Настоящий сборник - это приглашение повоображать немного вместе с автором: а что могло бы происходить с известными персонажами сейчас; а какими могли бы быть знакомые литературные произведения в наше время; а может ли быть общение с неодушевлёнными субъектами; а какими могут быть стихи о несуществующем. Главное - представить себе на минутку, что так могло бы быть и улыбнуться. Действительно, на минутку. Потому, что большего времени на прочтение любого рассказа или стихотворения в этом сборнике не потребуется.
Толстой и Анна
Приехал Толстой умирать на станцию Астапово. Присел на скамейку и стал о жизни своей великой думать. Смотрит, по перрону Анна Каренина слоняется, на рельсы как-то странно поглядывает.
- Ты чего это удумала, паршивка? - строго спросил её Толстой.
- Да вот, - ответила она дрожащим голосом. - Порешить с собой хочу.
- Из-за Вронского, что ли?
- Из-за него, - со слезами на глазах подтвердила Анна.
- Подумаешь, хлыщ какой! - сердито проворчал Толстой. - Да я его просто вычеркну из романа, и дело с концом.
- Действительно, - обрадовалась Анна. - Вычеркните вы этого кобеля, пожалуйста, Лев Николаевич. И этого ещё, прыща старого.
- Каренина, что ли?
- Его самого, тоже козёл тот ещё. Сколько раз говорила ему, купи виагру. А он, разрешение у государя надо получить. Вот и получил рога на рога.
- Нет, - отказался Толстой. - Тогда название всего романа менять придётся, фамилия-то у тебя от мужа. Хотя ты права, конечно, оба они хороши. Хлыщ да прыщ, ну какие это герои.
- Главное, читать про них противно, - взмолилась Анна. - Нафиг они вообще нужны, чтобы из-за них под поезд бросаться.
- Ладно, - сжалился Толстой. - Название поменяю, а их вычеркну и анафеме предам. И тебя анафеме предам. Слаба ты оказалась по женской части и тоже на героиню не тянешь.
- А это возможно? - удивилась Анна. - Вы же не член Священного синода.
- Возможно! - воскликнул Толстой, вставая со скамейки. - Раз я отлучён от церкви, значит, я всё могу. Ленин вон почти всю страну анафеме предал, и ничего. Кстати, я слышал, что он статью про меня написал. Будто зарос я, как простой русский мужик, потому что в зеркало на себя не смотрю. А я же знаю, что в зеркале революция. Давай уедем отсюда. Что-то не по себе мне тут.
И они уехали. Купили домик на окраине Москвы и стали жить вместе. Но не как муж с женой, а как автор с придуманным образом в виде красивой молодой женщины. Сыночка Анны, Серёжу, Толстой не вычеркнул, и он стал жить вместе с ними. После революции Анна Каренина вышла замуж за начальника Московской уездной ЧК, который по блату устроил её на работу в локомотивное депо диспетчером. Лев Николаевич вначале Серёжу воспитал, а затем и других детишек Анны. Все они живы до сих пор. Лев Николаевич каждое лето наведывается инкогнито в Ясную Поляну. Снимет толстовку, натянет джинсы, очками тёмными прикроется и вперёд с группой туристов. Походит, посмотрит, порадуется тому, как содержит Россия его усадьбу, осенит крестом потомков, пару яблочек сорвёт украдкой и обратно.
* * *
Сказка о маузере
Жил старик со своею старухой
У самого моря Балтийского.
Раз закинул старик невод в море -
Пришёл невод с маузером матросским.
И молвит тот голосом человечьим:
- Чего тебе надобно, старче?
Ему с поклоном старик отвечает:
- Да надобно нам машину новую,
Старая совсем уже не стирает.
А пенсия у меня - кот наплакал,
И у жены - с нос гулькин.
Забранил маузер старика:
- Дурачина ты, простофиля.
Сказал же Владимир Владимирович:
"Разворачивайтесь в марше!
Довольно жить рабским законом,
Данным когда-то Адамом и Евой,
Буржуйскую клячу загоним,
Левой, Левой, Левой!"
Не понял старик ни слова
Из слов товарища Маузера
И продал его антиквару
Как раз по цене новой стиралки.
* * *
Омар и Зигмунд
Сидят в кафе на Плющихе двое, давным-давно известные во всём мире личности. Один мыслитель, а другой психиатр. Одного зовут Омар, а другого Зигмунд. Вот Омар и говорит Зигмунду:
- Можно соблазнить мужчину, у которого есть жена. Можно соблазнить мужчину, у которого есть любовница. Но нельзя соблазнить мужчину, у которого есть любимая женщина.
- Красиво, - похвалил Зигмунд. - Но неправда. Если бы мужчина состоял исключительно из любящего сердца, то тогда бы он вообще ничего не делал. Мужчина не состоит только из чувства, это живое существо.
- И что из этого следует?
- А то, что он подвержен любым соблазнам в силу природной зависимости. Вот посмотрите на того мужчину, который сидит за столиком у окна. Видите, к нему подсаживается девушка. Говорят о чём-то. И я абсолютно уверен, что сейчас она его соблазнит.
- Сомневаюсь, - говорит Омар. - Видите, он недовольно махнул на неё рукой, и она уходит.
- А давайте спросим у него, почему, - предложил Зигмунд.
- Извините, - подойдя к мужчине, спросил Омар, который выглядел намного старше Зигмунда. - Почему вы прогнали её?
- Потому, что она совсем обалдела, - ответил мужчина. - Представляете, пятьсот баксов за час, а у самой прыщ на лбу.
- Скажите, а у вас есть жена?
- Есть.
- А любовница?
- Есть.
- А любимая женщина?
