Прокудина Ольга Александровна
Вслед за апрелем. Том 1. Лазурит

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками Юристы. Круглосуточно
  • Аннотация:
    1936 год. Маленький город на Волге. Пятнадцатилетняя Лиза слышит музыку в дыхании скованной льдом реки и шёпоте деревьев и мечтает научиться воплощать её на пианино, дружит, ссорится и влюбляется. Впереди - прогулки, купание на реке, первые робкие и неясные чувства и первый танец. Но даже в самом светлом мире есть тени. У одних - шоколад, большой дом, велосипед и скрипка. У других - вечная нужда и бесконечный быт. А первая любовь оказывается жестокой игрой, в которой каждый ждёт шага другого и не торопится ступить первым. "Лазурит" - первый том романа-драмы для тех, кто верит, что через боль можно вырасти.

Вслед за апрелем. Том 1 — Лазурит

[]

Annotation

     1936 год. Маленький город на Волге. Пятнадцатилетняя Лиза слышит музыку в дыхании скованной льдом реки и шёпоте деревьев и мечтает научиться воплощать её на пианино, дружит, ссорится и влюбляется. Впереди — прогулки, купание на реке, первые робкие и неясные чувства и первый танец.
     Но даже в самом светлом мире есть тени. У одних — шоколад, большой дом, велосипед и скрипка. У других — вечная нужда и бесконечный быт. А первая любовь оказывается жестокой игрой, в которой каждый ждёт шага другого и не торопится ступить первым.
     «Лазурит» — первый том романа-драмы для тех, кто верит, что через боль можно вырасти.

Вслед за апрелем. Том 1 — Лазурит

Глава

     За тьмою — жизнь, за холодом — апрель,
     И снова тёмный холод ожиданья.
     Я разобью певучую свирель.
     Иду на Запад, умерли мечтанья.
     (К. Бальмонт «Великое ничто», 1900)

     К ЧИТАТЕЛЮ
     Дорогой читатель, в произведении я пыталась передать не букву, но дух времени, памятуя слова из Священного Писания: «буква убивает, а дух животворит». Главной действующей силой, побудившей меня написать этот роман, была энергия любви — самая мощная сила во Вселенной, помогающая человеку неустанно двигаться вперёд, творить добро, создавать всё самое прекрасное и рассказывать истории, идущие от сердца. Желаю приятного чтения!

     Эта книга — художественное произведение. Создавая её, автор опирался на реалии эпохи и атмосферу, однако все сюжетные линии, персонажи и частные события являются плодом авторского воображения. Любые совпадения с реальными людьми, судьбами и фактами случайны.

     Оглавление
     Часть 1 — Лето 1936
     Глава 1 — Лесной оркестр
     Глава 2 — Железная птица
     Глава 3 — Не повторять!
     Глава 4 — Запретная скрипка
     Глава 5 — Погрызанный велосипед
     Часть 2 — Шкодница
     Глава 6 — Камень неба
     Глава 7 — Снова-здорово
     Глава 8 — Принципы разведки
     Глава 9 — ВВС
     Часть 3 — Любимая зима
     Глава 10 — Первый Новый год
     Глава 11 — Чёрное и белое
     Глава 12 — Просто снежинка
     Глава 13 — Свёкла для свидания
     Глава 14 — Формула дружбы
     Глава 15 — Непочатый край
     Глава 16 — Рождество
     Часть 4 — Третья четверть
     Глава 17 — Малиновое варенье
     Глава 18 — Неясные фразы
     Глава 19 — Коляска и библиотека
     Глава 20 — Ромашковый сбор
     Глава 21 — Приятель, не злись
     Глава 22 — До вечера
     Глава 23 — Амурские волны
     БЛАГОДАРНОСТИ

Часть 1 — Лето 1936

     
     Глава 1 —
     
     Лесной оркестр
     Хорошо помню тот летний день в начале каникул перед восьмым классом. Мы с Алевтиной и её старшей сестрой Алёнкой отправились на лесное озеро Сазанку — в поисках ландышей, герани и незабудок, а ещё крапивы и листьев кислицы — в простонародье, дикого щавеля. Из-за ветра денёк выдался немного прохладный и облачный, но выглядывавшее временами солнце как-то мягко и трогательно пригревало землю и нас — маленьких гостей этого удивительного огромного мира. Ухабистая и пыльная дорога тянулась вдоль от начала и до конца леса, и мы, предпочитая более живописный вид, свернули на извилистую лесную тропу. Звонкие трели соловья охватывали безмятежным покоем и лёгкой эйфорией, и мы стали хором напевать песню:

     Сама садик я садила,
     Сама буду поливать.
     Сама милого любила,
     Сама буду забывать.

