Попробую Написать
Новые Дворяне

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Создай обложку книги бесплатно
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    На конкурс "СК-16"


 "НОВЫЕ ДВОРЯНЕ"
 
 Ни один двор не способен породить столько идей, сколько наш.
 Ни один двор не способен выделить лучшую из идей, чтобы ее реализовать.
 Ни один двор не способен собрать столько замечательных личностей.
 И да - речь идет о тюремном дворе!
 
 Горчишный ОФРИК:
 
 Не знаю, было ли какое геройство в той "горчишной атаке", но когда наш, проштрафившийся последними событиями, батальон вынесло на ближайшую горку - порыв вполне естественный: горчишный газ взялся заполнять окопы и низину - где мы, наконец, продрали глаза, оказалось, что мы взломали линию обороны, созданную инженерным гением Магкраузера, до той поры считающуюся неприступной. Было от чего прийти в растерянность. По счастью, с нами соседился известный "дикий батальон", набранный из "болотных людей", в котором, к тому же, нашелся толковый дежурный офрик, что, не дожидаясь приказов, даже не пытаясь что-то согласовывать, сразу же двинул своих "дикарей" в прорыв, провел фронтальную атаку по линиям укреплений, и под вечер того же дня, к изумлению наших гнерликов, находящихся (по причине "стабильного противостояния") в отпусках, хваленая линия Магкраузера перестала существовать.
 
 Мы же, изрядно озверевшие - сказалось побочное влияние той химии - дунули прямо на столицу и, надо сказать, здорово повеселились, - во всяком случае, хваленые гвардейские части нагнали нас только на третий день, когда мы уже "во всю окопную" мародерствовали в ее предместьях. Но медбрат Турельный - а именно тогда он и приобрел свое прозвище - оседлав трофейную самоходную установку, наполненный мыслями художника о незавершенности общего рисунка, не желая расставаться с творческим порывом, захватившим над ним власть, толкнул речь. Прониклись все, кто его слышал, и их понесло вокруг столицы - обозначать полное ее окружение... Эта турельная установка, либо на нее похожая, сейчас и красуется в имперском парке на радость птицам. Через какую-то неделю война, так надоевшая всем, была завершена и юридически.
 
 Уличные развлечения периода, когда каждый прохожий считал своим долгом зазвать "горчишного героя" к себе в дом, угостить обедом, выпивкой, а иногда и подсунуть свою жену, чтобы состряпать героя, Турельному, как и мне, быстро поднадоели. Причиной ли, что химия с нас так и не выветрилась, но женщины казались жалкими - мы видели не только внешность, но и сущность, обеды были хуже некуда, выпивка после трофейной не доставляла удовольствия, а мысли жгли разум. Все списывалось на трудности войны и модное слово - "синдром".
 
 Я повесил парадный мундир на вешалку; с его аксельбантом, специальной прорехой под батальонное тату, значками, медальками, нашивками ранений, личным номером, обещающим "похороны за государственный счет", ожерельем серебряных черепов - подтвержденным личным счетом "расколотых" умов врага. Прочие побрякушки и военные "сувениры на память" - уложил в чемодан, аккуратно задвинув его в потайную нишу за кроватью.
 
 Но пытаясь заняться делом, влип в одну нехорошую историю. Не настолько нехорошую, чтобы стоило обзаводиться камерой в тюрьме, да еще на срок, когда нет смысла вести подсчет к его окончанию, но на каких-то "сувенирах" я забыл выкрутить запалы, и когда был проведен тайный обыск, он, неосторожностью обыскивавших, перестал быть тайным и негласным.
 
 Шкаф был из старых, а потому мундир - главное мое достояние - не пострадал. Казалось бы, событие можно было списать. Но в среде неуцелевших оказался сын гнерлика, что героически защищал наши интересы на службе не слишком популярной, но страшащей.
 