- Тоже есть, - признался мужчина. - А вы, собственно, кто такие?
- Ну что! - торжествующе воскликнул Зигмунд, когда они, оставив мужчину в покое, вышли на улицу. - Я же говорил, что всё происходит на подсознательном уровне.
- Но я же о людях, а вы о существах, - грустно заметил Омар. - Пойдёмте лучше посидим молча в тенёчке вон под теми тремя тополями.
* * *
Богоявление
Давным-давно один ваятель
Старинный Бахуса приятель
Чего-то вылепил, как смог,
И всем сказал, что это бог.
Но видно было, что не тот
У образа сего живот,
И зад не тот, и рот,
И голова наоборот,
Не бог, короче, а урод.
Но восприимчивый народ
И на такого стал молиться,
К перстам холодным так и льнёт.
И вдруг сам Бог сошёл на Землю,
И что он видит - люди внемлют
Какой-то пьяной небылице.
Его ж никто не узнаёт,
Ни по лицу, ни по одежде.
И прежде,
Чем он представиться хотел,
В него булыжник полетел.
Прижавши нимб, задравши тогу,
Бежать пришлось живому Богу...
* * *
Сукин сын
Случилось это лет двести назад в Москве. Старик один рассказывал, а ему другой старик, а тому третий и так далее вниз по счёту до тех самых времён. А теперь я вот рассказываю.
Приходит, значит, Пушкин к издателю со своей исторической драмой "Борис Годунов", а тот ему от ворот поворот.
- Да она сейчас даром никому не нужна, - не прочитав ни строчки, кроме названия, сказал издатель. - Делать тебе нечего было в ссылке, вот ты и марал бумагу. Лучше бы фермерством занялся в своём Михайловском. Представляешь, утром сходил в курятник, снял яички, пожарил на сальце с лучком, прикольно же.
- Какой ещё курятник, сударь! - возмутился великий поэт. - Это же Борис Годунов!
- И что? - равнодушно отреагировал издатель и, повернувшись к своему писарю, спросил: - Ты знаешь, кто такой Борис Годунов?
- Нет, - ответил тот. - Ельцина знаю, а других не знаю. Дворника, правда, нашего раньше так ещё звали. А теперь у нас другой дворник.
- А нового дворника как зовут? - спросил издатель.
- Абдулбашир, - ответил писарь.
- Вот видишь, - обратился к автору Годунова издатель. - Человек делом занят, улицы подметает, листья жёлтые в чёрный мешок складывает, а тут ты со своими листочками. Оставь их, если не жалко, он их тоже в мусор выбросит.
- Вы что тут с ума сошли! - снова возмутился Пушкин. - Яйца, сальце, Ельцин, Абдулбашкир!
- Абдулбашир, - поправил его писарь.
- Тем более! Вы можете мне объяснить, почему отказываете печатать Годунова?
- Повторяю, - сказал издатель. - Ни драмы, ни трагедии, ни стихи, прости господи, никому сейчас не нужны. Интернет, дело другое, блогеры там разные, ютубы, подкасты. Понял?
- Я русский человек! - гордо заявил Пушкин. - Я народный язык понимаю. И даже предпочитаю его литературному. А объединение их считаю своей заслугой.
- Ты мне голову не морочь, - перебил его издатель. - Какой ты русский, разобраться ещё надо. Чернявый шибко и кучерявый. А у таких денежки водятся. Если заплатишь, мы тебе не только Годунова твоего напечатаем, но и чёрта лысого.
- Я же автор! - в который уже раз возмутился Пушкин. - Это вы мне должны заплатить за мой труд, а не я вам.
- Ага, раскатал губы. - вставая из-за стола, произнёс издатель. - Я вижу, мужик, с тобой бесполезно иметь дело. Ты же ничего не соображаешь. Убирайся-ка ты подобру-поздорову.
- Позвольте, любезный, - засопротивлялся, было, поэт.
- А я говорю, проваливай отсюда, - повторил свой приказ издатель. - А то охрану позову.
Последнее, что услышал Александр Сергеевич, закрывая за собой дверь, это как издатель сказал писарю раздражённо о посетителе: "Привязался же, сукин сын!"
"Так вот, оказывается, кто я, - подумал Пушкин. - Надо Вяземскому сообщить".
* * *
Собаке прохожего
Какой же у тебя нахальный лай,
Такого лая не слыхал я сроду.
Гуляешь с нами, так гуляй,
Естественной потребности в угоду.
Хозяин твой, конечно, охламон,
Подарки за тобой не убирает.
Идёт себе, как будто он не он,
И, что ты здесь, как будто бы не знает.
Ты по-собачьи дьявольски красив.
Но нашу злость не понимаешь.
И, никого ни капли не спросив,
Ты снова лапу поднимаешь.
Мой милый пёс, среди твоих гостей
Так много всяких и невсяких было.
Но та, что всех приличней и умней,
К тебе случайно вдруг не заходила?
Она придёт, даю тебе поруку.
И не рыча, в её уставясь взгляд,
Ты за себя лизни ей нежно руку,
За то, в чём ты совсем не виноват.
* * *
Смешинка
Поздний воскресный вечер. Счастливое мирное время. На широкой и мягкой кровати уютненько так расположилась девочка Саша, которая приехала к бабушке с дедушкой на выходные. Но сразу же спать она не собирается. Надо ещё чтобы дедушка обязательно рассказал на ночку смешную историю. Он всегда ей рассказывает такие истории перед сном. А она всегда смеялась и, перебивая дедушку, добавляла к его повествованию свои весёлые придумки.
- Дед, ну скоро ты? - позвала она дедушку.
