повышая голоса.

- У них нет формы, - заметил Артём.

- Формы нет, - согласилась Евгения. - Но есть цветовая гамма. Тёмно-синий, белый. Иногда серый. Ничего яркого.

- Это тоже часть обучения?

- Скорее, часть среды, - ответила она. - Здесь стараются, чтобы внешний шум не отвлекал от внутреннего. Цвета успокаивают. Не возбуждают.

- И помогает?

Она не ответила сразу, и в этой паузе Артём услышал лёгкий гул не шум, а вибрацию, идущую отовсюду, как будто купол медленно дышал.

- В чём-то - да. В чём-то - нет, - сказала она наконец.

Дальше улица вывела их к небольшому скверу. В центре стояла скульптурная композиция: мужчина, склонившийся над столом с разложенными схемами, и рядом женщина, указывающая на одну из них. Их лица были сосредоточенными, почти напряжёнными. Материал - тот же композит, но с лёгким сиянием, как будто внутри проходили тонкие нити света.

- Кто это? - спросил Артём.

- Инженеры купола, - сказала Евгения. - Одна из первых групп. Те, кто рассчитывал нагрузки, циклы, баланс.

- Их помнят?

- Здесь стараются помнить тех, кто принимал решения, - уточнила она. - Даже если они оказались ошибочными. Чтобы не повторять.

Он отметил, что слово 'герои' она не использовала. И что скульптура стояла не на постаменте, а просто на земле - на уровне глаз.

По мере того как они продвигались ближе к центру, Артёму всё сильнее бросалось в глаза отсутствие случайностей. Не было лавочек, поставленных где удобно. Не было вывесок, спорящих друг с другом. Даже растения вдоль улиц казались размещёнными не ради красоты, а ради функции - поглощение CO, регуляция влажности, фильтрация воздуха.

- А где магазины? - спросил он наконец, когда они прошли мимо распределительного пункта - низкого здания с несколькими терминалами у входа.

- Нет смысла, - ответила Евгения. - Производства ограничены. Всё необходимое распределяется по запросу. По потребностям. Через терминалы или доставку.

- А если кто-то хочет больше? Или что-то своё?

Она посмотрела на Артёма с нечитаемым выражением лица.

- Тогда он учится хотеть меньше. Или находит способ сделать это полезным для всех.

Это не прозвучало как шутка. Скорее как факт, который не обсуждается.

Вдалеке, там, где сходились улицы, показалось здание, резко отличающееся от остальных. Оно было выше, шире, сложнее по форме - с плавными переходами между уровнями и большим куполом наверху, повторяющим форму всего города в миниатюре. Светлое, почти торжественное, с мягким свечением по контурам.

Артём невольно замедлил шаг.

- Это центр?

- Когда-то, - сказала Евгения. - Сейчас - скорее символ. Совет. Координация. Но почти всё управление давно передано системам.

- Здесь те, кого можно назвать правлением города? Власть?

- Скорее память о ней, - ответила девушка. - Люди только следят, чтобы системы не вышли за рамки. И чтобы рамки оставались нужными.

- И вы им доверяете?

- Мы привыкли, сказала она. - Это не одно и то же.

Они свернули, не доходя до здания. Дальше архитектура стала строже. Меньше стекла, больше монолита. Воздух словно уплотнился - не физически, а по ощущению: стало меньше эха, меньше случайных звуков. В молчании Артём и Евгения прошли ещё несколько кварталов. Здесь улицы стали уже, а здания строже. На фасадах почти не было окон на уровне глаз, только высокие, вытянутые проёмы, словно рассчитанные не на взгляд, а на свет.

Артём заметил это не сразу. Мысль пришла как побочный эффект - неоформленная, неприятная.

- Евгения, - спросил он наконец, - а где у вас больницы?

Она остановилась не сразу. Сделала ещё два шага, словно вопрос догнал её с задержкой.

- Медицинские учреждения? - уточнила она.

- Да. Клиники. Приёмные. Что-то вроде обычных пунктов первой помощи.

Она посмотрела на него внимательно. Не настороженно - оценивающе.

- Их нет, - сказала она.

- Совсем?

- В привычном смысле - нет.

Он нахмурился.

- А если человек болен? Травма, операция, что-то острое?

- Тогда он направляется в лабораторию, - ответила Евгения. - Или к специалисту при лаборатории.

Он остановился.

- Подожди. Лаборатория - это же не больница.

- Нет, согласилась она. - Это именно лаборатория.

Он хотел рассмеяться - от абсурдности формулировки, но не получилось.

- И всех это устраивает?

Она пожала плечами.

- Так было всегда. По крайней мере, столько, сколько люди помнят.

Он огляделся. На здания без вывесок. На ровные фасады. На отсутствие любого намёка на место, куда можно прийти просто за помощью.

- И никто не задавался вопросом, почему? - спросил он.

Евгения чуть помедлила, как будто такие вещи не стоило озвучивать, но приходилось.

- Задавались, - сказала она наконец. - Иногда. Но редко вслух.

- Почему?

- Она чуть понизила голос, хотя вокруг по-прежнему никого не было.

Потому что лаборатория - это точка невозврата, - сказала она. - Не всегда. Но достаточно часто, чтобы это знали.