 Мне не приходилось мутить дел с адеквакерами, они удивительные зануды, вроде той породы недавно выведенных собачек, что, вцепившись в ляжку, уже ее не отпустят, и придется вызывать сертифицированного служащего со специальным набором. Но, как выяснилось, адеквакер адеквакеру рознь. Обвинитель вцепился, но мой защитник явно струсил, и я огреб умысел и политические статьи, гарантирующие расстрел из поганых ружей для офриков на службе, либо усечение головы, если те ее оставили. Мое заявление об увольнении зависло на полпути, и получалось - ни то, ни это. Либо то и это одновременно, ведь такие казусы в нашей истории уже бывали.
 
 Сослуживцы пришли с оружием, и пока все уточнялось, ненавязчиво его чистили. Мне говорили, что Турельный пытался втащить в здание свою турель - ту самую, из парка, но не осилил ступеней. За что я ему искренне благодарен! Случай был исключительный - смягчающие обстоятельства сидели в зале - меня оставили без усечения. Ограничились демонстрацией, и теперь всю оставшуюся жизнь - основную и лучшую часть которой придется провести в тюрьме - обязан носить красный шнур на шее - знак вынесенной, но отложенной "высшей и исключительной".
 
 Мое положение усугубило то, что мы стали вызывать - как бы помягче выразиться? - раздражение. Эйфория прошла. На пропаганде она еще держалась у низов, но верха начали беспокоиться. Всех, кто выжил в той отчаянной "горчишной атаке" (а выжили, благодаря тату все), правительство, явно находясь в такой же горячке, наделило пенсиями и кучей дополнительных привилегий: как например, возможностью пожизненно носить форму с особым "горчишным" аксельбантом, не отдавать честь офрикам, которым как раз вменили в обязанность это делать - увидев героя войны (которую многие гражданские недотепы отчего-то считали "последней"), останавливаться, замирать в стойке "смирно" и приветствовать их особым образом. А именно - вскинув руку на положенные уставные ("до локтя прямой угол, предплечье под 45 градусов, кисть собрана в кулак, а средний палец выставлен крючком - см. эскиз-приложение - и указует прямо в голову, в ее верхнюю побудительную часть"), после чего следует "четко-звонко" выговорить девиз батальона и "восторженным взглядом" проводить "героя-горчишника". "Четко-звонко" и "восторженный взгляд" у нас репетировалось только по отношению к гнерликам.
 
 Нужно ли говорить, что наших рядовых это не только забавляло, но и нашли развлечение? До той степени, что устраивали игрища - специально выискивали офрика с дамой, чтобы, проходя мимо, ответить ему небрежным кивком. Но тут же запустить следующего и следующего, доводя ситуацию до абсурда. Разум геройских рядовых никогда не был их сильной чертой. Природа склонна уничтожать их в подвигах, дабы сохранять равновесие. Но природа, благодаря Турельному, засбоила. Удивительно ли, что офрик, подловив "героя" в переулке, на мгновение становился счастлив, обретая возможность рубануть его своим мачете наискосок от шеи к тем ребрам, которые по недоразумению называют "плавающими"? Но лишь, как уже сказал, на мгновение. В следующее он недоумевал, что не попал. И опять, а приходя в неистовство, резался собственным мачете. И опять, и опять. Но кто в это поверит! Разве что - тюрьма, и те сослуживцы, которые уже в ней...
 
 Так было до поры, пока сюда - в главную и самую надежную имперскую тюрьму, заведение давних и славных исторических традиций, не запаковали всех, а следом и самого Турельного. Тюремный двор и раньше был нескучный!
 
 Ржавый ИМПРИК:
 
 Имприк, значит - писарь. Точнее - "Имперский рисовальщик", согласно сокращениям. Звучно, но не столь уж и весомо. Когда-то значило больше.
 
 Турельный? До известной горчишной атаки - бездельник и проходимец, так можно его охарактеризовать. Ну, а потом все изменилось. В окопном противостоянии с носилками не бегают, с безделья Турельный и выдумал то, ставшее легендарным, батальонное тату, которое можно увидеть в школьных учебниках. Если ты медбрат, то умеешь обращаться с иглой, и едва ли не каждому, томясь окопным ожиданием, глотнув для храбрости, захочется наколоть тату. Турельный был нарасхват. Не одни лишь нижние чины обращались к нему с просьбами нанести рисунок, принося его с собой. Именно к нему, зная, что прочие, не соблюдая заданных пропорций, накалывают тату, внося в качестве краски разведенную сажу. Все это являлось оскорблением мастерству и стремлениям настоящего художника, которым привык себя считать Турельный.
 