- Господи! - проворчал дедушка, входя в комнату. - Я тебе давно уже всё рассказал.
- А ты просто придумай что-нибудь, - посоветовала Сашенька.
- Ладно, как скажешь, - согласился дедушка и, не раздеваясь, лёг рядышком с внучкой. Сашенька тут же сложила ручки под голову и крепко прижалась к родному дедовому плечу.
Все дедушкины истории всегда начинались со вступительного слова "однажды". Но рассказывать разные необычные и весёлые истории становилось дедушке всё сложнее - уж всё, казалось, самое смешное и удивительное он уже вспомнил и обсмеял вместе с внучкой. Поэтому в последнее время он чаще всего произносил по ходу то, что просто в голову приходило. При этом, начиная очередную галиматью, он сам точно не знал, какое слово должно последовать за вступительным. Именно так было и в этот раз.
- Однажды, - начал дедушка свою очередную историю, - уехал я на недельку из Москвы и иду по окраине села. С одной стороны дома, а с другой стороны густой лес. Чувствую, мне по-маленькому сходить надо, как тебе иногда. Но к огородам же я не пойду, там люди и видно всё. И я, конечно, пошёл в лес. Вижу, на опушке домик деревянный, из брёвен сложенный, с двумя входами с разных сторон. На одной стороне написана большая буква "М", а на другой стороне написана большая буква "Ж". Знаешь, такие туалеты бывают в деревнях или на автобусных остановках за городом?
- Знаю, - ответила Саша. - Мы заходили в такой, когда на дачу к маминой подруге ездили.
- А что буквы "М" и "Ж" означают, знаешь?
- Да, мужчины и женщины.
- Правильно. Так вот, забегаю я туда со стороны буквы "М", а там медведь сидит. И как зарычит на меня: "Ты что, слепой что ли!" Я говорю испуганно: "Нет, не слепой. Я зашёл сюда, потому что буква "М" с этой стороны". А медведь ещё страшнее как зарычит: "Так это же звериный туалет. А буква "М" означает, что это для медведей". Представляешь? Вот такая история со мной приключилась.
Сашенька громко засмеялась. Дедушка тоже сам расхохотался, но что дальше рассказывать, он не знал и не думал вовсе. Рассмешил ведь внучку, подумал он, обязанность свою выполнил и хватит.
- Вы чего там расхихикались! - послышался из кухни строгий голос бабушки. - Опять смешинка в рот попала. Спать пора, завтра папа с мамой рано приедут, в садик надо, а они гогочут. Дед, кому говорю, закрывай двери и иди сюда.
Дедушка встал, нежно поцеловал внучку в лобик, пожелал спокойной ночи и хотел выйти уже. Но Сашенька, продолжая смеяться, остановила его:
- Подожди, дед, а с другой стороны жираф сидел, что ли?
Но дедушка закрыл уже за собой дверь, и Сашенькин вопрос так и остался без ответа.
* * *
Баллада о Гиппопотаме
Из московского зоопарка сбежал Гиппопотам.
И правильно сделал, не место там старикам.
Зато теперь в деревне за угощение и кров
Он катает на себе кучу пацанов.
А намедни всего-то за несколько бочек пива
Он очистил всю околицу от крапивы.
А всего-то за несколько тонн овощей
Он очистил весь пруд от осоки и хвощей.
А ещё по заявкам и с одобрения
Он разбрасывает, где надо, ценное удобрение.
И, где не надо, бывает, случается,
Но ему, забавному толстяку, всё прощается.
С коровой одной молодой подружился.
Не бык племенной, но всё же сгодился.
Короче, прижился.
И служит тем самым наглядным примером,
Что следует делать пенсионерам.
* * *
Страшный экзамен
Брониславу Станиславовичу, молодому доценту кафедры государственного и муниципального управления, внезапно поручили в индивидуальном порядке принять экзамены у одного полковника. Небольшая группа, в составе которой числился этот самый военный, состояла сплошь из работников различных министерств, в том числе почему-то министерства обороны, причём в ранге не ниже руководителей департаментов. Почти все они давно всё сдали, а этот слушатель по засекреченным причинам экзамен не сдавал, и ему предоставили дополнительную возможность.
Доцентом весьма престижной и сугубо гражданской столичной академии Бронислав Станиславович стал всего неделю назад, и раньше принимать экзамены ему не доверяли, разве что зачёты. Он очень разволновался ещё и потому, что экзамен должен был состояться уже на следующий день. Поздно вечером перед сном Бронислав Станиславович разложил на прикроватном столике экзаменационные билеты, улёгся поудобнее, надел очки и стал просматривать вопросы, а вдруг на какой-то из них он и сам толком ответить не смог бы.
Один билет проштудировал, другой... и вдруг дверь в спальную комнату открывается и перед Брониславом Станиславовичем вырастает мужская фигура в кожаной куртке, с папахой на голове, с шашкой на левом боку и с маузером на правом.
- Вы кто, Чапаев? - робко спросил Брониславов Станиславович.
- Нет, я из другой дивизии, - ответил незнакомец и бесцеремонно уселся на край постели. - Некогда Василию Ивановичу по академиям разъезжать, он своих белых добивает.
- А вы своих добили уже?
- Всех под корень вырезал, отдыхаю пока, заслужил. Вот он и попросил меня, боевого соратника, вместо себя экзамен тебе сдать. Так что, давай спрашивай.
- А как к вам обращаться, голубчик? - приподнимая голову над подушкой, спросил Бронислав Станиславович.
- Какой я тебе голубчик! - насупив брови, возмутился посланник Чапаева.
- Тогда, может быть, господин красный командир? - осторожно предложил Бронислав Станиславович.
