НАВСЕГДА (посвящается Ю. Н. Куранову)

ОСЕНЬ-ОЗЕРО

ПРЕЙСИШ-ЭЙЛАУ

ОСЕНЬ-ОЗЕРО

ПРЕЙСИШ-ЭЙЛАУ

***

ЗЕЛЕНЫЙ ЦВЕТ НАДЕЖДЫ

***

ТАЁЖНАЯ ЗАРИСОВКА

ПИСЬМО К ДОЧЕРИ

ЛЕБЕДИ С КУРАНОВСКОГО ДОМА

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

ДЫХАНИЕ РОССИИ

Д В О Й Н О Й П О Р Т Р Е Т

(переводы)

ОСЕНЬ

П О Э З И Я В О К Р У Г Н А С

ОСЕНЬ

ЗИМА

НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО

О Т З В У К И

ТЕПЛО РОДНОГО ОЧАГА

ВЕТЕР СРЕДИ САМОГО ПОЛУДНЯ

(По мотивам рассказа Ю. Куранова)

ЗАДУМЧИВЫЙ ГОСТЬ

(По рассказу Ю. Куранова)

ПО РАССКАЗУ Ю. КУРАНОВА "ШАГИ И РАССТОЯНИЯ"

ДОМ НАД РУМБОЙ

(По мотивам повести Ю. Куранова)

ПТИЦА ГАБИС

(Фантазия на тему)

ДОМ НАД РУМБОЙ

(по одноименной повести Ю.Н.Куранова)

ЮРИЮ КУРАНОВУ

У Л И Ц А В Н Е Б О

В КОСМОСЕ

НЕМНОГОСТРУННЫЙ ГИМН СВЯТОМУ ДУХУ

1

2

3

4

5

6

7

НЕБЕСНЫЙ КРЕСТ

ВЕТЕР СРЕДИ САМОГО ПОЛУДНЯ

(По мотивам рассрава. Утренний воздух еще не наполнялся запахом распускающихся цветов, а лишь освежал легкою прохладой, напоминая о недавней весне.
  В один из таких мягких июньских дней я встретился с неповторимым и трепетным для любого православного христианина явлением. Я спешил по делам, проходя участок парка, расположенного на некотором возвышении...
  Что это?! - вдруг спросил внезапно остановившийся прохожий, пристально смотря куда-то вверх... Его голова была запрокинута к небу...
  Я с интересом посмотрел в ту же сторону, и не поверил своим глазам...
  Высоко в небе полупрозрачные, белые как тополиный пух облака каким-то непостижимым образом нарисовали гигантский православный крест...
  Некоторое время мне казалось: "Может это инверсионный след от пролетавших в разных направлениях самолетов?"
  Но, присмотревшись внимательнее, я обнаружил, что все очертания креста лежали строго в одной плоскости, что не оставляло ни малейшего сомнения: крест был целиком из облачного пара. Это тем более изумляло, поскольку совсем рядом стоял православный храм и, казалось, что это в небесной выси отразился как в зеркале крест, возведенный над храмом...
  Можно было принять наблюдаемое за чудо, за знамение, наконец, за мираж, или просто за природное явление. Но меня не покидало странное чувство, что и я и мой одинокий путник стали одарены какой-то необъяснимой радостью и радость эта завладела всем нашим существом, придав нам некую воздушность, невесомость и блаженное состояние, дающее покой и легкость мыслей, не обремененных теми тяжелыми и мрачными желаниями, что доводят порой целые народы до неистового бешенства.
  День угасал. И незаметно форма креста стала сливаться с темнеющим небом, пока не растворилась в нём темно-прозрачным силуэтом, почти невидимым глазу...
  Радость и восторг утихли. День сменился теплым вечером, и его приход неистово приветствовали мириады цикад, жадно перебивающих друг друга, как будто стремившихся перекричать своего соседа, и этому гомону вечера, казалось, не будет конца...
 
 
  Татьяна ОСОКИНА, Аргентина
 

  Был Свет истинный, который прос-вещает всякого человека, приходя-щего в мир.
 
  Ранним утром я вышла из дома.
  Тьма вокруг, и всё небо во мгле.
  То, что было при СВЕТЕ знакомо,
  Странным, чуждым представилось мне.
  Взгляд мой сам устремился к востоку...
  Вдруг внезапно из тьмы воссиял,
  Осветив мне земную дорогу,
  ОРИОН... И всё небо объял.
  Там престол Твой,
  Господь, средь вселенной.
  От него всем мирам льётся СВЕТ.
  Проникает к земле нашей тленной
  Через сонмы непавших планет...
  Здесь, у нас, и рождались, и жили
  Миллионы созданий Твоих.
  И в могилу земли уходили...
  Но всю жизнь Ты был СВЕТОМ для них.
  Просвещал и святого, и злого...
  Никого не оставил во тьме.
  И однажды средь жизни суровой
  СВЕТ Твой заревом вспыхнул во мне...
  Пред Тобой на колени склоняясь,
  Слышу голос Твой милый во мне.
  И на милость Твою отдаваясь,
  Я во СВЕТЕ хожу по земле.
  ОРИОН, ты поведал мне снова
  О страданьях и муках Творца.
  Как окутан был тёмным покровом
  На кресте СВЕТ родного лица.
 
 
 
 
 
 
 
  Юрий КУРАНОВ
 
  Мумбо-Джумбо вас задушит.
  Вечел Линдзи
 
  О, сколько городов погибло навсегда!
  Отпели печи, отгорели окна.
  На скольких нивах знойная страда
  Оборвалась, навеки скорбно смолкнув.
 
  Я с ними был. Я падал под мечом,
  Я от стрелы клубился сердцем полым
  И раненый склонялся над ключом,
  И цепенел, заслышав топот в поле.
 
  Мой друг бежал и прятался в кустах,
  Слабея взглядом, сердцем истекая;
  Моих жрецов сжигали на кострах
  От Сиракуз до Фив и до Китая
 
  Мои державы рушились в веках,
  В мои дворцы врывались савроматы,
  Моих гетер в хохочущих руках
  Тащили скифы скопищем косматым.
 
  В моих конюшнях варвар ликовал
  И скалил зубы, и звенел уздою,
  И сокрушал железом наповал
  Моих богов над вечною рекою.
 
  Да, мой народ бродил по пустырям,
  Гудела смерть в Державие пустынном,
  И на моих на царственных костях
  Мой враг мои впивал из кубка вина.
 
  Но царь был я! Поверженный, но царь --
  И в блеске глаз, и в знании высоком!
  И предо мной властительный дикарь
  Копьё вздымал, но никнул мутным оком.
 
  Мои пиры звенят во всех веках,
  Моих цариц лобзают в сновиденьях,
  И о моих дарующих руках
  Гремят легенды в сладких песнопеньях!
 
  И это я пред толпами врагов,
  В тени двора, в дыхании смоковниц
  Предал пожару плоть мою и кровь,
  Рабов, коней и всех моих наложниц,
 
  Входите все на пепел городищ!
  Ревите скифы, гунны и галаты --
  Победный шаг бессмысленных полчищ
  Не осквернит спалённые палаты.
 
  Здесь била жизнь, и вас она звала,
  И распаляла ваш азарт дикарский.
  И вы пришли, пришли на пепела,
  Здесь царь царил, и царь ушёл по-царски.
 
  Постройте вы теперь себе дворцы,
  Ищите клады, бейте в скалах камни,
  Пускай средь вас объявятся творцы
  И пусть пройдут печальный путь исканий;
 
  И пусть построят новый Вавилон,
  Взрастят Афины, свой Пергам откроют,
  Чтобы, как всякий вечный город, он
  Раздавлен был кровавою ордою.
 
  И новый царь, взойдя на новый пир,
  Последний пир царенья и услады,
  Окинет гордым взором страшный мир --
  Вражды, безумств и мести без пощады.
 
  А ты, поэт, возьми своё вино,
  Налей фиал и слушай голос лени,
  И жди, как парус с морем заодно,
  Далёких ветров скорбных поколений.
 
  О пусть твой дом пребудет в тишине,
  В сиянье звёзд, в цветенье полевицы,
  А ты лежишь, хмелея в дивном сне,
  Тревожном сне печальной вещей птицы.
 
 
  Борис ПОПОВ
 
  Моя жизнь давно уже пересекла экватор и начала свой бег к завершению. За прошедшие годы мне посчастливилось побывать во многих уголках необъятной России, посетить разные страны на разных континентах и даже совершить кругосветное путешествие, но лишь однажды довелось ступить на землю легендарной Эллады. Волею случая это был морской порт Салоники. Ранее он носил название Салунь, а в самые древние времена - Фессалоника. Так звали жену одного из царей Македонии, непосредственного преемника знаменитого Александра.
  Я несколько дней ходил по улицам этого очень старого и многоголосого города, но ни разу не направился в сторону Храма. Тогда мне ещё ничего не было известно ни о нём, ни об эпархе, который его построил. Прошло тридцать лет, большая часть активной творческой жизни, прежде чем наконец встретились я, Храм и эпарх, но встреча эта была весьма необычной.
  Уже шестнадцать веков храм в Салониках носит имя святого Димитрия, того самого, который ещё в начале IV века служил префектом этого города, а потом был казнён гонцами из Рима за свою верность заветам Христа. На Руси этого святого издревле считали покровителем славян, хотя жил он не на Руси, а далеко от неё в Византии. Некоторые славяне, пришедшие на север этой страны из-за Дуная, поселились рядом с Салунью и назвали свою землю Славенией. Позднее Славения и Салунь объединились, поэтому славяне получили возможность свободно приходить в храм Святого Димитрия. Для них это был самый первый православный храм, который они видели своими глазами, к стенам которого они могли притрагиваться своими руками. Он невольно превратился в их главное святилище. Сведения об этом храме и житии святого Димитрия со временем донеслись до всех окраин славянского мира, простиравшегося тогда от Салуни далеко на север вплоть до Ладоги, на запад - до Лабы-Эльбы и на восток - до Волги. Поэтому неудивительно, что храм и святой Димитрий навсегда вошли в религиозную жизнь этого нового в Европе мира.
  Мало кто помнит его имя, но главным виновником знаменательного события, произошедшего в славянском обществе, невольно стал тот, кто был вдохновителем создания и организатором строительства храма в Салуни. Звали его Леонтием, и относился он к роду Папиев. На свет этот человек появился примерно на сто лет позже святого Димитрия, а умер - за пятьдесят лет до прихода славян к границам Византии. В зрелом возрасте Леонтий стал эпархом Салуни, а затем - префектом всего Иллирика. В состав этой провинции Византии входили тогда и Македония, и Греция.
  Кто был непосредственным предком Леонтия, точно сказать нельзя, но первым Папием в Салуни и всей Византии стал Гай Поппей Сабин, римлянин, современник императоров Августа и Тиберия. Хотя он не отличался знатностью происхождения и был родом из племени сабинов - второго по значению в Риме, но, как говорил сам Корнелий Тацит, "благодаря близости к принцепсам, безукоризненному исполнению возложенных на него поручений и умению не возвышаться над ними, добился консульства" и на протяжении двадцати четырёх лет стоял во главе таких важнейших провинций Рима, как Мезия, Ахайя и Македония. В консульство Лентула Гетулика и Гая Кальвизия сенат определил наградить полководца Поппея Сабина триумфальными отличиями за подавление восстания фракийских племён. Дочь Поппея стала женой Публия Сципиона, наместника Рима в Африке, а внучка - женой императора Нерона. Леонтий был достойным преемником спокойного и терпеливого Гая Поппея Сабина и, несмотря на неспокойные времена, сумел успешно завершить строительство храма Святого Димитрия.
  Леонтий не был первым строителем храмов в роду Поппеев. Среди его древнейших предков упоминался ещё один Гай Поппей, который за шесть веков до Леонтия занимался строительством в Риме храма Согласия. Этот храм тоже имел особое значение для окружающих его людей, для всего многонационального европейского государства, простиравшегося тогда от Испании до Македонии.
  Наиболее древним из упоминаемых в преданиях строителей в роду Поппеев, наверное, был Эпей-строитель, участник Троянской войны и победитель кулачных боев. Именно ему по предложению знаменитого Одиссея было поручено изготовить всем известного Троянского коня. Этот конь и решил исход той долголетней войны в пользу спартанцев и их союзников. А в Спарте, по преданиям, и жили предки сабинов.
  Как же всё-таки произошла моя встреча с храмом и с эпархом из Салуни? Что было в ней удивительного?
  Мы встретились все вместе совсем в другом городе. Не в Салониках и даже не в Греции, а далеко от неё - в столице России. Однажды я с недоверием листал непонятные таблицы с голыми цифрами, якобы составленные древними мудрецами. Кроме цифр в них не было ничего. По ним выходило, что ранее, много веков назад, я уже прожил свою жизнь, а в ХХ веке родился вторично. По ним также выходило, что в прошлой жизни я появился на свет в Византии, причём через сто лет после святого Димитрия, и занимался строительством зданий и храмов.
  К этим выводам таблиц можно отнестись по-разному. Первая моя реакция была естественной, то есть скептической. Но потом вспомнилось, что и в ХХ веке мне почему-то пришлось стать строителем, как таблицы и предрекали. Впервые о своём желании быть им я заявил ещё в школе на уроке литературы, когда мне было лишь девять лет. Откуда возникло это желание - неизвестно. Как мне думалось до сих пор, по той простой причине, что первые годы моей жизни прошли среди многочисленных развалин второй мировой, и мне подсознательно хотелось их все восстановить. Из моих ближайших предков никто и никогда не был профессиональным строителем, поэтому не было и семейной традиции. По окончании школы в возрасте четырнадцати лет я самостоятельно поступил в строительный техникум. Когда меня спрашивали о том, почему я это сделал, то отвечал просто:
  - Мне нравится профессия строителя!
  Потом были институт, научная работа, сложная техническая система строительства объектов на морском побережье и шельфе, должность генерального конструктора...
  Я решил проверить правильность выводов таблиц на своём брате. Тот, в отличие от меня, профессиональный музыкант, получил специальное образование, сочиняет стихи, музыку, поёт, играет на различных инструментах. И что же? Таблицы подтвердили, что и в прошлой жизни брат тоже был развлекателем, музыкантом. Выходит, что в отношении профессий выводы таблиц могут соответствовать истине?! Всё дело лишь в звёздах, в их расположении над головой в момент рождения?! А если вселенная - это лик Всевышнего, то - в повороте его лика к новорожденному?!
  Затем я решил проверить правильность тех же таблиц в определении места рождения. Для этого пришлось подвергнуть проверке мою прежнюю супругу и внука. Согласно таблицам, выходило, что супруга в прошлой жизни якобы родилась на севере Китая. Вроде бы этого никак не могло быть, но тут я вспомнил о том, что её предки по отцовской линии действительно жили на Амуре, то есть на границе с Северным Китаем. Получается, что таблицы и тут говорили правду. Потом я вспомнил о том, что мой старший внук родился на Дальнем Востоке, но таблицы показывали, что и в прошлой жизни он родился там же. Значит, и в отношении места рождения выводы таблиц также могут соответствовать истине?! Непостижимо!
  Подсчеты и рассуждения позволяли сделать вывод о том, что в таблицах что-то есть, но что именно и в какой их части? Мысль об этом занимала меня некоторое время. Мне даже удалось расшифровать некоторые их закономерности, но лишь самые начальные. Потом я стал разбирать свои черновики, посвящённые тем предшественникам, которые жили в Византии и могли быть моими предками. Среди них оказался лишь один, чей год рождения совпадал с годом моего рождения в прошлой жизни. Возможно, это просто случайность, но это был Леонтий, эпарх Салуни. С другой стороны, он был единственным среди всех моих вероятных предшественников, кто занимался строительством, в том числе храма. Возможно, это тоже случайность, но две случайности подряд... Неужели Леонтий - это я в прошлом? Однако мне не хотелось спешить с выводами. Прежде всего я подумал о том, что Леонтий - это, наверное, один из моих прямых предков по отцовской линии, таких ведь много было до меня. И никак он не может быть моим вторым или, вернее, первым Я. Но самое удивительное в моём знакомстве с Леонтием было ещё впереди.
  Однажды я опять ездил в столицу, и мне удалось зайти в одну из главных библиотек страны, заказать в ней книги по истории Византии. Их было много. Я листал одну за другой, переписывал интересующие меня факты. Вдруг на одной из страниц неожиданно для себя увидел фотографию. На ней была мозаика, выполненная в храме святого Димитрия и расположенная на южном столбе при входе в алтарь. Древний мастер изобразил троих мужчин. Один из них, судя по надписи под фотографией, - святой Димитрий, другой - епископ Иоанн, а третий... Да, это был тот самый Леонтий, эпарх! Мозаика сохранила для потомков их лики. Но кто из них кто?
  Я смотрел на них, изучая фигуры и черты лица. И лишь один из них притягивал меня к себе. Может, это и был Леонтий? Убедиться в правильности вывода было нельзя, так как описания к снимку не было. Однако мой избранник имел черты лица, схожие с моими. Такие же низкий лоб, морщины на нём, залысины на голове, а ведь это была не фотография, а мозаика, которая не может достаточно точно воспроизвести изображение. В противном случае, вероятно, удалось бы найти больше сходства.
  Тем не менее выражение серьёзных глаз Леонтия видно было хорошо. В них отражался очень сложный мир. Прежде всего его глаза выражали и сдержанность, и решимость одновременно. В них не было такого сострадания, как, например, у епископа Иоанна, или такой чистоты, как, например, у святого Димитрия, но не было даже и тени жестокосердия, чванливости, высокомерия и пренебрежения. Главное, в них можно было увидеть стремление к истине, какой бы она ни была, даже суровой и беспощадной. Мне тоже не раз приходилось слышать обвинения в суровости или даже жестокости некоторых моих мыслей и слов, но каждый раз то была не суровость или жестокость по отношению к собеседнику или к самому себе, а правда жизни. Жестокость человека и жестокость жизни - это разные вещи. Говоря неприятную истину, мне всегда хотелось заставить собеседника или себя самого посмотреть правде в глаза и собраться силами для принятия мужественного решения. Ведь это самый короткий путь к успеху в жизни, даже если он ведёт прямо на эшафот, как однажды привёл к нему святого Димитрия.
  Я продолжал смотреть в глаза своего избранника и отметил для себя, что этот человек - реалист. Он готов к разным испытаниям, и в его силах преодолеть их, не ожидая поблажек. Именно такой человек может добиться своей цели, именно он мог довести строительство храма до завершения. Во всех этих перечисленных качествах он очень близок мне, понятен и является моим единомышленником. В правой руке он держит чертежи, а в левой - металлический жезл, знак государственной власти. В правой - цель, в левой - средство.
  Как оказалось, чувства не обманули меня, это действительно было изображение Леонтия. Так неужели Леонтий - это я, а я - это Леонтий?
  Если Леонтий - это я в прошлом, то почему до сих пор я ничего не помнил о нём? Если я - это Леонтий в будущем, то почему до сих пор сам Леонтий ничем не напоминал мне о себе, о своём прошлом? В том числе о храме, Салуни, Византии? Но тут я подумал о том, что неправ. Ведь каким-то образом он всё же давал мне знать о себе, как о строителе, когда я был ещё ребёнком, затем - когда был подростком и взрослым мужем. В моих многочисленных путешествиях дух Леонтия хотя и однажды, но всё же привёл меня именно в Салоники, где когда-то он жил. И даже в моём литературном творчестве с трудом, но он вынудил-таки меня неосознанно описать в своей самой первой книге путь к некоему Храму предков, а в многолетних поисках найти и самого Леонтия. Значит, незримая связь между нами всё-таки существовала всегда? Всё дело лишь в том, насколько чувствительны мы к тому неосязаемому миру предков, созданному ими в ноосфере, окружающей нас и нашу Землю?
  Как же теперь относиться мне к самому себе: как к себе или как к Леонтию? Я - это я или Леонтий? Я один или нас двое? Нас двое или ещё больше? Что же в действительности представляет собой моя жизнь, жизнь окружающих меня людей? Как увидеть её настоящее лицо? Может, следует заняться разгадкой тайны попавших мне в руки таблиц? А может, ответ надо искать в биографиях наших далёких предков? Ведь познакомившись с ними заочно, мы сможем понять их дела, чаяния, стремления. И если их души сегодня витают вокруг нас и возможно тонкое общение с ними, то знание истории, наверное, поможет нам образовать вместе с ними некую гармоничную целостность и добиться преемственности наших совместных деяний. Не в этом ли смысл нашей жизни? Если это так, то не поступить ли нам ещё проще: хотя бы иногда попытаться прислушаться к их голосам, звучащих в нас самих среди сегодняшнего шума дневной суеты?
 