 Тату 14 батальона - знаменитое "горчишное тату" - признанная классика. Не столь сложное, скорее затейливое - сложнее всего, так мне думается, Турельному показалось нанести его самому себе - своеобразный вызов его искусству. Но вот оттенки, да и сам эффект краски, вступившей в контакт с горчишным газом... Для батальонного тату Турельный использовал как выжженный, так и толченый порох, заквашенный в выжимке располосованного офрикского ремня, выдержанного в свою очередь в торфяной болотной воде, плюс еще что-то - о чем, протрезвев, не мог вспомнить. Это тату накалывалось лишь окопникам, причем тем, кто мог подтвердить свое участие хотя бы парой серебряных черепов. Исключение было создано лишь для меня. Краска! В ней была и моя лепта. Прозвище Ржавый я получил из-за особого оттенка туши и чернил, которыми рисовал, и они тоже были собственного изготовления. Глицерин, что использовался для взрывчатых веществ, ржавчина с оружия, подчас древнего, немножко угольный пыли... Но есть еще один компонент, который унесу с собой в могилу, ибо негоже людям уподобляться богам, менять облик, что подобие, да и вносить изменения в свое тело, разрисовывая переплетенными рунами, непонятно что значащими, - придавая тем самым ему всякие несвойственные качества.
 
 Благодаря случаю, тату приобрело не только свой неповторимый оттенок - оно, как утверждают, "ожило". Хуже того! Подремав до времени, словно что-то вспрыснуло, сделало из нас этаких живчиков. Позволило батальону в нужное время "озвереть" и обессмертить свое имя на века.
 
 Вот, казалось бы, всего-то - наложение точек путем просечки на разную глубину. Иные подкожные прямо, другие наискось, с последующей накаткой, либо вспрыском специального красящего вещества, состав которого, как и другие мелочи, создается непревзойденность, когда всякий специалист сразу же скажет - это рука Турельного и краска Турельного (мое имя здесь ни разу не упомянут). Батальонное тату пытались копировать, и даже подваливали с этим к самому Турельному, некоторые предложения были настолько заманчивы, что любой бы согласился, но такая загвоздка... Тот запас, что Турельный создал по пьянке, вскоре иссяк, и никто, в том числе и он сам, не смог его повторить. То есть, все получилось само собой, и к подвигу батальона - основательно поредевшего в своем позиционном стоянии, которое, как тогда казалось, угрожало стать вечным - никто примазаться не мог, к огорчению моих коллег-писарей, имеющих привычку вписывать в наградные не только себя, но и людей, про которых в батальонах и не слыхали, всяких обозных, поваров, снабженцев и иных приписных к интендантско-маркитантскому сословию, коих полно в каждой армии...
 
 Но я был имприком - имперским рисовальщиком. Моей задачей было рисовать для газет, там очень любили наброски с натуры. Героические портреты удавались мне и в тылу, но чтобы сделать зарисовки окопного быта, приходилось их посещать. Горчишная атака застала меня здесь, а впервые я осознал, что что-то не то делаю, когда подал "последнее прости" в турель Турельного. Горчишная атака, вслед за этим изменившееся тату - было ли это прямым следствием?
 
 После войны я стал газетчиком и совладельцем. И чтобы попасть в тюрьму, достаточно было постфактум осветить процесс нашего офрика, со всей его подноготной. Назвать имена и озвучить вопросы естественные, но неудобные. Тюремный двор, к которому меня призвали, обещался ответить на часть из них, копящихся с той поры, когда Турельный, посмотрев мне прямо в глаза, сказал: - "Это, клянусь всеми тату, еще не конец!.."
 