Артём почувствовал, как внутри что-то сжалось.

- В каком смысле?

- В прямом, - ответила Евгения. - Человек может не вернуться. Или вернуться другим.

Он медленно выдохнул.

- Другим - это как?

Девушка посмотрела куда-то мимо него.

- С другим телом. С изменённой физиологией. С переписанными реакциями. Иногда - с пустотами в памяти. Иногда - с новыми установками, которые он не выбирал.

- И это нормально?..

- Это считается допустимым, - сказала она. - Потому что результат - стабильность. А цена - она на секунду замолчала, - редко обсуждается.

- То есть если ты попадаешь туда, - медленно сказал он, - ты не становишься пациентом...

- Ты становишься объектом задачи, - закончила Евгения.

Он почувствовал холод не от воздуха, а от простоты этой логики.

- И ты знала это всегда?

- Я знала, - кивнула она. - Но знание здесь - не повод что-то менять. Оно просто часть фона.

- Это чудовищно, - сказал Артём тихо. Он впервые подумал о себе и собственном теле как о ресурсе, и от этих мыслей становилось ощутимо холоднее.

Евгения посмотрела на него.

- Да, - согласилась она. - Именно поэтому об этом стараются не думать.

Задавать вопросы Артёму больше не хотелось, и какое-то время они просто шли рядом.

И когда впереди показалась статуя, Артём уже смотрел на неё иначе - не как на историю выбора, а как на начало цепочки, где исчезновение больниц было не случайностью, а логичным шагом.

Перед входом в комплекс они остановились.

Статуя была массивной, но не подавляющей. Три фигуры, высеченные из одного блока.

Хрупкая девушка в инвалидном кресле, с тонкими руками и сосредоточенным взглядом.

Рядом - смеющаяся женщина, стоящая уверенно, с расправленными плечами.

В их руках - одна ветвь дерева, переплетённая корнями и листьями.

Позади - мужчина, обнимающий обеих за плечи. Его лицо было серьёзным. Не суровым - собранным, как у человека, который уже принял решение.

Артём долго смотрел, чувствуя, как внутри что-то сжимается.

- Это тоже память? - спросил он.

- Да, - ответила Евгения.

- О чём?

Евгения остановилась и, не отпуская его руки, прикрыла глаза. Это выглядело не как жест - скорее как переключение. Лицо её стало собранным, почти пустым. Артём вдруг остро ощутил, что сейчас она не здесь - или, наоборот, повсюду вокруг, сканирует окружающее их пространство.

Прошло несколько секунд. Может, меньше.

Она медленно выдохнула и открыла глаза.

- Можно говорить, - тихо сказала она. - Поблизости никого.

Она посмотрела на статую иначе - не как на объект, а как на нечто живое, требующее осторожности.

- О куполе и нашем городе принято говорить упрощённо, - продолжила она негромко. - Про спасение. Про расчёт. Про новый шанс для человечества. Это официальная версия. Её знают все.

Артём молчал.

- Но мы здесь почти триста лет, - сказала Евгения с едва заметным отчаянием и безнадежностью. - И очень долго не существовало никакого контроля. Не до этого было. Люди просто выживали. Рождались дети. Потом ещё. Потом стало понятно, что ресурсов не хватает. Не сразу - постепенно. Даже с поддержанием кислорода, даже с замкнутыми циклами. Системы изнашивались. Растения болели. Воздух тяжелел.

Она сделала короткую паузу.

- Купол начал уставать.

- И тогда? - осторожно спросил Артём.

- Тогда стали искать решение, - ответила она. - Не временное. Не техническое. А такое, которое будет работать всегда. Без сбоев. Без человеческой усталости. Без ошибок, которые мы повторяем снова и снова.

Она чуть сжала его пальцы, словно проверяя, здесь ли он всё ещё.

- И появилась идея биокомпьютера.

Артём нахмурился.

- Людей?

- Да, - просто сказала она. - Людей, которые будут заботиться о системе, но сами не будут нуждаться ни во сне, ни в отдыхе, ни в переключении внимания. Ничто не должно было отвлекать их от купола.

Он перевёл взгляд на фигуры.

- Они?

- Они, - подтвердила Евгения.

Её голос стал чуть глуше.

- Им было нечего терять. Так говорили. И, насколько я знаю, это было правдой. Болезнь, возраст, выбор. Они согласились добровольно, чтобы всё продолжалось.

Она посмотрела на ветвь дерева в руках двух женщин.

- Это не памятник героям. Это напоминание о том моменте, когда мы решили, что цель важнее формы. И что можно переписать само понятие жизни, если очень нужно выжить.

Несколько секунд они стояли и смотрели на высеченные из камня с невероятной точностью лица людей.

- Пойдём, - сказала Евгения наконец и снова потянула Артёма за собой. - Дальше говорить будет сложнее.

И на этот раз она уже не просто вела его, а почти закрывала, стараясь держать ровно за спиной - как будто между ним и правдой оставалось всё меньше безопасного расстояния.

Глава 7. Порог

К лабораториям они подходили не по прямой.

