Слепота подступала страшно. Бесповоротно.
Ухмылялась размыто и косорото.
Шла по следу.
Липла, как тина в болоте.
Каждый день отъедала кусочки света.
Отрезала от мира ломти.
...А потом он сдался, маленький, нервный атом.
Слепоту глушил и водкой, и матом,
в диктофон шептал ей стихи про зависть.
Удалял. И вновь нажимал на запись...
и какие губы её горячие...
и какие гады и бездари - эти зрячие...
и какие дряни - кинувшие подруги.
И тогда случилось... начали сниться руки.
То шершавая, на которой мозоли-камни.
Не рука, а лапища великанья.
И она тянула: дескать, смотри, окно -
даже если размытый овал, пятно...
Солнце, воздух, пей его даром,
пахнет улицей - всё лучше, чем перегаром...
То сухая, узкая, всплеск её невесом.
Тихо гладит, царапается кольцом.
На ладошке маленькой изнутри
он нащупал вздутые волдыри -
Эльза, ты? из детства, из сказок в постели,
Эльза, где твои "лебеди", прилетели?
И она говорит: "Не суди никого, судья,
помолчи, помолчи, как молчала я..."
То приходит кто-то странный и молодой,
ощущенье солнца невидимых глаз,
и на ощупь - рубец пронизал ладонь,
и как будто кровь сочилась, но запеклась...
...Он стоял у окна...
Там хлестала воздушная пелена
и дождь - холодная, колкая манка.
Он не знал, те руки - спасенье или обманка.
Или новый долг, или новый гнёт...