...Мой отец, гладиатор третьего подъезда, прогневивший сатрапа нашего двора, бился по его приказу у песочницы без смены, до мгновения пока не упал мертвым. Из уважения к его мужеству, тело его после прижигания не было проволочено за ноги к месту скорби, а пронесено друзьями на руках. Патриций, которого никто не приглашал, но который, прослышав о грядущем наказании, явился, несмотря на недовольство сатрапа, ставил на отца во всех боях, кроме последнего, когда тот едва держался на ногах. Но и после не отказался от него, во всеуслышанье заявив, что отец мой не будет порублен и смолот, чтобы унавозить огороды района. А потому тело его заберут и сожгут по обряду героев, что когда-то прорвались в Центр Города. И что он отдает под это весь свой выигрыш. Воплю восторгов нельзя было противиться, хотя это был откровенный вызов. Не то чтобы наш двор оценил его по достоинству, но восхищенный боем моего отца, который заставил сдаться полтора десятка бойцов, проводил патриция, не дав сторонникам нашего сатрапа опрокинуть носилки, нанести ущерб его людям и как-либо явственно проявить неудовольствие. Так это рассказывают, но только часть из этого правда.
Я не называю имен, чтобы не нанести урон славным и известным фамилиям, включая собственную. Времена меняются, и то, что вчера считалось подвигом, успело стать позором, и наоборот. Позволим времени самому сводить счеты, перебирая знаменитых мертвых и перечеркивая оценки последних в жизни экзаменов...
Наш сатрап ни за что бы не признал, что в тот день были опустошены его кладовые. Но через год это повторилось, когда исчезла моя мать, которую он возжелал сделать заменой собственной сквернословной жены, хорошей советчицы, но неловкой жрицы, сорвавшейся с доски на последних празднествах, а тем уронившей и его авторитет. Действительно ли моя мать не смогла сдержаться от хихиканья, когда та, упав на древний асфальт двора, что открывали взору лишь трижды в году, не смогла подавить в себе неприличествующих стонов? Но когда сатрап показал на нее пальцем, тотчас обнажилась, забралась наверх, и проделала, причем трижды, на досках весь комплекс календ - весенних боевых упражнений. Второй под собственную песнь, третий под песнь всего двора, упоенного этим зрелищем...
Странно ли, что теперь, когда я знаю больше, мое уважение к этим подвигам померкло, но восхищение патрицием, сумевшим все это провернуть, усилилось. Выстрел с крыши из духового ружья солевой пулей в момент перепрыгивания жены сатрапа с доски на доску, тайные репетиции моей матери, включая репетиции вокала. И да - мой отец жив, дубины-гладисы, которыми его охаживали, да и его собственная, были пустотелыми, бойцы купленными, а кровь ненастоящей...
Районный патриций не может так запросто сменить сатрапа двора, хотя этих дворов - замкнутых пространств различной формы и размеров, в каждом из которых правит сатрап, могут быть десятки, а власть его признается ими всеми. Он не может даже выпросить понравившегося ему гладиатора себе лично - для своей охраны и тренировок телохранителей. Но он может путем хитроумных комбинаций уронить авторитет особо зарвавшегося, надеждой того сменить. Вранье, что правит двор, а сатрап его голос - все давно уже не так - правит сатрап двора, а домам и подъездам никогда не сговориться между собой. Ведь каждый из них мечтает вырастить собственного сатрапа, а через то обладать привилегиями.
Дома-башни патрициев стоят рядом, но одиноко, меж ними нет укреплений, они ничем не обнесены. Как у нас говорят? Можно потрогать дом патриция, но не дотронуться до него самого! Четыре дома-башни обязаны походить один на другой и ограничиваться двенадцатью этажами. Захватить какой-то - эти попытки давно оставили, поскольку захватить башню - не означает захватить подчиняющейся ей район с дворами, а скорее вызвать неподдельное их возмущение, которое непонятно во что выльется. Район может быть недоволен своим патрицием, желать лучшего, пусть даже они ни на что не влияют, оставаясь из века в век его парадными представителями. Покушение - другое дело. Но бессмысленное покушение, с которого ничего не выигрываешь? Удовольствие быстро пройдет, а проблемы вырастут. Общие - для оставшихся трех патрициев, и фатальные для одного из них, если вина будет доказана. И они наследные! Как грехи, так и патриции. Каждый из них ведет свой род от первых, когда во время темпоральной войны, города, предоставленные самим себе, устраивались как могли, а поняв, что она никогда не закончится, стали выращивать своих защитников. Только такие модели и уцелели.