Это стало заметно не сразу только когда Артём поймал себя на том, что маршрут слишком неровен для случайного движения. Евгения несколько раз меняла направление без видимой причины: то смещалась к краю улицы, где стены почти не отражали свет, то, наоборот, уводила его ближе к глухим фасадам, словно прячась в их тени.

Один раз они прошли мимо двери, которую Артём принял за служебный вход: гладкая, с еле заметной рамкой, без маркировки. Он уже почти замедлился, но Евгения даже не взглянула в ту сторону. Только чуть сжала его запястье коротко, предупреждающе и повела дальше, как будто этот вход был не просто не тем, а опасным самим фактом внимания к нему.

Здесь город менялся. Не резко скорее, как вода, в которой постепенно становится холоднее, и ты замечаешь это только тогда, когда уже поздно выходить. Архитектура оставалась той же: те же материалы, те же пропорции, та же аккуратность линий. Но исчезали мелочи. Лавки. Растения. Мягкий свет в окнах. Даже воздух казался другим суше, плотнее, будто очищенным от всего лишнего.

И тише.

Не отсутствие звуков наоборот, их странная выровненность. Никаких всплесков, никаких случайных шумов. Всё словно находилось в допустимом диапазоне.

Артём проверил показатели, которые выдавал мини-компьютер, почти машинально.

Он делал это почти автоматически привычка, доведённая до рефлекса.

Ничего.

Ни маркеров наблюдения. Ни активных сетей. Ни отражённых сигналов, которые обычно выдавали присутствие камер, сенсоров или распределённых узлов контроля. Даже фоновый шум был странно ровным как будто кто-то аккуратно подчистил реальность, оставив только разрешённый минимум.

Это настораживало больше, чем если бы датчики пищали от перегрузки.

Здесь пусто, сказал он негромко, скорее для себя.

Евгения не ответила сразу. Они прошли ещё несколько шагов.

Не пусто, сказала она наконец. Просто не так, как ты привык.

Он посмотрел на неё внимательнее. Она двигалась спокойно, почти расслабленно, но это спокойствие было обманчивым. Не отсутствием напряжения а его концентрацией. Так идут люди, которые несут на себе слишком много ответственности или слишком много секретов. Иногда она будто прислушивалась не к звукам, а к промежуткам между ними, к паузам, в которых город затаивал дыхание.

Ты знаешь, откуда идет наблюдение, сказал Артём. Это было не вопросом.

Да, ответила она просто.

И знаешь, как не попасться.

Она кивнула.

Он хотел спросить как, но понял, что вопрос будет лишним. Если бы это можно было объяснить коротко, она бы уже сделала это.

Они свернули за угол здания, которое снаружи ничем не отличалось от других тот же композит, тот же цвет, те же глухие панели. Только дверь сбоку была чуть утоплена в стену и лишена каких-либо обозначений. Не аварийный выход запасной. Для тех, кто знает.

Евгения не подошла к ней. Вместо этого она увела его ещё дальше буквально на пару метров и остановилась в узком пространстве между корпусами. Небольшой закуток, метр с небольшим в ширину и глубину. Стены сходились почти вплотную, отсекая улицу, звук и свет. Здесь даже воздух казался застоявшимся, будто этим местом редко пользовались или пользовались только тогда, когда не хотели быть замеченными.

Мы рядом, сказала Евгения.

Артём кивнул.

И только теперь, когда путь почти закончился, он почувствовал, как из него уходит напряжение предыдущих часов. Не полностью но слой за слоем. Осталась не тревога, а решимость. Холодная, выверенная, очень ясная.

Евгения, сказал он тихо. Если мы уже здесь я хочу задать вопрос.

Она повернулась к нему.

Я могла бы задать встречный, сказала она с едва уловимой иронией.

Артём предпочел не обращать внимания на ее тон и продолжил со всем возможным сейчас спокойствием.

Мы договорились, не так ли? На твои вопросы я тоже отвечу, если это потребуется. он сделал небольшую паузу, давая понять, что прекрасно понимает происходящее. Ответь, какой тебе резон вести меня в лаборатории? И, главное, выводить обратно так, чтобы никто не заметил.

Она смотрела на него долго. Не оценивающе словно проверяла, готов ли он услышать.

Потому что тебе это нужнее, ответила она. И потому что ты не остановишься, даже если я откажусь.

Это не ответ.

Это причина, сказала Евгения.

Он вздохнул.

Хорошо. Тогда без игры. Я собираюсь попасть туда, где хранятся данные о жителях. История жизни. Кем были до попадания в город и что с ними стало.Почти любым способом.С тобой быстрее и тише.Без тебя дольше. И грязнее.Она внимательно слушала.

Я не ищу абстрактную правду, продолжил он. У меня в семье давно ещё до того, как мир ушёл под воду и началось строительство вашего города, были два человека. Их считали гениями по меркам своего времени. Исчезли, их признали мёртвыми, но тела не нашли. Не было аварии. Не было эпидемии. Просто пропали.

Он на секунду замолчал.

Потом всё рухнуло. Места стало мало. Людей слишком много. Истории перестали иметь значение. Но ощущение осталось. Как зуд. Как незакрытый вопрос.

И ты думаешь, что ответ здесь, сказала Евгения.

