Ни один двор не способен породить столько идей, сколько наш.
Ни один двор не способен выделить лучшую из идей, чтобы ее реализовать.
Ни один двор не способен собрать столько замечательных личностей.
И да - речь идет о тюремном дворе!
Горчишный ОФРИК:
Не знаю, было ли какое геройство в той "горчишной атаке", но когда наш, проштрафившийся последними событиями, батальон вынесло на ближайшую горку - порыв вполне естественный: горчишный газ взялся заполнять окопы и низину - где мы, наконец, продрали глаза, оказалось, что мы взломали линию обороны, созданную инженерным гением Магкраузера, до той поры считающуюся неприступной. Было от чего прийти в растерянность. По счастью, с нами соседился известный "дикий батальон", набранный из "болотных людей", в котором, к тому же, нашелся толковый дежурный офрик, что, не дожидаясь приказов, даже не пытаясь что-то согласовывать, сразу же двинул своих "дикарей" в прорыв, провел фронтальную атаку по линиям укреплений, и под вечер того же дня, к изумлению наших гнерликов, находящихся (по причине "стабильного противостояния") в отпусках, хваленая линия Магкраузера перестала существовать.
Мы же, изрядно озверевшие - сказалось побочное влияние той химии - дунули прямо на столицу и, надо сказать, здорово повеселились, - во всяком случае, хваленые гвардейские части нагнали нас только на третий день, когда мы уже "во всю окопную" мародерствовали в ее предместьях. Но медбрат Турельный - а именно тогда он и приобрел свое прозвище - оседлав трофейную самоходную установку, наполненный мыслями художника о незавершенности общего рисунка, не желая расставаться с творческим порывом, захватившим над ним власть, толкнул речь. Прониклись все, кто его слышал, и их понесло вокруг столицы - обозначать полное ее окружение... Эта турельная установка, либо на нее похожая, сейчас и красуется в имперском парке на радость птицам. Через какую-то неделю война, так надоевшая всем, была завершена и юридически.
Уличные развлечения периода, когда каждый прохожий считал своим долгом зазвать "горчишного героя" к себе в дом, угостить обедом, выпивкой, а иногда и подсунуть свою жену, чтобы состряпать героя, Турельному, как и мне, быстро поднадоели. Причиной ли, что химия с нас так и не выветрилась, но женщины казались жалкими - мы видели не только внешность, но и сущность, обеды были хуже некуда, выпивка после трофейной не доставляла удовольствия, а мысли жгли разум. Все списывалось на трудности войны и модное слово - "синдром".
Я повесил парадный мундир на вешалку; с его аксельбантом, специальной прорехой под батальонное тату, значками, медальками, нашивками ранений, личным номером, обещающим "похороны за государственный счет", ожерельем серебряных черепов - подтвержденным личным счетом "расколотых" умов врага. Прочие побрякушки и военные "сувениры на память" - уложил в чемодан, аккуратно задвинув его в потайную нишу за кроватью.
Но пытаясь заняться делом, влип в одну нехорошую историю. Не настолько нехорошую, чтобы стоило обзаводиться камерой в тюрьме, да еще на срок, когда нет смысла вести подсчет к его окончанию, но на каких-то "сувенирах" я забыл выкрутить запалы, и когда был проведен тайный обыск, он, неосторожностью обыскивавших, перестал быть тайным и негласным.
Шкаф был из старых, а потому мундир - главное мое достояние - не пострадал. Казалось бы, событие можно было списать. Но в среде неуцелевших оказался сын гнерлика, что героически защищал наши интересы на службе не слишком популярной, но страшащей.
Мне не приходилось мутить дел с адеквакерами, они удивительные зануды, вроде той породы недавно выведенных собачек, что, вцепившись в ляжку, уже ее не отпустят, и придется вызывать сертифицированного служащего со специальным набором. Но, как выяснилось, адеквакер адеквакеру рознь. Обвинитель вцепился, но мой защитник явно струсил, и я огреб умысел и политические статьи, гарантирующие расстрел из поганых ружей для офриков на службе, либо усечение головы, если те ее оставили. Мое заявление об увольнении зависло на полпути, и получалось - ни то, ни это. Либо то и это одновременно, ведь такие казусы в нашей истории уже бывали.