     Затянуть куплет-другой я любила. Только не на уроке пения. Там — марши. А тут — душа, и многие тотчас же начинают подпевать, а потом отмечают мой приятный, чистый и звонкий голос. И я нисколечко не хвастаю! При пении я правда стараюсь прочувствовать каждое слово и отчётливо слышу в голове музыку. Если песня грустная — играет пианино, иногда скрипка или флейта. А если весёлая — как сейчас — к задорным куплетам подходит гармошка. И моё пение, сопровождаемое этим невидимым инструментом, будто становится ещё веселее и звонче.
     Незаметно мы добрались до небольшой опушки. Здесь вид на Сазанку был особенно красив. Внимание привлекла упавшая в озеро у самого берега длинная сухая сосна, наполовину погрузившаяся в воду, наполовину лежащая на берегу. Здесь мы и решили расположиться, собравшись сразу окунуться и смыть с себя дорожную пыль. И всё бы ничего, если бы не внезапное, поразившее, будто молнией, осознание: купальный костюм благополучно остался в шкафу! Разиня! Вечно со мной так… Пришлось всеми правдами и неправдами выпроводить подружек за травами, обязавшись заняться костром. Во-первых, я совершенно не намерена отказываться от купания из-за риска услышать очередные шутки по поводу моей недоразвитой груди, которая, похоже, не растёт совсем. В то время как и у Алёны, и у Али, с этим делом всё в полном порядке. Девочки часто подшучивают надо мной, говоря: «Выдави и прижги зелёнкой». Но это ещё ерунда, по сравнению с тем, что у меня, во-вторых…
     Я огляделась по сторонам — привычка. Ни души. Рыбаки почти всегда на другом берегу. И вообще, «июнь — на рыбу плюнь». Я достала из сумки одну из парочки стыренных у отца папирос. Подкуривать начала прошлым летом. Но делала это от случая к случаю: когда удавалось стащить у бати папироску-другую, или когда угощал кто-то из соседских ребят, также успешно обчистивших папашины карманы, или когда мы находили бычки. Главной задачей было — не попасться на глаза взрослым. Иначе нагоняй ждал — будь здоров! Друг друга, само собой, прикрывали, и после баловства с папиросами обязательно старались чего-нибудь пожевать. Сегодня у меня есть вариант просто хорошенько вымыться, а потом перекусить печёной картошкой. Боже упаси, если родители снова почуют запах папирос! Колени тотчас загорелись, «вспоминая» угол с горохом, куда угодила после первого разоблачения. Сёстры Бобровы меня, в случае чего, конечно, всегда прикроют, но с глазу на глаз и они любительницы почитать нотации. Ещё бы: из девчонок в нашей компании дымлю только я. Затушив окурок, я принялась собирать ветки для костра. Искупаюсь и положу запекаться наш обед. С кислицей будет настоящее объедение. Закончив возиться с валежником и розжигом, я сняла ветхое платьице и нижнюю сорочку. Проку от неё нет. Только намокнет. Расплела косы, спрятав за густыми чёрными прядями скромные формы. Надо поторопиться, вдруг эти двое быстро вернутся.
     Неохотно войдя в студёную, ещё не прогретую лучами летнего солнца, воду и, через силу окунувшись, я принялась что есть мочи натирать мочалкой покрывшуюся мурашками кожу и продолжала петь:

     Ах, что это за садочек,
     За зелёненький такой?
     Ах, что это за мальчишка,
     Разбессовестный такой?