Каждый двор - союз нескольких домов. Дома, прежний вид которых уже едва угадывается, соединены между собой, внутри двор. Район - союз таких дворов. Число их не меняется. Случается, что следствием упадка не все двора способны выставить команды. Бывает, что и район не участвует в некоторых из игр. Но как бы то ни было, район будет представлять его лучшая дворовая команда. Статус двора возрастет, а кроме почета, это скажется на снабжении. А вот если победит в сражении с тремя районами... Мне трудно это представить - наш район не побеждал много лет, предания о победах, что случились при предыдущих патрициях, уже затерлись. Хотя, что касается игрищ с участием взрослых, мы, благодаря моему отцу, неоднократно были близки к этому, а один раз даже пробились в финал. Подростковые же - бесконечная серия разочарований и потерь.
Моя мать - почетная вдова, звания, которого наш дворовый сатрап, может, и хотел бы ее лишить, но не рискнул, была, согласно ему, освобождена от всех работ сроком на один год. И весь этот год занималась исключительно мной. Всю жизнь, чего бы ни касалось, моя мать не уставала повторять и указывать - всему есть несколько решений, найди лучшее! Живо интересовалась нашими игрищами. И мы пришли к мысли, что наши дворы, не могли добиться выдающихся результатов причиной, что представляли не двор, а победивший в собственном дворе дом. Я первый, кто взялся уничтожать такой подход, какой бы игры это не касалось.
Наш двор семиэтажный - выше мы никогда не были. Как и другие, он составлен из древних панельных, от которых, если брать внешнее, мало что осталось. Все дома - это сплошные заплаты, мало где сохранились прежние контуры. Древние традиции плоских стен, прямых линий и углов сохранены лишь в домах-башнях патрициев, но тому особые причины.
Следует сказать, что до этого я ни разу в жизни не покидал двора. Более того, я не был даже на огородах! Впрочем, туда допускали только женщин и девочек, что работали обнаженными, чтобы ничего не унести с собой. Их рассказы о растениях навечно запали в мою душу. Выращивать что-либо у себя категорически запрещалось, да и не представлялось возможным. Привилегию заполучить дверь на квартиру, в которой теперь хозяйничал, присматривая за небольшой общиной, я еще не заработал. Мерой всему, как неоднократно слышал от взрослых, выступает вода, еда и женщины. Первое и второе понятно, на счет третьего тогда сомневался. Да, на огородах вдоволь воды, а еда самая лучшая, но женщины? Женщин у нас распределяли по заявкам мужчин, они не были первой необходимостью. Но много ли протянешь без еды и воды?
Во дворах и даже башнях патрициев распределение. По дворам, далее по домам, что стоят стенами, огораживая двор, потом по подъездам, и наконец - по квартирам. И всякий раз по категориям, которые заработаны. Надо ли говорить, что наш подъезд, так поднявшийся усилиями моего отца, после его смерти (пусть и мнимой), после исчезновения моей матери (а шептались, что она была тайно убита женой сатрапа, что оклемалась, но уже не стала прежней), в дворовых состязаниях взрослых быстро скатился в нижнюю часть таблицы. То, что мы, подростки, еще держали уровень, мало что значило. Наши пайки были половинчатыми. Наш подъезд, а затем и дом, стал первым по недовольству. На меня, хотя я был еще подростком, поглядывали все чаще, а шептались все громче. Слава моего отца и слава моей матери, которыми я имел все основания гордиться, поскольку не знал всей правды, овевала меня. А через это я занимался больше других, ложась с мыслями - что сделано неправильно, и как было бы лучше, а просыпаясь с решениями и жаждой их опробовать. Вскоре мы стали первыми по всем возрастным, и я подал заявку на представительскую игру.