 Горчишный ОФРИК:
 
 Весь суд я отстоял в форме - судники так и не вынесли постановления о снятии ее с меня, а поскольку не рискнул суд, не осмелились переодеть и в тюрьме. Аксельбант пришлось снять, но Тату батальона светило сквозь прореху, начальник и тюремные офрики всякий раз вытягивались по струнке и отдавали честь. Все это веселило заключенных, подняло мой авторитет до высот заоблачных (но, увы, не выходящих за рамки тюрьмы), и запутало наши отношения до чрезвычайности. Чувствовал я себя очень неловко. Запрос о разрешении снять форму прошел немыслимые инстанции и вернулся ни с чем. Согласно объявленному ранее имперскому указу, всякий "герой-горчишник" в государственных заведениях обязан носить свою форму, "дабы пожизненно, напоминанием о геройстве собственном, побуждать к примеру"... ну, и так далее. Тюрьма - государственное учреждение, а мое "пожизненное" обязывало.
 
 Тюремный двор. Пять стен с зарешеченными окнами, обращенными вовнутрь, пять углов. Место, где ты на виду, а положение обязывает.
 Угол офриков - белой кости - не мой угол, поскольку его составили не фронтовики, а "бытовики" - штабная канцелярщина, но вдобавок и проворовавшиеся, лишенные чести, интенданты...
 Угол политических. Хотя меня судили и по этим статьям, понятными причинами я не примкнул и к нему - мундир все еще обязывал.
 Угол убийц. Мое ожерелье из серебряных черепов говорило само за себя, но и здесь мне не место. Я убивал тех, кто пытались убить меня, убивал бесплатно и вне страстей.
 Угол воров. Если я что-то и украл, так это свою будущность.
 Женский угол. Не то, что вы подумали! Тюрьма совмещенная, а там собрались отморозстски всех мастей.
 
 Стоять - глупо. Выхаживать в мундире павлином по кругу - еще глупее. Рано или поздно, он бы примелькался и утерял прежнее уважение. Насмешка - оружие защиты, но и нападения. Я приобрел складной стульчик и, останавливаясь напротив каждого угла, не пропуская ни один из них, но и не отдавая предпочтения, усаживался на него и беседовал, расспрашивал и сопереживал. Иногда делился, и тогда рассаживались вокруг меня.
 О чем было можно, но и следовало поговорить?
 
 С убийцами о том, как убить так, чтобы жертва не испытала мук. Но не в случае, если она их заслужила! Отсюда, в праве ли своем убийцы женщин и детей? И каково право тех, кто наслаждается убийством?.. После моих бесед, число убийц поредело. Нельзя сказать, что тот угол очистился, но...
 
 О воровской чести. Все, что досталось после боя - твое законное, это и комендатуре понятно. Гражданскому же следует знать, что кража еды, если ты голоден, не предосудительна. Отсюда и то логичное, что забрать у богатого, чтобы поделиться с тем, кто бедствует и не способен к этому - едва ли не достоинство. Но тогда следует перейти в политический угол...
 
 Мне, как офрику, сложнее всего мне было говорить с офриками, которые в большинстве своем ими стали недоразумением, не закончили училищ, так и не нюхнули пороха. Тыл обеспечивали офрики трехмесячных курсов, кадровый и наследный слой истончался на позициях. К этому времени мы выгребли на должностную службу всех в какой-то мере образованных людей. Право-дело, это были не офрики, а нечто иное. Но это не значит - что я не пытался их понять. Здесь я долгое время только слушал. И сколь многое, какие тайны открылись мне!..
 
 С политическими, если не хочешь прижиться в карцере, не стоит говорить о политике. Но новостной повестки нигде не избежать, и я выкручивался как мог. Политика - это заразно, стоит только начать говорить о ней, тут же захочется что-то сделать...Пробовали говорить о больном с позиций патриотизма? А ведь мы, обескровев, только что отвоевали с Задрочиной (как и все, я держался прозвищ, а не самоназваний), но справа, буквально давя в печень, тут же зашевелилась Фиговия - древний враг, что спал и видел - как бы вернуть назад спорные аграрные, что профукали в позапозапрошлую войну, слева, в подреберье, нацелилась по наши ленные выработки Ленивия. А снизу сосет и сосет нам мозг Педрония - единственная, с кем мы до сих пор еще не воевали. И должно быть потому, что даже победив, при заключении мирного договора, они кокетливо уболтают нас до степени, что согласимся на условия хуже, чем с которых начали.
 