Сослуживцы пришли с оружием, и пока все уточнялось, ненавязчиво его чистили. Мне говорили, что Турельный пытался втащить в здание свою турель - ту самую, из парка, но не осилил ступеней. За что я ему искренне благодарен! Случай был исключительный - смягчающие обстоятельства сидели в зале - меня оставили без усечения. Ограничились демонстрацией, и теперь всю оставшуюся жизнь - основную и лучшую часть которой придется провести в тюрьме - обязан носить красный шнур на шее - знак вынесенной, но отложенной "высшей и исключительной".
Мое положение усугубило то, что мы стали вызывать - как бы помягче выразиться? - раздражение. Эйфория прошла. На пропаганде она еще держалась у низов, но верха начали беспокоиться. Всех, кто выжил в той отчаянной "горчишной атаке" (а выжили, благодаря тату все), правительство, явно находясь в такой же горячке, наделило пенсиями и кучей дополнительных привилегий: как например, возможностью пожизненно носить форму с особым "горчишным" аксельбантом, не отдавать честь офрикам, которым как раз вменили в обязанность это делать - увидев героя войны (которую многие гражданские недотепы отчего-то считали "последней"), останавливаться, замирать в стойке "смирно" и приветствовать их особым образом. А именно - вскинув руку на положенные уставные ("до локтя прямой угол, предплечье под 45 градусов, кисть собрана в кулак, а средний палец выставлен крючком - см. эскиз-приложение - и указует прямо в голову, в ее верхнюю побудительную часть"), после чего следует "четко-звонко" выговорить девиз батальона и "восторженным взглядом" проводить "героя-горчишника". "Четко-звонко" и "восторженный взгляд" у нас репетировалось только по отношению к гнерликам.
Нужно ли говорить, что наших рядовых это не только забавляло, но и нашли развлечение? До той степени, что устраивали игрища - специально выискивали офрика с дамой, чтобы, проходя мимо, ответить ему небрежным кивком. Но тут же запустить следующего и следующего, доводя ситуацию до абсурда. Разум геройских рядовых никогда не был их сильной чертой. Природа склонна уничтожать их в подвигах, дабы сохранять равновесие. Но природа, благодаря Турельному, засбоила. Удивительно ли, что офрик, подловив "героя" в переулке, на мгновение становился счастлив, обретая возможность рубануть его своим мачете наискосок от шеи к тем ребрам, которые по недоразумению называют "плавающими"? Но лишь, как уже сказал, на мгновение. В следующее он недоумевал, что не попал. И опять, а приходя в неистовство, резался собственным мачете. И опять, и опять. Но кто в это поверит! Разве что - тюрьма, и те сослуживцы, которые уже в ней...
Так было до поры, пока сюда - в главную и самую надежную имперскую тюрьму, заведение давних и славных исторических традиций, не запаковали всех, а следом и самого Турельного. Тюремный двор и раньше был нескучный!
Ржавый ИМПРИК:
Имприк, значит - писарь. Точнее - "Имперский рисовальщик", согласно сокращениям. Звучно, но не столь уж и весомо. Когда-то значило больше.
Турельный? До известной горчишной атаки - бездельник и проходимец, так можно его охарактеризовать. Ну, а потом все изменилось. В окопном противостоянии с носилками не бегают, с безделья Турельный и выдумал то, ставшее легендарным, батальонное тату, которое можно увидеть в школьных учебниках. Если ты медбрат, то умеешь обращаться с иглой, и едва ли не каждому, томясь окопным ожиданием, глотнув для храбрости, захочется наколоть тату. Турельный был нарасхват. Не одни лишь нижние чины обращались к нему с просьбами нанести рисунок, принося его с собой. Именно к нему, зная, что прочие, не соблюдая заданных пропорций, накалывают тату, внося в качестве краски разведенную сажу. Все это являлось оскорблением мастерству и стремлениям настоящего художника, которым привык себя считать Турельный.