У нас уже был лучший принимающий, какого можно было только представить, а его преданность и самоотречение гарантировалось тем, что я назначил "мячом" его младшую сестру, и принял их в свою общину. Все игры имеют историю, а посвящены событию, которое покорило воображение. Игра - "Забрось Ребенка на Крышу", связана со спасением подростками дочери какого-то патриция, когда было совершено нападение на его дом-башню. Суть проста - нужно забрать ребенка и пробежать с ним по доскам, высунутым из окон, до самого верха. Участников семь, этажей двенадцать, ребенок один. Принимающий не в счет - он, как и доски, принадлежность. Это командная игра, где окончание фиксируется по последнему поднявшемуся, а если кто-то сорвался и не смог продолжить, вся команда выбывает. Мало забросить ребенка, надо там собраться всем, чтобы держать оборону. Какую? Ради чего? А это уже следующая игра, что начнется не сразу же. Мы останемся наверху, а ей, как легендарному событию, посветят следующий день праздников. Есть строгое условие - участников нельзя менять, хотя в следующих играх главными становятся уже иные навыки. И уже с самого начала, даже не собрав команды на первую игру, я пришел к выводу, что для того, чтобы выиграть во второй, а затем замахнуться на третью, нужно сломать традицию, втянув в последний момент на доски принимающего.
Принимающему нет нужды подниматься на крышу, считается, что им жертвуют, его работа страховать падения, подставляясь под них. Семь босоногих подростков, один ребенок, один страхующий и тридцать три доски, высунутые из окон дома-башни патриция, по три на этаж, кроме верхнего и нижнего. Все крыши плоские и предназначены сбору питьевой воды. Оказавшись на крыше, можно напиться вволю. Говорят, что вода патрициев так и хранится наверху, и что поднявшиеся окунаются в нее всем телом...
По правилам, на одной доске не могут находиться четыре ноги разом - то есть, два игрока, тут же включаются штрафные, что логично - считается, что доска может не выдержать. Ребенка же или передают из рук в руки, и тогда игроки выстраиваются в линию по доскам, ведущим вверх - а таких линий, перестраиваясь, придется создать три, или кто-то бежит с ним, перепрыгивая с доски на доску, а прочие следуют за ним. Первое безопаснее, второе быстрее, но вряд ли когда-нибудь появится игрок, способный таким образом преодолеть все ступени. Да и правила этому противоречат - ребенок должен побывать в руках всех семи игроков минимум дважды, и его нельзя удерживать на одной доске дольше пяти ударов сердца, что тут же начинают отбивать гонгом. Считается, что это время, в котором стрелок со стены - а у них собственные состязания, успевает надежно прицелиться. Обыкновенно стараются совместить две системы, чередуя их. Тактические схемы у каждой команды разные, и они держат их в секрете. Но если что-то пошло не так, вся схема тут же ломается, начинается сумбур. И тут важно, чтобы кто-то взял ответственность на себя, и его командам следовали.
Первая треть не сложна, но дальше начинается борьба с высотой, борьба со страхом. Пусть расстояния и одинаковы, но нагрузка, в том числе и нагрузка ответственности, возрастает с каждой ступенью, а срыв с верхних, уже с ребенком на руках - гарантированная инвалидность принимающему, если тот станет страховать, и смерть упавшему, обязанному спасти ребенка, а значит падать на спину, держа его на вытянутых, если принимающий не решится или не успеет.
Принимающий страхует тем, что подставляется сам. Если он мощный и быстрый, то с первых десять досок возьмет в обхват, но и здесь может сломать ключицы или вывихнуть суставы рук, а чтобы этого не произошло, падающему следует довериться, сгруппироваться в комок, прижав локти, а голову убрать между колен. Когда тебя с детства учат приходить на ноги, а инерцию снимать перекатом, это очень сложно сделать. С десятой ступени единственный выход - успеть подставиться: голова принимающего убрана, а плечи согнуты - получается что-то вроде инерционной подушки подставленной под падающего. Травмы будут, но опять у нижнего, верхний отделается ушибами и испугом. Так это срабатывает, но только если принимающий быстр и самоотрешен. Третий способ - это сбить инерцию падающего, ударив в него. Единственное, что может сработать, когда кто-то падает с третьей части. Нужно ли говорить - какие скоростные и какой расчет должны быть выработаны у принимающего?..
Потому первыми были "мяч" и "принимающий", без них не стоило и ввязываться. Я обратил внимание на них, когда долговязый увалень, выросший должно быть недавно, иначе бы я его запомнил, играл со своей сестрой, подбрасывая ее в воздух. То, с каким восторгом она это воспринимала, заставляло улыбнуться. Улыбка считается чем-то несолидным - в каком бы возрасте ты не находился. Услышать смех, смех естественный и без оглядки, удивительная редкость. В нашем дворе возрастные категории - они, как и везде, являются основополагающими - связаны с традиционными обязанностями. Редко увидишь, чтобы старший возился, а тем более играл с младшим. Возраст - это категория, возраст - это гордость. Можно поглядывать вниз свысока, если дожил до очередной. Чем младше - тем выше риски. Так это работает, и так это воспитывает. Сменить подъезд очень непросто, и едва ли возможно сменить дом, а эти двое были даже не с соседнего. Но мне они понравились, я был в авторитете, откупные были невелики, вдобавок они сняли с себя все, не взяли ни одной вещи с собой, и обошлось без поединков.