     Пустил славушку худую —
     Все соседи говорят…

     Напевая куплет за куплетом, я забыла о прохладе озера, слушая, как моё эхо смешивается с всплесками воды. А вновь выглянувшее солнце, ласково касаясь кожи, слегка облегчило мою задачу. Хорошо вымыв тело и волосы, я вышла на берег и живо вытерлась полотенцем. Вот только из-за копны мокрых волос, вытирать которые почти бесполезно, сорочка тоже вымокла, прилипла к телу и местами стала просвечивать. Ядрёна вошь! Могла бы и не снимать. Придётся ждать, пока обсохну, прежде чем надевать платье. Повесив мочалку на ветку, я уселась на ствол упавшего дерева поодаль от костерка и, будто зачарованная, невольно преображённая волшебством вокруг, принялась вслушиваться в музыку природы: мерный шелест озёрной воды, порывы упругого ветра и трели птиц. Лес звучал единым, огромным оркестром, управляемым опытным, невидимым дирижёром, раз и навсегда нашедшим идеальную гармонию и тональность созвучий. Есть у дирижёра в программе и тихая лирика, и раскатистая проза, и умиротворённость ночи, и живость дня, и весеннее журчание, и осенний шелест. И всем нашлось место в его оркестре, и все слышны: и отдельные группы, и дуэты, и сольные партии. Стоит только преклонить слух и насладиться!
     Вот деловито жужжат над едва распустившимся клевером шмели, будто бы басом споря меж собой, не рано ли собирать пыльцу. Рядом беззаботно поют попрыгуньи-стрекозы, упрямо не слушая напутствие старой басни. Тихонько щебечут на разные лады дрозды, то по несколько раз повторяя слова в куплетах, то заливаясь художественным свистом. А вот и главный солист — крохотный и неприметный соловушка. А голос-то, голос! Ни передать, ни наслушаться! Есть в оркестре и более заметные глазу фигуры, чьи голоса подчас едва слышны и создают лишь общий фон. Но их участие не менее важно для дирижёра. Вот облачённые в чёрно-белые сарафаны, юные красавицы-берёзки. Переливчато шелестят они изумрудной листвой — будто шушукаются, поглядывая на стоящих напротив стройных молодцев-тополей, громко гомонящих о начале лета и сулящих негу и ласку солнечных лучей. Вот, поочерёдно потрясая ветками, перекликаются у воды шиповник и калина, словно супруг с супружницею. Жадно вбирают они влагу озера, чтобы к осени дать силу плодам. Вот протяжно скрипит старый дуб и ворчит невнятно, будто древний старик, вслед беззаботно летящему ветерку, с озорством треплющему сухие, вековые ветви, что трещат и ломятся, будто натруженные больные кости. Вот шуршит под ладонями иссушённая и загрубевшая кора старушки-сосны, словно тихонько нашёптывает историю прожитой жизни. Деревья. Сколько закатов и рассветов, сколько зим и вёсен они повидали?! Быть может, в шуме этих безмолвных долгожителей слышится течение времени? Бег столетий, среди которых, наша жизнь — лишь ничтожный миг. Момент, что меркнет, будто мимолётная вспышка.
     Что ждёт меня в этом моменте? Буду ли петь, или всё-таки освою фортепиано, а может, что-то иное? Кто выберет меня? Кого выберу я? Изменится ли жизнь, если выбор будет неверен и судьба уготовила мне кого-то другого? Выйду ли замуж, рожу ли детей? Или мне суждено умереть молодой? Как умерли от голода три года назад некоторые знакомые, соседи, одноклассники. Или как мои бабушки и дедушки от того… того, что было почти двадцать лет назад? А может, уйду в вечность почтенной старушкой, успев отгулять на свадьбе у правнуков? Сценарий бытия природы известен лучше сценария нашей собственной жизни. Молодость прекрасна тем, что всё впереди и всё возможно, и одновременно пугает потому, что главные решения изменить нельзя, как дважды не войти в одну реку. Порой одолевают мысли о том, что это время, и вправду, лучшее в моей жизни, а дальше за наивное, безмятежное счастье неминуемо ждёт расплата. С другой стороны, что есть счастье? И действительно ли я по-настоящему счастлива?