Тату 14 батальона - знаменитое "горчишное тату" - признанная классика. Не столь сложное, скорее затейливое - сложнее всего, так мне думается, Турельному показалось нанести его самому себе - своеобразный вызов его искусству. Но вот оттенки, да и сам эффект краски, вступившей в контакт с горчишным газом... Для батальонного тату Турельный использовал как выжженный, так и толченый порох, заквашенный в выжимке располосованного офрикского ремня, выдержанного в свою очередь в торфяной болотной воде, плюс еще что-то - о чем, протрезвев, не мог вспомнить. Это тату накалывалось лишь окопникам, причем тем, кто мог подтвердить свое участие хотя бы парой серебряных черепов. Исключение было создано лишь для меня. Краска! В ней была и моя лепта. Прозвище Ржавый я получил из-за особого оттенка туши и чернил, которыми рисовал, и они тоже были собственного изготовления. Глицерин, что использовался для взрывчатых веществ, ржавчина с оружия, подчас древнего, немножко угольный пыли... Но есть еще один компонент, который унесу с собой в могилу, ибо негоже людям уподобляться богам, менять облик, что подобие, да и вносить изменения в свое тело, разрисовывая переплетенными рунами, непонятно что значащими, - придавая тем самым ему всякие несвойственные качества.
Благодаря случаю, тату приобрело не только свой неповторимый оттенок - оно, как утверждают, "ожило". Хуже того! Подремав до времени, словно что-то вспрыснуло, сделало из нас этаких живчиков. Позволило батальону в нужное время "озвереть" и обессмертить свое имя на века.
Вот, казалось бы, всего-то - наложение точек путем просечки на разную глубину. Иные подкожные прямо, другие наискось, с последующей накаткой, либо вспрыском специального красящего вещества, состав которого, как и другие мелочи, создается непревзойденность, когда всякий специалист сразу же скажет - это рука Турельного и краска Турельного (мое имя здесь ни разу не упомянут). Батальонное тату пытались копировать, и даже подваливали с этим к самому Турельному, некоторые предложения были настолько заманчивы, что любой бы согласился, но такая загвоздка... Тот запас, что Турельный создал по пьянке, вскоре иссяк, и никто, в том числе и он сам, не смог его повторить. То есть, все получилось само собой, и к подвигу батальона - основательно поредевшего в своем позиционном стоянии, которое, как тогда казалось, угрожало стать вечным - никто примазаться не мог, к огорчению моих коллег-писарей, имеющих привычку вписывать в наградные не только себя, но и людей, про которых в батальонах и не слыхали, всяких обозных, поваров, снабженцев и иных приписных к интендантско-маркитантскому сословию, коих полно в каждой армии...
Но я был имприком - имперским рисовальщиком. Моей задачей было рисовать для газет, там очень любили наброски с натуры. Героические портреты удавались мне и в тылу, но чтобы сделать зарисовки окопного быта, приходилось их посещать. Горчишная атака застала меня здесь, а впервые я осознал, что что-то не то делаю, когда подал "последнее прости" в турель Турельного. Горчишная атака, вслед за этим изменившееся тату - было ли это прямым следствием?
После войны я стал газетчиком и совладельцем. И чтобы попасть в тюрьму, достаточно было постфактум осветить процесс нашего офрика, со всей его подноготной. Назвать имена и озвучить вопросы естественные, но неудобные. Тюремный двор, к которому меня призвали, обещался ответить на часть из них, копящихся с той поры, когда Турельный, посмотрев мне прямо в глаза, сказал: - "Это, клянусь всеми тату, еще не конец!.."