 
  Евгений ЛУШЕВ
 
  В Древней Руси одежда у мальчиков и девочек состояла из одной рубашонки, сшитой из старой одежды родителей. Считалось, что она защитит, убережёт от порчи, сглаза, недоброго колдовства неокрепшего телом и душой ребёнка. Другую одежду давали, когда дети приучались к хозяйственной работе. Да и при рождении ребёнка первой пелёнкой служила родительская рубаха: девочке - материнская, мальчику - отцовская.
  Уже с ХVIII века в России младенцев для крещения и причастия представляли часто в кисейных, миткалевых рубашках, обшитых ленточками голубого цвета для мальчиков и розового - для девочек. Ситцевые рубашки надевали в будни. При рождении девочки дарили цветы розовые. При рождении мальчика - синие или фиолетовые. Если рождались близнецы, то дарили два одинаковых букета. Откуда и когда возник такой обычай?
  Оказывается, в основе традиции - цвета орденских лент.
  Лента ордена Андрея Первозванного голубого цвета. Андрей Первозванный, по церковной легенде, - апостол, один из первых (первозванный ) и ближайших учеников Иисуса Христа. Русские летописи называют его первым проповедником христианства в Приднепровье и Приильменье. Считается покровителем страны в России и Шотландии. По преданью, распят в Греции на косом кресте, так называемом кресте Андрея Первозванного. Крест стал знаком ордена Андрея Первозванного, размещён также на Военно-Морском Андреевском флаге. Орден Андрея Первозванного был и становится вновь одним из самых почётных в России.
  В результате Прутского похода 1711 года 40-тысячный русский корпус во главе с Петром I был окружён 140-тысячным турецким войском. Положение казалось безвыходным. Петр I готовился писать завещание. Екатерина, вторая жена Петра I (Марта Скавронская, российская императрица Екатерина I Алексеевна с 1725 года ) сопровождала мужа в походе. Свои драгоценности и собранные по её инициативе офицерами она умело использовала для подарка - подкупа паши, главнокомандующего турецким войском. В результате был предоставлен коридор для выхода русской армии из окружения с оружием и знамёнами. Умелое, инициативное участие Екатерины в спасении русской армии Петр I отметил вручением ордена Святой Екатерины с розовой лентой. Её стали называть Екатерининской.
  Голубая лента Андрея Первозванного и розовая Екатерининская, уважаемые и почитаемые в России, слились в сознании народа с понятиями мужского и женского, стали символами их и в этом качестве перешли в народные обычаи, национальную традицию. Комплект белья для новорожденной девочки - розовый, для новорожденного мальчика - голубой. Красивый, радостный обычай со светлой, прекрасной предысторией.
 
 
  Ольга ГУЛЕВИЧ
 
  Пауль рвался в бой. Он устал от длительного безделья в старом родительском замке, где долечивал раны, полученные в благородном крестовом походе в Святые земли. Сколько мужества, сколько отваги для благого дела, но победа ускользнула в последний миг, оставив на поле битвы горы раненых. Его окровавленное тело тоже нашли на этом поле и уже волокли в общую яму, когда он, измученный болью, издал слабый стон. Над ним склонился человек в длинном белом плаще с чёрным крестом, подергал веки, заглянул в зрачки и приказал оруженосцам отнести его в белый шатёр, отмеченный таким же, как на плаще, большим чёрным крестом и знаменем Святой Девы Марии. Долгие дни и ночи Пауль метался в бреду, находясь между жизнью и смертью. Он страдал от лихорадки и многочисленных ран, которые в жаре и при обилии мух заживали очень медленно.
  В одну из ночей, когда яркая луна заглянула в приоткрытую дверь шатра, а ночная прохлада остудила вспотевший лоб, Пауль неожиданно очнулся. Чей-то взгляд, как нежное прикосновение, заставил его открыть глаза. Перед ним стояла ослепительно красивая девушка. Её легкое белое одеяние трепетало от слабого ночного ветерка. Длинные, почти до пят, золотистые волосы блестели в лунном свете. Она поманила его рукой и тихо, но отчетливо произнесла: "Следуй за мной, рыцарь. Я помогу тебе найти любовь". Затем легонько приложила палец к губам, призывая хранить молчание, и растаяла в серой ночной мгле.
  Пауль закрыл глаза. Потом снова открыл их, но чудо не повторилось. Луна светила все так же ярко, и света её было вполне достаточно, чтобы рассмотреть, что в палатке, заполненной ранеными, нет никаких дев с развевающимися золотыми волосами. И стоны больных ничем не напоминают тот нежный, но властный голос, звучавший в его ушах. Что же это было? Сладостный сон, в котором ангел небесный приглашал его последовать за собой, оставив навсегда все земные радости и страдания?
  Едва забрезжил рассвет, Пауль попросил привести к нему исповедника. Пришёл немолодой уже монах в длиной серой рясе и в таком же, как у остальных служителей госпиталя.
  - Святой отец, - начал юноша, когда священник коснулся его лба мягкой теплой ладонью, - примите исповедь мою. Я должен быть готов в любую минуту предстать перед Всевышним.
  - Что случилось, сын мой? Почему ты вдруг так заторопился? Санитары, что осматривали тебя этим утром, утверждают, что ты поправляешься и скоро будешь совершенно здоров.
  - Они ошибаются, святой отец. Этой ночью за мной приходил ангел в образе прекрасной девушки. Он звал меня на небо.
  - А мне думается, ошибаешься ты. Этой ночью сознание вернулось к тебе, бред отступил, а раны затянулись, как будто тебя действительно коснулась святая рука.
  - Она не касалась меня, она приказала мне следовать за ней.
  - Кто?
  - Прелестное неземное создание.
  - Как она выглядела?
  - О, она была прекрасна, как, как... - Пауль вертел головой, пытаясь найти слова для сравнения, и взгляд его упал на старую икону, висевшую на противоположной от входа стене шатра. Сейчас, в лучах восходящего солнца, она была поистине божественна. - Как Святая Дева Мария, что смотрит на нас с иконы, - нашёлся Пауль. - Она вся светилась в лунном свете.
  - И ты утверждаешь, что она звала тебя?
  - Она поманила меня рукой и тихо сказала: "Следуй за мной...". - Про любовь Пауль не решился сказать даже священнику.
  - Тебя позвала сама Пресвятая Дева, - задумчиво произнёс монах, - Дева Мария - покровительница нашего ордена. - Он устремил взгляд на икону и надолго замолчал. Затем как будто очнулся от глубокой задумчивости и благоговейно произнес:
  - Ты - счастливый избранник судьбы. Сама Пресвятая Дева Мария назвала тебя своим заступником.
  Пауль недоуменно посмотрел на священника.
  - Знаешь ли ты, сын мой, в чьём доме находишься? Чьи стены приютили тебя? - голос его набирал силу и звучал уже почти торжественно. - Ты находишься в госпитале рыцарей Тевтонского ордена Пресвятой Девы Марии. Наш орден ещё очень молод. Самый молодой из ныне существующих орденов. Но мы сильны духом и решительны. Мы не только помогаем раненым рnbsp;ыцарям и пилигримам. Мы хотим обратить в святую христианскую веру всех неверных. Сейчас наш Великий магистр обратил свой взор на север, за пределы Польши, где обитают дикие племена язычников. Он собирает немецких рыцарей под своё знамя, чтобы отправиться в новый крестовый поход, - священник на мгновение прервал свою речь, чтобы увидеть, какое впечатление он произвел на слушателя. Но на лице Пауля было написано только недоумение.
  - Ты говоришь, что Святая Дева звала тебя за собой? Это значит - она звала тебя к нам, в наш воинствующий орден. Чтобы огнём и мечом утверждать святую веру в чужой земле.
  - А как же любовь? - не удержался Пауль.
  - Какая любовь? - строго переспросил священник, - порочная?
  - Нет, - неуверенно начал Пауль, - не знаю. Дева сказала, что поможет мне найти любовь, - совсем тихо закончил он.
  - Так знай же. Святая Дева не могла говорить о любви порочной, - он положил руку на плечо рыцаря. - Тебе нечего стыдиться. Она звала тебя познать любовь истинную, любовь к Господу нашему Иисусу Христу. Познать самому и донести её на конце меча своего до сердца самого заклятого врага Христова.
  У Пауля слегка закружилась голова от высокопарных речей старца. Он чувствовал, что в тайниках его души жила надежда встретить иную любовь, пусть порочную, но всё же более романтичную. Ведь ему ещё не было и двадцати лет. Но Святая Дева... Её образ всё ещё стоял перед его мысленным взором. А её глаза, бездонные голубые глаза?.. Чем дольше он всматривался в них, тем глубже погружался в какую-то неведомую пучину... Если она зовёт его, он не в силах, не вправе отказать ей...
  - Пусть Святая Дева приказывает, я готов умереть за неё, - тихо сказал он.
  - Я рад, что в твоём лице орден обрел нового сильного бойца, - произнес священник. - Но тебе не стоит торопиться принимать монашеский обет, ведь он - пожизненный. Суровая дисциплина и строгий устав ордена не позволяют рыцарю-монаху иметь обычные человеческие слабости. Сначала хорошенько укрепи своё здоровье и веру в наше святое дело. Твоя покровительница не оставит тебя на этом нелегком пути. Не спеши с принятием решений. Орден захочет испытать тебя не однажды. И ты будь готов к этому.
  Священник благословил рыцаря и тихо вышел, а Пауль погрузился в глубокий странный сон, в котором он бегал по лугу за стройной босоногой девушкой. Её длинные золотистые волосы словно шаль окутывали легкое белое платье, а яркие голубые глаза светились озорно и лукаво, когда она оглядывалась через плечо. Она улыбалась ему, но убегала всё дальше и дальше. А он не мог догнать её. Как будто тяжелые железные доспехи мешали ему. Он протянул к ней руку, хотел что-то крикнуть, но слова застряли под забралом, вырвался только какой-то хрип. Девушка оглянулась в последний раз и исчезла в высокой траве...
  Пауль проснулся в холодном поту, пытаясь сорвать с себя тяжелые рыцарские одежды, но только сдернул повязку, обнажив рану.
  С этой ночи состояние Пауля начало заметно улучшаться. Раны стали затягиваться, как будто их действительно коснулась святая рука. Сознание больше не покидало его, лихорадка и бред отступили. Но каждую ночь он мучительно всматривался в лунный луч, пробивающийся в окно, и искал в нем образ прекрасной Пророчицы. Когда силы его восстановились достаточно для того, чтобы подняться и сесть на коня, он решил вернуться домой.
 