 Женщины? О чем можно говорить с женщинами, связь с которыми, я имею в виду плотскую связь, категорически запрещена?.. О поэзии! О том, как та способна говорить о любви. О достоинстве женщин, о счастье материнства, о недостатках мужчин, которые умелые женщины способны исправить...
 
 Как бы то ни было, к приходу Турельного, если не сама тюрьма, то тюремный двор был моим, я стал его гендрликом, не сомневаясь, что любой... нет, не приказ - просьба! - будет исполнена.
 
 Ржавый ИМПРИК:
 
 Причины, по которым стал обживать тюремный двор?.. Турельный призвал! И не меня одного. Сложно не отозваться в свете последних событий. Ни один, кстати, не отказал - все совершили преступления, в чем-то здравые, в чем-то нездоровые, чтобы пополнить тюрьму. Потому я, раз уж собрались, наполнив уже не окопы, а тюремный двор, займусь тем же, что и раньше - продолжу исполнять обязанности батальонного писаря. Пусть надо мной уже не висит утыканная отравленными шипами булава военной цензуры, но привычка - вторая натура, я по-прежнему считаю, что не на столько живуч, чтобы обсуждать, а тем более осуждать политику.
 Война - неотъемлемое право всякого свободного общества! Этому учили в школах в так называемый имприкский период, век искусств, этому учат и сейчас. Законы, ущемляющие общество на период войны, стоят на защите его свобод. И чем больше вы воюете, тем крепче эта защита! - уверяют адеквакеры.
 
 Гнерлики отправляют в бой офриков, офрики - нас. Адеквакеры не воюют. Согласно роду собственной деятельности, они держат оборону наших ценностей на последнем рубеже, а где находятся эти рубежи, определяют сами. Ни один из адеквакеров не протянул бы на фронте и дня, и вовсе не обязательно, что пуля, отпустившая ему грехи, прилетела бы издалека. Это не мое мнение, но коль оно повторяется столь часто, моя обязанность, уже как писаря батальона, свидетельствовать о всех событиях, в которых он участвовал и на которые повлияли. Да, не зачтется мне это увеличением срока!
 
 Согласуясь с достопамятным указом, в котором кроме всего прочего, было отмечено, что ветеранам-горчишникам позволено хранить дома оружие, мы, "татушники" - так нас обзывали те, кто нам завидовал, в большинстве своем использовали это разрешение по самой полной. А поскольку калибр оружия не был предусмотрен... Примером, та нашумевшая история, когда один из наших подселился в элитном обновленном доме (и это-то в военную пору!) тыловиков. Как и когда он затащил в квартиру, пусть и первого этажа, столь полюбившуюся всем спаренную турельную зенитную установку? Она удачно, не мозоля глаз, разместилась за фальшивой стеной, но когда потребовалась, прошила не только квартирку, но и все прочие, со всеми капитальными стенами, очистив от идиотов и прилегающие улицы. Ему хватило ума оставить пятачок безопасности возле себя, который, если отодрать коврик, скрывал люк в полу, уводящий в подвальные, а оттуда канализационные, но не хватило ума их проверить, и те оказались напрочь забитыми - война сказалась на коммунальщиках. Оттуда он повернул обратно и, как писали, сдался - чему я, как газетчик и как тату-ветеран, напрочь не поверил. Горчишники не сдаются!
 
 Помнится, мне тогда подумалось - а не вернутся ли вскоре дурные времена, когда опять придется сидеть калачиком под турельной установкой в противошумовых наушнях с зонтиком над головой, прикрывая себя от сыпавшихся раскаленных полуторабрутных гильз? Предвидец ли я? Не каждый, раз за разом, способен ошибаться в своем воображении в лучшую из сторон...
 