Горчишный ОФРИК:
Весь суд я отстоял в форме - судники так и не вынесли постановления о снятии ее с меня, а поскольку не рискнул суд, не осмелились переодеть и в тюрьме. Аксельбант пришлось снять, но Тату батальона светило сквозь прореху, начальник и тюремные офрики всякий раз вытягивались по струнке и отдавали честь. Все это веселило заключенных, подняло мой авторитет до высот заоблачных (но, увы, не выходящих за рамки тюрьмы), и запутало наши отношения до чрезвычайности. Чувствовал я себя очень неловко. Запрос о разрешении снять форму прошел немыслимые инстанции и вернулся ни с чем. Согласно объявленному ранее имперскому указу, всякий "герой-горчишник" в государственных заведениях обязан носить свою форму, "дабы пожизненно, напоминанием о геройстве собственном, побуждать к примеру"... ну, и так далее. Тюрьма - государственное учреждение, а мое "пожизненное" обязывало.
Тюремный двор. Пять стен с зарешеченными окнами, обращенными вовнутрь, пять углов. Место, где ты на виду, а положение обязывает.
Угол офриков - белой кости - не мой угол, поскольку его составили не фронтовики, а "бытовики" - штабная канцелярщина, но вдобавок и проворовавшиеся, лишенные чести, интенданты...
Угол политических. Хотя меня судили и по этим статьям, понятными причинами я не примкнул и к нему - мундир все еще обязывал.
Угол убийц. Мое ожерелье из серебряных черепов говорило само за себя, но и здесь мне не место. Я убивал тех, кто пытались убить меня, убивал бесплатно и вне страстей.
Угол воров. Если я что-то и украл, так это свою будущность.
Женский угол. Не то, что вы подумали! Тюрьма совмещенная, а там собрались отморозстски всех мастей.
Стоять - глупо. Выхаживать в мундире павлином по кругу - еще глупее. Рано или поздно, он бы примелькался и утерял прежнее уважение. Насмешка - оружие защиты, но и нападения. Я приобрел складной стульчик и, останавливаясь напротив каждого угла, не пропуская ни один из них, но и не отдавая предпочтения, усаживался на него и беседовал, расспрашивал и сопереживал. Иногда делился, и тогда рассаживались вокруг меня.
О чем было можно, но и следовало поговорить?
С убийцами о том, как убить так, чтобы жертва не испытала мук. Но не в случае, если она их заслужила! Отсюда, в праве ли своем убийцы женщин и детей? И каково право тех, кто наслаждается убийством?.. После моих бесед, число убийц поредело. Нельзя сказать, что тот угол очистился, но...
О воровской чести. Все, что досталось после боя - твое законное, это и комендатуре понятно. Гражданскому же следует знать, что кража еды, если ты голоден, не предосудительна. Отсюда и то логичное, что забрать у богатого, чтобы поделиться с тем, кто бедствует и не способен к этому - едва ли не достоинство. Но тогда следует перейти в политический угол...
Мне, как офрику, сложнее всего мне было говорить с офриками, которые в большинстве своем ими стали недоразумением, не закончили училищ, так и не нюхнули пороха. Тыл обеспечивали офрики трехмесячных курсов, кадровый и наследный слой истончался на позициях. К этому времени мы выгребли на должностную службу всех в какой-то мере образованных людей. Право-дело, это были не офрики, а нечто иное. Но это не значит - что я не пытался их понять. Здесь я долгое время только слушал. И сколь многое, какие тайны открылись мне!..
С политическими, если не хочешь прижиться в карцере, не стоит говорить о политике. Но новостной повестки нигде не избежать, и я выкручивался как мог. Политика - это заразно, стоит только начать говорить о ней, тут же захочется что-то сделать...Пробовали говорить о больном с позиций патриотизма? А ведь мы, обескровев, только что отвоевали с Задрочиной (как и все, я держался прозвищ, а не самоназваний), но справа, буквально давя в печень, тут же зашевелилась Фиговия - древний враг, что спал и видел - как бы вернуть назад спорные аграрные, что профукали в позапозапрошлую войну, слева, в подреберье, нацелилась по наши ленные выработки Ленивия. А снизу сосет и сосет нам мозг Педрония - единственная, с кем мы до сих пор еще не воевали. И должно быть потому, что даже победив, при заключении мирного договора, они кокетливо уболтают нас до степени, что согласимся на условия хуже, чем с которых начали.