  Горничные в замке убирали комнаты с особой тщательностью, а заботливая мать сама отбирала лучшие ткани для его спальни. Горячо любимый, единственный сын. Она выплакала все глаза, глядя в узкое оконце башни на дорогу, уходящую за горизонт. Несколько лет не было вестей от Пауля. Потом пришла страшная: его окровавленное тело видели на поле боя. И снова молчание. Но материнское сердце не могло смириться с потерей. Оно молилось неустанно, каждый день и каждую ночь.
  "О Великий Боже! Ты внял моим молитвам, не отказал несчастной матери в утешении. Благодарю тебя, благодарю", - шептала женщина, с волнением глядя на дорогу.
  Наконец на вершине холма, возвышающегося по ту сторону плодородной долины, показалось белое знамя, затем в лучах заходящего солнца блеснул шлем, другой, третий. Группа всадников приближалась к замку, и среди них был он, её Пауль. Сердце тревожно и радостно забилось. Пришлось присесть на кровать, чтобы унять дрожь. Нехорошо проявлять чувства при гостях и слугах. Потом, потом, когда они останутся вдвоем, она прижмет его к себе и наплачется вдоволь. Но сейчас нужно строгое, исполненное важности лицо, твердая и величественная походка. И только в глазах будут светиться радость и гордость за сына - героя, отважного воина, заступника Святой веры.
  Небольшой отряд приближался к замку. На белом знамени уже можно было различить фамильный герб. И лица, неприкрытые забралом, можно узнать. "Вон Питер - верный слуга и оруженосец сына, друг детских игр и проказ. Его родители были разорены прежней властью, им пришлось отдать старшего сына на содержание к богатым родственникам. Две их младшие дочери остались при родителях. Как они там, бедняжки, без приданого? Ведь уже невесты! Да и внешностью их бог обидел, нелегко будет выдать их замуж. Зато Питеру досталась вся красота семьи. И хотя для мужчины это не главное, но как приятно смотреть на его мужественное лицо! Как прекрасно он держится в седле! Он мог бы соперничать с Паулем в рыцарском великолепии, будь он более знатен и богат. Но нет, разве может кто-нибудь сравниться с моим сыном? Даже отсюда видно, что он - рыцарь. А его лицо... Господи, какое оно бледное, особенно на фоне загорелых лиц его слуг. Как первые хлопья снега на желтых осенних листьях. Бедный мальчик, он действительно был тяжело болен и еще не оправился от ран. И почему только трое слуг, а где еще двое? Погибли? Остались там, на чужой земле?".
  В этот вечер много говорили, много ели и много пили в замке. Слаще песен заезжих менестрелей звучали рассказы молодых путешественников о чужих краях. Почему-то вспоминались только веселые приключения и славные подвиги, приукрашенные буйной фантазией рассказчиков. Куда-то далеко отошли страдания, и болезни, и горечь поражения. Молодость радовалась возвращению в родные края. Только глаза в свете чадящих факелов выдавали затаенную печаль.
  Отец был доволен сыном. Сам в прошлом отважный рыцарь, он верно служил своему королю и в Святых местах, и здесь, на родной земле. Теперь, когда рыцарские доспехи стали тяжелы для него, он мечтал сделать сына верной опорой его величества. Для этого и отправил его в крестовый поход с чуждыми ему франками, поднабраться боевого опыта и мастерства. И не напрасно. Теперь, глядя на Пауля, граф с гордостью представлял себе, как повезет его в королевский замок, как будет расхваливать его подвиги. Никто не посмеет возразить ему. И король, увидев такого героя, с радостью возьмет его в своё окружение... Служить королю... Что может быть важнее и почетнее для преданного вассала?.. Мысли отца прервал голос матери.
  - Сын устал с дороги, пора бы и отдохнуть.
  - Истинный рыцарь не знает усталости, - попытался возразить отец, но, сморенный затянувшимся застольем, растянулся поудобнее на лавке, приказав продолжать праздник и не будить его.
  Мать взяла факел и сама повела сына в его комнату. Наконец настало её время, и она сможет расспросить любимого мальчика про печаль, затаившуюся в глубине его глаз, про раны, залеченные чужеземными лекарями. И, может быть, успеет выплакаться у него на плече и поведать о своих переживаниях и заботах.
  Но Пауль едва доплелся до кровати и тут же рухнул на нее. "И это не от вина, - поняла мать. - Он почти ничего не пил и очень мало ел. Должно быть, он действительно смертельно устал. А как держался! Ничем себя не выдал!" Мать отослала слуг, разула и раздела сына. Рассмотрела все шрамы на теле. Омыла ему на ночь руки и ноги и укрыла теплым одеялом. И долго еще сидела рядом, рассматривая такое родное и такое незнакомое лицо.
  Утро было удивительное. Маленькая комната не могла вместить всё солнце, которое рвалось сквозь узкие оконца башни поздороваться и обогреть молодого хозяина замка. В комнате пахло свежими полевыми цветами и душистыми травами. И птичьи трели в небе заглушали крики петухов. Пауль блаженно растянулся на постели. "До чего же хорошо дома! Как будто и не было этих бесконечно долгих миль пути, не было страшного боя... Может быть, не было и видения?"
  Пауль резко поднялся. Не проходило дня, чтобы оно каким-либо образом не напоминало о себе. Вот и сейчас. В это прекрасное раннее утро оно первым мелькнуло в пробудившемся сознании, с первым лучом солнца оно снова коснулось его щеки, напоминая и об обещании.
  - Да, помню, - Пауль окончательно проснулся. - Я не забыл своего обещания, но сначала мне нужно окрепнуть и набраться сил в родительском доме, - сказал он непонятно кому.
  Скрипнула дверь, и в комнату заглянула мать.
  - Я сама сегодня поухаживаю за тобой, ты не против? - спросила она с порога.
  Пауль кивнул и снова присел на кровать.
  - Может быть, ты хочешь понежиться в постели? Не поторопилась ли я с умыванием? - спросила мать, удерживая в дверях девушку с тазом и кувшином с горячей водой.
  - Нет, что ты, я прекрасно отдохнул. К тому же тебе не терпится поговорить со мной. Прости, но вчера вечером я ...
  - Это не страшно, у нас еще будет время, - прервала его мать и, взяв кувшин из рук девушки, отослала её и закрыла плотнее дверь.
  - Я так ждала тебя, так плакала и молилась, - начала она, но не смогла продолжить. Долго сдерживаемые рыдания прервали речь. Она лила воду на руки сына, а слезы текли по её щекам. И плакала и улыбалась, извиняясь за свою несдержанность, до тех пор пока Пауль не отобрал у нее кувшин и не прижал её к себе. Так и стояли они и плакали вместе, любя и понимая друг друга.
  - Ну вот, умыла тебя своими слезами, - спохватилась мать и снова взяла кувшин.
  Пауль умывался и думал о том, как всё-таки хорошо снова оказаться дома и чувствовать себя любимым.
  Дни пролетали, как в раннем детстве, счастливые и безмятежные. Под ласковым северным солнцем раны зажили окончательно, а шрамы затянулись. Хорошее питание и заботливый уход сделали Пауля прежним забиякой, сильным и ловким. На первом же рыцарском турнире, устроенном по случаю женитьбы одного из соседских сыновей, юного барона Вейгольда, он доказал своё мастерство. Это было большое и пышное празднество. На него съехались гости во всех концов Рейнской области. Неделю продолжались пиры, охота, ярмарки и выступления жонглеров. Завершилось всё грандиозным рыцарским турниром, где главный герой событий, новоиспеченный муж, едва не лишился жизни. А Паулю достались знаки внимания одной из прекраснейших дам округи...
  ... Дамы, девушки, красавицы и простушки, молодые, чей нежнейший аромат будил самые романтические струны молодого рыцаря, и зрелые, чей опыт заставлял его смущаться и краснеть. Сколько женских лиц промелькнуло перед ним за те пять лет, что он провел дома! Пиры, турниры, сражения во славу его величества, поединки за честь прекрасных дам ... И в каждом лице Пауль невольно искал черты незабываемого образа. "Возможно ли это? - спрашивал он себя. - Существует ли где-нибудь девушка, похожая на ту, из сна? Куда звала она меня? Какую любовь обещала?"
  Ни одна из местных красавиц не задевала его сердца, любая проигрывала в сравнении с мечтой. И неудовлетворенное сердце ныло и рвалось куда-то в неведомые края. Напрасно мать старалась подыскать сыну самую лучшую, самую знатную невесту. Пауль отвергал все попытки женить его. Наконец, устав от домашнего безделья и бесполезной борьбы с собственным неугомонным сердцем, он решил последовать совету старого священника: отправиться в новый крестовый поход с рыцарями Тевтонского ордена Пресвятой Девы Марии.
  Дорога вела на север, к морю, если верить карте, составленной первыми покорителями этого края. Ох уж эти прусские дороги, ведущие в никуда и непонятно откуда начинающиеся! Узкие и извилистые, с двух сторон окруженные непроходимыми лесами и болотами, откуда в любую минуту могут выскочить, как пчелы из потревоженного улья, разъяренные туземцы. Трудно поверить, что такая вот дорога может привести в какое-нибудь селение. Но приказ есть приказ. А приказ гласил: "Очистить всю территорию Самбии от воинственно настроенных пруссов". Пауль со своим отрядом из двадцати конных воинов получил задание разведать и усмирить северную часть острова вплоть до самого моря. По данным перебежчиков, здесь должно быть несколько селений, способных оказать сопротивление. Что это за селения, если к ним ведут такие узкие, шириной в одного всадника, дороги? Эти тропы способны привести, в лучшем случае, к какому-нибудь затерянному в глуши хутору, в котором живут одни лишь женщины да дети. И всё их сопротивление - дикий вой да камни и палки, летящие со всех сторон. Пауль устал убивать беззащитных. Другое дело - сражаться на поле боя с хорошо вооруженным и обученным противником. В этом есть и доблесть, и честь, и рыцарская слава. Но вот так просто сжигать дома землепашцев и рубить всякого подростка, который от страха замахнулся на тебя дубиной ... В душе Пауля поднимались смятение и недовольство. Последнее покинутое ими селение, о котором напоминали лишь обуглившиеся краеугольные столбы да остывшие очаги, оставило у него впечатление страшного разбоя. Хотя бывалые рыцари рассказывали, что здесь шли большие бои и первые отряды крестоносцев, напуганные яростным сопротивлением местных жителей, сжигали всё на своем пути.
  Уже несколько лет Пауль сражается в отрядах рыцарей Тевтонского ордена. Первые победы были обманчиво легкими. Крестоносцы продвигались в глубь прусских земель, без особого труда побеждая плохо подготовленные и слабо вооруженные отряды пруссов. Но на смену побежденным язычникам приходили новые. Пришлось строить временные укрепленные жилища на местах разрушенных прусских городищ, уничтожая всех, кто представлял хоть какую-нибудь угрозу ордену.
  Дорога петляла между холмами, то сужаясь до едва приметной тропинки, и тогда Пауль думал, что они окончательно уже сбились с пути, то вновь становилась широкой и светлой. Деревья вплотную подходили к дороге и цепкими лохматыми ветвями задевали путников за плащи, как будто старались задержать. Но вдруг лес закончился, и дорога вышла к просторному зеленому лугу. С вершины холма рыцари увидели безмятежно дремлющее селение. Более десятка хуторов расположилось у подножия большого двухплощадного городища, обнесенного валами и рвами с подъемным мостом и высоким частоколом. На вершине другого холма, стоящего на подступах к селению, росла живописная рощица из молодых крепких дубов. В центре её выделялся огромный старый дуб. Под ним горел костер, и какая-то маленькая фигурка, едва различимая в вечерних сумерках, угадывалась рядом с ним. Отряд замер, ожидая команды к наступлению. А Пауль не мог оторвать взгляда от этой идиллической картины. Непонятное волнение охватило его, предчувствие чего-то очень важного, что вот-вот должно произойти.
  - Это их священный огонь, - шепнул ему на ухо старый его друг и верный помощник рыцарь из Померании Мартин, указывая рукой на костер под старым дубом. - Пока он горит, горит и сопротивление в сердцах их воинов. Нужно затушить его.
  - Это так трудно? - усмехнулся Пауль и насмешливо посмотрел на старшего товарища. Тот даже не улыбнулся в ответ.
  - По их поверьям, костер охраняют священные жрицы - девушки неземной красоты. Только они одни да еще жрецы могут входить в эту рощу. И горе тому, кто затушит огонь. Сами деревья там охраняют свою служительницу.
  - Ты веришь в этот вздор?
  - Я верю, что она может быть необыкновенно хороша собой. Трудно мужчине устоять перед её чарами.
  - Тогда нас это не должно пугать. Мы - рыцари монашеского ордена. - И Пауль еще раз усмехнулся, оглянувшись на своё немногочисленное войско. Он еще не был посвящен в члены ордена и не давал обет безбрачия. Но его боевые заслуги и благородное происхождение давали ему право на чин командира отряда. - Ну что, братья-монахи, не устрашимся чар местных красавиц? - И в ответ услышал гогот и сальные шуточки. - Кто не уверен в своих силах, может подождать нас здесь. Ну, с богом! Через холм на крепость, хуторами займемся позже.
  Он выхватил из ножен огромный тяжелый меч и занес его над собой. На долю секунды он замер. Ему показалось, что в отблеске его меча в лучах заходящего солнца он увидел Святую Деву.
  - Вперед, отважные воины, Святая Дева указывает нам путь, - крикнул он и во весь опор помчался к священному костру, увлекая отряд за собой.
  Отряд несся через поле к селению, и было понятно, что их не ждут. Никто не готов оказывать сопротивление. Похоже, жители мирно разбрелись по домам и готовятся в ночному отдыху. И одинокая фигура у священного огня также не готова к бою. Пауль придержал коня. Он поднял руку, приказывая воинам остановиться.
  - Ждите меня здесь и следите за селением, с костром я справлюсь сам, - скомандовал он и направился в сторону холма, где горел негасимый огонь.
  Вдруг у подножия холма ему преградил путь всадник с обнаженным мечом. Он появился из густой тени деревьев и теперь ехал навстречу с явным намерением драться.
  - Засада! - решил Пауль. - Сколько их?
  Он оглянулся на оставленный отряд, но тот был уже далеко. Пауль решительно бросился на врага. Всадник был один. Пауль понял это, как только они скрестили мечи. Еще он успел отметить, что воин был молодой, сильный, хорошо сидел на коне и крепко держал меч, но был абсолютно неопытен в боевом искусстве. Он изо всех сил махал мечом, но удары его были похожи на отчаянные взмахи руками неумелого пловца, напрасно борющегося с сильным течением. И всё же бой их занял какое-то время, давая смельчаку некоторую надежду на победу. Пауль даже успел почувствовать, что этим, как из-под земли выросшим, воином руководит, скорее, личное чувство, а не просто приказ охранять подступы к холму. "Он как будто защищает нечто более ценное, чем свой дом и свою жизнь", - мелькнуло в голове у Пауля, и возник образ сказочного дракона, охранявшего пещеру сокровищ. Эту сказку он слушал в детстве и представлял себя отважным рыцарем на белом коне, бесстрашно сражающимся и побеждающим дракона. Он увлекся воспоминаниями, занес меч и поразил своего врага. Мертвое тело сползло на траву. Наступила глубокая тишина и почти полная темнота. Пока шёл бой, солнце село, и вечерние сумерки сменились первыми, самыми темными, минутами ночи, когда луна еще не обрела полную яркость. Всё замерло вокруг, и Пауль остановился на границе священной рощи, невольно вспомнив рассказ друга о языческих легендах. Затем он взмахнул мечом, чтобы развеять непонятный страх и сковавшее его оцепенение, и со словами "О Святая Дева, веди меня своим путем" направил коня наверх к мерцающему между деревьями огню.
  Больше никто и ничто не преграждало ему путь, осталось только заставить коня затоптать костер. Можно даже не трогать одинокую женскую фигуру, замершую у огня с поднятыми вверх руками. Лучше даже не смотреть на нее.
  Но тут он услышал голос. Чарующе нежный голос, совсем как тот, из его сна в далекой Палестине. Только теперь этот голос не приказывал, он умолял.
  - О чужеземный рыцарь, будь милостив к безоружным врагам своим. Опусти занесенный тобою меч, не руби головы беззащитные.
  Пауль растерянно спрятал меч в ножны и взглянул на ту, которая обратилась к нему со страстной речью. В свете костра на него смотрела его Святая Дева, видение незабытых снов. Те же золотистые волосы, мягкими волнами спускающиеся чуть ли не до земли. Тот же живой огонь ярких голубых глаз, то же белое платье и накидка из легкой шерстяной ткани с брошью на левом плече. И руки, изящные, тонкие руки плавным изгибом подняты вверх. Только теперь они не манят к себе, а как будто отталкивают, защищаясь. Именно этот жест заставил его остановиться, замереть на месте. Пауль зачарованно смотрел на девушку, ни о чем уже не думая и ничего не понимая. Он знал только, что нашёл то, что искал в чужой земле.
  - Доблестный рыцарь, - вновь обратилась к нему девушка. - Останови своего коня и коней твоих воинов, пришедших убивать. Если нужна тебе чья-то жизнь, чтобы принести в жертву своему богу, возьми мою, но оставь жизни моих сородичей, вся вина которых лишь в том, что своих богов они почитают равными вашему. О Боги Всемогущие и Всезнающие, дайте людям возможность самим разобраться в своей правоте и своих ошибках. Не отбирайте у них жизнь, вами дарованную. И если нужна вам жертва, примите мою.
  - Кто ты?! - Пауль смотрел на неё всё так же зачарованно, почти не слыша и не понимая её слов. - Кто ты? Земное ли ты существо или ангел небесный?
  - Я - Гелия, хранительница священного огня. Послушная исполнительница воли богов и любящая дочь своего народа.
  - Нет, ты ангел, посланный мне небом. Ты - Святая Дева. Я уже видел тебя. Ты приказала мне следовать за тобой, и вот я здесь. Ты приказываешь мне уехать, и я уеду. Я послушный раб твоей воли.
  Пауль, всё еще во власти какого-то магического сна, спустился с холма и столкнулся со своим отрядом, который, не дождавшись командира и волнуясь за его жизнь, решил идти на помощь. Резкий окрик и грубая речь сразу вернули его на землю, разрушив очарование неземной красоты. Но он помнил обещание, данное жрице, и приказал воинам оставить это селение нетронутым.
  - Здесь нет вооруженных воинов, способных оказать сопротивление. Был один на подступах к холму, но я его победил. Теперь эта деревня перейдет на нашу сторону. Они готовы принять нашу веру и будут ждать нашего священника.
  Рыцари смотрели на него в полном недоумении, не веря своим ушам. Но он еще раз твердо приказал оставить это селение и продвигаться дальше на север к морю. А как только дойдут до воды, пусть сразу же возвращаются обратно в замок. Он же, Пауль, отправится туда прямо сейчас и привезет с собой священника, чтобы совершить обряд крещения. Он смотрел на них таким безумным, но в то же время решительным взглядом, что никто не осмелился возразить, все слова недовольства и насмешки застревали в горле. Всадники молча поскакали прочь от этого селения и от странного священного леса, околдовавшего их бесстрашного командира.
  Пауль развернул коня и снова поскакал на холм к священному огню. Он только хотел сказать, что исполнил волю своей богини. Что готов и дальше служить своей повелительнице, только бы она приказывала ему. Но вместо всех придуманных речей он почему-то схватил прекрасную жрицу, перекинул её через седло и, затоптав ненужный уже костер, бросился со своей добычей подальше от этих мест, к своему недавно построенному замку, чтобы укрыться за его прочными, надежными стенами.
 
  Долго скакал рыцарь по лесам, полям и болотам такой неприветливой, непонятной, разоренной им земли, увозя подальше от родного дома прекрасную жрицу. Наконец показались высокие стены замка. Пауль вздохнул с облегчением. Это недавно построенное деревянное укрепление мало напоминало замки его родины. Но здесь было всё необходимое для обороны даже при длительной осаде, если вдруг местные жители вздумают бунтовать. Высокие крепкие стены, глубокий ров, наполненный водой и большой запас продуктов в подвалах. Две башни соединялись переходом с общим выходом на большой двор, мощенный камнем. Одна - для солдат его отряда с отдельной кухней и конюшней, примыкавшей к башне. Другая предназначалась для него.
  Пауль подъехал к высокому забору, и часовой на башне узнал своего хозяина и командира. Опустился тяжелый мост, и заскрипели ворота. Только когда засов на воротах закрылся, рыцарь почувствовал себя в безопасности.
  Он бережно снял с коня свою драгоценную добычу и к удивлению своему обнаружил, что девушка не только не лишилась чувств от выпавших на её долю переживаний, но и не проявляет никаких признаков страха или усталости. Она смело смотрела на него, ожидая, когда её жизнь будет принесена в жертву его богам взамен на жизнь её сородичей.
  Пауля очень смутило такое спокойствие. Оно совершенно не вязалось с его страстью, огнём горевшей в груди. Он был хозяином замка и хозяином положения, но чувствовал себя пленником этой удивительной девушки. По её глазам, излучавшим свет и чистоту, не ведающим ни порока, ни страха перед ним, он понимал, что она не осознает истинной причины её появления здесь. Она готова была принять смерть и ждала приговора. Пауль решил отложить объяснение. Он приказал слугам проводить девушку в свою башню, в самую верхнюю комнату и относиться к ней с должным почтением. Сам же отправился в свободную залу солдатской башни и завалился на деревянный настил, покрытый соломой, служивший общей кроватью. Отряд остался далеко, но это его не беспокоило. Его сжигал незнакомый, неведомый ранее огонь. Где-то внутри живота перекатывался раскаленный огненный шар, вызывая не боль, а безумие.
  Может быть, она действительно колдунья? Нужно бы поступить с ней как с обычным военным трофеем, но он не мог заставить себя даже прикоснуться к ней. Пауль знал, что боится её. Отважный воин, неустрашимый и непобедимый на поле брани, он боится этих глаз, этого взгляда - отчаянно смелого и невинного. Он не мог объяснить себе странных чувств, терзавших его, но знал абсолютно точно, что никогда не отпустит Гелию, не отдаст никому и расстанется с ней, только расставшись с жизнью. И как бы ни называлось это странное чувство, охватившее его, и что бы оно ни сулило, он знал, что оно неизбежно.
  Наконец он решился навестить пленницу и приказал подать ужин в её комнате.
  - Интересно, что едят лесные феи? - Мысли о еде вернули его в реальность, и на какое-то время показалось, что все его фантазии и это странное жжение в животе вызваны голодом. Это позволило ему собраться с духом и снова стать неустрашимым и непобедимым. Он решительно вошёл в её комнату, указал рукой на накрытый стол, то ли приказывая, то ли приглашая к ужину, и, не глядя на нее, произнес:
  - Я, рыцарь Тевтонского ордена, барон фон Русдорф, выполнил твою просьбу, сохранил жизнь твоим родственникам и не причинил вреда их деревне. Но взамен их жизней взял твою. Ты должна стать моей ... женой, - он слегка запнулся, но договорил твердым голосом.
  - Я - жрица, - ответила она, нисколько не смущаясь. - Я не могу стать женой земного мужчины. Я отдана богу.
  - Я не знаю никаких богов, кроме Иисуса Христа, а ему тебя еще никто не отдавал! Ты примешь крещение и забудешь о прошлых ошибках.
  - Это не ошибки, я принадлежу своим богам, я дала обет и не могу нарушить его. - В её голосе не было сомнения в своей правоте.
  Пауля смущала её твердость, и он, желая сломить её волю, распалял в себе жестокость.
  - Ты говорила, что готова принести себя в жертву моему богу взамен жизни своих соплеменников. А мой бог желает отдать тебя мне в жены, породнив наши племена. Или ты хочешь вернуться и увидеть, как горит твоя деревня и гибнут в огне её жители?
  Казалось, Гелия впервые не знала ответа на заданный вопрос, а её боги молчали, предоставив ей право самой сделать выбор. Конечно, она с легкостью умерла бы за спасение других. Она не боялась предстать перед богами, так чиста и непорочна была её короткая жизнь. Но жить для их спасения?! Жить чуждой ей жизнью, предав своих богов?..
  - Мне нужно подумать, - сказала она, а потом более мягко добавила: - вы позволите мне подумать эту ночь? Утром я скажу вам своё решение.
  Очарованный бархатистой нежностью её голоса, он готов был позволить ей думать не одну ночь, а целую вечность, лишь бы она оставалась с ним и не заставляла его применять силу. Он кивнул головой, выражая согласие, и вышел.
  Гелия молилась всю ночь, призывая богов ответить ей. Она не просила о помощи, не молила о снисхождении и жалости, просто боялась не услышать их волю. И вдруг она поняла, что боги не ответят ей, что она сама должна принять решение, и это будет её первый самостоятельный шаг в этой чужой жизни. Может быть, они даже ждут такой жертвы: отказа от жизни святой, почти ангельской для жизни грубой, земной.
  Она стояла на коленях на полу своей комнаты и смотрела в узкую щель окна. Она молилась луне, звездам, восходящему солнцу, вопрошая всех по очереди. Но весь её мир, мир её богов, такой родной и отзывчивый прежде, молчал.
  - О, боги! За что вы презрели меня? Неужели жизнь людей моего племени не стоит такой жертвы? Разве я совершила грех, прося помиловать их и принять мою жизнь взамен? Почему же вы молчите теперь. О, отец мой, Великий Крайс! Неужели и ты презираешь меня, не протянешь мне руку, не оградишь от притязаний этого чужеземца?
  И тут перед её глазами появился образ мудрого старца. Его взгляд был ласковый и печальный, взгляд прощания и прощения.
  - Милая моя, отважная красавица Гелия. Ты поступила очень смело, а правильно ли - рассудит единый бог: время, примиряющее всех богов. Тебе придется набраться терпения, призвать всю свою мудрость, всю свою любовь и жить с новыми людьми и любить их так же, как ты жила с нами и любила нас.
  Образ старца растаял в тумане рассвета, а окоченевшая на холодном полу Гелия рыдала слезно, со всхлипываниями и причитаниями, как не плакала никогда в своей недолгой и спокойной жизни.
 