Я думаю, что здесь начало цепочки, ответил он. Поверь, мы искали их сами, каждое поколение, и поначалу с привлечением специальных служб. Если я не дойду до конца, это станет ещё одной семейной легендой. В этом нет смысла. Можешь считать эту навязчивую идею просто семейной чертой, как упёртость и верность данному себе слову.Он не сказал самого главного: что с детства чувствовал их отсутствие как физическую пустоту в истории семьи. Что отец, указывая на координаты в океане, смотрел не на карту, а куда-то внутрь себя, будто ища там их след. И что теперь, стоя у двери лаборатории, Артём впервые понял он ищет не просто могилу. Он ищет причину собственной одержимости глубиной. Может, это и было их наследие не гены, а эта необъяснимая тяга туда, где темно, давит и нет ответов.

Где-то сбоку мягко зажужжал механизм.

К ним медленно подъехал робот-уборщик компактный, безликий, с аккуратно вращающимися щётками. Он остановился, направив сенсор прямо в закуток.

Артём почувствовал, как тело напряглось.

Евгения даже не посмотрела на него. Она слегка наклонила голову, будто прислушиваясь.

Робот замер.

Лицо девушки на мгновение стало абсолютно пустым не с отсутствующим выражением, а совершенной сосредоточенностью на чём-то, чего другие не видели и не слышали. Воздух в закутке словно загустел. Индикаторы робота метались в странном ритме, напоминающем попытку декодирования сигнала, для которого нет протокола. Артёму показалось, будто на его кожу легла лёгкая статическая рябь как перед грозой, которой здесь не могло быть по определению. Затем робот развернулся и уехал. Что ты сделала? спросил Артём шёпотом.

Попросила, ответила она так же тихо.

Кого?

Она задумалась.

Я не уверена, сказала она честно. Не его. То, что через него смотрит. Управляет. Следит.

И оно слушает?

Иногда, сказала Евгения. Если не просить слишком часто. И если причина веская.

Ты понимаешь, как это работает?

Она покачала головой.

Не до конца. Я только чувствую, что с этим можно договориться. Оно уставшее, как будто застрявшее в своих задачах по ощущениям но иногда почему-то откликается.Он смотрел на неё, пытаясь уложить это в знакомую логику, и не находил подходящих ассоциаций. Я надеялась, после небольшой паузы продолжила Евгения, что мы уйдём отсюда вместе.

Он поднял на неё взгляд.

Уйдём?

Покинем город, сказала Евгения. Чем дальше, тем выше вероятность, что мои способности заметят. Не сразу. Но достаточно, чтобы стало опасно. Для меня и для тех, кто рядом.

И ты думаешь, что поверхность безопаснее?

Нет, сказала она. Но там хотя бы можно исчезнуть. Здесь нельзя.

Он молчал. Мысли двигались медленно, тяжело. Он видел перед собой человека, который был ценен слишком ценен. И именно поэтому опасен.

Ты понимаешь, сказал он наконец, что для команды ты будешь риском.

Понимаю, вздохнула она. И ты сейчас думаешь об этом.

Он вздрогнул.

Ты сейчас читаешь мысли?

Нет, сказала Евгения. Но некоторые вещи звучат очень громко, даже если их не озвучивать.

Артём посмотрел на дверь лаборатории. Потом на неё.

Я не уверен, что доверяю тебе, сказал он честно.

И не должен, ответила она. Достаточно, если ты пойдёшь дальше осознанно.

Евгения шагнула к двери.

Идём. возможно, она волновалась и из-за этого была необычно многословной. Здесь должны быть ответы и на твои вопросы, и на мои. И надеюсь, что нам дадут время на то, чтобы найти все необходимое и определиться, что с этим делать.Она приложила ладонь к незаметной панели справа от двери, и та начала беззвучно открываться.В щели показался свет холодный, ровный. И в этот миг Артёма накрыла простая, почти детская мысль.Что, если правда окажется хуже, чем незнание?

Он сделал шаг вперёд не потому, что сомнения исчезли, а потому что остановиться сейчас значило предать и отца, и самого себя, и даже эту девушку, которая, рискуя, довела его до самого порога.

Глава 8. Внутри

Свет внутри здания был ровным. Слишком ровным.

Белый не ослепляющий, но и не мягкий. Такой свет не создавал теней, не позволял спрятаться ни складке одежды, ни выражению лица. Казалось, он не просто освещал, а регистрировал присутствие, фиксировал каждое движение.

Поверхности стены, пол, потолок сливались в единую систему отражений. Ни одного шва, ни одной царапины, ни малейшего следа присутствия человека. Воздух казался не просто чистым, а отфильтрованным до состояния идеи о чистоте.

Артём поймал себя на странной мысли: здесь будто бы не убирали. Здесь не позволяли загрязнению возникнуть.

Дверь за их спинами закрылась без звука.

Добро пожаловать, тихо сказала Евгения. Здесь всегда так, даже когда никого нет.