     «Хм, как много странных и будто бы чужих мыслей! Как из книжек, но при этом из сердца. Моего сердца», — внезапно пронеслось в по большей части пустом котелке. Будто кто-то по мановению волшебной палочки рассеял чары звуков, и я снова стала самой собой. Подобные «озарения», пусть и не такие длинные, случаются, конечно, не в первый раз. Один из моих школьных товарищей — Шумилин Мишка — даже как-то выдал, что, мол, бываю чересчур сложной, заковыристой. Наверно, потому, что, как говорили Алевтина и мама — я слишком эмоциональна и впечатлительна. Они часто советовали не принимать всё близко к сердцу, иначе по жизни будет слишком тяжело. Но что если именно после этих переживаний, обид и ран счастье и становится счастьем? Отчётливым и ярким. Как первый луч солнца после бури. Ну вот опять меня куда-то понесло! Поэт серебряного века, ей-богу! Внезапно я, до сей секунды слышавшая лишь музыку этой зелёной кладовой, уловила, что тоже пою. Гужу себе под нос какую-то непривычно печальную мелодию, будто в дань грусти о пролетевших у лесного озера безмятежных мгновениях. Я закрыла глаза и представила клавиши, внемля, как едва слышным хрустальным касаниям вторит протяжное страдание скрипки, как в конце пианино становится глуше и тяжелее, а потом мелодия прерывается резко и дерзостно, будто крышку инструмента захлопнула невидимая рука, оборвав одну за другой струны скрипки. Нет, пожалуй, товарищи и мама правы — нужно быть проще, и всё обязательно будет хорошо! А со всякими заковырками пора завязывать. Больно нужно сотрясать мозги на ровном месте. Мало что ли уроков арифметики?!
     Волосы и сорочка уже слегка подсохли. Но сейчас, когда солнце снова затерялось в гряде облаков, тело стало пробирать лёгкой дрожью. Надо одеться — ещё не хватало заболеть в самом начале каникул, едва открыв купальный сезон. Встав с упавшей сосны, я шагнула к лежащему рядом с сумкой платью, заметив на земле несколько картофелин. Совсем забыла! Старательно уворачиваясь от разносимого ветром древесного дымка, я положила картошку с краю костра. Как раз запечётся к возвращению девчат. Вдруг раздался громкий треск веток, глухой удар и всхлип, исполненный боли. Я вздрогнула и, резко повернувшись, увидела лежащего под дубом юношу.
     Все звуки на мгновение будто замерли, казалось, даже птицы перестали вести свои диалоги. Попытавшись подняться, парень застонал, и я быстро зашагала к нему. Мало ли что… Худенький светловолосый парнишка с досадой глядел на дерево, с которого только что рухнул. Его зелёные глаза были слегка увлажнены слезами, а густые, но едва заметные брови, искажены в исполненной боли гримасе. Дай бог, чтобы кости не переломал!
     — Цел? Можешь встать? — встревоженно спросила я.
     — Да, в-вроде м-могу, — с растерянным смущением ответил он, подняв торс от земли, опираясь на ладони. Изящное и весьма приятное лицо паренька слегка портили широковатый нос и рот. Белоснежную кожу покрывали светлые веснушки, а на лбу и шее было несколько тёмных родинок. Он робко скользнул глазами по моему, к счастью, уже не просвечивающемуся, исподнему, чем вызвал осознание вопиющего бесстыдства ситуации. Похоже, этот негодяй видел весь процесс моего купания! И как я не заметила этого шпиона?! Не услышала среди лесного оркестра ни единого постороннего звука!
     — Ёлки-палки! Ты же за мной подглядывал?!
     — Дык, я… я… — он покраснел до ушей.
     Мои щёки тоже вспыхнули огнём, но, строго и пристально посмотрев на него, я произнесла:
     — Говори как есть! Не идиотка!
     — Я… я… не с-специально. Так с-само получилось, — заикаясь и глотая окончания, неумело оправдывался горе-лазутчик, всё ещё сидя на земле и то и дело поправляя тщательно выглаженную тёмно-зелёную ветровку.
     — Здрасте-мордасте, само! Тебя разве не учили, что подсматривать стыдно?
     — Дык, я на в-велосипеде ехал, услышал пение и в-выехал на опушку.
     — А когда сняла сорочку — забрался на дерево, чтобы незаметно пялиться?
     Парнишка съёжился и покраснел ещё сильнее.
     — Или скажешь, что не пялился?!
     — Н-ну, я… я это… — снова попытался оправдаться шпион, пугливо пряча взгляд.