  Пауль тоже не сомкнул глаз этой ночью. То ходил из угла в угол по комнате, то валился на кровать, прислушиваясь к ночным звукам, боясь уловить скрип её двери или шорох шагов - признаки побега, и в то же время надеясь на что-то, что смогло бы вывести его из тягостного ожидания.
  С рассветом к замку стали подъезжать воины брошенного Паулем отряда. Застучали копыта по подъемному мосту, и замковая площадь наполнилась гулом голосов, смехом и восклицаниями. После того как командир покинул поле боя, приказав оставить деревню нетронутой, солдаты добрались до моря и, не встретив ни единой живой души, быстро повернули обратно. Всю обратную дорогу они недоумевали, чем эта деревня лучше других и почему они не сожгли её вместе с жителями, как предыдущие. Предположения строились самые необычные, большинство сходилось на том, что это лесная ведьма околдовала барона и увлекла его прямо в ад. В том, что эта девушка - ведьма, никто и не сомневался, так же как никто не ожидал увидеть её здесь, да еще в качестве хозяйки замка, жены их командира. Всё это в одно мгновение пронеслось в голове Пауля, и его томительное ожидание утра показалось ему сладостным сном в сравнении с тем ужасом действительности, который ждал его, как только он объявит воинам о своем желании жениться.
  Он вышел во двор, приветствуя своё войско. Шум мгновенно стих: за долгие годы сражений солдаты привыкли беспрекословно подчиняться своему командиру.
  Взмахом руки барон приказал всем построиться и объявил, что, ввиду малочисленности их отряда и жестокого сопротивления варваров, Великий магистр приказал остановить продвижение, дожидаясь подхода основных сил, и строить укрепленные замки и жилища для переселенцев. "Пора обживать этот край и пользоваться его дарами, - сказал Его Светлость, - а с местным населением поддерживать мирные отношения до прихода подкрепления."
  Речь получилась очень складная и правдоподобная, а несчастный Пауль, считавший ложь одним из смертных грехов, бросился в часовню вымаливать прощение, пытаясь понять, когда он научился так искусно лгать...
 
  Пауль молился страстно, исступленно, признаваясь в содеянных и задуманных грехах и раскаиваясь в них. Как безумный, он впал в молитвенный бред, умоляя бога дать ему силу и ясность ума и отвратить от чар этой языческой колдуньи, которая, едва переступив порог его дома, уже заставила солгать. Он - верный и истинный христианин, никогда не ослушается своего Повелителя, и если бог прикажет...
  Рыцарь в изнеможении упал перед распятием, заливаясь слезами, забытыми с детства, и почувствовал, как сознание его раздваивается. Как будто в нем живут два человека. Один - смелый и жестокий рыцарь, не знающий пощады ни себе, ни врагам. Другой - робкий юноша, наполненный любовью, как утренний цветок - ароматом. Этот аромат благоухает и пьянит, и нет ничего на свете слаще его. И юноша готов отдать жизнь за единый миг этого блаженства. Но вот образы слились в один, и Пауль почувствовал острую боль от нового осознания себя. И страх, оттого что эта боль уже не пройдет. Она будет сопровождать его всю жизнь. Пауль поднялся, приходя в себя после видений, как после глубокого сна, с удивлением и каким-то необъяснимым восторгом озираясь вокруг. Как тогда в далекой Палестине, когда он видел образ прекрасной девы, обещавшей ему любовь, он понял, что произошло чудо. Он почувствовал неведомое ему ранее чувство, такое глубокое и трепетное, что сразу понял: это и есть любовь. Она поселилась в его сердце и будет жить там вечно. Бог благословил его брак и простил ему ложь. Пауль припал к ногам распятого на кресте Иисуса. Крест был старый, деревянный, кое-где уже подгнивший от сырости. Он сопровождал отряд во всех походах, благословляя на войну с неверными, и страдания Христа, так живо переданные плотником, придавали силы в трудную минуту. Сейчас крест установили в замковой часовне, и любой христианин мог обратиться к нему с молитвой. Рассказывают, что крест этот привезли из самого Рима, и Его Святейшество Папа лично освятил его.
  Пауль вышел из часовни наполненным какой-то неведомой ему ранее уверенностью. Он чувствовал за плечами силу своего Бога, шёл, ведомый его рукой, говорил, вещая его устами. "Гелия не может не почувствовать этой силы, и если она ведьма - она выдаст себя и будет казнена. Если же нет, она примет христианство, потому что признает его правоту, и станет моей женой. И это будет лучшая из человеческих жен..."
  Неведомая сила, что дала ему крылья любви, влекла его наверх, в башню, в маленькую комнату, где на холодном деревянном полу лежала похищенная им девушка. Гелия потеряла сознание, измученная страхом и сомнениями. Тело её было неподвижным и таким же холодным, как деревянные балки, как будто она хотела срастись с ними и стать незаметной для людских глаз. Пауль робко прикоснулся к лицу девушки. Ресницы еле заметно дрогнули. Он перенес легкое тело на кровать, застеленную теплыми шерстяными одеялами. Затем позвал служанку и приказал заварить горячий целебный напиток со странным названием "кофе". Зерна для этого напитка хранились в специальном мешке и охранялись так же бережно, как и священные реликвии. Впервые Пауль попробовал кофе на Святой Земле и удивился его чудодейственной силе и необыкновенной способности поднимать боевой дух и придавать безрассудную отвагу воинам, идущим в бой. Теперь Пауль повсюду возил с собой мешок с драгоценными зернами и строго следил за его расходом. Готовить его - молоть зерна, заваривать крепким кипятком и варить в горячем песке - он доверял только старой служанке Марте. Марта неплохо разбиралась в лечебных травах, готовила вкусную еду для не разбалованных комфортом рыцарей, стирала и ухаживала за ними, как за своими детьми. Она была единственной женщиной в отряде. Орденский устав не разрешал пользоваться услугами женщин, но для нее было сделано исключение. Она пришла сюда, чтобы ухаживать за своим тяжело раненным сыном, простым солдатом, да так и осталась после его смерти. Теперь она прислуживала Паулю и была главной управительницей всех хозяйственных дел недавно сооруженного замка. Она поспешила подняться по винтовой лестнице, смешно, по-старушечьи переваливаясь с боку на бок, стараясь не расплескать дымящийся ароматный напиток в большой грубой глиняной кружке.
  Пауль ушёл, предоставив Марте успокоить молодую гостью, чтобы та не чувствовала себя пленницей. Марта поставила горячую чашку на столик рядом с кроватью и принялась убирать комнату травами и цветами, как делала это раньше в собственном доме на праздники. Она старалась не смотреть на девушку, чтобы не вызвать в себе жалости к ней. "Это язычница, а язычница недостойна заботы христианки. Тем более что мой сын пал от руки её соплеменника, и я никогда не смирюсь с потерей любимого мальчика. Что делает здесь эта дикарка? Зачем мой хозяин, такой умный, красивый и мужественный рыцарь, привез её сюда и заставляет ухаживать за ней, как за своей сестрой? А что, если она - ведьма и околдовала нашего молодого командира? По всему видно, что колдунья. Одета в лохмотья, босиком и укрыта волосами своими, как одеялом. Волосы, правда, не чёрные, как у наших ведьм, а цвета соломы, а на солнце - так прямо золотые." Она подошла поближе и подняла упавшие на пол пряди.
  - Надо же, какие длинные, прямо до пят. А мягкие какие, шелковистые. Как она их расчесывает, бедная, если не ведьма? Потому что ведьмы, они волосы не чешут, так и ходят с колтунами, а здесь - волосок к волоску. Только вот тут слегка запутались, и репей пристал.
  Она достала свой гребень из-за пояса и аккуратно вычесала траву и распутала волосы.
  - Да, такие волосы кого угодно околдуют, - уже более тепло, по-доброму подумала она. - А лицо, такое нежное, необыкновенно кроткое лицо. Может быть, она добрая колдунья. Бывают же и добрые. Не успела еще зла набраться. Да и откуда, в её-то годы, - старуха уже ласково и с сочувствием посмотрела на девушку, погладила её по голове, по мягким пушистым волосам и поправила одеяло, укутав поплотнее холодные голые ноги.
  - Дышит ровно, спокойно, скоро проснется, - успокоила она себя и вышла из комнаты.
 
  Аромат знакомых с детства трав заставил Гелию сделать глубокий вдох и разомкнуть веки. Всё те же мрачные стены окружали её. В узкую бойницу окна слабо проникал утренний свет. Над головой тяжело нависали прочные перекрытия. Только мягкие теплые одеяла вокруг её окоченевшего тела, да терпкий запах родных полей примиряли её с мыслью, что она еще жива и останется жить пленницей в этой страшной клетке.
  Еще какой-то незнакомый острый запах выделялся в общем букете. Ни на что не похожий, ни с чем не сравнимый. Гелия вдохнула поглубже, пытаясь уловить и отличить неведомый ранее аромат. Это из чашки на столике. Кружка уже остыла, коричневый с остатками пены напиток поблескивал в пробившемся солнечном луче. Гелия поднесла чашку к лицу. Именно этот запах разбудил её. Странно волнует и раздражает что-то внутри, вызывая какие-то не испытываемые ранее чувства. Что это? Она опустила в чашку кончик языка и попробовала на вкус. Очень горько. Но что удивительно, эта горечь не вызывает отвращения. Она решительно сделала большой глоток, и как будто возбуждающая волна прокатилась по всему телу.
  - Что же это? - удивилась девушка. - Что за дурманящее зелье, которое заставляет так мгновенно проснуться, придает телу и уму непривычное состояние волнения и возбуждения, даже раздражения, вызывает желание сделать что-нибудь резкое, грубое...
  Гелия с недоверием отставила чашку подальше от себя. И сразу вспомнились ночные страдания и слезы, и последний разговор с врагом, и молчание богов, и прощание с Крайсом. Гелия глубоко вздохнула, закрыв лицо руками, но слез уже не было. Этой ночью она сделала выбор. Выбрала жизнь для себя, как тогда, на холме, в свете священного огня выбрала жизнь для своих соплеменников.
  Жизнь, подаренную богами, могут отобрать только боги!
  Гелия еще раз глубоко вздохнула и сделала еще один глоток странно тягучего горького напитка. Всё-таки удивительно действие его, как будто ставит точку в потоке мыслей и рассуждений. И сам глоток - как принятое решение. Гелия допила и почувствовала себя бодрой и сильной, способной перенести любые невзгоды и перемены своей судьбы.
 
  Выходя из правой башни, где он оставил Гелию на попечении заботливой служанки, Пауль столкнулся с отцом Христианом, отрядным капелланом. Этот молодой священник сопровождал отряд с начала его создания в Эльбинге и был верным братом ордена, хотя более тяготел к церкви, чем к оружию. Служил он в небольшом приходе в Саксонии. Но боевой дух ордена и искреннее желание нести истинную веру в чужие земли, а возможно, и молодая, жаждущая романтики и приключений душа привели его в Пруссию. Великий магистр принял его в братство и благословил в дальний поход. Отца Христиана интересовала жизнь во всех её проявлениях. Он не только исполнял все службы, но и был хранителем всех тайн и всех грехов доверившихся ему людей. Он никогда не приставал с расспросами, но внимательно наблюдал за всеми и знал, что в нужное время каждый придет к нему исповедаться в содеянном.
  Он следил за Паулем с момента его возвращения из разведки и, почуяв неладное, поспешил попасться ему на глаза и вызвать на откровенный разговор.
  - Святой отец, - Пауль бросился ему навстречу и, припав на колено, поцеловал край его платья. - Благословите меня в принятом мною решении.
  - Что это за решение, сын мой? Доверься мне.
  - Я решил жениться, святой отец, и это решение подсказал мне Господь.
  - Это не столь важное решение, чтобы ради него беспокоить Всевышнего. Не кощунствуй, сын мой, не поминай святое имя всуе. Это дело земное. Ведь ты не давал еще обета безбрачия?
  - Нет, я волен жениться, если будет на то ваша воля и благословение Великого магистра. Но моя невеста... Она не христианка, она - язычница ...
  - Это грех... Тяжкий грех желать язычницу ... себе в жены. Но ты - рыцарь молодой, кровь у тебя горячая. Тебя понять можно. Бог, он всё понимает. Одним словом, ты знаешь, что можно и нужно делать с женщинами врагов наших.
  - Да, я знаю. Но Господь приказал мне сделать её своей женой, обратив в христианство. Она должна принять нашу веру.
  - Не богохульствуй, еще раз прошу. Как мог Господь наш приказать тебе такую ересь, опомнись!..
  - Но отец мой, верьте, это именно так! Я сейчас молился в часовне. Молился долго и страстно, умоляя Господа нашего вразумить меня, подсказать правильное решение. И он ответил мне, что все люди - дети его. И язычники тоже, только очень дикие и неразумные. Обратить их в веру Его - наш святой долг. Он за этим нас сюда и посылал. И мое желание жениться на вновь обращенной христианке - первый шаг на этом трудном пути. Он сам подсказал мне это непростое решение и дал силы утвердиться в принятии его. Теперь ваша очередь, отец мой, проникнуться этой речью Господней и благословить меня, как он благословил.
  Отец Христиан недовольно поморщился, но честный открытый взгляд и искренняя речь молодого командира заставили его скрыть своё недовольство.
  - Ну что ж, раз сам Господь благословил тебя, мне остается только подчиниться. Но знай, сын мой, я всегда желал тебе только хорошего и сейчас стараюсь уберечь от большой беды для твоего же блага. Но я всё же пошлю письмо Великому магистру, и мы вместе будем ждать его решения. Иди с миром, сын мой, да пребудут с тобой все помыслы Господни. Аминь.
  Святой отец перекрестил Пауля, и тот благодарно припал к его руке. Затем, полный неведомых ему ранее сил, бросился наверх в башню, к своей пленнице.
  Священник долго смотрел ему вслед, хитро прищурив глаза, рассуждая сам с собой о том, что слишком уж быстро и значительно переменился их командир. Знать, не обошлось здесь без нечистой силы. Нужно повнимательнее присмотреться к этой его язычнице и подробнее, как только он умеет, выведать у солдат, что же произошло в том бою, из которого рыцарь вывез свою невесту.
  Гелия лежала в постели, не решаясь подняться, и вдруг услышала глухой стук, медленно приближающийся к её двери.
  Дверь тихонько скрипнула, и в комнату заглянуло любопытное лицо пожилой женщины. Лицо широкое, открытое, покрыто сетью глубоких морщин. Нос слегка великоват для женщины, глаза из-за выцветших бровей и ресниц кажутся еще меньше. Цвет глаз, как и выражение бегающего взгляда, трудно определить. Когда-то, возможно, они были голубыми, но время и слезы сделали их водянисто-серыми. Волосы аккуратно собраны и спрятаны под белую косынку. За лицом последовала довольно крупная фигура с большими натруженными руками. Необычная для прусских женщин одежда - белая блуза и коричневая до пят юбка с белым передником выдавала в ней чужестранку. Ноги её были обуты в грубые деревянные башмаки, стук которых Гелия слышала уже в течение некоторого времени, но не могла найти ему объяснение.
  - Ну что, проснулась, красавица? - вплыла в комнату старая служанка, и Гелия так и не смогла по выражению лица и по интонации голоса определить её отношение к себе. Нет привычных для жрицы любви и почитания, которые она видела в лицах своих соплеменников, но нет и открытой неприязни и вражды. Что-то мимолетное и безликое, как будто лицо еще не решило, какое выражение ему принять. "Наверное, это будет зависеть от приказа хозяина, - подумала девушка, - и от того решения, которое примет она, его гостья или его пленница".
  Служанка принесла кувшин с горячей водой, таз, полотенце и большой костяной гребень. Гелия с удовольствием умылась, принимая помощь Марты и сожалея, что не может сейчас окунуться в родной ручей, чтобы смыть с себя не только дорожную пыль, но и все страдания, свалившиеся на нее. Марта украдкой наблюдала, как расчесывает она свои длинные золотистые волосы, как переливаются они в тонком луче солнца. И доброе её сердце наполнялось нежностью и желанием заботиться об их хозяйке. И злое слово "ведьма" как-то само собой сменилось в её сознании на доброе - "фея" из старой сказки.
  - У тебя прекрасные волосы, не одного уж, наверное, парня околдовали они. Но девушке не пристало выставлять их напоказ. Нужно заплести их в тугие косы и спрятать под косынку, как у меня. Иначе злые духи позарятся на них и будут охотиться за тобой.
  Гелия удивленно посмотрела на служанку, пытаясь понять смысл сказанного.
  - Духи? Злые духи? - переспросила она. - Какое дело духам до моих волос? Это, скорее, по людской части. Впрочем, сделайте всё, как принято у вас. Я не буду противиться. Заплетите волосы и спрячьте их понадежнее. Может быть, тогда рыцарь, пленившийся их красотой, отпустит меня.
  Женщина сочувственно взглянула на пленницу и разделила волосы на пряди.
  - Вот как славно получилось, - приговаривала она, поглаживая голову девушки, когда с прической было покончено и из-под аккуратно повязанной косынки выглядывали две туго сплетенные косы. - Тебе бы еще платье поменять, так никто и не подумает, что ты язычница. Только взгляд у тебя какой-то странный, диковатый взгляд. Нет в нем ни страха, ни покорности.
  - Ну, взгляд - не платье, его не поменяешь, - тихо ответила девушка.
  И старуха прикусила язык, поняв наконец, что так настораживало её в присутствии девушки В ней действительно не было и, наверное, никогда не будет того, что присуще каждой христианке, - страха перед будущим и покорности чужой воле. Нет и теперь, когда она, кажется, покорилась судьбе. "Но в этом нет ничего бесовского, - подумала Марта, - скорее наоборот, что-то очень хорошее, вызывающее уважение и желание помочь, защитить от навета". Поэтому она не удержалась от доброго совета, проворчав по-стариковски:
  - А ты бы всё-таки постаралась поменять или хотя бы прикрыть чем, а то знаешь, мужчины, они такое не любят...
  "Зато такое любят боги", - хотела возразить Гелия, но промолчала, понимая, что спор со старухой, это спор с собою прежней. Она опустила глаза и ответила, что готова поменять платье, если для нее найдется подходящее. Успокоенная Марта вышла, пообещав подыскать что-нибудь в своем сундуке.
  Через некоторое время на лестнице снова послышались шаги, но уже тяжелые, от которых стонала каждая ступень. И чем ближе - тем неувереннее они становились. Получив благословение капеллана на женитьбу с язычницей, Пауль готов был взлететь на башню. Но, поднимаясь всё выше, он в мыслях как будто опускался всё глубже в пучину отчаяния и страха. Как отнесется Гелия к его предложению? Какое она примет решение? Чтобы он ни делал и ни говорил, каким бы сильным и мужественным ни старался казаться, вся его жизнь теперь зависит от нее. И если она выберет смерть, что ж, значит это и его выбор.
  Гелия ждала его, сидя на скамье. Пауль замер в дверях, не сразу признав в этой скромно одетой крестьянке ту ночную фею, поразившую его воображение. Он молча смотрел на нее, не зная, радоваться или огорчаться такой перемене. Девушка поняла его молчание как немой вопрос. Она подняла глаза и произнесла тихим, мягким, проникающим в самую душу голосом.
  - Я приняла решение. Я выбираю жизнь. Жизнь для себя в обмен на жизнь для моей деревни. Я буду жить по вашим законам, в покорности и почтении к вашим обычаям, если только боги сочтут мое решение правильным и не покарают меня за измену.
  Она говорила просто и также просто и спокойно смотрела ему в глаза. Но её взгляд был более глубоким, чем слова. Пауль уже не слышал слов и не понимал их значения. Он только видел её глаза, окунулся в них и, кажется, погрузился в бездну. И на мгновение всё вокруг перестало существовать. Привычный мир раздвинул границы, и они вдвоем выпорхнули за пределы его и плыли, наслаждаясь необъятными просторами. Но лишь на мгновение... Девушка снова опустила глаза, и Пауль очнулся от странного забвения, как будто упал с высоты на камни. Он с недоумением и восторгом смотрел на Гелию, пытаясь хоть что-нибудь понять и вспомнить, не желая расставаться со сладостным ощущением полета и свободы. Но ощущения растворились, как предрассветный туман. Осталась действительность, заставившая его принять это чудесное забытье за дьявольское наваждение.
  - Значит, ты согласна стать моей женой? - почти грубо спросил он, чувствуя, что его восторженное обожание сменяется суеверным страхом.
  - Я в твоей власти, рыцарь. Ты волен делать с моей жизнью всё, что посчитаешь возможным.
  - Неужели ты считаешь, что быть моей женой - такое большое несчастье? Это - большая жертва твоим богам, чем расстаться с жизнью?
  - Для меня - да. Но, может быть, ты слишком торопишься жениться? Наверное, есть множество женщин, для которых твое предложение было бы величайшим счастьем?
  - Мне не нужны другие женщины, мне нужна только ты. Но я хочу, чтобы ты сама желала этого.
  - Желала? Ты хочешь, чтобы я сама желала тебя? - Гелия испуганно вздрогнула, и взгляд её стал похож на взгляд затравленного животного. В одно мгновение в её воображении пронеслись картины недавнего прошлого. Она увидела священный холм с негасимым огнём, родное селение в долине и двух всадников, яростно сражающихся у подножия холма. Один - опытный, хорошо обученный воин, другой - влюбленный юноша и верный друг, впервые поднявший меч. Сражение было недолгим. Безжизненое тело её верного защитника сползло на холодную землю. Как хотелось ей броситься вниз к нему на помощь, залечить рану или хотя бы утешить последним словом. Но она не могла покинуть пост. Она не отдала своё сердце другу, как может она отдать его врагу, безжалостно убившему этого друга? Наверное, у этих людей совсем нет души, они не умеют чувствовать чужую боль.
  Столько страдания было в её взгляде, столько упреков, что Пауль не выдержал его и, опустив глаза, сказал:
  - Ты можешь оставить свои желания при себе. Но тебе всё равно придется стать моей женой. От этого зависит твоя жизнь... и моя тоже, - и тихо вышел из комнаты.
 