Срывы с досок не редкость, они неприемлемая часть зрелищности. Без них состязания были бы скучны. Мало победить - в выходе в финал я не сомневался - нужно было победить зрелищно, чтобы симпатии зрителей были на твоей стороне. Этому меня научил отец, который любил, на радость зрителям, удручать соперников, из-за чего те совершали все больше ошибок. Я настаивал и добивался, чтобы все делалось еще и красиво. Скорость, точность, минимум касаний - это считалось главным. Но показать невероятную изворотливость в моментах, когда казалось бы выхода нет... второе главное! Мы репетировали постановочные срывы и падения, спасения в последнюю секунду, когда сорвавшемуся удавалось ухватиться за доску или кто-то его подправлял. Принимающий очень долго перехватывал и подставлялся под мешки, прежде чем я ему доверил принимать нас. Мы играли его сестрой, перебрасывая друг другу - она училась цепляться и отпускать.
Размер досок строг, они равны по ширине, и не могут быть длиннее или короче, но жесткость их не оговорена, и если команда действительно на что-то надеялась, на состязания она прибывала с теми, на которых занималась. Большую часть оставленного отцом с матерью, а нельзя сказать, что мы бедствовали, я пустил на доски, прочее, не скупясь, тратил на усиление пайка. Черный рынок, как бы с ним не боролись, живуч и существует в каждом из дворов.
Толщина досок не оговаривается - только длина и ширина. Наши были клееными и неоднородны. Какие-то пружинили, другие словно камень. Одна из досок расщепилась примерно на треть, но держала хорошо, а пружинила лучше. Это навело меня на одну мысль, но ее очень долго не удавалось реализовать. Достать приемлемый кусок дерева в современных условиях едва ли возможно, изготовить новую доску - проблема проблем. Город торгует с дикими, обменивая у них кое-какие продукты и мертвую древесину, которую они отдают очень неохотно, хотя живут в лесу. Лес - это такие огромные растения, как мне рассказывали, за которыми не видно неба. Я мог его представлять лишь по тому, что однажды видел в горшке.
Еще одна сложность заключалась в том, что наш двор очень давно не принимал участия в играх "33-х досок". Обыскав все, мы нашли всего 14, куда делись остальные, никто и понятия не имел. Мы начали занятия, не обладая комплектом. Но отборочные, на которые нас должен бы призвать патриций, проходили на 12 досках. Там решалось, будет ли сам район выставляться в главной из подростковых игр. Понятно, не с тем, чтобы выиграть, а станет ли это позором. Лучше не играть, чем показать на сколько мы слабы, на сколько отстали. Уже несколько сезонов подряд на городских состязаниях представляли своих участников не четыре, а три башни, и все к этому привыкли. Но судить, что происходило, я опять же мог только по рассказам.
Отборочно-заявочные проводят по районным центрам. Еще эти места называют центральными усадьбами. Усадьба от слова усадить. Падение на свой зад считается образцом неловкости, а в боях гладиаторов - позорным проигрышем. Усадьба - вотчина патриция, здесь же устраивают и суды, на которых усаживают провинившихся, и жертвенные игрища.
Мать считала жертвенные игрища честными показательными с бесчестным результатом. Жертв избирали в семьях-общинах, которые показали наихудшие результаты или спускались два раза подряд на нижнюю ступень. И что же здесь нечестного? - думал я до тех пор, пока жертвенным не сделался наш двор.
Мы знали, что это не будут соревнованием между дворами. Мы должны были показать, что можем соревноваться, а два усадебных игровых смотрителя с патрицием решить - чего мы стоим. Для этого нужно было показать два упражнения. Первое - построение цепочкой и переподачу ребенка с рук в руки, второе - переход и прыжки. Для прыжков используется упругость доски, и чем ближе ты к ее концу, чем точнее и большей массой на нее опустишься-надавишь, тем выше она тебя отправит. А дальше все строится на расчете, угле и способности удержаться на той, что выше, после прихода. Потому чередуют доски жесткие-тяжелые, мы их называем каменными, с досками слоеными пружинистыми.