Женщины? О чем можно говорить с женщинами, связь с которыми, я имею в виду плотскую связь, категорически запрещена?.. О поэзии! О том, как та способна говорить о любви. О достоинстве женщин, о счастье материнства, о недостатках мужчин, которые умелые женщины способны исправить...
Как бы то ни было, к приходу Турельного, если не сама тюрьма, то тюремный двор был моим, я стал его гендрликом, не сомневаясь, что любой... нет, не приказ - просьба! - будет исполнена.
Ржавый ИМПРИК:
Причины, по которым стал обживать тюремный двор?.. Турельный призвал! И не меня одного. Сложно не отозваться в свете последних событий. Ни один, кстати, не отказал - все совершили преступления, в чем-то здравые, в чем-то нездоровые, чтобы пополнить тюрьму. Потому я, раз уж собрались, наполнив уже не окопы, а тюремный двор, займусь тем же, что и раньше - продолжу исполнять обязанности батальонного писаря. Пусть надо мной уже не висит утыканная отравленными шипами булава военной цензуры, но привычка - вторая натура, я по-прежнему считаю, что не на столько живуч, чтобы обсуждать, а тем более осуждать политику.
Война - неотъемлемое право всякого свободного общества! Этому учили в школах в так называемый имприкский период, век искусств, этому учат и сейчас. Законы, ущемляющие общество на период войны, стоят на защите его свобод. И чем больше вы воюете, тем крепче эта защита! - уверяют адеквакеры.
Гнерлики отправляют в бой офриков, офрики - нас. Адеквакеры не воюют. Согласно роду собственной деятельности, они держат оборону наших ценностей на последнем рубеже, а где находятся эти рубежи, определяют сами. Ни один из адеквакеров не протянул бы на фронте и дня, и вовсе не обязательно, что пуля, отпустившая ему грехи, прилетела бы издалека. Это не мое мнение, но коль оно повторяется столь часто, моя обязанность, уже как писаря батальона, свидетельствовать о всех событиях, в которых он участвовал и на которые повлияли. Да, не зачтется мне это увеличением срока!
Согласуясь с достопамятным указом, в котором кроме всего прочего, было отмечено, что ветеранам-горчишникам позволено хранить дома оружие, мы, "татушники" - так нас обзывали те, кто нам завидовал, в большинстве своем использовали это разрешение по самой полной. А поскольку калибр оружия не был предусмотрен... Примером, та нашумевшая история, когда один из наших подселился в элитном обновленном доме (и это-то в военную пору!) тыловиков. Как и когда он затащил в квартиру, пусть и первого этажа, столь полюбившуюся всем спаренную турельную зенитную установку? Она удачно, не мозоля глаз, разместилась за фальшивой стеной, но когда потребовалась, прошила не только квартирку, но и все прочие, со всеми капитальными стенами, очистив от идиотов и прилегающие улицы. Ему хватило ума оставить пятачок безопасности возле себя, который, если отодрать коврик, скрывал люк в полу, уводящий в подвальные, а оттуда канализационные, но не хватило ума их проверить, и те оказались напрочь забитыми - война сказалась на коммунальщиках. Оттуда он повернул обратно и, как писали, сдался - чему я, как газетчик и как тату-ветеран, напрочь не поверил. Горчишники не сдаются!
Помнится, мне тогда подумалось - а не вернутся ли вскоре дурные времена, когда опять придется сидеть калачиком под турельной установкой в противошумовых наушнях с зонтиком над головой, прикрывая себя от сыпавшихся раскаленных полуторабрутных гильз? Предвидец ли я? Не каждый, раз за разом, способен ошибаться в своем воображении в лучшую из сторон...