  Венчание проходило в маленькой часовне, украшенной по этому случаю заботливыми руками Марты гирляндами из трав и цветов. За те три месяца, что Гелия провела в замке, Марта успела привязаться к ней, как к родной дочери, стараясь скрасить её сиротливое существование чистой добротной одеждой, вкусной едой и оградить от грубости солдат. Впрочем, Гелия недолго оставалась объектом насмешек и колких взглядов. Её смирение после крещения, её красота и какая-то внутренняя сила самоутверждения отражали любые попытки оскорбления, как будто ограждали её невидимой стеной от внешнего мира. Но лучи её тепла и доброты и неподдельной любви ко всему, что её окружает, проникали сквозь эту защиту и согревали как лучи солнца, зарождая в сердцах грубых и жестоких воинов любовь и нежность. Этот небольшой военный лагерь, охраняемый высокими прочными стенами, сделался на какое-то время островом добра и любви, и центром его стала Гелия. Произошло это как-то само собой, незаметно. Но люди стали более внимательны друг к другу. Грубые слова всё реже слетали с их уст. Захотелось делать что-нибудь хорошее, доброе. И они принялись благоустраивать замок и строить отдельные дома для переселенцев, представляя, как славно потечет здесь мирная жизнь, захлопочут женщины, заснуют непоседливые вездесущие ребятишки. Солдаты уже искренне верили, что они - рыцари мира и добра, а не разорения и тьмы.
  Но вот вернулся гонец с ответом Великого магистра. Он привез долгожданное разрешение на брак. Оставалось только дождаться самбийского комтура, который захотел лично передать благословение ордена и присутствовать при венчании.
  Замок готовился к свадьбе, но в нем почему-то поселилась тревога. Как провинившиеся на переменке школяры со страхом ждут прихода учителя, так и обитатели замка ждали приезда столичных гостей.
  И вот в один из последних летних дней прошёл слух, что к замку приближается большой конный отряд. Дозорный доложил, что отряд движется со стороны Кенигсберга под флагом ордена. В легких доспехах, с малым мечом Пауль выехал навстречу. Тревожные сомнения одолевали рыцаря. Чтобы как-то усмирить их, он пустил коня в галоп, зорко всматриваясь в вымпелы с гербами приближающихся гостей. Вдруг он увидел знакомый рисунок герба баронов фон Хорнбург. Откуда здесь, за сотни миль от родного дома, герб обнищавшего соседа? Пауль рванулся вперед. От отряда отделился всадник и поскакал с копьем наперевес. Они мчались навстречу друг другу, опустив забрала, как будто собирались сразиться, так что сопровождавшие их оцепенели в недоумении. Но вот всадники сблизились и резко осадили коней. Они открыли лица и приветливо протянули друг другу руки.
  - Питер, ты-то как здесь?! Вот уж кого не ждал... Ты же не хотел вступать в орден, отказался сопровождать меня в новый поход, а теперь этот белый плащ...
  - Теперь очень жалею, что отказался, оставил тебя без присмотра, вот ты и натворил глупостей. Ну да никогда не поздно исправиться. Чего только не сделаешь ради спасения товарища! Посмотри, каков из меня монах?!
  - Ты что же, стал почтенным братом?
  - Кто знает, может быть, когда-нибудь от бедности я и решусь на это, но пока я в войске графа Энгельбердта из Бранденбурга. А приехал к тебе по просьбе твоей матушки. Она там чуть с ума не сошла, когда до нее дошли слухи. Вот снарядила меня и отправила спасать единственное дитя от языческой колдуньи. Что ты тут такое задумал? - и он пристально посмотрел другу в глаза.
  Но ответа не услышал. С обеих сторон подъехали всадники и окружили рыцарей. Время для откровенной беседы кончилось.
  - Господа, - обернулся Питер, - перед вами верный слуга Тевтонского ордена отважный рыцарь барон Пауль фон Русдорф.
  Пауль снял шлем и склонил голову. В ответ подъехавшие рыцари сняли свои шлемы, и Питер представил каждого.
  - Брат комтур Самбии Альберт фон Фейхтванген, брат Герман фон Лихтенберг...
  - Я очень рад, господа, что вы оказали мне честь и согласились посетить мой замок и присутствовать на моей свадьбе. Я надеюсь, вы все присоединяетесь к благословению Великого магистра.
  - Да, дорогой брат, но поговорим об этом позже, за стенами замка, - ответил за всех комтур Самбии. - Здесь небезопасно, эти язычники могут скрываться за любым пригорком.
  - В наших краях уже давно никто не воюет, - Пауль почувствовал неприязнь комтура. - Вы уничтожили всех врагов и всё пожгли. Здесь даже некого заставить работать. Приходится самим сеять хлеб и ухаживать за скотом.
  - Ну что же, братья нашего славного ордена не должны чураться никакой работы. Впрочем, я думаю, твои молодцы всегда найдут тебе горстку-другую сеятелей и скотоводов. Но мне говорили, что твоя любовь распространяется только на одну язычницу, а не на всех. Поспешим в замок. Не терпится увидеть эту красавицу жрицу, отрекшуюся от своих богов ради доблестного рыцаря Креста. Веди нас, барон.
  Он водрузил шлем на голову, и все последовали его примеру. Пауль развернул коня и направился к дому, чувствуя, что тревога его возрастает, а приезд самого комтура Самбии не сулит ничего хорошего.
  Всадники поднялись на холм и остановились перед глубоким рвом, с любопытством оглядывая окрестности замка. Вокруг простирались ровные зеленые поля, упирающиеся где-то на горизонте в темную стену леса. Холм, на котором возвышался замок, был единственной возвышенностью, как будто кто-то специально соорудил его.
  Опустился тяжелый деревянный мост, распахнулись ворота высокого остроконечного палисада. Небольшая площадь перед башней едва вместила гостей и вышедших им навстречу хозяев крепости. Комтур осмотрел войско Пауля и усмехнулся. Затем спешился и лично поздоровался с каждым солдатом, стараясь узнать его и вспомнить, не встречались ли они раньше.
  - Да, похоже, мирная жизнь пришлась всем вам по вкусу. Вы забыли об опасностях, забыли о долге вашем перед орденом, забыли о добродетели. Вы погрязли в мирской суете, потому что слишком доверились вашим новым друзьям - язычникам. Между тем есть много примеров, когда замки, подобные вашему, эти столпы нашего орденского движения рушатся под натиском язычников. Вот совсем недавно один такой недалеко от Кенигсберга был разрушен хитростью и коварством прусской женщины. Когда отряд воинов замка ушёл в соседнюю волость на помощь своим братьям, одна прусская женщина низкого положения ушла из замка и сообщила вождю пруссов об отсутствии братьев. И он пришёл со многочисленными воинами, взял замок и сжег его.
  - Это очень печальная и поучительная история, брат комтур. Но наша крепость находится под постоянным вниманием моих воинов, - вступился Пауль за свой отряд, - и наша единственная женщина прусского происхождения уже не язычница. Она приняла христианство, как только переступила порог замка. Отец Христиан окрестил её, он может подтвердить, как исправно она соблюдает посты, исповедуется и причащается.
  - Она исповедуется, брат Христиан?
  - Да, брат комтур, правда весьма своеобразно. Мне кажется, она искренне полюбила Христа, с ней очень интересно вести теософские беседы.
  - Она что-то смыслит в теософии?!
  - Я же говорю, весьма своеобразно. К тому же она очень тверда в дисциплине и каждый канонический час спускается в церковь на молитву.
  - Похоже, и вас, брат, околдовала эта еретичка, - чуть слышно, для одного лишь капеллана, произнес комтур.
  - Нисколько, - хитровато усмехнулся священник, - но я стараюсь быть объективным. Вы можете сами убедиться в её верности святым законам, если пройдете вместе с нами в часовню. Колокол на башне призывает нас к молитве.
  Все перекрестились и направились к часовне, где брат Христиан занял своё место каноника. Комтур в сопровождении Пауля и нескольких наиболее выдающихся рыцарей из числа гостей заняли первый ряд. Пауль не отрывал взгляда от высокопоставленного брата, державшего в своих маленьких, но крепких руках судьбу и жизнь рыцаря. Комтур не был воином в общепринятом понятии. Он был невысок ростом, щуплый, и сильная мускулатура не играла под его плащом. Но цепкий пытливый взгляд его зорких глаз выдавал практический и хитрый ум и желание подчинить себе окружающих. И в нем было достаточно воли, чтобы осуществить это желание. Комтур внимательно осмотрел темное, освещенное лишь несколькими свечами помещение часовни и увидел в дальнем углу у иконы Богоматери двух женщин, стоявших на коленях. Обе они были укутаны в длинные полотняные накидки, но даже под ними без труда угадывались фигуры. Одна - крупная, объемная, другая - тонкая и хрупкая. Нетрудно догадаться, кто из них та самая таинственная лесная колдунья, ради которой он, комтур Самбии, очень важный и занятой человек, совершает это утомительное и опасное путешествие на малообжитой и такой убогий север своего комтурства. Девушка стояла на коленях, устремив взгляд на икону, и казалось, весь мир перестал существовать для нее, так глубоко она была погружена в молитву. Брат Альберт никогда не видел, чтобы женщина молилась так неистово, и холодок недоверия пробежал по его спине.
  - Ещё неизвестно, каким богам она здесь молится, и не оскверняет ли она нашу церковь именами своих идолов, - прошептал он себе в бороду и несколько раз усердно перекрестился.
  Он был очень расстроен тем, что не может своевольно отменить предстоящую женитьбу. Разрешение на брак подписано Великим магистром и получило благословение епископа Пруссии. Тот редкий случай, когда они единодушно сошлись во мнении, что этот брак может послужить укреплению веры Христовой в стане язычников и никому не причинит вреда, кроме, может быть, самого жениха и его несчастных родителей. Но это уже - дело мирское. Конечно, там, вдалеке от врагов, такое покаяние можно принять на веру и даже порадоваться ему. Но здесь всё воспринимается по-другому, и он - комтур Самбии, человек опытный, верный христианин, лучше других знает, как неохотно отказываются язычники от своих богов, как хитро они обманывают доверчивых христиан своей видимой покорностью. Он должен встать на пути обмана и предательства, он должен уберечь своего брата во Христе от неверного шага.
 
  В трапезной было шумно и душно. Небольшое помещение с трудом вмещало всех собравшихся, но на помосте, слегка возвышавшемся над общим залом, куда по обычаю усаживались самые знатные гости и хозяева, было достаточно просторно. Комтур сидел во главе стола. По правую руку от него расположился Пауль, по левую - отец Христиан, с которым комтур постоянно перешептывался, но шепот этот растворялся в общем гуле голосов. Сколько Пауль ни пытался, он не мог уловить ни слова из их беседы. Оставив неудачное подслушивание, Пауль придвинулся поближе к своему другу Питеру, которого усадил рядом с собой. Питер и сам давно пытался остаться с другом наедине для серьезного разговора. Шумный зал был идеальным местом для беседы с глазу на глаз.
  - Питер, скажи хоть ты, вы приехали с добрыми намерениями? - Пауль пристально смотрел на друга, чувствуя, что ещё немного сомнений, и он не сможет доверять даже ему, к кому с детства привык относиться как к брату.
  - Да, с добрыми, - не выдержал взгляда Питер. - Мы все - и комтур, и его люди, и я - каждый по-своему должны отговорить тебя от этого шага.
  - Почему? Что за глупости?! Я давно взрослый и самостоятельный мужчина, рыцарь, наконец! Я вполне могу сам решить...
  - Пауль, ты не представляешь, как мучается и переживает твоя мать. Да, это она послала меня к тебе и умоляла уговорить тебя вернуться домой.
  - Прекрасно, я тоже очень хочу домой. Я рад, что ты будешь сопровождать нас, - преувеличенно бодро ответил Пауль. - Вот женюсь и вернусь с красавицей женой. И почему только я должен ждать разрешения святых отцов?
  - Ты сам виноват. Зачем было вступать в орден? Ну, захотелось подраться - записался в отряд какого-нибудь известного рыцаря и воюй в своё удовольствие. А надоело - махнул рукой и повернул восвояси. Тебя же угораздило попасть в самый строгий и самый воинствующий орден, который во всех землях кичится своей дисциплиной. Твоя мать чуть с ума не сошла, когда узнала о твоем решении. Мало ей крестового похода, так теперь это - по гроб жизни в монахи.
  - Но я не монах, я ещё не давал обета братству. Пока я всего лишь вольнонаемный рыцарь. Правда, за мою доблесть меня назначили командиром отряда, а Великий магистр, прослышав о моих заслугах, подарил мне вот эту землю и этот замок, - и Пауль обвел рукой вокруг.
  - Да, здесь есть где разгуляться. Если бы меня выслали из страны, я бы, наверное, попросился к тебе.
  - Не язви. Я и сам теперь не собираюсь оставаться здесь, где всё насквозь пропахло смертью. Я хочу вернуться домой, к берегам Рейна. Но для этого мне нужно официальное разрешение. И брак, кстати, хороший повод, чтобы покинуть братство.
  - Как это у тебя хватило ума не связать себя монашеством?
  - Ну что ты, Питер, разве я похож на монашка? Я нормальный мужчина. У меня была цель, ради которой я прибыл сюда. Я достиг этой цели и теперь хочу вернуться домой. Помоги мне, друг...
  - Мне кажется, тебе действительно нужна помощь. И твоей невесте, если ты не откажешься от нее. Насколько я понял из разговоров, ей грозит опасность.
  - Что они могут ей сделать?
  - Да всё что угодно. Например, обвинить в колдовстве...
  - Но у них нет оснований.
  - Ты думаешь? Ну так они их найдут. Во всяком случае, не оставляй её одну, приставь к ней охрану или лучше сам охраняй...
  В это время комтур громко стукнул кружкой по столу и поднялся, грозно нависая над столом.
  - Братья мои, доблестные христолюбивые рыцари! Я обращаюсь к вам, поскольку дело, приведшее меня сюда, касается всех вас. Знаете ли вы, помните ли, какова была чистота жизни, каковы были добродетели воздержания и суровость дисциплины среди первых братьев нашего ордена? Молельни почти никогда не бывали без молящихся, и не было угла в замке, где после вечерни или заутрени не оказывался бы какой-нибудь брат, занимавшийся самобичеванием. А сейчас?! Не только вольнонаемные рыцари не чтят бога, но и орденские братья нарушают устав. Как тут сохранить в добродетели нашу молодежь, как удержать её от соблазнов?
 nbsp; Служанка принесла кувшин с горячей водой, таз, полотенце и большой костяной гребень. Гелия с удовольствием умылась, принимая помощь Марты и сожалея, что не может сейчас окунуться в родной ручей, чтобы смыть с себя не только дорожную пыль, но и все страдания, свалившиеся на нее. Марта украдкой наблюдала, как расчесывает она свои длинные золотистые волосы, как переливаются они в тонком луче солнца. И доброе её сердце наполнялось нежностью и желанием заботиться об их хозяйке. И злое слово "ведьма" как-то само собой сменилось в её сознании на доброе - "фея" из старой сказки.
  - Да, брат комтур. Мы, старые монахи, должны подать пример добродетели нашим молодым братьям, - поддержал его один из гостей. - Если дано мне будет слово, я расскажу вам поучительную историю об одном нашем брате, который во времена основания замка Кенигсберг жил в вышеупомянутом замке в добродетели воздержания, моления, бдения и коленопреклонения, и звали его брат Альберт фон Майсен. Рассказывают, что в юности дано было ему жало в плоть. Когда же он не только трижды, но многократно просил Господа, чтобы избавил его от него, то услышал небесный глас: "Альберт, если хочешь избежать тяжких соблазнов, то должен ты истово произносить каждый день эту молитву "О Всевышняя любовь, дай мне истинное и чистое вожделение к тебе и к непорочности, и очисти душу мою, и избави меня от скверны". Когда он долгое время усердно и неустанно произносил эту молитву с истовостью, то почти угас в нем очаг греха, так что никакой сильный соблазн не уязвлял в дальнейшем его душу.
  - Да, поучительнейшая история, брат Гейндрик. Соблазн плотский - тяжкое искушение. И такая святость, какую проявил брат Альберт, под силу лишь людям опытным в житейских делах. Вы же - воины все молодые, кровь в вас горячая, потому отцы ваши, клирики, порой прикрывают глаза на грех, тем более что он тут же искупается усердной молитвой, покаянием, исповедью и ратными подвигами. А потому я должен спросить вас, доблестные рыцари, и тебя, Пауль фон Русдорф: действительно ли эта женитьба так уж необходима? Не скрывается ли за этим лишь соблазн неудовлетворенной похоти?
  В трапезной стало очень тихо. Вместо обычных в таких случаях сальных реплик - молчание и взгляды из-под бровей, предостерегающие, несогласные.
  - Вы видите, брат комтур, - прошептал отец Христиан, - я вас предупреждал. Она их всех околдовала.
  - Странно, как это вы ещё не поддались её чарам, святой отец, - прошептал в ответ комтур.
  - Как знать? Я уже говорил, что её своеобразная трактовка постулатов церкви заставляет и меня задуматься... - отец Христиан испуганно умолк, когда увидел взгляд комтура, в котором смешались удивление, возмущение и страх перед ересью. И они одновременно перекрестились, страстно прошептав: "Господи, помилуй...".
  - Нет, господин комтур, - нарушил молчание Пауль. - Помыслы мои чисты, как и честны мои намерения. Я пришёл в эту землю, ведомый рукою Святой Марии, и действую по её наущению. И если только эти подозрения мешают вам присоединить свой голос к благословению Великого магистра...
  - Ну что ж, видит бог, я сделал всё, что было в моих силах, чтобы удержать тебя от неверного шага. Подвластный законам ордена, я не могу не присоединиться к воле сильных мира сего. Вот грамота, подписанная Великим магистром и епископом Прусским, - он достал из-за широких складок плаща небольшой свиток, перевязанный суровой ниткой, и протянул его Паулю. - Ты можешь поступить с ней по своему усмотрению, но как старший и по возрасту и по званию я не могу удержаться от совета: не поддавайся искушению, откажись от нее, такой выбор для простолюдина, не для рыцаря, - последние слова он произнес почти шепотом.
  - Благодарю вас, брат Альберт, за искреннюю заботу обо мне. Но у каждого в жизни свой путь. А потому, с вашего разрешения, я попрошу отца Христиана назначить день свадьбы, но не откладывать надолго, дабы не утомить ожиданием наших гостей, доблестных рыцарей.
  - Кое-какое время на подготовку всё равно потребуется, не тебе, так невесте, - поднялся из-за стола капеллан, - потому думаю, что третьего дня я вас обвенчаю.
 