В её голосе не было ни иронии, ни торжественности. Только факты.Артём кивнул, не сразу найдя слова. Его тело автоматически переключилось в режим наблюдения: считать шаги, фиксировать выходы, отмечать камеры, искать аномалии. Это было почти рефлексом, остатком прежней жизни. Но аномалий не было. Или наоборот всё здесь было одной сплошной аномалией, настолько цельной, что не за что было зацепиться.Механизмы работали почти бесшумно. Где-то над потолком или за стенами двигалось что-то крупное и тяжёлое не торопясь, без усилия, как живой организм, уверенный в своей силе. Иногда слышался мягкий щелчок, иногда короткий импульс, похожий на вдох. Ни один из этих звуков не требовал внимания, но все вместе они создавали ощущение постоянного, ровного присутствия.

И далеко, за несколькими слоями стен голоса. Неразборчивые, приглушённые, будто доносившиеся сквозь воду или плотную ткань. Они не нарушали тишину наоборот, подтверждали, что всё происходящее здесь считается нормальной рабочей обстановкой.

Они шли по коридору, и Артём заметил, что пол под ногами едва заметно пружинит. Не мягко скорее компенсируя шаг, как если бы конструкция подстраивалась под нагрузку в реальном времени, перераспределяя вес и давление. От этого возникало странное чувство: будто здание не просто выдерживало людей, а терпело их присутствие.

Здесь почти нет персонала, сказала Евгения, словно отвечая на незаданный вопрос. Большая часть процессов автоматизирована. Люди нужны в других местах.

Она не уточнила где именно. И Артём понял, что уточнять не хочет.

Первую камеру он заметил не сразу. Она не выделялась ни рамой, ни обозначением просто ещё одна стена, за которой пространство внезапно становилось глубже.

Прозрачная поверхность открывала вид в большое помещение, заполненное колбами. Они стояли рядами, как деревья в искусственном лесу, выстроенные по строгой симметрии. Внутри каждой человек. Или то, что от него осталось.

Раствор был мутно-голубым, с лёгким, почти незаметным свечением, и тела в нём казались неестественно спокойными. У некоторых отсутствовали конечности не ампутированные грубо, а словно никогда и не существовавшие, как если бы их вычеркнули из первоначального замысла. У других странные, непропорциональные формы, будто развитие было остановлено и перенаправлено в процессе, подчинено иной задаче.

В одной из колб Артём увидел женщину с округлившимся животом. Беременную. Лицо молодое, почти безмятежное. Руки сложены на груди. Если бы не трубки и контакты, можно было бы подумать, что она спит.

Он остановился.

Они голос предал его, но он заставил себя договорить. Они живы?

Артём увидел, как пальцы Евгении слегка дрогнули, будто она пыталась удержать что-то ускользающее. Губы приоткрылись, но слов не последовало. Вместо этого она будто прислушивалась не к звукам, а к чему-то глубже, скрытому, как если бы ответ находился не снаружи, а внутри неё.

Прошло несколько секунд. Слишком длинных для простого вопроса.

Евгения открыла глаза и медленно покачала головой.

Нет.

Все?

Да.

Он сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло.

Тогда зачем?..

Потому что тело не всегда человек, сказала она спокойно. Иногда это просто среда. Иногда ресурс. Иногда носитель процессов, которые ещё не завершены.

Он отвернулся от стекла, но изображение не отпускало. Эти люди выглядели слишком целыми для мёртвых и слишком неподвижными для живых. Они находились в промежуточном состоянии, которое этот город, судя по всему, считал допустимым, рациональным, оправданным.

Они прошли дальше.

Следующая дверь была заперта. Не герметично, не аварийно просто закрыта. За ней отчётливо слышался разговор.

проблема не в методе, говорил мужской голос. Все выкладки подтверждены. Мы это проходили уже не раз.

Значит, в исходном материале, ответил другой. Снова.

Слишком много отклонений. Генетических, психических. Мы не можем позволить себе такой процент неудач.

Мы и так работаем на пределе. Нельзя рассчитывать, что они будут жить здесь вечно.

Именно. В ближайшие годы нам нужны те, кто сможет выйти на сушу. А для этого адаптация. Настоящая, а не имитация.

И техника. Аппараты для выхода за пределы купола. Переходный ангар отдельный, изолированный. Между средами.

Всё это возможно. Если перестать жалеть неподходящий материал.

Артём почувствовал, как Евгения рядом с ним буквально застыла. Не замерла именно застыла, как если бы её тело на мгновение перестало быть частью собственного движения.

Её мышцы напряглись так резко, что он инстинктивно сделал полшага ближе, будто мог заслонить её собой не от опасности, а от звука.

Это начал он и осёкся.

Она не смотрела на дверь. Взгляд был направлен в пол, в отражающую поверхность, в которой не было видно ни их лиц, ни их теней.

Да, сказала она очень тихо. Это мой отец.

Он не стал задавать вопросов. Не стал говорить ничего утешительного. Любые слова здесь были бы лишними и, возможно, даже жестокими.

Когда они отошли на достаточное расстояние, Евгения выдохнула почти незаметно, как человек, который долго держал дыхание и только сейчас позволил себе короткую передышку.

Я слышала такие разговоры много раз, сказала она. Разные люди, разные формулировки. Пока они ни к чему не привели.

Она посмотрела на него и впервые за всё время позволила себе слабую, почти незаметную улыбку. На её лице, всё ещё бледном от напряжения, дрогнуло что-то похожее на облегчение не радостное, а усталое.