Мы, со своими показательными, выступали последними, от нас даже ждали, что откажемся, посмотрев на тех, кто выступил раньше. Доски были наши, уже это вызвало недоумение, но когда мы подкатили свою одноосную, и стали их раскладывать, готовя к смене, раздался смех. Хорошо, что я сразу предупредил, что так и будет, иначе возникла бы драка. Неоправданный смех - это оскорбление. Они имели право смеяться над нашими досками, поскольку не знали, на что они способны. Но после того как мы заправили доски не на равных расстояниях, и без равномерных чередований через одну, раздавались лишь отдельные нервные смешки. А вот после того, как мы начали, буквально с первых прыжков, никто уже не смеялся. Была встревоженность, даже возгласы ужаса, изумление. А что касается патриция, он... задумался. И даже когда мы закончили, продолжил думать - никто, и даже смотрящие за игрой, не смели его обеспокоить. После чего он кивнул, встал и вышел. Кивок патриция много что значит. Вот после этого все и кинулись нас поздравлять. И даже те, кто на что-то рассчитывал, но чьи надежды растаяли как дым после нашего выступления. Не думаю, что я был когда-либо более счастлив, ни до, ни после...
Могло ли произойти иначе? Да. Ведь мы не просто изменили традиционные приемы, но полностью отказались от них, предложив собственные. Мы "сломали игру"! Хотя формально правила были соблюдены. Традиции? Но традиции - не правила, лишь правила священны. Вместо передачи "мяча", мы продемонстрировали перебросы. Три варианта! Это выглядело до крайности рискованным, но это было не так. А еще, при меньшем числе касаний, мы проходили дистанцию в два, а то и в три раза быстрее. Это уже были не разовые прыжки с поддержкой, а прыжки серийные, подстраховками здесь и не пахло.
Все когда-то случается - утешают себя те, с кем ничего достойного не происходит. Я впервые удостоился чести говорить с Патрицием - сразу и напрямую! А это все равно, что перепрыгнуть через несколько досок разом.
Молчание затянулось. Дело было необычным, и никто не хотел говорить первым. Когда теряешься перед авторитетом, представь, что он усадился и не может встать. Во всех подробностях представь! У меня живое воображение, и я представил, как...
- Смотрите, он еще и улыбается!
В комнате были безмолвный расчетчик, должный записывать славные деяния патриция для его наследников, но и следить за цифрами расходов, сам Патриций, занявший место у окна, откуда мог не только видеть всех нас, но и то, что происходило во дворе усадьбы, два игровых, демонстративно разошедшихся по разным сторонам комнаты, словно после спора, в котором так и не пришли к соглашению, нашептывательница патриция... Хотелось думать, что он ей доверял, зная, что состоятся беседы, после которых придется принимать нелегкие решения. Следующим был я. А еще, хотелось бы думать - Святой Дух Игры, что не позволит ошибиться и наставит выбрать лучшее решение.
- Нам нужны доски! - брякнул я.
Это сидело занозой - ни о чем другом думать не мог все последние дни. Прозвучало как вызов, как нападение - невежливо прозвучало. Но сразу не осадили. Когда отступают - продолжай нападать, показывай уверенность большую, чем есть в тебе, но будь готов ко всему, - говорил отец. Мать учила меня читать позы. Выражение лица можно скрыть, им можно и солгать, но мышцы тела тебя выдадут. Патриций не отклонился, а напротив - подался вперед - ему и в самом деле было интересно. Он поощрял! Но что-то не складывалось. Словно было в комнате нечто такое, что могло ему и мне помешать.
- Вам нужен разгром, а не рядовая победа. А нам нужны специальные доски!
А дальше пошли сумбурные объяснения. Я торопился, и меня не останавливали, пока не сказал, что как минимум десять, а то и вдвое больше игроков с чужих дворов превосходят меня и нас.
- Но вы оказались лучше? Почему? Пусть мы не увидели игры, но увидели нечто, из-за чего здесь и собрались. Собрал нас именно ты, а теперь обязан не только обещать выиграть, но и объяснить как именно.
Мне думается, Патриций, как мудрый и хитрый человек, хотел понаблюдать - как далеко я могу зайти.
- Но вы же видели!
- Так ты надеешься выиграть за счет этих новых штук? То, что вы показали внизу, тело откажется выполнить на втором и уж точно третьем уровне башни.
- Для того я хочу сочинить всю игру! И поставить ее!
- Что-то недопонимаю. Как можно сочинить игру?
- Я рассчитываю не играть, а указывать. И в ходе игры тоже.
