В этот хмурый трактир, что два века стоит на обочине
и замшелыми окнами мрачно просел до земли,
из-под песни дождя, перекатами грома простроченной,
менестрели пришли...
Менестрели пришли!
И набился народ, как в стручок пожелтелый горошины.
Уступили певцам две скамейки и стол у окна.
Первый - мальчик совсем...
Черноглазый, несчастный, взъерошенный.
Пел о бывшей войне.
Только бывшей не стала война.
И гремели приказы, мечи оглушающе звякали,
и громили врага, весь народ был и гол, и разут...
А хозяйка и дочка за стойкой тихонечко плакали,
промокая засаленным фартуком дуру-слёзу...
А вторая певица, красотка, глядела неласково.
Теребила волнистые струи распущенных кос.
О любви она пела. Печальной, забытой, истасканной -
поделили её... как собаки последнюю кость.
Старики ей отчаянно хлопали - по-молодому...
Ну а третий - горбун. Он отвесил поклон шутовски.
И запел... как мальчишки навеки уходят из дому.
И суровые лица смягчались от вечной тоски.
У кого-то застыла рука над куском каравая,
и трактирщик кивал - да, вот так и у нас говорят.
И лихим был припев. И парнишки слегка подпевали,
и стучал опустевшей бутылкой бродяга-моряк.
И пока они пели - неважно, кто чище, кто лучше,
прояснело на небе, и солнцем повеяло с гор...
И закатное небо к окну прилепилось - послушать,
и рябина в окне - прислонилась ладонью - послушать,
и певец-соловей примостился на раме - послушать...
А потом им кидали монеты. В три шапки. На спор.
И певцы не спустили друг дружке "бездарные враки". И раскромсана резкими воплями чуткая тишь... А закончился вечер - в бессмысленной пьянке и драке, впрочем, пьянкой и дракой - в трактире - кого удивишь...
...И забытые песни ушли за порог.
Почему надо слову кромсать, как пирог,
Почему вы дерётесь, как дикие псы,
за объедки хвалы и за свой пьедестал,
Или в созданной песне вам мало красы?!
Ваша зависть берёт призовые места...
Ты воспел этот мир - на износ, наповал....
А теперь - чтоб народ и тебя воспевал!
Чтоб любили и нищие, и короли,
чтоб ещё на руках - на веках - пронесли?!
И забытые песни ушли за порог...