Это радует.

Дальше коридор расширялся, теряя ощущение замкнутости, но не давления.

Помещение, в которое они вошли, действительно напоминало мясницкий цех если бы мясницкий цех проектировали люди, ненавидящие всё живое и обожающие порядок. Столы из матового металла. Инструменты, аккуратно разложенные в нишах, каждый на своём месте. Манипуляторы, работающие с хирургической точностью, без рывков и лишних движений.

На одном из столов лежал человек. Или то, что ещё недавно им было.

Никакой крови. Никакой суеты. Процесс шёл методично, почти уважительно, как разборка сложного механизма. Органы извлекались, помещались в контейнеры, маркировались и уезжали по скрытым транспортным каналам, исчезая за стенами так же бесследно, как и появлялись.

В основном это те, кто умер недавно, сказала Евгения. Так больше шансов, что человек послужит обществу ещё какое-то время.

Артём не был уверен, что хочет уточнять, что именно она имеет в виду. Её голос был ровным. Слишком ровным. Но он заметил, как она сжала кулаки, как побелели костяшки пальцев, и понял, что это не равнодушие, а усилие.

Ты ненавидишь это, сказал он.

Да, ответила она сразу. Но ненависть здесь ничего не меняет.

А если не умер? спросил всё же Артём, чтобы закрыть вопрос до конца, как закрывают опасную дверь.

Она посмотрела на него внимательно.

Тогда это уже другой разговор, сказала она. И другие протоколы.

Он кивнул, чувствуя, как внутри что-то окончательно сдвигается. Не ломается именно сдвигается, освобождая место для новой, более жёсткой картины мира.

Между секциями тянулись прозрачные трубки.

Сначала Артём принял их за часть инженерной инфраструктуры охлаждение, отвод среды, переработку растворов. Но, присмотревшись, понял, что внутри движется нечто иное. Не просто жидкость.

Плотные, медленно текущие массы. Иногда слабо пульсирующие, словно обладающие собственной инерцией. Иногда разделяющиеся, как будто система сама решала, что оставить, а что отправить дальше.

Трубки уходили вниз.

Не в сторону технических отсеков, не к утилизационным блокам а будто вглубь купола. Туда, где располагались уровни, о которых обычно не говорили и которые на схемах обозначались слишком обобщённо, почти абстрактно.

Это части он замолчал, подбирая формулировку. Части их тел?

Евгения не сразу ответила.

Она замедлила шаг, будто это место оказывало на неё физическое сопротивление. Её взгляд скользнул по трубкам быстро, почти украдкой, как если бы смотреть дольше было опасно.

Да, сказала она. Не всё.

И куда это идёт?

Она чуть заметно пожала плечами.

Я она запнулась. Понимаю это не как схему. Скорее как ощущение. Это не утилизация и не хранение. Это часть системы.

Она помолчала, словно взвешивая, не сказала ли уже слишком много.

Больше я сказать не могу. Даже если бы хотела.

Наконец они остановились у небольшой комнаты.

Внутри несколько мониторов, центральный терминал, несколько кресел. Ничего лишнего. Всё предельно функционально, как если бы само пространство было сведено к задаче.

В дальнем углу ещё одна дверь.

Данные хранятся там, сказала Евгения, кивнув в её сторону. А здесь здесь можно посмотреть почти всё. Истории. Перемещения. Изменения. Исходные данные.

Она повернулась к нему.

Ты знаешь, с чего лучше начать?

Артём посмотрел на экраны. На бесконечные списки имён, идентификаторов, дат, кодов. Они сливались в сплошной поток информации, за которым угадывались чьи-то жизни, сведённые к строкам и параметрам.

Пришло отчётливое понимание: больше всего он боится даже не отсутствия знакомых фамилий. Он боится увидеть их и понять, что с ними сделали.

Он медленно выдохнул.

Да, сказал он наконец. Знаю.

И протянул руку к панели управления.

Глава 9. Архив

Копирование шло медленно.

Не потому, что система сопротивлялась наоборот, она охотно открывала доступ, подтверждала запросы, послушно формировала пакеты данных. Проблема была в другом: форматы не совпадали. Архив, созданный три столетия назад, существовал в логике, где информация не просто хранилась, а жила в связях, пересечениях, контекстах. Современные носители требовали линейности, упорядоченности, строгой иерархии. Приходилось переводить одно в другое слой за слоем, с потерями скорости.

На экране ползла шкала прогресса.

Быстрее не получится, сказала Евгения, не отрывая взгляда от терминала. Если форсировать, часть связей разрушится, и расшифровка может занять намного более продолжительное время.

Артём кивнул. Он сидел рядом, чуть откинувшись в кресле, и следил за бегущими строками. Имена. Даты. Идентификаторы. Ссылки на процедуры, протоколы, уровни допуска. Сухая, лишённая эмоций ткань документации и при этом он ощущал за ней плотность чужих жизней, спрессованных в цифры.

Где-то за стеной послышались голоса.

Негромкие. Деловые. Кто-то спорил о сроках, кто-то о допустимых отклонениях. Звук приближался, затем замирал, будто люди остановились на развилке коридора.