- Как можно что-то указывать, не участвуя в игре? - вмешался игровой, что стоял ближе к выходу, словно хотел уйти первым. Раздражал он и тем, что держал руки скрещенными на груди - показывая несогласие и неприятие. А еще в нем был страх! Мать много рассказывала мне о непроизвольных жестах и позах, по которым можно считывать людей, а равно понимать - совпадает ли то, что они говорят, с тем - что они думают.
- Свистом! - отозвался второй игровой смотрящий. - Все свистят, но это эмоции. Он подсказывал, но ты не обратил внимание. Два раза. Первый был командный, второй - когда произошла заминка, и они на какой-то момент растерялись, едва заметно. Присвист здесь был неестественен, а значит - содержал код.
Этот игровой тут же вырос в моих глазах.
- Так?
- Да.
Хотелось придержать, но можно ли отрицать, когда тебя поймали?
- Хорошо! - согласился Патриций, но было непонятно, на что именно он согласился. - Так правила нарушались или нет?
Вопрос вопросов! Ответить бы игровому, но отозвалась нашептывательница.
- И да, и нет. Скорее - нет, чем - да. Вам удобнее считать - что не нарушались, вашим противникам наоборот.
- Следует понимать, скорее будет зависеть от решения толпы, чем судей?
Патриций не спрашивал, а понимал правильно. Равно, как и я, на чем и строил расчеты. Патриций, да и все в этой комнате - тоже толпа. Толпа, что возбуждена, озадачена, но присутствует и скрытый восторг. Но причины восторга, смешанного со страхом, одного из игровых смотрящих мутны, и я по-прежнему не понимаю - в чем тут дело.
- Что еще будет вне правил? Нет... Я не так хотел сказать - правила священны! Но тут у нас возмутитель спокойствия. Так чем еще будут порушены наши традиции?
Патриций обратил "правила" в "традиции", В этом был признак, что он принимает мою сторону.
- Нам нужны занятия вне двора!
- Почему? - удивился Патриций. - Разве не удобнее это делать у себя? Вы прошли отбор, вашему сатрапу это должно польстить, так или иначе, он освободит вас от всех работ, чтобы могли подготовиться...
Причин было несколько, я их озвучил, смешивая со всем подряд, поскольку одно тащило за собой другое. Рассказал, как мы, чтобы привыкнуть к высоте, занимались замазкой стен верхних этажей, за которые у нас давно никто не брался. Но семь этажей - это не тринадцать, и даже в Усадебном Комплексе их семь, а рабочих, не готовых рассыпаться - всего пять.
- Ты критикуешь еще и Усадьбу?
Реплику, поскольку она исходила не от Патриция, я оставил вне внимания, но неправильный игровой мне нравился все меньше и меньше. Сбить меня не удалось - я, разобрав каждую из причин, указывал на решение - что можно исправить, если удастся наладить то или это. Но с одним мы завязли...
- На сколько я улавливаю, ты хочешь представлять не свой двор, а все дворы района, так? - спросил Патриций.
- Да, - подтвердил я. - Я уже собрал команду с разных домов нашего двора, а до сих пор никто этого не делал!
- Если так, то такой набор и такое руководство сделает тебя теневым патрицием в среде подростков, - заключил он.
В комнате заметно похолодело.
- Не патрицием, а игровым смотрящим! - выручив меня, сказал игровой, что мне нравился.
- Но у нас есть два смотрящих, предлагаешь одного из вас изгнать?
И опять в голосе Патриция не было издевки - только вопрос. И я даже ожидал ответ - "да", что доставило бы мне неприятностей в лице появления еще одного врага.
- Назначить для подростковых смотряшего игрового из подростков.
- Такого еще не было.
- Но не было такой игры.
Резонность уперлась в резонность, и было непонятно - какая из них победит.
- Это пока отложим. Что еще? Какие неприятности или сумасшествия нас еще ожидают? О чем я должен знать заранее?
Вопрос опять был ко мне.
- Что еще думаешь сделать, чтобы приблизить к тому, чтобы нас - тебя и меня - после недолгого суда усадили на жертвенный камень? Может быть, ввести в команду девушку? - пошутил Патриций.
Мне бы остановиться!..
- Да, - сказал я. - А как вы догадались? Один из игроков...
Мое удивление было неподдельным, но реакция Патриция... Был ли тот взрыв эмоций работой на публику?
По счастью, был и смех. Смеялась и заразительно дневная наушница Патриция. Этот смех все разрядил.