- Да я тебя сейчас пополам разрублю за господина!
- Извините, ради Бога, я это нечаянно оговорился.
- А за Бога ещё и расстреляю!
- Я больше не буду, правда, - не соображая, чего не будет, но всё равно пообещал Бронислав Станиславович. - Берите билетик, пожалуйста.
- Ну, взял.
- Читайте.
- Сам читай.
- Кадровая политика в системе государственного управления, - послушно зачитал первый вопрос Бронислав Станиславович.
- И что?
- Отвечайте.
- Я, что ли?
- Вы, конечно, не я же.
- А что говорить?
- Ну, расскажите, например, как вы подбираете и расставляете кадры у себя в дивизии, какими принципами и критериями руководствуетесь при этом?
- Чего, какие ещё принципы с критериями! Ты мне голову не морочь. Говори так, чтобы я понял, буржуй недорезанный.
- Ну, какой же я буржуй, - попытался возразить Бронислав Станиславович.
- А кто же ты! Ишь, морду какую наел. На чистенькой простынке лежит, одеяльце в цветочек, лампочка светит.
- Хорошо, товарищ. Давайте сначала. Как вы подбираете и расставляете своих подчинённых?
- Да проще простого. Подбираю, кто не подчиняется, и расставляю к стенке.
- Потрясающе. И второй вопрос, товарищ. Учёт национального состава населения при формировании органов местного самоуправления.
- Опять начинаешь!
- Хорошо. Давайте яснее. Кого, кроме русских, вы берёте в отряд красноармейцев?
- Тебя бы не взял.
- Это почему же, разрешите полюбопытствовать?
- Так ты же непонятно кто. Отравишь лошадь и смоешься.
- Куда?
- А леший тебя разберёт. К предкам, наверно.
- Неужели в Польшу?
- Так ты шляхтич, что ли? А я думал еврей.
- Я не еврей, а поляк. Преподаватель в третьем поколении. Сын профессора, между прочим.
- А зовут-то тебя как, интеллигентишка?
- Бронислав Станиславович.
- Да как же тебя с таким именем в академию генерального штаба взяли! Хрен выговоришь. И не поляк ты никакой, если ты Броня. Форменный еврей.
- Послушайте, уважаемый. Я ничего не имею против евреев, но я поляк. И горжусь этим.
- А я говорю, еврей.
- А я утверждаю, что поляк. И корни у меня польские.
- Под эти самые корни я и изрублю тебя, как всякую белую сволочь. Плевать мне на твоих предков, будь они хоть трижды папуасами. Глянь вот, какой острый клинок у моей наградной шашки. А рукоятка какая, с узорами. Одно удовольствие помереть от такого оружия. Только ты вначале бумагу напиши, что экзамен Василий Иванович сдал.
- А, если не напишу? У меня ведь своя честь имеется.
- А у меня ещё пистолетик имеется. Глянь вот, какой тяжёлый. А патронов в нём сколько. Пристрелю, как последнюю контру.
- Так вы уж определитесь поточнее, товарищ, изрубите меня или пристрелите? - стараясь не терять присутствие духа, произнёс Бронислав Станиславович. - И как кого, как белую сволочь или как контру последнюю?
- Так, очкарик, ты мне надоел, - недовольно проворчал боевой соратник легендарного героя гражданской войны, встал с постели, одной рукой занёс шашку над головой Бронислава Станиславовича, другой рукой наставил на него маузер и приказал. - Садись и пиши бумагу. Ты против Чапаева, значит, враг. А с врагами у нас разговор короткий...
Взмах шашки не состоялся, выстрел не прозвучал, но чистенькая простынка под начинающим экзаменатором оказалась поутру слегка подмоченной.
Через пару часов, наяву уже, в академии, Бронислав Станиславович перед тем, как приступить к выслушиванию ответа на первый экзаменационный вопрос, спросил у офицера из министерства обороны:
- Скажите, товарищ, а война будет?
- Ну, что вы, разумеется, нет, - уверенно заявил полковник. - Врагов у России, конечно, много. А с врагами у нас разговор короткий.
- Верно, - согласился Бронислав Станиславович. - Тогда всё. На второй вопрос отвечать не надо. Я ставлю вам отлично и желаю успехов. До свидания.
Полковник пожал плечами, улыбнулся, взял зачётку, сказал "честь имею" и вышел.
* * *
Голос из Мавзолея
Лимит на революции исчерпан,
А на инфляцию, конечно, нет.
Поэтому помочь вам не смогу ничем я,
И не тревожьте вы меня ещё сто лет.
* * *
Машенькины друзья
Однажды, когда задул на улице холодный ноябрьский ветер и залетали первые снежинки, девочка Маша заболела - давай вдруг кашлять, чихать, носом шмыгать. Простыла, одним словом.
- Да у тебя температура! - воскликнула бабушка. - Всё, будешь сидеть дома. Никуда твой первый класс не денется. Наверстаешь ещё, ты у нас умненькая. Сейчас позвоню маме на работу, пусть врача вызывает.
Через час пришёл врач, дяденька с усами. Заглянул в Машино горлышко, послушал её с двух сторон какими-то чёрными кругляшками, градусник ещё раз поставил и произнёс уверенно:
- Ничего страшного, обычная вирусная инфекция. Посидит день-другой дома, и всё будет в порядке. Таблетки от кашля я, конечно, выпишу и сироп от простуды тоже. А горячий чай с малиновым вареньем вы сами сделаете. Но, вообще, хорошо бы такую чудесную девочку из Москвы к морю свозить. Погреется там, поплавает в тёплой водичке и болеть больше никогда не будет. И ещё очень полезно выспаться сейчас, как следует. Волшебный сон при этом не помешает.