Нас судили без снисхождения. Газеты пестрели объявлениями о приговорах, но не писалось о том, что происходило дальше. Недостаток слухов, что слухи правдоподобные, которым верят, оказываются ложью, а правда, в которую тебе хотелось бы поверить, выглядит столь фантастичной, что разум - этот великий тормоз всего сущего, отказывается верить, и ты ее отметаешь. Веревки, на которых нас вешали, рвались, пули расстрельных команд не желали попасть в цель, распорядители валились с сердечными приступами, а командир одной такой команды внезапно приказал развернуть ружья и стрелять в судейских свидетелей, что было проделано с воодушевлением.
После каждого неудачного повешенья или расстрела полагалась отсрочка. Ее сроки не оговаривались, определить их и вынести решение должна была специальная комиссия. Но ее участники слишком быстро заметили, что мрут быстрее, чем собираются. Точнее, тут же мрут, как только собираются. И кто сказал, что они недостаточно умные люди?
Результатом - недорасстрелянные и недоповешенные заполнили собой тюрьму и весьма оживили двор в поисках своего угла. Углов, как вы уже знаете, в тюремном дворе пять, и все они заняты...
Медбрат ТУРЕЛЬНЫЙ:
"У меня есть мечта; когда-нибудь я сделаю "тату" человека на человеке, и это будет настолько совершенно, что никто не в силах будет угадать - кто из них настоящий..."
Неизвестно сколько раз я повторял эту фразу и верил ли в нее на самом деле, но, будучи трезвым, жил этой мечтой, находясь в сумрачном состоянии - ее творил, а затем не мог вспомнить - как?
Являясь медбратом батальона, а попросту "халатом", чья работа и развлечение - вынимание осколков, умудряющихся найти себе приют в самых неожиданных местах человеческого организма, всем случаям, хотя и на них мы умудрялись сделать ставки, предпочитал аккуратные самострелы. Но собственного производства. Это тоже искусство! Причем, доходное. Хотя я - честь мне в этом и хвала! - не чурался провести эту процедуру и бесплатно, когда ко мне обращались те, кому нельзя было отказать.
Дезертиры? Ни в коем разе! Отпускники "по ранению"! Уж поверьте, много лучше иметь дело с потенциальными самострельщиками, решая их дела "полюбовно", не пачкая репутации батальона (словно что-то еще могло ему повредить!), когда это, как бы, разрешенные самострелы, когда выборщики решают - кто в батальоне достаточно погеройствовал, кто в самом деле готов сорваться с катушек, кому пора в долгосрочный отпуск. Ни один не попался!
Но у меня было условие - сперва тату, затем самострел. При этом выстрел в тату. Как настоящему художнику, мне не нравилось то, что уже сделано. Главное процесс, а не конечный результат. Я искал совершенства. И вот однажды, нанюхавшись ли новой краски, я сделал тату, которого не коснулась пуля! Тату не создало броню, пуля не срикошетила, не сплющилась - она попросту свильнула. И когда я, заведясь, - а вы должны меня понять - приставил ствол к клиенту, которого пришлось держать присутствующему здесь писарю-имприку, поскольку он был в доле, а озадачился этим еще больше меня, произошли две осечки подряд, а третьим разом вздуло ствол, и он расщепился - словно пуля не пожелала выходить. Конечным результатом оказалось, что я создал тату не неуязвимости, а везучести.
Игл тату в мешке не утаишь, слухи разносятся моментально. Другое дело, что слухи можно перенаправить, либо превратить в столь несуразные, что в них поверят только самые идиоты. Процент идиотов в нашем подразделении был небольшим, хотя и руководящим, до них эта история не дошла. Генрликам нет дела до того, что происходит в окопах, пока отчетность показывает, что события идут своим чередом - батальон геройствует, а количество раненых и убитых, как прямое свидетельство тому, не только не уменьшается, но и растет.
Тату стало частью батальона, впоследствии оно нас прославило. Вот только потери катастрофически уменьшились, мы оказались на плохом счету, и нас перевели на другой участок, статистически гиблый. Несуразности в этом деле преследовали нас с самого начала. Почему, следствием химической атаки, у тату изменились свойства? Кто бы знал!..