- Объяснись!
Дух Игры не имеет задницы, - мог бы сказать я. Точнее - "передницы", ведь сзади мы равны. А если так, то половая принадлежность Духа, возможно, меняющаяся. Так шутила мать, но произнеси я это - а святотатстве я себя еще не пробовал! - в Усадьбе судили бы уже не игру!
Сошлись на том, что оскорбления правилам не было, поскольку это была не игра, а демонстрация. Я добавил, можно тотчас выйти и посмотреть, на что она еще способна, ведь это ни к чему не обязывает... Подкуп зрелищем и по сей день один из самых эффективных, но в большей степени, если этим зрелищем ты управляешь.
- Межполовая команда? Из ряда вон!
- В их возрасте разница несущественна. А в правилах про это опять же ничего нет.
- Это отложим, и без того не пойми что! Сборная подростковая от всех наших дворов? Не вижу возможности это устроить! - ворчал Патриций.
Можно понять. Двора доставляли массу неприятностей вздорностью сатрапов, которые жаждали лучшего вначале себе, своему дому-подъезду, затем двору, поскольку их успех, их льготы исходили из успехов двора, и лишь затем району. Но не за счет своего двора! И категорически не в том случае, когда двор дает и ничего не приобретает. Слава команды двора - крепкая, надежная, осязаемая слава, видимая всеми, но если ее придется делить с другими дворами?.. Что и кому здесь достанется?
- Если продолжим, надо уладить одно дело, - с ноткой грусти произнес Патриций.
И я впервые увидел Патриция в деле...
Не знаю, когда мой отец сдружился с Патрицием, был ли тот одним из его поклонников, да и как вообще могут сойтись столь разные люди, но помню, как среди прочих приемов, что он показывал ему при мне, был неотразимый по красоте удар: с разворотом за спину, вслепую, с одновременным отбитием оружия и уводом щита. Этот удар я уже тогда мог исполнить с завязанными глазами, ориентируясь исключительно на слух - на скрип песка под ногой. Отец учил меня отдельно, когда никто этого не видел - начал рано, когда именно, я даже не помню - должно быть, тогда, когда я только начал ходить. Я беру подростковый гладис, на миг закрываю глаза, слышу его дыхание, что подсказывает, каким будет следующий ход, считываю направление взгляда, что большей частью служит тому, чтобы обмануть. Не постановка ног - с этим разберется любой знаток, а едва уловимое напряжение и расслабление мышц. Хотя мы и говорим, что атаку нельзя готовить, нельзя планировать, в полной мере достичь этого не удается никому...
Патриций мог ударить так, чтобы игровой жил долго и успел оправдать себя, но он, отводя нож, ударил так, чтобы убить, тот не произнес ни слова, а подергивание было недолгим.
- Мои извинения присутствующим!
Дыхание Патриция не сбилось, голос был ровным. Но все же он его повысил, сказав: - Я хотел сделать это позднее, но слишком многое было сказано в этой комнате.
К чести всех, никто и глазом не повел. Я - поскольку меня готовили на гладиатора, относился к убийствам просто. Смерть не возбуждала меня. Прочие знали характер Патриция, были знакомы с его привычками, да и сами не готовы были спустить предательства. Взгляды, которыми они время от времени одаривали пригвожденного, говорили сами за себя.
- Запиши - что он сделал, как и почему, - сказала Дневная Советчица, обращаясь к Расчетчику. - Я засвидетельствую.
Патриций благодарно кивнул. Кивки патрициев, словно отдельный язык - я никогда его не освою, с этим надо родиться, за ними поколения управления своим районом, надсмотра над дворами, парадного и закулисного, интриг, манипулирования и диверсий...
- Так или иначе, должность второго игрового смотрящего освободилась.
Все посмотрели на меня, и в воздухе прямо-таки повисло сомнение.
- Нет-нет, - усмехнулся Патриций. - Конечно же не он. Ему мы подберем нечто... Что бы ему подобрать? - спросил он, глядя в упор на игрового, оставшегося в одиночестве.
- Распорядитель охранителями досок! - без заминки ответил тот, словно вынашивал эту мысль очень давно. - В игре на каждом этаже выставляются охранители, можно сделать эти должности не разовыми, а обязывающими на постоянное присутствие. А если те опробуют себя в игре - так это никому не запрещено.