Евгения подняла голову, прислушалась и едва заметно покачала головой.

Не сюда, сказала она тихо. Это не их маршрут.

Ты уверена? так же тихо спросил Артём.

Да. Здесь нет причины останавливаться. Для них.

Голоса удалились. Пространство снова сомкнулось в ровную, контролируемую тишину.

Копирование продолжалось.

Артём поймал себя на том, что читает. Не выборочно, не цепляясь за знакомые слова а целиком, строка за строкой. Он не просто скользил взглядом по тексту, а успевал фиксировать связи, даты, повторяющиеся фамилии. Это происходило автоматически, без усилия, как дыхание.

Ты Евгения запнулась, бросив на него короткий взгляд. Ты правда всё это успеваешь?

Что именно? не сразу понял он.

Осознавать, сказала она. Ты не просто смотришь. Ты читаешь.

Он смутился.

Наверное, да.

С такой скоростью?

Он пожал плечами.

У нас в семье он сделал паузу, подбирая слова. Мы всегда любили старые архивы. Бумажные, цифровые любые. Меня рано научили читать, потому что иначе я просто мешал. А потом он слабо улыбнулся. Потом стало интересно. Я много времени проводил в текстах. Видимо, мозг привык.

Она смотрела на него внимательно, без удивления скорее с новым, настороженным интересом.

Это редкий навык, сказала она наконец. Особенно сейчас.

Он хотел ответить, но в этот момент одна из строк зацепила его внимание.

Имя.

Он замер, затем вернулся на несколько экранов назад.

Евгения тихо сказал он. Здесь есть запись о тебе.

Она будто колебалась, стоит ли смотреть. Потом всё же подошла и встала рядом, глядя на экран.

Запись была длинной. Слишком длинной для ребёнка.

Имя. Дата рождения. Генетические маркеры. Уровень допуска отца. Подробное описание процедур, проведённых с матерью ещё до её рождения, затем с ней самой. Исправления. Коррекции. Многочисленные пометки на полях.

Перспективный проект, значилось в одном из первых отчётов.

Артём читал быстро, но некоторые фразы словно застревали.

Ожидания. Прогнозы. Надежды на нестандартные способности, выходящие за рамки статистической нормы.

И итоговая запись.

Результат: высокий уровень интеллекта. Прогнозируемых сверхадаптивных изменений не выявлено. Дальнейшее наблюдение в стандартном режиме.

Он не знал, что сказать.

Евгения смотрела на экран спокойно. Слишком спокойно.

Я знала, сказала она наконец. В общих чертах. Он никогда не скрывал, что я была не слишком удачной попыткой.

Прости, вырвалось у Артёма.

Она чуть улыбнулась.

Не стоит. Я сама поддерживала этот образ. Да и для этого города это уже многое.

Он хотел возразить, но взгляд снова скользнул по архиву и наткнулся на другую строчку.

Дмитриева.

Сердце неприятно сжалось.

Он открыл список совпадений. Их было несколько. Не все подходили по датам, не все по профессии. Но одна запись

Он задержал дыхание.

Кажется он замолчал, затем продолжил: Кажется, я нашёл.

Валентина Дмитриева.Учёный-генетик. Одна из соавторов проекта Древо жизни.

Артём пробежал глазами дальше, и с каждой строкой чувство узнавания становилось всё более вязким, неприятным.

Есть дочь Елена. Семь лет на момент первого упоминания проекта.Муж погиб во время неудачной стыковки при первом переходе в купол.На момент попадания в город уже была беременна, переход прошел без осложнений.

Он медленно выдохнул.

По датам начал он и замолчал.

Да, сказала Евгения. Это совпадает.

Она не смотрела на него, читала дальше, но голос её звучал ровно слишком ровно, как всегда, когда она касалась вещей, к которым нельзя было позволить себе приблизиться слишком сильно.

Описание проекта было кратким, будто авторы не считали нужным объяснять очевидное.

Древо жизни предполагало постепенное преобразование части населения в гибридную форму существования, интегрированную с системами жизнеобеспечения города. Не как управляющий центр как среда. Живое звено между инфраструктурой и человеком.

Дальше шли подробности.

У этих форм жизни, согласно показаниям приборов, сохранялись намерения. Не память, не личность а самое сильное чувство, доминирующее желание на момент перехода. Именно поэтому отбор был столь строгим.Вспоминались статуи людей из лаборатории. Теперь они казались совершенно ненужными и незначительными учитывая, что эти люди были памятниками сами по себе, пусть и в непривычной человеку форме.

Артём читал информацию, изо всех сил стараясь не принимать её близко к сердцу.Мотив Валентины Дмитриевой не формулировался как спасение человечества или стабилизация системы. В документах это называлось иначе материнская доминанта, доведённая до предельного значения. Не идея. Не принцип. Инстинкт.

Желание оставаться рядом со своей дочерью. Оберегать. Создавать среду, в которой та сможет вырасти даже если сама Валентина перестанет быть человеком в привычном смысле.

Она не становилась стражем города и не занимала отдельную функцию. Её интеграция описывалась как растворение в инфраструктуре: в давлении и уровне кислорода, в температурных градиентах, в устойчивости конструкций. В самом ощущении города как чего-то надёжного, удерживающего.