Ржавый ИМПРИК:
Все смешалось в доме изломанных судеб! Углов было всего пять. Чтобы не допустить кровопролития - а кровосмешению уже ничто не могло помешать - молодых, красивых и неутомимых (к своему глубочайшему сожалению я не попал в это число) забрали к себе женщины, поправ древнейший из приказов, из-за которого тюрьма оставалась строго моральным заведением.
Но куда пристроить остальных? Офрик и я предложили администрации назначить номинальные углы, для чего нарисовать их на стенах. Не худшее из тату-решений, покуда значимость им придавало лишь воображение...
Оказавшись вместе - частью желанием Турельного, частью естественным ходом вещей и характеров, что им подчинились, но частью и общим роком, что нас сюда привел, мы ощутили общность, словно это тату возжелали соединиться между собой и вновь усилить свою мощь. Нет, они нами не управляли. Не меняли характеры, мы оставались прежними - со всеми присущими нам недостатками и достоинствами. Но что-то изменилось. Мы узнавали друг друга, как бы это сказать... Со спины, на расстоянии, в толпе, еще не видя. Примером, я мог точно сказать - сколько нас в тюремном дворе, и кто где находится, и для этого мне не нужно было вставать со своего места, чтобы оглядеться.
А углы, нарисованные углы, стали углубляться! Там где собирались наши ветераны - неважно по каким интересам, постепенно образовывались ниши в виде натуральных углов - и никакого подкопа! Никаких работ, отходов или признаков тайной деятельности. Никаких инструментов. Причем с внутренней стороны, там, где за толстыми стенами двора должны бы находиться хозяйственные помещения (камеры располагались выше) - никаких изменений! Пространство двора увеличивалось, но не за счет пространств, что ее окружали. Комично, но администрация, обратив внимание на углы и, всполошившись, не заметила - на сколько огромным стал двор. Он сужался на ночь, когда мы разбредались по своим камерам, и там нас запирали до утра, но увеличивался, когда мы его заполняли.
Я взял за правило ходить вдоль стен, подсчитывая расстояния от угла до угла. Ничего не сходилось, я пересчитывал, и это меня раздражало.
Офрик смотрел с интересом.
- Тоже заметил? Я уже подсчитал. Мы расширяемся скачками с каждым новоприбывшим, и шагов на десять от угла до угла в день вне зависимости. Это по полуденному счету. При этом количество углов растет.
- И что делать?
- Пока ничего. Тюремное начальство в курсе, но на столько напугано, что уверен - дальше их это не ушло.
Офрик был прав. Чего больше всего опасается всякая тюремная администрация? Бунта с заложниками, где заложников будут представлять они. Зная, что их попросят пострадать, как согласно контракту, в котором такие ситуации прописаны, так и согласно тому, что штурмовикам, из гвардейских карательных, на все это глубоко без разницы.
- Двор расширяется относительно пропорционально, точно невозможно сказать - у нас нет приборов. На сколько он приходит в норму ночью, и что будет из себя представлять новая норма - мы это не знаем. Будем ждать - когда призовут, попытаются найти в нас...
Офрик не смог подобрать определение, и это было странно. Обыкновенно офрики не начинают фразу, если не знают - как ее закончат. И он невесело хохотнул.
- Любопытно - каким будет скачок, когда сюда упекут Турельного!
- А его упекут?
- Разумеется! Двор не может существовать без придворных, а придворные без государя. Государство - это мы! Оно - наш тюремный двор. Здесь есть все, что ему необходимо, кроме ресурсов. Этим и стоит озаботиться... Я не знаю, на что еще способны наши тату, когда сращиваются вместе, но сфера интересов угловых групп должна быть пересмотрена.
- - - - - - - -
Первое появление коронованного государя перед своими подданными сродни появлению бога. Впереди Турельного вышагивало Тату Человека, сошедшее ли с него, но походящее. Судя по всему, оно обладало собственной волей, поскольку было диковато, как и положено невоспитанному тату, любопытствующим до чрезвычайности и нехотя подчинялось одергиваниям, должным сохранять торжественность момента...