Решение было понятным. Там, где их двор не главный, сатрапы ни за что не дадут игроков или будут чинить препятствия. И особо, если об этом попросит Патриций. Но служители? Подростков, да под священное право? Равным числом от всех дворов, да столь открыто, что не позволит ни в чем подозревать?.. Вызывать 'под служение священным играм' подростков со всех дворов и фильтровать, оставляя лучших под игру. И почему никто раньше не додумался?
- Результатом получаем и запасных, из-за чего занятия могут быть жестче.
- Хорошо, - согласился Патриций. - Но до самой игры никто не должен ничего знать!
- Точнее - понимать.
...Не буду утомлять вас рассказом о всех проблемах и сложностях, которые мы в конце концов преодолели, о том как прошли в финал, сумев сберечь к нему главные трюки, что готовили тайно и со всей тщательностью. Расскажу лишь о последних минутах. Представьте четыре башни с торчащими из них досками, пустырь между ними, заполненный орущими людьми, порой теряющимися куда смотреть, но боящимися что-то пропустить. Многое будет рассказано позднее, многое выдумано, точнее - додумано, из-за того, что увидели или поняли неправильно.
И да - мы победили.
Что еще упустил? Да, я стал самым молодым сатрапом за всю историю нашего двора. Да, отец с матерью, которых я считал мертвыми, как-то следили за моими успехами и даже направляли их. Но чтобы не отвлекать меня, сохранить мой запал, объявились лишь после победы и опять ушли в тень. Отец занимался связями с лесными, а мать... Мать - это всегда мать. Она умела и любила смеяться! Тихо, чтобы никто не заметил, ведь это было хуже, чем неуместно обнажиться. Предрассудки! Отцом восхищались, его обожали и за веселье, не признаваясь в том и считая неприличным, ведь оно исходило от гладиатора, чье поприще считалось очень серьезным, а мрачность необходимой принадлежность образа. Сколь многое мне передалось от него!
Спустя много лет, когда я стал "патрисием над патрициями", убил одну башню, но возвел три за чертой города для диких, которых обучили нашим играм, и уже вижу, что недалек тот день, возможно печальный, поскольку даже я не могу представить - во что он выльется, когда мы сыграем между собой. Из трех башен одна теперь женская, и никто, даже они, не настаивает о большем. Жертвенные празднества невозможно отменить, они слишком популярны. Но я помнил случай с отцом, как его вывели из игр, чтобы он служил патрицию. Жертвенные вознесения можно обставить так, чтобы все были довольны. И не в одной только женской башне теперь можно услышать детские голоса и смех. Можно потрогать башню патриция, но не его женщину, если ты не Патрисий...
В чем недостаток хороших мыслей - они всегда будут прерваны.
- Твоя фантазия тебя когда-нибудь погубит! - сказала моя дневная советчица - когда-то мой первый и лучший "мяч".
Ночная говорит более приятные вещи, но я выше ценю дневную.
Знать и предполагать - разные вещи. Меня убьют на объединенный праздник Леса и Города. Его, как и само убийство, начал планировать давно, ведь оно должно не просто замазать трещины, что образовывались прямо сейчас, и ничего нельзя с этим поделать, поскольку наше здание строилось без фундамента и наскоро. Предстояло стянуть башню железным обручем моего имени, которое уже не забудут. Должность "патрисия над патрициями" должна сохраниться, но стать не наследным правом, и избираемым! Пока только города, но затем, возможно, и леса. Пока только мужским, но потом - кто его знает? Ведь есть уже и женская башня - пусть и одна, так может быть появится и женщина-патриций? Быть может, на огородах когда-нибудь будут трудиться мужчины? А наблюдать за ними, руководить и подгонять, будут женщины, - подавил я в себе улыбку.
- Не скрывай, мне нравится, когда ты улыбаешься!
Советчицы моего времени уже не только советуют, они пытаются указывать, и нужно придумать какой-то инструмент, чтобы ставить их на место. Одно из множества неотложных дел, которые следует взять на заметку, но сделать его не советуясь с... советчицей. С ночной еще сложнее! Когда тебе каждый год, по праву "сатрата над сатрапами" дарят по ночной советчице, это кажется славным лишь первую половину жизни. Нужно будет протолкнуть "закон отдарка", почетного награждения. Или наказания - здесь как посмотреть! - тем, чем одарили когда-то. Снизит ли это сварливость некоторых из них? Думается, патриции будут благодарны, если получат такое же право. Станет ли это уценением подарков, если они спускаются вниз по лестнице или возвышением тех, кто их получает - вопрос угла зрения...