Кузьма с Мартином сидели в это время под Машиной кроватью и всё слышали. Они не знали, что такое инфекция. Но слово это им сразу не понравилось. Потому, что из-за него Маша лежит в постели и не может поиграть с ними. Они и про море ничего не знали, но точно поняли, что, если Маша побывает на море, то никакие болезни ей будут не страшны.
Кто такие Кузьма с Мартином, спросите? Отвечаю. Это самые лучшие и верные Машины друзья - котёнок и мышонок. Котёнка подарил папа, а мышонка - мама. Имена же такие придумала для них сама Маша. И каждому из них она соорудила свой домик - Кузьме побольше, Мартину поменьше. Когда они втроём играли в догонялки, то Маша следила, чтобы Кузьма, цапая Мартина, не слишком-то выпускал когти, а Мартин чтобы не прятался в самые укромные местечки, откуда его нельзя было достать. Маша научила их всему, что сама знала и умела. Например, закончили кушать, взяли лапками по салфетке и вытерли мордочки. Или перед тем, как лечь спать, обязательно, махая хвостиками, пожелали Машеньке спокойной ночи.
И вот, запомнив, что сказал усатый дяденька, Кузьма с Мартином решили во что бы то ни стало организовать для Машеньки волшебное путешествие к морю. Лишь только стемнело, они выпрыгнули в окно и вскоре подлетели к дому на оранжевом самолётике. Кузьма был одет в форму пилота, а Мартин - в форму стюарда. Трап сам подкатил к окошку, Машенька ступила на него и направилась к самолётику.
- Куда! - писклявым голосочком остановил её Мартин. - Купальник забыла.
- Я знаю, где он, - промяукал Кузьма. - Я сам его принесу. И с этими словами прямо в лётчиской фуражке он запрыгнул на шкафчик в углу комнаты, открыл дверку и достал красивый Машин купальник.
На самолётике они летели совсем недолго. Но в полёте Мартин всё равно успел предложить Маше таблетки от кашля, сироп от простуды и горячий чай с малиновым вареньем. Облака, наконец, рассеялись, и внизу показалось море. Была почему-то уже не ночь, а ярко светило солнышко.
Самолётик под управлением Кузьмы ловко пролетел над пальмами, испугал чаек и приземлился прямо на пляже. Машенька быстренько сбежала по трапу и хотела сразу же окунуться в воду.
- Куда! - громким мяуканьем остановил её Кузьма. - Купальник надень.
Маша оглянулась и увидела Кузьму, который стоял в открытом проёме фюзеляжа и держал двумя лапками купальник.
Весь день Машенька купалась, загорала, строила песчаные замки, слова разные из гальки складывала, приветы дельфинам посылала. И, главное, Кузьма с Мартином всё время находились рядом. Кузьма вдруг с ветки пальмы ей что-нибудь скажет, а Мартин из-под песочка. Но их почему-то совсем не было видно. Мяуканье и писк Машенька слышала, а самих своих друзей она не видела.
- Хватит вам прятаться, - сказала сердито Маша. - Пойдёмте лучше вместе купаться. Я вас плавать научу.
- А ты сама-то умеешь? - послышался в ответ бабушкин голос. - Проснулась, соломинка моя. Дай-ка я тебя в лобик поцелую. Ну, слава Богу, температура нормальная.
- А куда Кузьма с Мартином делись? - приподнимаясь на кровати, спросила Машенька.
- Да куда ж они денутся, - улыбнулась бабушка. - Вон они, каждый из своего домика выглядывает. Видишь, как они на тебя смотрят. Ты же их всё время во сне звала.
* * *
А ты?
Зашёл я в лесочек:
Осинка в косынке,
Берёзка вся в слёзках,
Сосёнка с сестрёнкой,
Малинка с калинкой,
Рябинка с корзинкой,
Ольхушка с кормушкой,
И всюду цветы.
Вот так-то, дружочек,
Я лирик, а ты?
* * *
Береги себя, сынок!
Не слышен был этот разговор ни воронам, что кружили тревожными стаями над чернеющими деревьями, ни листьям пожухлым, что мягко шуршали под ногами.
- Застегнись, а то простынешь, - сказал отец. - И не пей много.
- Я и не пью, - возразил сын. - Тебе вот стопочку и себе такую же. И всё.
- Ладно, за встречу можно, - согласился отец. - Ну, как ты?
- Нормально. Всё, как у всех. Ничего хорошего.
- Ну, так не бывает, чтобы совсем ничего. Жить всегда можно. При любом раскладе.
- Не начинай! - перебил сын.
- А что плохого-то! - удивился отец. - Ты в Москве, квартира у тебя. Да, однокомнатная, зато своя.
- Всё равно не надо было дом в Константинове продавать. Сейчас бы приезжали туда на выходные.
- А на что бы мы с мамой тогда жильё тебе в столице приобрели. Всех наших сбережений на половину только хватало. Сто раз ведь об этом говорили. В Рязани мы бы и так купили. Но ты же наотрез отказался оставаться здесь после института.
- Обошёлся бы как-нибудь без квартиры. Снимал бы.
- А кто бы платил за неё. Ты ведь нигде не работал. А сейчас работаешь, кстати?
- Уволился недавно.
- Опять! Неужели ничего достойного найти не можешь?
- Предлагают разное. Но ты же знаешь, что я за гроши на дядю работать не буду.
- Жалко. Сколько мы с мамой тянули тебя, учили, и всё зря. Ну, как же так, сынок! Тебе ведь уже давно за сорок, борода седая.
- Всё по блату, отец. Был бы ты у меня олигархом, а не учителем в школе.
