|
|
||
|
Город был старым. Электричка брила его намоленное лицо каждый час с четвертью. Он вышел, щурясь - август слепил солнцем. Перрон иссяк. Огляделся. Их осталось двое. Хрупкая девушка с зеркально тонированным лицом шла вдоль исчезающих вагонов. Поправил ремень сумки, подняла очки, встретились. - Тебе всё столько же? Он попытался улыбнуться. ,, Лет назад они условились - лето, город. Приехал, пришла встречать. Сумки, тележки, последним сошёл поджарый дед в лихой кепке, обнимая зашитую в клетку синицу. "Это он", - испугалась. Птицелов скользнул мимо, взгляд его был пустым. Он курил уже вторую в конце грязной ленты битума, помахал, сдаваясь. "Вика", - выдохнула, неловко пряча руку. "По-прежнему - Вадим", - уронил легко. Качнуло - обнялись, перрон закружило: слишком долго они нагревали медные монеты и прикладывали их к замёрзшим стеклам мониторов. Она смеялась, трамвай чертил дугу. Шли, он рисовал запятые коротким карандашом "голуаза", жёлтая пачка норовила сбежать из косого кармана. В предбаннике гостиницы тосковали двери лифта, форма N1-Г требовала настоящее имя. Окно в номере показывало крыши - ржавые, ребристые. - Что ты хочешь? - спросила Вика, глотая гласные. Его глаза прянули смехом. - Есть. Улицы плескались, шептали сосны - что за чудное было лето. Двухэтажный особняк прятался в остриженном парке. У дверей стояли два деревянных солдата и отдавали ружьями честь всем, кто проходил мимо. Вика зажмурилась, часовые послушно исчезли. - Здесь кормят, - предположил Вадим. Кормили на славу. ,, Пряжа воспоминаний лучше пушится, если спрядена из коротких волокон. Особняк был тем же, девушка в переднике кивнула приветливо, почти узнавая. Крохотные льдины таяли в "балантайне", форель молчала, как и положено рыбе, грустил жульен с грибами, надеялось мороженое. Урок географии был коротким. Вика плакала, как привыкла, без слёз. Обожгло висок, прикоснулась - на подушечке пальца задрожала капля. Ещё один ветвящийся кристалл угодил в стакан в руке Вадима, скользнул по золотистой "ножке", исчез. Снег повалил вдруг хлопьями, стемнело так, что кругом не было видно ни зги. Вика качнула головой, стряхивая свинцовое облако наваждения. - Ты умер, утонул в реке за городом, - словно читала наизусть. - Не так, - поправил Вадим. - Просто вместо четырёх часов в самолёте - теперь будет десять. Она увидела серебро тяжёлых крыльев. Они плыли над лесами и озёрами, над морями и твёрдой землей; под ними дули холодные ветры, выли волки, сверкал снег. - Знаешь, - ответила Вика, сминая ложечкой подтаявшие шарики, - я хотела выбрать такого человека, который бы сумел отвечать, когда с ним заговорят. Он почти улыбнулся: - Я напишу пару слов на сушёной треске. ,, Свет в кухне горел. И готов был гореть всю ночь. - Мама. Шорох и шелест. Лилии прятали среди редких лепестков то, что Вика не могла услышать. Она - слышала. - Что это, Вик? - Цветы, мам. Ты каждый год спрашиваешь одно и то же. Богомол ударился в стекло, спешился. Заворчал чайник. - Почему цветы - мне? Вика вздохнула. - Одно и то же, мама. Ты забыла, так - было с самого начала. - Я не забыла. Женщина у плиты уронила плечи: годы стали другими, дети другими - на глаза не покажутся, всё тайком, урывками: год - на телефонных словах да письмах, день-другой - вместе, какой толк из этого? кто он? почему не придёт в дом? почему цветы - мне? - Странный он у тебя, - обозначила вслух. Вика опустила взгляд, пряча укоризну: "одно и то же, мама". - Просто такой же. Как я. ,, Гостиница плыла и казалась. Вика легко справилась с лифтом и прочими. - Привет. Его глаза заискрились. - Где же это ты была так долго? И где был я сам? - оглянулся вокруг. - Как здесь холодно, пустынно! Она окунулась в его запах. Ржавые крыши за окном уставились в небо - небо было совсем ясное, и на нём пылало северное сияние. - Что ты хочешь? - спросил, оттаивая. Вика рассмеялась. - Подарить тебе весь свет и пару новых коньков. Небо опять фукало и выбрасывало столбы чудесного голубого пламени. В уголке парка, рядом с крохотным озером, разбросала разноцветные рукава цепочная карусель. Ветви неслись навстречу, расступались, вспыхивал осколок воды, мелькали пятна увядших зонтов - над тележкой с мороженым, тиром, скамейками, качались листья, слепила зеркальная рябь, менялись узоры, ветви, вода, зонты, ветви, вода. После их кружило по улицам, прибивало к коралловым рифам палисадников, подгоняло течением трамвайных путей, чтобы выбросить на пологий берег перрона, где Вика беззвучно заплакала - навстречу ей нёсся целый полк снежных хлопьев, они бежали по земле и, приближаясь, становились всё крупнее и крупнее. ,, Одни напоминали собой больших безобразных ежей, другие - стоголовых змей, третьи - толстых медвежат с взъерошенною шерстью. Но все они одинаково сверкали белизной, все были живыми снежными хлопьями. Вика смотрела на них сквозь стекло. Свет в кухне горел. Было так холодно, что её дыхание сейчас же превращалось в густой туман. Туман этот всё сгущался и сгущался, она протянула ладонь, тонкие пальцы заскользили, рисуя дорожки - составляя слово, некогда написанное блестящими ледяными буквами, если верить старой книжке с картинками. "Мы будем идти, - шептала девушка у окна, грея дыханием немеющие руки, - а вокруг станут распускаться весенние цветы, и зазеленеет трава. Раздастся звон, и мы узнаем колокольни родного городка. Поднимемся по знакомой лестнице и войдём в комнату, где всё окажется по-старому: так же будут тикать часы, так же двигаться часовая стрелка". ,, Снег валил, поезд мчался, ныряя в сугробах, прыгая через изгороди и канавы. Снежные хлопья всё росли и обратились под конец в больших белых куриц, нахохлились. Вадим поёжился, понял, как хорошо знают птицы за окном вагона его возраст и его "географию" - со всеми рентгенологическими признаками в бессимптомный период. Прикурил, плясали пальцы. Ему было сорок шесть. Диагноз звучал невнятно, сбиваясь с "недифференцированный" на "инфильтрирующее" и предполагал от трёх до девяти. Месяцев. Он совсем не боялся Снежной королевы и, как придёт время, собирался рассказать ей, что знает все четыре действия арифметики, да еще с дробями, знает, сколько в каждой стране квадратных миль и жителей, а она - будет улыбаться в ответ. "Прости, Вик. Иначе однажды утром ты надела бы свои красные башмачки да пошла к реке - спросить про меня". Прислонился к стеклу, попросил шёпотом: - Слать бы тебе конверты: Кай - Герде. Поезд, казалось, летел над лесами и озёрами, над морями и твёрдой землей; а над ним сиял большой ясный месяц. На него он смотрел всю эту долгую-долгую летнюю ночь. |
|