  Гелия стояла перед алтарем в красивом подвенечном наряде, который привез Питер в подарок от матери жениха. Она, зная непреклонный характер сына, и не надеялась, что Питеру удастся отговорить его от принятого решения. А потому собрала самое необходимое на первое время: платье, белье, постель и уложила всё в большой кованый сундук, который повсюду следовал за Питером, пока не достиг хозяев.
  Красное атласное платье было украшено кисейным воротником и широким, расшитым серебряной нитью поясом. Фата из прозрачного шёлка, закрепленная легким жемчужным венцом, спускалась до пола. На ногах - изящные атласные башмачки.
  Все дни, проведенные в замке, Гелия не думала о настоящем и не загадывала на будущее. Она с детства научилась принимать жизнь такой, какая она есть, не оценивая и не осуждая. Но сейчас в церкви перед старым деревянным крестом она как будто впервые по-настоящему осознала, что так и не научилась понимать этих чужих людей, их чувства их поведение. Зачем все эти блестящие боевые наряды, это грустное, заунывное, как на похоронах, пение священника? Если мужчина решил обзавестись своим домом, ему нужна работница. Он берет себе женщину, и та рожает ему детей и следит за хозяйством. Это понятно и вполне объяснимо. И если при этом и мужчину и женщину устраивает такое сожительство, все гости радуются и веселятся. И это тоже понятно: приятно разделить чужую радость. Но что происходит здесь сейчас с ней? Грозные воины, облаченные в доспехи, с суровыми лицами. Святые отцы, поющие грустные песни и грозящие геенной огненной. Может быть, христиане живут со своими женами не так, как все другие люди? Чем грозит ей это замужество, какие ещё беды ждут её? И почему до сих пор молчат её боги? Как Великий Потримпас терпит такое оскорбление своей невесты? Она была абсолютно уверена, что боги не допустят этого брака. Они спасут её от позора, хотя бы ценой её смерти. Но они и сейчас молчат. Сейчас, когда решается её судьба.
  - Согласна ли ты, Мария, стать супругой Пауля и жить с ним в мире и согласии? - Слова отца Христиана донеслись до нее сквозь поток мыслей.
  "Мария, к кому это он? Ах да, это мое новое имя, данное мне при крещении. Как будто можно изменить человека, поменяв ему имя. Странные люди. Неужели я когда-нибудь научусь понимать их и стану думать и делать, как они?"
  - Я соединяю вас в супружество во имя Отца и Сына и Святого духа, - услышала она, и к её губам прикоснулся холодный серебряный крест.
  "Согласна... - пронеслось у нее в голове. - Мое несогласие никогда не имело значения. Зачем я ему? И зачем он с этими рыцарями? Он не похож на них, когда остается один, не такой грубый и жестокий".
  Пауль нежно взял её за руку и повел по узкому проходу, а солдаты отступали в глубь часовни, посыпая их путь горстками зерна, и улыбались невесте, плененные её неземной красотой и святостью. Он проводил Гелию в нарядно убранную спальню на втором этаже башни, более светлую и просторную, чем та комната, где девушка жила до сих пор. Стены и пол её были увешаны коврами. Широкая деревянная кровать с мягкой периной застелена чистым льняным бельем и задернута балдахином. Оставив молодую жену на попечение Марты, Пауль спустился в трапезную, где был накрыт богатый и сытный стол. И хотя он не отличался таким разнообразием, как на пиршествах в родной Германии, но тут было много мясных блюд, кислой капусты и пирогов с разнообразными начинками. А главное, было много вина, привезенного гостями, и пива, сваренного местными умельцами.
 
  В комнате было сумрачно. Солнце уже село. Лишь одна свеча освещала комнату. Гелия с недоумением рассматривала свои новые наряды, разложенные на сундуках вдоль стены, особенно одно - белое, из тонкой ткани платье.
  - Это ночное платье, - как-то очень загадочно проговорила Марта и принялась переодевать девушку и расплетать ей косы. - Хотя с такими волосами и платье совсем ни к чему. Какая ты всё-таки красавица! Будь я мужчиной, я бы тоже не устояла перед соблазном.
  Послушно позволяя себя раздевать и причесывать, Гелия казалась совершенно спокойной и смирившейся. Последние слова Марты вывели её из оцепенения.
  - Нет, нет, Марта, я никого не соблазняла. Я не могу, я не должна ... быть с мужчиной! Я не хочу, понимаешь?! Просто не хочу! - она упала на подушку, и слезы отчаяния полились на нарядно вышитую наволочку.
  - Ой девушка, понимаю, понимаю, что тебя гложет. Но ты не бойся. Все через это проходят, на то мы и женщины. А то кто ж будет детишек рожать? Они, мужчины то есть, может, и воевали бы меньше, если б им самим приходилось дитя вынашивать. А то чуть что, сразу за оружие, как будто не человек перед ним, а букашка какая, вроде мухи, сама на свет явится. А дети, они матери на радость. Вот увидишь, как дитя понесешь, сразу по-другому на жизнь смотреть будешь.
  - Дети, какие дети? - Гелия перестала всхлипывать, до нее стал доходить смысл речей старой служанки. - У меня могут быть дети?
  - А как же, для чего тогда было тебя замуж брать? Для продолжения рода. Или может, ты, по воспитанию своему, не знаешь, откуда дети появляются? - не то насмешливо, не то сочувственно спросила Марта. - Мать-то твоя тебе ничего не рассказывала?
  - Мать? - Гелия, кажется, впервые осознала, что она тоже была чьим-то ребенком. - Мать... - ей вспомнилась немолодая уже женщина, жена волостного старосты, которая иногда украдкой засматривалась на нее, смущая пристальными взглядами. Лишь став взрослой, она узнала, что обязана ей своим рождением, но никогда не задумывалась над тем, что чувствовала её мать, лишившись единственного ребенка, даже во имя милости богов.
  "Что со мной произошло? - подумала Гелия. - Никогда раньше подобные мысли не тревожили меня. Как будто от смены веры в душе образовалась брешь, куда начала просачиваться боль. И неоткуда больше ждать помощи и поддержки".
  На лестнице послышались шаги.
  - Марта, Марта, не бросай меня. Я боюсь, - Гелия дрожала всем телом.
  - Ну что ты, девочка, это не так страшно, - пыталась успокоить её служанка, - к тому же Пауль, он совсем не злой, он ...
  Но слова были напрасны. Гелию лихорадило как во время тяжелой болезни. Марта не на шутку испугалась. Тут дверь открылась, и Пауль переступил порог комнаты.
  - Марта, - еле слышно прошептала Гелия, протягивая к ней руки, но та поспешила уйти. В дверях задержалась и, потянув Пауля за рукав, прошептала ему на ухо: "Будь с ней бережнее, пугливая она, неопытная, совсем как дитя", - и прикрыла за собой дверь.
  Пауль задвинул щеколду. Девушка вздрогнула, силы покинули её тело, но сознание оставалось ясным. Поэтому, когда Пауль подошёл к ней, она напряглась, пытаясь оказать сопротивление, но тело не слушалось её, как бывает в кошмарном сне, когда хочешь бежать, но не в силах сдвинуться с места. Слабый отблеск свечи отразился в глазах мужчины и осветил страх, застывший в них. Гелия вдруг отчетливо увидела его среди других чувств, переполнявших рыцаря. Восхищение, страсть, радость победы - всё было в этом взгляде, но над всем этим преобладал страх. Он затаился где-то в глубине и просачивался, выдавая неуверенность и надежду и придавая страстному, почти звериному взгляду что-то очень человеческое, что вызвало жалость в девушке и лишило её последней воли к сопротивлению. Она закрыла глаза.
  Возможно, она даже потеряла сознание, потому что наутро не могла припомнить подробностей прошедшей ночи. В памяти осталось только странное чувство жалости, которое она вдруг испытала к человеку, заставившему её страдать. Гелия долго оставалась в постели, скрытая пологом, и вслушивалась, как заботливая Марта хлопочет в комнате, подготавливая платье и воду для умывания. Мысли исчезли, как будто у девушки отключили память. Какие-то незнакомые, неузнаваемые чувства наполняли её, но она не могла придумать им названия. Тело тоже стало чужим, и слабые попытки прежнего "Я" собрать себя воедино отвергались из-за отсутствия какого-либо желания. Кажется, сама жизнь потеряла всякий смысл и надобность. И даже навязчивая мысль: "Так же нельзя, нужно что-то делать...", появившаяся откуда-то из-за полога, сотканная из звуков и запахов повседневной жизни, растворялась в безбрежном море нежелания принимать действительность.
  Опять на лестнице послышались тяжелые, но теперь уже уверенные и бодрые шаги, и терпкий запах крепкого кофе проник в открывшуюся дверь и просочился под полог. Этот запах кофе вместе со звуком шагов навсегда остался в памяти девушки ощущением страха и насилия. Она вздрогнула и подскочила, укутавшись в одеяло.
  - Как жена, ещё не проснулась? - услышала она заботливый голос. - Ты иди, Марта, я сам ей помогу.
  И ворчание Марты:
  - Ишь, нетерпеливый какой. Где же это видано, что б муж помогал одеваться? А умываться, а ... Да что говорить... - и ступеньки заскрипели под её деревянными башмаками.
  Гелия вся сжалась. Полог раздвинулся, впуская свет и свежесть осеннего утра. Пауль расставил на сундуке кружки с дымящимся ароматным напитком и присел на край кровати, заглядывая в глаза жены. И снова тот же страх, та же неуверенность во взгляде и та же надежда. На что? Гелия снова почувствовала прилив жалости и всепрощения. И силы сопротивления, проснувшиеся вместе со страхом и ненавистью, опять покинули её.
  - Как ты себя чувствуешь? - участливо спросил он, глядя на нее как провинившийся ребенок. - Я не обидел тебя? Выпей кофе, это придаст тебе силы.
  - Силы? - встрепенулась девушка. - Зачем? Разве тебе нужно, чтобы я снова стала сильной?
  Страх молнией блеснул в его глазах, и мольба отразилась во взгляде.
  - Значит, обидел?! Я сделал тебе больно?
  - Нет, - новая волна жалости, порожденная этой мольбой и страхом, разлилась по всему телу Гелии, обезоруживая и лишая собственных чувств и мыслей. - Нет, ты не обидел меня. Ты сделал то, что должен был сделать, наверное.
  - Это значит, что мы теперь навсегда принадлежим друг другу душой и телом? - он нежно взял её руку и поднес к губам. И опять та же мольба и надежда во взгляде. Они действовали на девушку сильнее всяких угроз. - Да?
  - Да, - еле слышно произнесла Гелия и бессильно опустила голову.
  - Выпей, остывший кофе не доставляет удовольствия, - и для примера отхлебнул большой глоток из своей чашки. - Хочешь, я сам помогу тебе одеться?
  - Нет, лучше позови Марту. Нехорошо, если мы с первых дней будем нарушать ваши обычаи, - ухватилась за спасительный повод Гелия. Она чувствовала, что не может долго находиться в его присутствии. Ей казалось, что вместе с жалостью к нему перетекают все её силы.
  - Хорошо, я сейчас уйду. Только хочу тебя предупредить. Эти дни, пока не уедут гости, тебе лучше не выходить из комнаты. Но как только они покинут замок, мы сможем прогуляться по окрестностям, поохотиться. - Гелия слегка вздрогнула и повела плечами. - Ты, наверное, никогда не охотилась. Это очень увлекательно, уверяю тебя.
  - Да, возможно, но я не люблю убивать животных, - ответила девушка. - Хотя я с удовольствием вышла бы за стены замка прогуляться по лугу и пособирать последние осенние травы и цветы.
  - Зачем тебе травы? Ты же не колдунья? Ты не должна заниматься ворожбой!
  - Травы нужны, чтобы добавлять их в пищу и для лечения болезней. Ваши женщины тоже собирают их и сушат. Марта, например, всегда заваривает мне мяту для питья и умывания.
  - Вот Марта пусть и собирает травы. А тебе не нужно. Твое положение не позволяет тебе делать то, что делают крестьянки. Ты теперь баронесса.
  - А цветы? Можно мне нарвать цветов или они тоже могут вызвать подозрения вашего священника?
  - Цветы? Да, цветы, наверное, можно. Но ты не должна сердиться. Ты должна помнить, что я беспокоюсь только о твоей безопасности. Наша церковь строга, и любое подозрение к тебе со стороны отца Христиана... Может быть, когда мы переедем ко мне на родину в родовой замок моего отца... Но и там местные законы и церковь...
  - Насколько я знаю историю вашей религии, Иисус Христос сам лечил людей, совершая чудеса исцеления. И это не считалось преступлением.
  - Как знать, ведь его в конце концов распяли на Кресте, - проговорил Пауль и испугался собственных слов. Но стены замка были глухи. - В любом случае, мы должны жить по законам своей страны. С тех пор как я нашёл тебя, я научился дорожить жизнью и твоей, и своей. И не хочу, чтобы чья-либо недобрая воля разлучила нас.
  - Хорошо, я буду во всем слушаться твоего голоса рассудка, - покорно ответила Гелия. - Я попытаюсь забыть, что когда-то жила на воле прусская девушка, свободная и сильная, любящая своих богов и свою землю необъятной любовью. Честная и открытая перед людьми, потому что ей нечего было скрывать и нечего было бояться. И все любили её и верили ей, - чуть слышно проговорила она вслед вышедшему мужу и хозяину её тела и её жизни.
 
  Гости во главе с самбийским комтуром наконец уехали, и в замок вернулась жизнь размеренная и спокойная. Комтур забрал с собой часть солдат Пауля, потому что не посчитал нужным держать большое количество хорошо обученных воинов в замке, которому не угрожает нападение. За всё время пребывания там он убедился, что это глухое, малообжитое место в центре Самбии, со всех сторон окруженное лесами и болотами, не нуждается в дополнительной охране. Немногие уцелевшие местные жители покинули эту землю и подались или на север к морю, или ещё дальше, на восток - в литовские племена. Оставшиеся в замке солдаты несли службу в дозоре или охотились в окрестных лесах, ожидая прибытия переселенцев - крестьян и свободных женщин, которых обещал им правитель Самбии для окончательного укоренения в завоеванной земле.
  Гелия снова стала помогать Марте по хозяйству, а прогулки за стенами замка, показались счастьем после стольких месяцев, проведенных в башне. Первый раз выйдя из ворот в сопровождении Пауля, она бросилась бежать навстречу свежему ветру и, опьяненная запахом осеннего луга, упала лицом в увядающие травы. Она вдыхала влажную землю и ощущала кожей каждую былинку. Стоял один из последних погожих осенних дней, когда солнце ещё пригревает и ласкает теплыми лучами. С букетом цветов и счастливой улыбкой возвращалась Гелия в замок, снова ощутив себя частицей своего мира, мира трав и цветов, земли и солнца.
  Как-то, вернувшись с прогулки, Пауль проводил Гелию в комнату, где она обычно перебирала цветы и травы, собирая их в букеты для просушивания. Комната постепенно наполнялась новыми ароматами и становилась похожей на избушку знахарки, во всех углах её висели перевернутые вниз головками букеты сухих цветов.
  - Зачем тебе так много? - удивился Пауль.
  - Это не для меня, это - для Марты, - отвечала Гелия. - Зима в наших краях длинная и холодная. А когда зарядят дожди, вообще нельзя будет выйти за ворота. Чем тогда она будет кормить и поить твоих солдат? Чем будет их лечить?
  - Почему тебя так заботят мои солдаты? Что они для тебя?
  - Люди. Я привыкла заботиться обо всех живых существах. Так учили меня мои боги, так внушал мне мудрый отец мой Крайс. Да и ваш Христос. Разве не учит он вас тому же? Из рассказов отца Христиана я поняла, что Христос учил людей любить друг друга. Он никогда не призывал убивать.
  - Мы убиваем только неверных, отвергающих Христа.
  - А Христос убивал их? Разве он пожертвовал своей жизнью не для того, чтобы люди перестали убивать друг друга, чтобы они жили мирно с мыслью о боге - его отце и о святых деяниях его? Знаешь, мне недавно приснилась ваша Пресвятая Дева. Она явилась перед воинами с опечаленным лицом. Один из солдат учтиво спросил её о причине печали, и она ответила ему: "Опечалило меня то, что любезные дети мои, твои братья дома Тевтонского, некогда говорили в проповедях своих только о Сыне моем, и обо мне, и о деяниях святых; ныне они говорят только о деяниях королей и правителей и мирской тщете, так что они почти никогда не читают о Сыне моем, и обо мне, и о жизни святых".
  - Тебе являлась Святая Дева? Как она выглядела?
  - Обыкновенно, как на вашей иконе.
  - Она не была молодой, светловолосой и очень красивой, похожей на тебя?
  - Она была очень доброй и светлой. Свет струился от нее, сквозь нее. Она вся как будто светилась, особенно её длинные золотистые волосы.
  - Да, да, именно такой она являлась и мне.
  - Что же она говорила тебе? Она не могла призывать тебя к войне.
  - Но именно так она и сделала. Она сказала: "Следуй за мной, и ты найдешь свою любовь". И вот я здесь. И нашёл здесь тебя... - Пауль робко поднял глаза, ожидая ответа на невольно вырвавшееся признание.
  - Значит, твоя любовь - это я? Ты пришёл в чужие земли, чтобы найти меня?
  - Конечно, так сказала сама Святая Дева. Понимаешь, она даже приняла твой облик, чтобы я узнал тебя. Ты веришь Святой Деве?
  - Да. Но я всегда думала, что любить можно только богов.
 