 Нас судили без снисхождения. Газеты пестрели объявлениями о приговорах, но не писалось о том, что происходило дальше. Недостаток слухов, что слухи правдоподобные, которым верят, оказываются ложью, а правда, в которую тебе хотелось бы поверить, выглядит столь фантастичной, что разум - этот великий тормоз всего сущего, отказывается верить, и ты ее отметаешь. Веревки, на которых нас вешали, рвались, пули расстрельных команд не желали попасть в цель, распорядители валились с сердечными приступами, а командир одной такой команды внезапно приказал развернуть ружья и стрелять в судейских свидетелей, что было проделано с воодушевлением.
 
 После каждого неудачного повешенья или расстрела полагалась отсрочка. Ее сроки не оговаривались, определить их и вынести решение должна была специальная комиссия. Но ее участники слишком быстро заметили, что мрут быстрее, чем собираются. Точнее, тут же мрут, как только собираются. И кто сказал, что они недостаточно умные люди?
 
 Результатом - недорасстрелянные и недоповешенные заполнили собой тюрьму и весьма оживили двор в поисках своего угла. Углов, как вы уже знаете, в тюремном дворе пять, и все они заняты...
 
 Медбрат ТУРЕЛЬНЫЙ:
 
 "У меня есть мечта; когда-нибудь я сделаю "тату" человека на человеке, и это будет настолько совершенно, что никто не в силах будет угадать - кто из них настоящий..."
 Неизвестно сколько раз я повторял эту фразу и верил ли в нее на самом деле, но, будучи трезвым, жил этой мечтой, находясь в сумрачном состоянии - ее творил, а затем не мог вспомнить - как?
 
 Являясь медбратом батальона, а попросту "халатом", чья работа и развлечение - вынимание осколков, умудряющихся найти себе приют в самых неожиданных местах человеческого организма, всем случаям, хотя и на них мы умудрялись сделать ставки, предпочитал аккуратные самострелы. Но собственного производства. Это тоже искусство! Причем, доходное. Хотя я - честь мне в этом и хвала! - не чурался провести эту процедуру и бесплатно, когда ко мне обращались те, кому нельзя было отказать.
 
 Дезертиры? Ни в коем разе! Отпускники "по ранению"! Уж поверьте, много лучше иметь дело с потенциальными самострельщиками, решая их дела "полюбовно", не пачкая репутации батальона (словно что-то еще могло ему повредить!), когда это, как бы, разрешенные самострелы, когда выборщики решают - кто в батальоне достаточно погеройствовал, кто в самом деле готов сорваться с катушек, кому пора в долгосрочный отпуск. Ни один не попался!
 
 Но у меня было условие - сперва тату, затем самострел. При этом выстрел в тату. Как настоящему художнику, мне не нравилось то, что уже сделано. Главное процесс, а не конечный результат. Я искал совершенства. И вот однажды, нанюхавшись ли новой краски, я сделал тату, которого не коснулась пуля! Тату не создало броню, пуля не срикошетила, не сплющилась - она попросту свильнула. И когда я, заведясь, - а вы должны меня понять - приставил ствол к клиенту, которого пришлось держать присутствующему здесь писарю-имприку, поскольку он был в доле, а озадачился этим еще больше меня, произошли две осечки подряд, а третьим разом вздуло ствол, и он расщепился - словно пуля не пожелала выходить. Конечным результатом оказалось, что я создал тату не неуязвимости, а везучести.
 
 Игл тату в мешке не утаишь, слухи разносятся моментально. Другое дело, что слухи можно перенаправить, либо превратить в столь несуразные, что в них поверят только самые идиоты. Процент идиотов в нашем подразделении был небольшим, хотя и руководящим, до них эта история не дошла. Генрликам нет дела до того, что происходит в окопах, пока отчетность показывает, что события идут своим чередом - батальон геройствует, а количество раненых и убитых, как прямое свидетельство тому, не только не уменьшается, но и растет.
 
 Тату стало частью батальона, впоследствии оно нас прославило. Вот только потери катастрофически уменьшились, мы оказались на плохом счету, и нас перевели на другой участок, статистически гиблый. Несуразности в этом деле преследовали нас с самого начала. Почему, следствием химической атаки, у тату изменились свойства? Кто бы знал!..
 