- И что?
- А то. Умные люди в девяностые деньги делали, а ты стаж свой педагогический высиживал. Крутиться надо было.
- Я и крутился, как мог. Думаешь, легко было в советское время квартиру получить.
- Да какая это квартира, хрущёвка драная! - усмехнулся сын.
- Однако ты вырос в ней, - вздохнул отец. - Потом на дом с мамой копили. Как отпуск, так подрабатывали.
- Да он копейки тогда стоил!
- Да хоть сколько! Главное, что мы с мамой любили тебя. Ты дневник-то мой о себе читаешь иногда?
- Какой дневник?
- Который я тебе в восемнадцать лет передал. Я ведь его со дня твоего рождения вёл. Где он?
- Валяется где-то, - отмахнулся сын.
- Оградку бы покрасить, - помолчав немного, заметил отец. - А то мама переживает. Траву она ещё может повыдергать, а на другие дела у неё уже сил нет. А ты чего приехал-то? Десять лет не появлялся, и живой я не нужен был, а тут на тебе.
- Я к маме приезжал. Семьдесят лет всё-таки. Вот она и попросила проведать тебя перед отъездом.
- А, если бы я олигархом был, проведал бы без маминой подсказки?
- Да не обижайся ты, я же пошутил просто, - улыбнулся сын. - Пойду я, а то на электричку опоздаю.
Сказав это, он встал со скамейки, застегнул куртку, вышел за оградку и направился к центральной аллее.
- Береги себя, сынок! - услышал он вдогонку голос отца. Вороны не слышали, листья не слышали, а он услышал.
Недопитая бутылка водки досталась пожилому рабочему с тележкой, заваленной отслужившими своё венками и прочим кладбищенским мусором.
Ветер усилился, похолодало. Осень есть осень.
* * *
Невезуха
Жили-были старик со старухой.
А по соседству жила невезуха.
То за деньгами зайдёт, то просто так,
То у калитки устроит бардак,
То вдруг в окошко покажет кулак.
Вот ведь злодейка, не сгинет никак.
* * *
Всем всё по ...
- Всем всё по ... - заявил влезший в меня столетний дед, коренной москвич, обречённо уставившись на книжный шкаф с сочинениями классиков марксизма-ленинизма.
- А покультурнее нельзя выражаться? - возмутился я.
- Нельзя! - отрезал дед. - Потому, что учили они, учили, как жить надо, и всё зря.
- А ты знаешь как?
- Знаю. Без господства общественного над частным никакого будущего у человечества нет.
- Ну, ты загнул!
- А тут и загибать нечего. КНДР дольше всех продержится. Может даже, она одна на Земле останется.
- А Россия?
- Исчезнет. А за ней США и Китай. Америка после нас, потому что ещё пограбить успеет. А Китай, потому что капитализма у него меньше нашего.
- А если по сути? - спросил я, желая уличить деда в бессмысленной болтовне.
- Пожалуйста, - не раздумывая ответил он. - Государства как люди. Что между людьми, то между и государствами. Когда каждый сам за себя, то никто не спасётся. Общих интересов и общего порядка при капитализме нет, плохое убивает хорошее, зло торжествует и всем всё по ...
- Хватит! - прервал я деда. - Давай вылазь из меня, а то мне ещё новую басню дописывать надо.
- Зачем! - посмеялся надо мной дед. - Вон она вся мораль в шкафу. Лучше всё равно не придумаешь.
* * *
Песня о дуревестнике
Над дворами-городами ветер тучи собирает.
А меж тучами и нами грозно реет Дуревестник,
Змею с крыльями подобный.
То крылом домов касаясь, то стрелой взмывая к тучам,
Он рычит, и тучи слышат
Злую радость в гневном рыке.
В этом рыке жажду дури,
Силу злобы, пламя гнева и уверенность в победе
Слышат тучи в этом рыке.
Стонут голуби от страха,
Разметались в полумраке и под крышами готовы
Спрятать ужас свой пред дурью.
И вороны тоже стонут,
Им, воронам, недоступен смелый гомон против дури.
Гром ударов их пугает.
Пёс дворовый робко прячет тело хилое в подвале.
Только чёрный Дуревестник грозно реет над домами
И землёй, седой от пепла.
Всё мрачней и ниже тучи опускаются над нами,
И людская боль стремиться
К высоте навстречу грому.
Ветер воет, гром грохочет.
Вот охватывает ветер нашу боль объятьем крепким
И с размаху в страшной злобе хлёстко бьёт её о камни.
Дуревестник с рыком реет,
Змею лютому подобный, как стрела пронзает тучи,
Лик добра крылом срывает.
Вот он носится, как демон,
Смертоносный демон дури, он вражду и войны видит.
Он уверен, что закроют тучи солнце.
Синим пламенем пылают стаи туч над бездной ада.
Точно огненные нити вьются стрелы молний в небе,
Ни на миг не исчезая.
- Дурь! Скоро грянет дурь лихая!
Это чёрный Дуревестник дико реет между молний
Над просторами земными.
То рычит пророк разрухи:
- Пусть сильнее грянет дурь!