  Что-то произошло этой ночью. Гелия была покорной и смиренной и отдавала себя Паулю не как палачу, но как мужу. Он чувствовал её расслабленное нежное тело, которое легко подчинялось любому его движению. Не было больше плотно стиснутых зубов - знака молчаливого сопротивления. На лице кроткая улыбка. Впрочем, он точно не помнил, была ли эта улыбка, или он её придумал. В памяти осталось только общее состояние единения, любви и умиротворения.
  Утром, едва успев насладиться первыми минутами блаженства, Пауль погрузился в пучину подозрений и догадок. Почему вдруг такая покорность? Привыкший к постоянному сопротивлению, он не мог понять причины такого резкого изменения, как не мог признаться себе в том, что эти сладостные минуты глубокого единения, как падение в бездну при полной потере сознания, пугают его. Может быть, она действительно ведьма и решила окончательно околдовать его и заманить в ловушку к демону? Её страстность, так неожиданно проявившаяся этой ночью, пугала его гораздо больше, чем покорное неприятие предыдущих.
  А тут ещё слухи о каком-то таинственном страннике, появившемся в этих краях. Дозорные на башне утверждают, что иногда по вечерам они видят тень, приближающуюся к воротам. А однажды на прогулке Пауль сам видел, как кто-то нырнул в кусты. Он подумал, что это заяц, и хотел броситься за ним, но Гелия удержала его. Кого она хотела защитить? Там в кустах кто-то скрывался, теперь Пауль понимал это отчетливо. Зачем он тогда не бросился за этим таинственным зверем и не убил его? Сомнения терзали Пауля не меньше, чем сама любовь. Почему вдруг девушка стала такой податливой? Даже сделала вид, что приняла и разделяет его любовь. Не обман ли это? Желание усыпить его бдительность и сбежать с тем, кто прячется под стенами замка? Уже несколько раз под видом военных занятий Пауль выводил своих солдат, чтобы прочесать окрестности, внимательно осматривая каждый куст. Но то ли игра эта казалась им уже ненужной и неинтересной, то ли там действительно никого не было, только каждый раз отряд возвращался ни с чем, измотанный лазанием по грязи окрестных лугов. Наступила уже настоящая ненастная осень. Все тропинки размыло дождём, и луга, окружающие замок, постепенно превращались в болота. Одно только успокаивало Пауля. Под предлогом дождей и непроходимой грязи он мог запретить Гелии ежедневные прогулки, в которых он, томимый непонятно откуда возникшей ревностью, начал подозревать тайные свидания. Какие? С кем? Он не отдавал себе отчета. Что-то снова мучило и терзало его, превращая любовь в подозрение и ненависть.
  Пауль решил уехать из этих мест как можно быстрее и как можно дальше. Для начала нужно было убедить отца Христиана взять на себя роль командира остающегося в замке отряда или написать письмо магистру Пруссии с просьбой прислать замену. Тот долго не соглашался на переезд язычницы, как он по-прежнему в сердцах называл Гелию, в глубь орденских земель, дабы не разносить заразу её неверия, её ереси. Но и оставаться долее подле нее тоже опасался, боясь поддаться её чарам, действие которых он чувствовал каждый день, а потому каждую ночь замаливал грех пробуждающегося к ней доброго отношения. Он взялся написать письмо, чтобы предупредить братьев.
  "Достопочтенному мужу и христолюбивому брату Людвигу фон Бальденсхейму, прусскому магистру госпиталя Пресвятой Марии Иерусалимского Тевтонского дома, брат Христиан из Саксонии, того же дома священного занятия служитель, выражает должное послушание и приветствует его. Вынужден просить Вашего разрешения, хотя сам и не согласен с этим, от имени брата нашего Пауля фон Русдорфа, доблестного командира нашего отряда, об отъезде оного из замка на родную землю вместе с его законной женой для знакомства её (с его собственных слов) с его добрыми родителями бароном и баронессой фон Русдорфами, проживающими в Майнце. А также чтобы прислан был нашему отряду новый командир и хозяин здешнего замка. Считаю нужным также предупредить Вас, христолюбивый брат, о жене вышеупомянутого рыцаря - бывшей язычнице прусской по имени Гелия, ныне нареченной во Христе Марией. Кроткая и мирная с виду, имеет она мысли ложные, еретические. И будучи в прошлом прусской жрицей, способности имеет к магии и колдовству, а также к травам и знахарству. Долгом своим считаю предупредить, что девицу эту без присмотра оставлять нельзя. При ней должен быть священник твердый, не падкий на земные искушения.
  Остаюсь преданный вере и дому Тевтонскому брат Христиан из Саксонии."
  С наступлением первых морозов, когда земля затвердела и покрылась инеем, вернулся гонец от прусского магистра и привез долгожданную грамоту, разрешающую Паулю и его жене свободное передвижение по территории Пруссии, и карту с маршрутом, где были отмечены замки, в которых надлежало останавливаться путешественникам. Там, по его распоряжению, им будет оказан должный прием и помощь. А также небольшое письмо для отца Христиана, в котором магистр поблагодарил священника за бдительность и пояснил, что маршрут проложен через замки, в которых служат самые надежные священники. Магистр рекомендовал барону и его жене остановиться на длительный отдых в середине пути в замке Резель, где святым отцом служил его дальний родственник - брат Герман, человек беззаветно преданный вере Христовой и делу ордена, известный как яростный противник и искусный истребитель всякой ереси. И если уж он не сумеет вывести язычницу на чистую воду, значит, она действительно чиста перед богом и перед мужем своим.
  С первым снегом, слегка запорошившим землю и украсившим леса белым покрывалом, Пауль вместе с Гелией в сопровождении нескольких солдат покинул замок. Старая Марта долго стояла в воротах и прощально махала платком, размазывая слезы по щекам и не переставая вздыхать и причитывать. Уж как она просила, как умоляла не разлучать её с девушкой, которая стала для нее как родная дочь и которая так нуждалась в её помощи и заботе. Но Пауль стал подозрителен, а подозрительность делала его неумолимым. Чем с большей заботой и любовью относилась к нему Гелия, тем ревнивее он становился, относя её заботы к желанию отвлечь его внимание от невидимого пока, но явно ощущаемого противника, может быть, даже соперника. Вот уже два раза дозорные докладывали ему, что глубокой ночью, в самую дождливую и ветреную погоду какой-то человек пытался проникнуть в замок. Каждый раз он взбирался по частоколу, но оба раза соскальзывал, и они слышали шум падающего тела и топот удаляющихся шагов.
  Пауль бесился от неопределенности, ревниво охраняя своё сокровище, и не доверял никому, даже старой служанке. К тому же, говорил он, две женщины в обозе - это слишком много, чтобы двигаться быстро, а Гелия - молодая и здоровая и сама справится с дорожными трудностями.
  Утреннее солнце осветило всадников, направившихся узкой тропинкой к лесу и далее по лесному бездорожью в сторону Кенигсберга. Вслед за ними, стараясь оставаться незамеченным, шёл человек в грязном потертом плаще, измученный голодом и холодными бессонными ночами, но полный решимости догнать и наказать своего врага.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
  Владимир ГОРН
 
 
  Куда надменность, каменность девалась?
  Какие птицы дивные поют!
  Вся северность внезапно поломалась.
  Гляжу во все глаза - не узнаю.
  nbsp;

   Мне этот южный город не знаком.
  Вода в Неве такая голубая
  Что хочется потрогать языком.
  Леонид Замятнин
 
  Глазам своим не веря, озираюсь:
  Я вроде в Ленинграде засыпал.
  Без паники. Сейчас я постараюсь
  Понять, куда ж я всё-таки попал.
  С утра всё шито-крыто было вроде.
  В обед сходил в соседний гастроном,
  Потом была получкость на заводе,
  Потом... А что же всё-таки потом?
  Так, значит... гастрономность, бакалейность,
  Потом - скамейкость в парке у Невы,
  Потом... коньячность, водочность, портвейность,
  Обглоданность тресковой головы...
  Потом трамвай, как помню, подъезжает.
  Я сразу с ним беседу завязал,
  И помню, что меня он уважает
  (Трамвайчик тот улыбчивый сказал).
  Ещё запомнил я одну моментность:
  Я песенность, как будто, затянул,
  И, где-то потеряв интеллигентность,
  Газетностью накрывшись, я заснул.
  Открыв глаза, спросил себя я: - Где ты?
  Мне этот южный город не знаком.
  Ведь это же совсем не Парк Победы!
  Алупкинкость я чую языком.
  Где каменность, где северность, где вьюжность?
  Где милая асфальтность мостовой?
  Хоть и приятно видеть эту южность,
  Но дома ждут дела. Пора домой.
  Болиголовость жжет меня пожаром,
  А я себя бичую самого:
  Ведь видел же я фильмость "С легким паром",
  Но выводность не сделал из него.
  И только осознав судьбы коварность,
  Я понял, как родной мне город люб.
  А в языке такая деревянность,
  Что хочется попробовать на зуб.
 
 
 
  Анатолий МАРТЫНОВ
 
  А я опять, минуя лето
  (его я просто не заметил),
  Шагнул под своды сентября.
  В горячих красках янтаря
  Дышали дюны. Барбарис
  Как будто от обиды скис,
  Что я прошёл беспечно, мимо.
  Чужда угрюмость пилигрима
  Ещё со школьных лет душе.
  Я не смеюсь, я смех взашей
  Гоню в минуты откровений.
  А тут - улыбка до ушей:
  Как будто для обмена мнений
  Собрались в круг боровички.
  А я им: - Браво, мужики!
  Продлим дискуссию в корзинке.
  Собрал - и дальше по тропинке.
 
  Людмила ПОЛИКАРПОВА
 
  Я раздуваю пузыри мечтаний.
  Они летят в заоблачные дали.
  На счастье, ум ушёл с пути.
  Не то бы лопнули мечты,
  Наткнувшись на его шипы.
  Пуская пыль в глаза, весь превратился в пыль.
  Сумбур - мой стиль,
  Сумбур - моя стихия.
  Увы, порядка нет в помине.
  Зато уж все мы, сумасброды,
  Имеем уйму степеней свободы.
 
 
  Валентина ДОЛИНА
 
 
  Опять стоим, опять затор ...
  Не помогает светофор!
  И страсти на глазах растут,
  Кричат клаксоны там и тут:
  "Дорогу мне! Пусти меня!"
  Мотор ревет: "Сначала я!"
  Ведь удержать почти нельзя
  Разгоряченного коня.
  Спешит народ, дела зовут,
  Проезда нет - машины прут.
  Друг друга уж никто не ждет -
  И напряжение растет.
  Ты удивляешься порой
  Такою цирковой ездой:
  По тротуарам, по газонам
  По самым узеньким зазорам!
  ... Один водитель в стороне -
  Такая давка не по мне!
  Сижу и радуюсь мгновеньям,
  Что подарила мне судьба,
  Когда могу без сожаленья
  Я позабыть про все дела.
  Могу сидеть и сочинять
  И рифмовать, и шлифовать...
  Вот так порой средь бела дня,
  Не отрываясь от руля,
  Родится стих и у меня.
  Одна проблема - не забыть
  И никого при том не сбить.
 
 
  Юлия ЧЕКМУРИНА
 
 
  Открыла дверь и - "Ах!" -
  Застыла на пороге.
  Повсюду: на кустах,
  На крышах, на дороге -
 
  Повсюду снег, и всё
  Сияет перламутром
  Нарочно для того,
  Чтоб кто-то ранним утром,
 
  Когда в златых лучах
  Бледнеет серп двурогий,
  Открыл бы дверь и - "Ах!" -
  И замер на пороге.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
  Юрий КУРАНОВ
 
  В маленькой стеклянной пепельнице стремительно выросла кровать, так что пепельница разлетелась. По чёрному полю стола осколки горели, точно белые искры.
  Сначала кровать узко и торопливо дышала, потом её скру-тило и мелко затрясло. Раскаленная докрасна, она вытяну-лась, конца кровати не было видно. Только на сетке кровати быстро плясала обезьянка. Ноги ей припекало. Обезьянка дер-жала в руках скрипку и наматывала струны себе на зрачки.
 
  Спать король уходил в хрустальный сундук. Он засыпал скорчившись, подложив ладонь под голову.
  Сквозь стены сундука прорастали города, вычерченные из розового света, тонких кубков, прозрачных лесов. Они перели-вались, точно свечи, садились королю на веки и таяли, как иней.
  Пока король спал, по пальцам его ползали зеленые гу-сеницы. Но король улыбался во сне.
  Когда же король просыпался, то снимал улыбку, склады-вал вчетверо и прятал её под сундук. Ему приносили осетров, и король с отвращением ел их.
 
  Музыка напряглась и рассыпалась по книге.
  Мелкие крупинки её жгли раскрытые страницы. Страницы начали скручиваться. Остался только пепел.
  Пепел осторожно сдуло в сторону. Но тень от пепла лежала на полу и шевелилась, точно всё ещё догорала.
 
  Огромная синтетическая вышка стояла на краю пустыни. Вокруг вышки кружило яблоко. Из яблока выглядывал хо-рек с глазами, похожими на гвозди.
  Гвозди были вбиты в глаза шляпками внутрь.
 
  Атлет стоял на берегу моря. Голый. На плечи атлета с зем-ли были протянуты шёлковые лестницы. Лестницы были из голубого и розового шёлка.
  Атлет делал упражнения. Он делал упражнения с закры-тыми глазами, потягивая сигарету.
  По лестницам взбирались крошечные пузатые люди. Люди лезли с отяжеленными ведрами, кувшинами, бидонами, чайни-ками, бочонками и просто с кружками.
  Люди взбирались атлету на плечи, проходили к шее и сли-вали всё ему в загривок. Лишь только человек выплескивал ношу, мгновенно исчезал.
 
  Больной лежал под простынями. Больному было жарко.
  Больной не двигался, но лежал с открытыми глазами.
  Вошла сестра, с мороза. От сестры пахло снегом.
  Больной улыбнулся сестре. Сестра улыбнулась больному. Сестра вошла с маленьким шприцем. Сестра отогнула край одеяла и сделала больному укол.
  Тотчас же вошли санитары и унесли больного в морг.
 
 
  На колоколе плясал воздух. Колокол гудел, но не звонил.
  Навстречу воздуху, к колоколу, шли люди и тихо рассы-пались на ходу. Так всё поле вокруг колокола покрылось скри-пучим искрящимся песком.
  Если по этому песку идти, то под ногами он поет.
 
  Министра жгли. Ботинки его корчило, брюки дымились, во-лосы тлели. Министр отпустил галстук, расстегнул накрахма-ленный ворот белой рубашки и, потно задыхаясь, глядел вниз.
  Внизу ломали вокзалы, сараи, пароходы, табуретки. Всё это тащили и сваливали в костер. Где-то за переулком играли дуд-ки, и девушки медленно танцевали ласковый танец.
  Министр закрыл глаза и откинул голову в сторону. Голова отлетела далеко и покатилась по мостовой, мощенной туфом Везувия.
  Кто-то всё же подобрал голову и сунул её в костер.
  Перед огнём стояли толстые стеклянные стаканы, в стака-нах ползали мухи.
 
  В стене стояла тишина. Тишина просвечивала, словно си-ний прозрачный кувшин. Тишина покачивалась и двигалась в стене, как воздушный шар.
  Медленно внутри тишины начало обозначаться мужское лицо с закрытыми глазами. Мужчина открыл глаза, и тишина исчезла.
 
  За столом сидели женщины и ели шоколад. Они откусы-вали от плитки, щелкали языком и громко говорили: "Чоко-ладе"!
  На столе колоды не было. Женщины вынимали карты из-за чулок. Побеждала та, которая успевала вынуть больше карт.
  На столе валялась огромная гора серебряных бумажек. Сквозь бумажки сильно дул тёплый ветер. Женщины пощу-пывали ветер и ели шоколад.
 
  Улыбка была проволокой подвешена под самый потолок. На улыбке сидел скворец и распевал песни.
  Каждый, кто входил в комнату, взглядывал на скворца и кивал улыбке.
  Скворец начал вить себе в улыбке гнездо.
  Пришли дети и прибили к улыбке скворечник.
 