Город становился продолжением материнского тела.

Артём прочёл это дважды.

Это он запнулся. Это ведь означает, что она

Да, перебила Евгения мягко. Если построить граф родственных связей, ты увидишь. Её дочь твоя прапрапра она запнулась, много раз прабабушка.

Она наконец подняла на него взгляд.

Судя по всему, мы с тобой дальние родственники.

Он кивнул, принимая это почти механически.

Он не знал и не мог знать что в этот момент Евгения ощущала совсем другое.

Что мысль о том, что давление города, его странное внимание, его постоянное присутствие может быть не абстрактной системой, а буквально следом бабушки, которая даже в таком виде пытается удержать, прикрыть, не дать разрушиться, пугала её куда сильнее любых архивных записей.

И вместе с тем грела.Чтобы понять произошедшее до конца, Артём просмотрел записи по двум другим участникам проекта.

Клод Кольбер.Инженер. Архитектор систем стабилизации. Диагноз: неоперабельная опухоль мозга.

Мотив: завершить. Исправить. Довести до идеала.

В его описании город представал иначе. Не как мать как механизм, доведённый до абсолютной точности. Любое отклонение фиксировалось и гасилось. Не из жестокости из неспособности допустить ошибку.

Теперь понятно, тихо сказал Артём. Почему здесь всё так правильно.

Евгения кивнула.

Он не мог позволить себе риск. Даже посмертно.

Последнее имя.

Химари Ито.Ботаник. Специалист по симбиотическим формам жизни. С детства прикована к инвалидному креслу.

Мотив: слияние.

Её переход был описан почти как добровольный. Не бегство от тела обретение нового. В системе она отвечала за биологические контуры города. За растения. За мягкий свет. За те зоны, где Артём с самого начала чувствовал странный покой.

Она хотела этого, сказал он.

Да, ответила Евгения. Думаю, единственная из них.

Они замолчали.

Становилось ясно: город не просто жил. Он помнил. Он существовал за счёт тех, кого когда-то посчитали достаточно полезными, чтобы сохранить и за счёт остальных, чьи тела стали питанием для этой замкнутой системы.

Круговорот жизни и смерти, замкнутый под куполом.

Теперь ты понимаешь, сказала Евгения наконец. Почему я не хочу, чтобы это вышло наружу.

Артём кивнул.

Да.

Он открыл архив на своём компьютере. Проверил содержимое. Только сухие данные. Биографии. Родственные связи. Никаких подробностей. Никаких истин.

Пусть так и останется, сказал он.

Шкала копирования дошла до конца.

Артём долго молчал, смотря на уведомление о завершении загрузки, прежде чем отключить свой компьютер от архивного и спросить:

Ты догадывалась?

Евгения не сразу поняла, о чём он.

О чём именно?

О том, что всё вот так, он неопределённо повёл рукой, словно пытаясь охватить город целиком. О Валентине. О том, что это не просто система. Не просто след проекта.

Она отвела взгляд.

Я чувствовала что-то, сказала она наконец. Когда мы шли к лаборатории. Раньше тоже. Не мысли скорее сопровождение. Как будто город не просто пропускает, а ведёт, мягко подталкивая в нужном направлении. Я говорила тебе об этом.

Да, кивнул Артём.

Но я не складывала это в одну картину, продолжила она тихо. Или не хотела складывать. Это были обрывки. Несовпадения. Намёки, которые слишком легко было списать на воображение. Если соединить их получается нечто, во что очень трудно поверить.

Она сжала пальцы, словно проверяя, реальны ли они.

Это было бы слишком.

Он посмотрел на неё внимательнее, чем раньше.

А теперь? спросила она. Теперь, когда ты знаешь тебе спокойнее?

Вопрос прозвучал почти по-детски.

Артём не стал подбирать слова.

Нет, сказал он честно.

Он сделал паузу, сдерживая эмоции, а не подбирая формулировку.

Если она каким-то образом продолжает существовать уже несколько сотен лет он замолчал, потом договорил тише: Это выглядит издёвкой. И над моей бабушкой. И над самой идеей смерти. И жизни.

Евгения слушала очень внимательно, не перебивая.

Ей не больно, сказала она уверенно. В этом я почти уверена.

Он поднял на неё взгляд.

Она не осознаёт своё состояние как что-то неправильное или пугающее. Если бы это было так, изменения в атмосфере города чувствовали бы все. Постоянно. Страх, искажения, сбои они были бы в каждом переходе, в каждом доме.

Она чуть заметно покачала головой.

Для неё это просто форма присутствия. Заботы. Она не страдает.

Это не утешало. Но делало картину чуть менее невыносимой.

Думаю, нам пора выбираться, сказала Евгения, приводя компьютер архива в исходное состояние как будто никого и не было в комнате. Если больше ничего не нужно.

Артём оглянулся в последний раз не на экраны, не на оборудование, а на пространство вокруг. На город, который молчал так же, как молчал всегда.

Да, сказал он. Пора.

Они пошли к выходу из комнаты. Обратный путь до шлюза обещал быть тяжелее из-за груза знаний и смутного чувства вины за то, что для своего предка они уже ничего не могли сделать.