Леший
Октябрь. Пять часов вечера. Выбегаю из дома в направлении Салтыковского лесопарка. Минут через двадцать бегу по узкой тропинке мимо Лешего. Так я называю странное сухое дерево: мрачный, почти чёрный ствол; на высоте человеческого роста вместо продолжения ствола некое шарообразное образование с коротким сучком в форме носа и двумя пупырями, напоминающими глаза; по краям на уровне плеч два мощных ответвления, похожие на руки орангутана, вскинутые вверх; ни единого листочка, ни свежих отростков, что только и отличает его от образа сказочного мохнатого существа. Лешие, естественно, бывают разные: то гиганты, то карлики, то ветер его сопровождает, то тени от него нет, то сам он может стать невидимым, то силы невероятной, то по-человечески разговаривает. Мой Леший был одиноким, других подобных я не встречал в округе. Стоял он чуть в стороне от тропинки посреди раскидистых дубов и высоченных елей, никого не трогал и не пугал. Наверняка, как и положено, чувствовал он себя настоящим хозяином этого леса, охранял его и покровительствовал оставшимся в нём животным. Раньше, до семидесяти пяти, я просто подходил к своему Лешему, присаживался рядом на выступающий из земли стальной крепости корень, доставал фляжку с водкой, и мы с ним выпивали по пятьдесят граммов. Или по бутылке пива иногда. Я говорил, он слушал. Через пять лет я понял, наконец, что со всякой выпивкой пора заканчивать и начинать снова бегать. Однако всё равно, пробегая мимо него, я обязательно останавливался на мгновение, подходил к нему, шлёпал его по бицепсу и произносил "Привет, старина!". Возвращался я домой через час, примерно, но уже по другой дороге.
И вот бегу я вчера, как обычно, мимо Лешего, а темнеет уже, неуютно как-то становится, тревожно. И впервые не остановился, а прямиком дальше. И вдруг слышу:
- А поздороваться? - это Леший остановил меня громким упрёком. А ещё говорят, в Москве лес неживой.
- Извини! - закричал я в ответ. - Тороплюсь шибко, в шесть часов индийский фильм показывать будут, а я страсть как люблю их.
Крикнул и тут же грохнулся на землю, повредив при падении правую руку, хорошо, что не носом в жёлтые листья, оглядываться не надо было. Коряги эти противные, похоже, специально подстерегают повсюду, так и норовят подножку подставить, ни на секунду отвлечься нельзя.
- Вставай, давай! - командует Леший. - Грунт холодный уже, простынешь ещё. Посиди тут со мной, отдышись маленько.
Встал я, подошёл к нему, правая рука болит, левой погладил его по макушке и сказал:
- Привет, старина! А раньше-то почему молчал?
- Повода не было, - говорит.
Хотел я ещё спросить его, почему он сухой и лысый, да только как заколет у меня в груди слева, сковало всего сразу, дыхание спёрло. Осторожненько так присел я на корень, чувствую пот на лбу градом, сердце будто на ниточке болтается. Шелохнуться не могу, глаза закрыл и вижу: облака белые и пушистые, сквозь них солнышко ясное светит, ангелочки с цветочками. Дивное, волшебное состояние. Но чувствую вдруг, подпихнул меня кто-то в спину слегка.
- Очнись, мужик! - услышал я голос Лешего. - А то помрёшь ещё прямо здесь. Как я тебя хоронить буду, я же с места сойти не могу. Тут вот намедни старичок один со старушкой вон под тем пнём собачку похоронили. Так у них лопатка была. Ну вот зачем ты бежишь, спрашивается? Тебе восемьдесят уже, а всё успокоиться не можешь. Хватит, прекращай немедленно!
- Но я же тихонько, - вымолвил я в оправдание.
- Какая разница! - возразил Леший. - Куда вы, люди, вообще несётесь?
Не стал я ничего объяснять ему. Встал, поблагодарил его за обратный путь с того света и поплёлся домой.
- Бог в помощь! - прозвучало во след.
Это вчера было. На индийский фильм я опоздал, и кто там в семье козни невестке строит, так и не узнал толком. А сегодня вечером я опять побегу. Никакие придуманные существа мне не указ. Мой Леший добрый, конечно, хороший. Но он на одном месте стоит. А я без движения и до ста лет не дотяну.
* * *
Сказка о золотой птичке
Жил старик со своею старухой
У самого тёмного леса.
Жили они в ветхом домишке,
И было им на двоих поровну
Сто шестьдесят лет.
Старик ловил певчих птичек,
Старуха ворчала, да кашу варила.
Раз он в лесу повесил клетку,
Залетел в неё клёст кривоклювый.
Он в другой день повесил клетку -
Залетела в него синица писклявая.
А в третий день - тоже одна птичка,
Да не простая, а золотая,
И говорит человеческим голосом:
"Отпусти ты, старче, меня в чащу!
Откуплюсь чем только пожелаешь".
Пожалел старик птичку
И отпустил её со словами:
"Бог с тобою, золотая птичка!
Твоего мне откупа не надо,
Лети себе в лес тёмный,
Порхай там себе на просторе".
Воротился старик ко старухе,
Рассказал ей великое чудо:
"Я сегодня поймал было птичку,
Золотую птичку, не простую.
По-нашему говорила птичка,
Домой в лес просилась.
Не посмел я взять с неё выкуп,
Так пустил её в лес тёмный".
Старика старуха забранила:
"Дурачина ты, простофиля!
Взял бы обличие для меня новое,
Моё-то совсем состарилось".
Вот пошёл он к тёмному лесу,
Видит - тот встревожен слегка.
Стал он кликать золотую птичку.
Прилетела к нему она и спросила;
"Чего тебе надобно, старче?"
Ей с поклоном старик отвечает:
"Смилуйся, государыня птичка,
Разбранила меня моя старуха,
Не даёт старику мне покою.
Нужна ей наружность другая,
Её-то, вопит, совсем состарилась".
Отвечает золотая птичка:
"Не печалься, ступай себе с богом.
Будет ей новое обличие,
Без морщин, седины и согбенности".
Воротился старик ко старухе.
Сидит та под окошком,
И всё новое у неё:
И лицо и фигура годов на сорок лишь.