  Из решета текла кровь.
  Лада ОВЧИННИКОВА
 
  Из всех литературных жанров Ю.Н.Куранов выделял жанр миниатюры: "Миниатюра - очень щепетильный, капризный и тонкий жанр, она не терпит бесцеремонности. Как только писатель начинает этот жанр эксплуатировать, он мгновенно девальвируется. Ведь каждый раз нужны какие-то находки, новый подход и к внутреннему сюжету миниатюры, и к ее внешнему оформлению, и вообще к духовной сущности ее. Дело в том, что в отличие от всех жанров вообще - прозаических - миниатюра находится на грани прозы и поэзии... И вот на этой грани миниатюра только и может существовать. Как только исчезает поэзия, миниатюра превращается либо в анекдот, если есть внутренний сюжет какой-нибудь закрученный, либо в притчу, если ее насыщают философией".
  Чрезвычайно интересен цикл сюрреалистических миниатюр "Ню". Он включает в себя 12 миниатюр объемом от 2 до 4 абзацев, обладающих большим своеобразием. Они сочетают в себе черты характерные как для французского сюрреализма (таинственность, ритуальность, отсутствие временных и пространственных соотнесенностей, неожиданные превращения: "Женщина построила скалу и пошла в нее молиться", "В потолке горели звезды, под звездами вдоль перекладины ходил карлик с горящей свечой", "У женщины выросли рога", "Осколок превратился в ребенка"), так и для магического реализма (контроль над творческим процессом, присутствие нравственных и эстетических критериев), также можно выделить и специфические, индивидуальные черты (гармоничность, обилие природных образов, ощущение ускользающего, "мерцающего" смысла: "Пока женщина молилась, над скалой расцвели вишни. Вход затерялся в их шуме", "Над океаном плавали птицы с длинными крыльями", "Она стояла, осыпанная росой").
  Название цикла (ню - изображение нагого тела) не следует воспринимать буквально. В миниатюрах присутствует обнаженная натура, однако она нигде не выделяется и не выходит на первый план. Название вносит легкий гедонистический оттенок, подчеркивает чувственность, объемность (почти осязательность) образов, их красоту: "Женщина соболями натирала руки и живот, отчего кожа начинала светиться".
  Сюрреалистический мир миниатюр лишен искажений, уродливых деформаций, зато в нем много таинственных, загадочных, необъяснимых превращений и изменений: "Тогда башмак превратился в самолет, и тут же упал в море". При этом превращения имеют сюжетообразующую функцию, несколько миниатюр представляют собой цепочки превращений:
  Осколок превратился в брошку.
  Женщина превратила брошку снова в осколок.
  Тогда осколок превратился в ребенка.
  На полу ребенок заплакал и вскоре сделался простым артиллерийским осколком.
  Причем каждое превращение вынесено в отдельный абзац и такое графическое оформление значительно облегчает восприятие.
  Образ женщины объединяет все миниатюры цикла. Интересно, что слово "женщина" пишется со строчной, а не прописной буквы, то есть мы имеем образ неопределенный, но не обобщенный. В словаре символов с образом женщины связываются инстинктивные способности, противопоставленные связному с мужским началом рациональному порядку. Женщина может быть либо подательницей благ и защитницей, либо злой и приносящей разрушение. В миниатюрах Ю.Н.Куранова женщина обладает метаморфозы ("Женщина построила скалу"), претерпевает сложные метаморфозы ("Волосы женщины рассыпались и начали дымиться"), попадает в параллельный мир ("Копье потускнело. Женщина вошла в него"), сама может превращать одни объекты в другие. При этом в собственно сюрреалистические действия вплетаются элементы будничного, повседневного: "Женщина проснулась, открыла форточку и стала делать зарядку", "Вскоре женщина заметила, что загорает. Тогда женщина стала слушать голоса, поворачиваясь к солнцу то спиной, то боком".
  Женщина испытывает как грусть ("Тогда женщина грустно села на стул, поставила ноги на сиденье и обхватила их руками"), так и радость ("Женщина засмеялась", "Воск таял и падал на женщину. Женщина улыбалась и вздрагивала от каждой капли"), но при этом следует отметить, что эмоции в миниатюрах выражены крайне лаконично: "Женщина усмехнулась".
  Женщина может быть в одиночестве (в шести миниатюрах), иногда рядом с ней наблюдатели или соучастники действия. В первой миниатюре это кошка. Символ кошки означает все, что делается украдкой, а также желание и свободу. Конечно, существует сильная ассоциативная связь между женщиной и кошкой. В миниатюре кошка - наблюдатель завороженный: "Кошка смотрела сквозь стену, и кошке казалось, что она сидит у женщины на плече".
  В другой миниатюре рядом с женщиной мы видим карлика с горящей свечой. Образ карлика трактуется как бессознательные и аморальные силы природы, а образ горящей свечи - как свет во тьме жизни и неверную человеческую жизнь, которую легко погасить. Общения между карликом и женщиной не происходит, но некоторое взаимодействие наблюдается: "Под звездами вдоль перекладины ходил карлик с горящей свечой. Воск таял и падал на женщину. Женщина улыбалась и вздрагивала от каждой капли".
  В нескольких миниатюрах присутствуют наблюдатели неопределенные. Иногда их присутствие гипотетично: "Она пошла по канату, радостно улыбаясь направо и налево". В других случаях на них есть указание: "Женщине сказали, что она счастлива". Или же может быть дано и описание, но и тут остается неопределенность: "Некоторые посылали ей из-под шляпы поцелуй. Кто-то выстрелил в нее из хлопушки".
  Образ женщины помещен в центр художественного пространства миниатюр: "Женщина осталась посреди комнаты", "Женщина... осталась сидеть посреди океана". В трех миниатюрах пространство представляет собой комнату, крайне скупо описанную: "По комнате были разбросаны соболя", "С пола женщина подняла копье", "Пробил окно и влетел в спальню осколок". Лишь одна деталь сообщается об улице, где происходит действие другой миниатюры: "Женщина останавливалась возле каждого окна". В одной миниатюре пространство вообще никак не определено:
  В пальцах у женщины послышались флейты. Женщина поднесла пальцы к губам и поцеловала.
  Флейты замолкли.
  Тогда женщина грустно села на стул, поставила ноги на сиденье и обхватила колени руками.
  В некоторых миниатюрах художественное пространство как бы двоится: "В лесу пахло холодом, и женщина села на диван. Диван исчез. Тогда женщина залезла на дерево. На дереве она уснула и спала, пока не пришел рассвет. Тогда женщина проснулась, открыла форточку и стала делать зарядку". Пространство чудесного и пространство повседневного слились воедино.
  В четырех миниатюрах цикла пространство представляет собой море, остров, при этом тут мы имеем больше описаний, в которых неизменно присутствует атмосфера покоя и безмятежности, созерцательности, которая вообще присуща сюрреалистическому миру миниатюр Ю.Н.Куранова: "Над океаном плавали птицы с длинными крыльями. Женщина плыла на спине и смотрела в небо. Птицы плыли из Индии в Африку и обратно: "Женщина выплыла на длинный песчаный берег": "Песок закачался и глубоко ушел в воду". В миниатюрах не встречается выражения таких состояний, как шок, ужас, отвращение, в тексте почти нет слов с негативной эмоциональной окраской.
  Яркий и гармоничный мир миниатюр создается посредством довольно скромного арсенала выразительных средств: нет ни обилия деталей, ни нанизывания неожиданных эпитетов, не встречается восклицательных выражений, многоточий, сопоставлений несопоставляемого. Одно из немногих сравнений: "И голос покачивался, как пальма на сильном ветру" созвучно всему художественному миру миниатюры: "Все это происходило на острове". Кроме этого, во всем цикле мы имеем два случая буквальной метафоры: "Женщина раскачивалась в клубах табачного дыма, вылитая из свинца", "Многие поспешили уйти в землю". Синтаксис подчеркнуто прост (почти не встречаются сложноподчиненные предложения). Крайне редко употребляются местоимения, что характерно для стиля малой прозы Ю.Н.Куранова.
  Большую роль играют в миниатюрах цвет и свет: они не только расставляют акценты, но имеют и самостоятельное значение: "Включили красный свет, и женщина исчезла. Включили синий свет, и она появилась", "Кольца наполнились красным соком и стали рубиновыми", "В комнате все исчезало, и устанавливался мягкий розовый свет. В этом свете видны были только лицо и плечи женщины".
  В ходе данного анализа можно выдвинуть две ключевые особенности сюрреалистического мира миниатюр из цикла "Ню" Ю.Н.Куранова:
  Настроение покоя, созерцательности, безмятежности.
  Нераздельность чудесного и обыденного. Миниатюры Ю.Н.Куранова отвечают принципу сюрреализма, сформулированному Андре Бретоном: "Чудесное всегда прекрасно, прекрасно все чудесное, прекрасно только то, что чудесно". Но у Ю.Н.Куранова чудесное не ломает, не отвергает обыденное, а выходит из его глубин.
 
 
 
 
 
 
 
  Дыхание спящего дракона. С глубоким вздохом он просыпается. И сначала ворочается, скребется, кашляет, а потом бьет хвостом и лапами по стенам и рычит - и грозно, и жалобно.
  Камнегрызка (тоненький голос) Эй! Что шумишь?
  Дракон (густой, очень низкий голос) Я в каменном мешке! Ни щелочки! Только вот тут одна маленькая дырочка. Я в плену!
  Камнегрызка. Кто тебя заточил? За что?
  Дракон. Не знаю... Ничего не помню. Я очень долго спал.
  Камнегрызка. Я вижу в дырочку твой сверкающий зеленый глаз. Ты дракон?
  Дракон. Не знаю. Я огромный, весь в золотистой чешуе, у меня есть крылья и когти. Я выдыхаю... ха-а-а, ха-а-а... оранжевый пар.
  Камнегрызка. Да, ты дракон.
  Дракон. Я самый несчастный в мире дракон. А кто ты?
  Камнегрызка. Я маленькая, а зубы очень большие и светятся в темноте. Живу внутри горы и грызу камень. Выгрызаю в горах комнаты, коридоры, лестницы. Зовусь Камнегрызкой.
  Дракон. Грызешь камень? Ты можешь помочь мне! Прогрызи эту скалу! Выпусти меня отсюда, пожалуйста!
  Камнегрызка. Нет.
  Дракон. Почему?
  Камнегрызка. Я не верю тебе. Ты съешь меня, а потом вылетишь из горы, будешь хватать людей когтями и...
  Дракон. Стой, Камнегрызка! Ничего подобного! Я не такой, я не хочу плохого! Камнегрызка, пожалей меня. Я хочу на волю! (вздыхает) Почему ты не веришь мне?
  Камнегрызка. Потому что однажды я уже поверила дракону.
  Дракон. И что?
  Камнегрызка. Грустная история.
  Дракон. Расскажи.
  Камнегрызка. Как хочешь. Давным-давно я была красавицей, юной красавицей по имени Лилия. Тогда я любила гулять, особенно по весеннему лугу. Как-то раз встретила юношу. Очень славного, очень. Мы пошли вместе. Боялись смотреть друг на друга, будто наши лица - это волшебные магниты. Мы шли, шли и шли. Вдруг остановились, увидев драконью голову, торчавшую из земли. Огромная была голова, с прекрасными глазами. Синими-синими. И ресницы пушистые, как у меня и у юноши. Дракон стал просить, чтобы мы выкопали его, освободили. А юноша сказал, что нельзя верить драконам, они злы, коварны. Но дракон так смотрел... И я, глупая, уговорила юношу. Он нашел лопату и стал копать. Сначала его лицо было очень мрачным, хмурым, но я запела для него, и он повеселел. И вскоре дракон оказался на свободе. Он взлетел и скрылся из глаз. Юноша взял меня за руку... "В этот раз повезло" - сказал он. И вдруг нас обдало жаром - это дракон вернулся и дохнул на нас. Очнулась я в драконовой горе. Он сказал, что убил юношу, а я должна вечно служить ему. Он превратил меня в Камнегрызку, и я выгрызала в горах пещеры для его сокровищ. Я плакала о себе и о юноше, и слезы покрывали стены блестящей солью. Прошло много лет, и пещера заполнилась награбленным золотом и самоцветами. Дракон лег на свои сокровища и уснул. Сбылась его мечта - он был самым богатым драконом в мире. А я тогда сбежала от него. И теперь грызу камень здесь, и превращаю эту гору в чудесный дворец. Может быть, когда-нибудь здесь поселятся люди. И похвалят мою работу. (Несколько раз тяжело вздыхает) Нет, дракон, я не могу тебе поверить.
  Дракон. Может, все-таки поверишь?
  Камнегрызка. Нет.
  Дракон. Хочешь, я дам любую клятву?
  Камнегрызка. Тот дракон дал десяток клятв.
  Дракон. Камнегрызка! Я не обижу тебя. Ни за что! Наоборот, я посажу тебя на спину. И буду катать, сколько хочешь, и будем летать где хочешь. Я правда хочу стать тебе другом.
  Камнегрызка. А тот дракон тоже хотел стать моим другом. И тоже много обещал.
  Дракон. Камнегрызка! Что нужно сказать, чтобы ты поверила мне?
  Камнегрызка. Ты говоришь точно так же, как тот дракон. Такой же голос и те же слова. Все одинаково.
  Пауза.
  Дракон. Камнегрызка... Эх...
  Несколько раз тяжело вздыхает. Всхлипывает.
  Камнегрызка. У того дракона были такие же слезы. Вон я вижу твою! Она вытекает из этой маленькой дырочки в камне. Такая же большая и такая же чистая, как у того дракона. У меня самой такие же слезы, но мои правдивые, а ваши лживые. Хватит плакать!
  Капают слезы. Дракон тихонько всхлипывает.
  Хватит плакать. Я и так знаю, что тебе плохо. Но помогать тебе не буду.
  Громко капнула большая слеза. Пауза. Вдруг очень громкий и неожиданный звук - Камнегрызка грызет камень.
  Ну вот и все. Я ничего не вижу от каменной пыли. Выходи.
  Дракон (другим голосом, мягко) Камнегрызка...
  Камнегрызка. Что у тебя с голосом?!
  Дракон. А что?
  Камнегрызка. Он же... он же... человеческий! Это ты?! Ты?!
 
  Действующие лица
 
  Режиссер
  Актер
  Актриса
 
  Сцена оформлена наивно: зеленый ковер изображает траву, голубой задник с нарисованными облачками - небо, разбросаны искусственные цветы. Пластмассовое деревце, статуя нимфы, микрофон. На сцену к микрофону выходит режиссер - мужчина средних лет.
  Режиссер. Дорогие зрители! Простите за накладки... По непредвиденным обстоятельствам мы не можем начать... Эту паузу я решил заполнить собой. (кланяется). Я ужасно волнуюсь. Эта драма - робкое воплощение глобальной темы. Христианство... Но вы не увидите Христа и апостолов - я не дерзнул... Сегодня у меня не просто премьера, а огромное событие в моей творческой и духовной жизни. И я хотел бы посвятить этот спектакль...
  На сцене гаснет свет. На режиссера направляется луч прожектора. Видно, что он слегка растерян.
  Голос со сцены. Духовная жизнь, духовная жизнь! А ты веришь в Бога?
  Режиссер (не оборачиваясь, глядя в зал, нервно) Да!
  Голос со сцены. Тогда молись!
  Хлопок. Свет зажигается. На сцене стул, к нему привязана молодая актриса в тунике, сзади стоит высокий сильный актер в хитоне, с венцом на голове и пистолетом в руке. Дуло - у виска актрисы.
  Артист. Ну что, режиссер? Накрылся твой спектакль! Начинается мой.
  Режиссер (в шоке, ужасе) Денис!!!
  Артист. Ша! Я дал твоей жене главную роль, как и ты. Правда, она не будет говорить, зато умрет по-настоящему!
  Артистка. Денис!
  Артист (артистке, угрожающе) Последний раз, милая, предупреждаю - молчи! (в зал) Дорогие зрители, вам понравится! Все будет, как в жизни, представляете?
  Режиссер. Денис!
  Артист. Значит, так, духовный ты наш. Быстро расскажи мне про любовь к Богу! Если будешь неубедителен... Я тебе показывал, как стреляю - и еще раз покажу! Ну! Твой монолог!
  Режиссер Денис... умоляю... не делай...(С огромным трудом, путаясь) Бог любит тебя... ты не можешь представить, с какой силой. И невозможно оценить это, если сам не любишь. Но чтобы полюбить Того, Кого не знаешь, надо в Него поверить. А чтобы поверить в Того, Кого не видишь, надо Его полюбить. Можно попросить... и Бог Сам поможет тебе полюбить Себя. Но ты должен любить людей. Потому что... как же это... ну как же! Не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит? А когда ты начнешь любить Бога, ты почувствуешь, что Он тебя любит на бесконечность больше... И все увидишь по-другому...
  Артист. Не верю! (пауза) Фальшиво, фальшиво. (В зал) Вы согласны, что очень фальшиво? (Режиссеру) Но в твоей проповеди есть одно интересное место. О любви к ближнему... Ты вот, верующий, любил меня, когда украл Алису? Твой Бог тебя не наказал, наоборот - прославил... Как справедливо! Хотя... Мы же не были даже расписаны, значит, как это... блудили? И ты нас спас от греха! Молодец! (пауза) А я не смог ее забыть. Вот реальная любовь. А ты? Если я ее сейчас застрелю - ты простишь меня? Я выстрелю и тут же покаюсь - простишь? А? Что молчишь? А если я скажу - богохульствуй, чтобы спасти жену, что ты сделаешь?
  Режиссера передергивает.
  Значит, так. Я не выстрелю, если... (пауза) Если из зала мне скажут, за что я больше всего тебя ненавижу. Ну?! Я не шучу! Промолчите - выстрелю!
  Крик из зала: За ложь!
  Артист. Совершенно верно! (пауза) Вот тебе, режиссер, комедия с тобой в главной роли. Про твою веру, твою любовь, твою жизнь. Прощу прощения, зрители, боюсь, вам было скучновато. Пора заканчивать. Прости меня, Алисочка... а на тебя...
  Артист, плюнув, отходит от стула. Режиссер бросается к артистке, развязывает ее, прижимает к себе. Она рыдает. Артист раскланивается, посылает воздушные поцелуи и уходит.
  Режиссер. Слава Богу! Слава Богу!
  Свет гаснет.
  Режиссер (из темноты) Простите меня! Вы правы... Да, много фальши... Но я верю, что (с упором) должен верить в Бога и любить! Сильно любить! Я грешен, слаб, но... Простите!
  Борис ПОПОВ
 
  Для каждого из нас история страны начинается с истории наших родителей, с истории их рода. Так же было и у Александра Сергеевича Пушкина. Для него история страны России тоже начиналась с того момента, когда его предок Ратша впервые пришёл на Русскую землю и начал служить в Новгороде.
  Когда же это произошло? Когда предки А.С.Пушкина стали россиянами? Где они жили перед своим появлением на Руси? По этому поводу сломано уже много копий и до сих пор идут баталии между сторонниками разных версий. В то же время все они согласны с тем, что предками Александра Сергеевича Пушкина на Руси были следующие лица:
  1. Сергей Львович Пушкин (1770-1848), служил сержантом, прапорщиком, капитаном-поручиком, майором, военным советником, начальником Комиссариатской комиссии в Варшаве. Его жена Н.О.Ганнибал, дочь О.А.Ганнибала и М.А.Пушкиной. Таким образом, Александр Сергеевич был Пушкиным не только по линии отца, но даже и по линии матери через бабушку.
  2. Лев Александрович Пушкин (1723-1790), служил капралом, сержантом, штык-юнкером, подпоручиком, капитаном, майором, в 1762 был заключён под стражу по Указу Екатерины Второй за поддержку императора Петра III, а в 1763 был отправлен в отставку в чине подполковника артиллерии. В собственном родовом имении имел 1400 душ крестьян.
  3. Александр Петрович Пушкин (ок.1686-1725), служил солдатом, сержантом, каптенармусом. В припадке ревности или сумасшествия убил свою жену Головину Е.И., дочь любимого денщика Петра Первого, за что был осуждён и посажен в тюрьму. Там он и скончался.
  4. Петр Петрович Пушкин (1644-1692), служил стряпчим, стольником, вторым судьёй во Владимирском судном приказе, судьёй по земельным делам и межевщиком в Московском уезде. Участвовал в Крымских походах. Являлся предком А.С.Пушкина не только по отцовской линии, но и по линии бабушки М.А.Пушкиной.
  5. Петр Петрович Пушкин (ок.1620-1661), служил рындой, стольником, воеводой у засек в Туле.
  6. Петр Тимофеевич Пушкин Чёрный Толстой (ок.1590-ок.1634), служил жильцом, дворянином, воеводой сторожевого войска в Пронске, воеводой в Тюмени, сотенным головой в Москве.
  7. Тимофей Семёнович Пушкин (ок.1560-ок.1618), упоминался в 1597-1618, служил сотенным головой в полках Чернигова, головой в походе к Серпухову против крымских татар, воеводой в Царёве-Борисове, жильцом, дозорщиком в Романовском уезде, воеводой в Цывильске.
  8. Семён Михайлович Пушкин (ок.1530-ок.1578), упоминался в 1567-1578, служил в опричнине, вместе с Иваном Грозным участвовал в походе и был у знамени царя, являлся выборным дворовым по Вязьме, служил писцом в Волоке Ламском.
  9. Михаил Иванович Пушкин (ок.1500-ок.1550), служил дворовым в середине XVI века, имел вотчину в Димитрове.
  10. Иван Гаврилович Пушкин (ок.1470)
  11. Гаврила Константинович Пушкин (ок.1425-ок.1461), упоминался в 1448-1461, когда был послухом купчей на землю Дмитровского уезда.
  12. Константин Григорьевич Пушкин (ок.1400-ок.1450), упоминался в первой
  половине ХV века. Его брат Фёдор был боярином великого князя Василия Васильевича в 1433.
  13. Григорий Александрович Пушка (ок.1375), основатель рода Пушкиных.
  14. Александр Иванович Морхинин (ок.1350)
  15. Иван Гаврилович Морхиня (ок.1325)
  16. Гаврила Алексич (ок.1300)
  17. Алекса (ок.1275)
  18. Якун (ок.1250)
  19. Ратша (ок.1225)
 
  В этой родословной даты рождения многих персонажей даны примерные, то есnbsp;

СОДЕРЖАНИЕ