 Ржавый ИМПРИК:
 
 Все смешалось в доме изломанных судеб! Углов было всего пять. Чтобы не допустить кровопролития - а кровосмешению уже ничто не могло помешать - молодых, красивых и неутомимых (к своему глубочайшему сожалению я не попал в это число) забрали к себе женщины, поправ древнейший из приказов, из-за которого тюрьма оставалась строго моральным заведением.
 
 Но куда пристроить остальных? Офрик и я предложили администрации назначить номинальные углы, для чего нарисовать их на стенах. Не худшее из тату-решений, покуда значимость им придавало лишь воображение...
 
 Оказавшись вместе - частью желанием Турельного, частью естественным ходом вещей и характеров, что им подчинились, но частью и общим роком, что нас сюда привел, мы ощутили общность, словно это тату возжелали соединиться между собой и вновь усилить свою мощь. Нет, они нами не управляли. Не меняли характеры, мы оставались прежними - со всеми присущими нам недостатками и достоинствами. Но что-то изменилось. Мы узнавали друг друга, как бы это сказать... Со спины, на расстоянии, в толпе, еще не видя. Примером, я мог точно сказать - сколько нас в тюремном дворе, и кто где находится, и для этого мне не нужно было вставать со своего места, чтобы оглядеться.
 
 А углы, нарисованные углы, стали углубляться! Там где собирались наши ветераны - неважно по каким интересам, постепенно образовывались ниши в виде натуральных углов - и никакого подкопа! Никаких работ, отходов или признаков тайной деятельности. Никаких инструментов. Причем с внутренней стороны, там, где за толстыми стенами двора должны бы находиться хозяйственные помещения (камеры располагались выше) - никаких изменений! Пространство двора увеличивалось, но не за счет пространств, что ее окружали. Комично, но администрация, обратив внимание на углы и, всполошившись, не заметила - на сколько огромным стал двор. Он сужался на ночь, когда мы разбредались по своим камерам, и там нас запирали до утра, но увеличивался, когда мы его заполняли.
 Я взял за правило ходить вдоль стен, подсчитывая расстояния от угла до угла. Ничего не сходилось, я пересчитывал, и это меня раздражало.
 
 Офрик смотрел с интересом.
 - Тоже заметил? Я уже подсчитал. Мы расширяемся скачками с каждым новоприбывшим, и шагов на десять от угла до угла в день вне зависимости. Это по полуденному счету. При этом количество углов растет.
 - И что делать?
 - Пока ничего. Тюремное начальство в курсе, но на столько напугано, что уверен - дальше их это не ушло.
 Офрик был прав. Чего больше всего опасается всякая тюремная администрация? Бунта с заложниками, где заложников будут представлять они. Зная, что их попросят пострадать, как согласно контракту, в котором такие ситуации прописаны, так и согласно тому, что штурмовикам, из гвардейских карательных, на все это глубоко без разницы.
 
 - Двор расширяется относительно пропорционально, точно невозможно сказать - у нас нет приборов. На сколько он приходит в норму ночью, и что будет из себя представлять новая норма - мы это не знаем. Будем ждать - когда призовут, попытаются найти в нас...
 Офрик не смог подобрать определение, и это было странно. Обыкновенно офрики не начинают фразу, если не знают - как ее закончат. И он невесело хохотнул.
 - Любопытно - каким будет скачок, когда сюда упекут Турельного!
 - А его упекут?
 - Разумеется! Двор не может существовать без придворных, а придворные без государя. Государство - это мы! Оно - наш тюремный двор. Здесь есть все, что ему необходимо, кроме ресурсов. Этим и стоит озаботиться... Я не знаю, на что еще способны наши тату, когда сращиваются вместе, но сфера интересов угловых групп должна быть пересмотрена.
 
 - - - - - - - -
 
 Первое появление коронованного государя перед своими подданными сродни появлению бога. Впереди Турельного вышагивало Тату Человека, сошедшее ли с него, но походящее. Судя по всему, оно обладало собственной волей, поскольку было диковато, как и положено невоспитанному тату, любопытствующим до чрезвычайности и нехотя подчинялось одергиваниям, должным сохранять торжественность момента...
 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"