Ещё пуще старуха бранится:
"Дурачина ты, простофиля!
Выпросил всего-то серёдку мне,
Много ль в таком виде радости?
Воротись, дурачина, ты к птичке.
Потребуй ещё моложе обличия".
Снова пошёл он к тёмному лесу,
Видит - растревожен лес.
Стал старик звать птичку.
Прилетела к нему она, спросила:
"Чего тебе надобно, старче?"
Ей старик с поклоном отвечает:
"Смилуйся, государыня птичка!
Ещё пуще старуха бранится,
Не даёт старику мне покою:
На двадцать лет выглядеть хочет".
Отвечает золотая птичка:
"Не печалься, ступай себе с богом,
Совершу всё, как ей чудится".
Пошёл он к своему домишку,
А бабы среднего возраста и нет уж.
Перед ним молодуха пригожая,
Сидит она под окошком,
На чём свет стоит мужа ругает:
"Дурачина ты, прямой простофиля!
Выпросил, облик на двадцать!
Воротись, поклонись птичке:
Не хочу быть молодухой-красавицей,
Хочу быть девкой-невестой,
С телом нежным, как у младенца,
Ярче самой птички золотой,
И чтобы она в услужении у меня была".
Пошёл старик к тёмному лесу,
Видит - бушует лес тёмный.
Стал он кликать золотую птичку.
Прилетела к нему птичка, спросила:
"Чего тебе надобно, старче?"
Ей старик с поклоном отвечает:
"Смилуйся, государыня птичка!
Никак не уймётся старуха моя.
Хочет быть она самой красивой,
Даже краше тебя хочет быть.
И чтобы ты ей служила"".
Ничего не сказала птичка,
Лишь крылышками взмахнула
И улетела в дремучую даль.
Долго ждал он в лесу ответа,
Не дождался, к старухе воротился.
Глядь - сидит под окошком девочка,
Годик от роду или того меньше,
На горшке сидит
И соску посасывает.
Давно это было.
Нет уж того старика в живых,
И лес поредел,
И домишко струхлявился.
А девочка всё сидит на горшке
И соску сосёт.
* * *
Топорик Раскольникова
Пришёл Раскольников к старухе-процентщице, чтобы убить её. А она и говорит ему, кряхтя и кашляя:
- Ты топорик-то положи на комод, чего ты его держишь под пальто. Ты же не царь Пётр и не мужик, чтобы с топором ходить. Уронишь ещё на ногу себе. Я ведь всё равно знаю, зачем ты пришёл.
- Ну, коли знаете, тогда я лучше его обратно за дверь в каморку к дворнику положу, - тихо произнёс Раскольников. - Я его и в самом деле едва держу, не ел ничего уже несколько дней. Вчера, правда, один банан откушал.
- Нет, - решительно возразила Алёна Ивановна, - Положи топорик аккуратненько на комод. И никого вообще убивать не надо. Ни меня, ни Лизавету.
- Ой, спасибо, бабушка! - обрадовался Раскольников. - А то я и вас и себя загубил бы, проверяя, тварь ли я дрожащая или право имею.
- Какая я тебе бабушка! - возмутилась несостоявшаяся жертва. - Я ещё даже не на пенсии. Ждала, что в пятьдесят пять выйду, так нет, не получается, до шестидесяти теперь тянуть надо. Как овдовела, так на проценты и живу. Тебе вот по блату процентов десять могу скинуть.
- На что?
- Квартира нужна?
- Ещё как нужна, Алёнушка Ивановна! - взмолился Раскольников. - Главное, помочь некому. Мать у меня давно пенсионерка и сама чуть милостыни не просит. Сестра, кандидат наук, в гувернантках таскается. А я на Сонечке жениться хочу. Ну не ехать же мне на Дальний Восток, где обещают бесплатно гектар земли дать.
- В ипотеку пойдёшь? - сверкнув хитрыми глазёнками, спросила жадная процентщица. - Нехристи в банке тебе ничего не дадут, ты безработный, а я дам. Без справки о доходах и поручительства.
- А просто в рассрочку без процентов и закладной нельзя? - поинтересовался Раскольников. - Вроде как по знакомству. Тогда бы вы мне действительно помогли. А так грабёж и вымогательство получается.
- Нельзя, - прошипела Алёна Ивановна. - Я же частница и без процентов помру. Пусть государство тебе помогает, это его забота. А я никого любить не обязана и сама зарабатывать не хочу. Для меня вы все, голодранцы, источник наживы. И притворяться добренькой я не собираюсь.
- Ладно, - обречённо вздохнул автор безумной идеи очищения общества от ненужных людей. - Уж лучше в ипотеку, чем на каторгу.
- Да, выбор у всякой твари маленький, и прав почти никаких, - откинув назад жиденькую косичку, глубокомысленно заключила молодая ещё по нынешним временам старуха. - Двадцать пять процентов по году на сорок пять лет, как раз до моего столетия. Устроит?
- Устроит, - согласился Раскольников, почувствовав лёгкую дрожь от предлагаемых условий. - Деваться мне так и так некуда.
- Тогда пиши расписку, - и Алёна Ивановна полезла в верхний ящик комода за бумагой. - А топорик с отпечатками твоих пальчиков я в Лондон на аукцион свезу.
* * *
Меня тут нет
Весна.
На кладбище стою
И вниз смотрю:
Могилы, имена,
Чужие судьбы.
Ещё чуть-чуть бы,
И сам улёгся б на
Одном местечке
Среди цветущих верб.
Но глянул вверх,
А там овечки -
Облаков причуда.
И благодатный свет.
Пойду-ка я отсюда,
Меня тут нет.