     — Бессовестный! — со злостью выпалила я. — Ты же видел меня в чём мать родила, а теперь ещё и брешешь!
     Он окончательно умолк, опустив взгляд на землю.
     — Вот позорище! Испортил весь день!
     — П-прости, — виновато и едва слышно ответил верхолаз, безуспешно пытаясь подняться с земли.
     По-детски наивное смущение сбивало с толку, а боль, явно читавшаяся на лице, вызывала сочувствие. В самом деле, чего я так на него набросилась? Самой не следовало мыться в таком виде. Нужен был купальный костюм. Да и сейчас не мешало бы, наконец, одеться.
     — Отвернись! — крикнула я, но, громко вздохнув, добавила: — Хотя к чему? Ты уже всё видел!
     Лицо парнишки окончательно превратилось в спелый помидор, и, продолжая лежать на земле, опираясь на локти, он быстро повернул голову. Надев платье, я снова подошла к нему и протянула руку:
     — Чего разлёгся?! Земля ещё холодная.
     Он нерешительно обхватил мою ладонь, и я помогла ему встать.
     — С-спасибо.
     Паренёк переминался с ноги на ногу, слегка хмурясь от боли. Какой он долговязый! Ё-маё! Это же ужас! А какой тощий. Просто ходячий скелет!
     — Ещё раз прошу п-прощения за испорченный день.
     Ну и голос. Хрипловатый, надтреснутый. Да ещё и тихий. Да, разговаривает он очень и очень хреново.
     — Да плюнь ты! Немного вспылила. Этот день так просто не испортить, — ответила я, наконец, успокоившись и улыбнувшись.
     Юноша едва заметно улыбнулся в ответ, словно боясь, что снова выйду из себя. Он немного странный, но какой-то трогательный, что ли. И милый. Правда, слегка напоминает белого мышонка. Нет, пожалуй, кого-то из земноводных. Точно! Лягушонка или ящерку. Но молча стоять, глупо уставившись под ноги, точно не по мне! Надо хотя бы познакомиться:
     — Лиза, — снова протянула я руку.
     — В-вальдемар, — по-прежнему заикаясь, ответил парнишка, быстро коснувшись моей ладони. — П-приятно познакомиться.
     — Немец? — растерявшись, задала очевидный вопрос.
     Он кивнул, понуро опустив голову. Его реакция была вполне объяснима. Хотя немцы — в Энгельсе полноправные хозяева наравне с русскими, у них здесь даже своя автономия и что-то вроде нашей администрации, но их почему-то всё равно многие недолюбливают. Наших раздражает их дотошность и пунктуальность. Немцам завидуют за их ум и трудолюбие, да и живут большинство из них довольно зажиточно. Но не каждый понимает, что достаток этих людей — результат кропотливого труда, ответственности, аккуратности. Они не напиваются и не ленятся, как частенько бывает у наших. На немецких улицах всегда очень чисто, а дома, заборы и участки как на подбор похожи и дополняют друг друга, создавая единый архитектурный облик. А ещё они внесли огромный вклад в развитие науки, изобразительного искусства, театра и музыки. Уж я-то наверняка знаю, какие волшебные мелодии играют участники оркестра НемГосТеатра. Они вкладывают свою душу, опыт, знания и недюжинное трудолюбие в развитие русской земли, и я уважаю этих людей, для которых наша страна стала второй родиной.
     — Ну, немец и немец. Не бандюга и ладно. Ещё больно?
     — Т-терпимо, — ответил мой новый знакомый и робко спросил: — Что ты н-напевала?
     — «Сама садик я садила». Ты ведь сказал, что слышал?
     — Н-нет, не это. П-потом. Без с-слов.
     — Сама не знаю. Придумалась какая-то унылая дребедень.
     — Н-нет. Очень к-красиво! Х-хотя я мало в этом с-смыслю. Такие вещи по части б-брата.
     — Он поёт?!
     — М-музицирует и оттого иногда з-задирает нос.
     — Но это неправильно! Если каждый станет проявлять самодовольство, прогресс, вероятнее всего, остановится.
     — Das stimmt! Так и есть! И м-мы станем п-перебираться обратно в пещеры или на деревья.
     Конец фразы, с учётом произошедшего с Вальдемаром несколько минут назад, прозвучал очень комично, и я, не сумев удержаться, громко захохотала. Поняв неуместность сказанного, покоритель крон тоже стал смеяться.
     Кажется, он — неплохой парень! Простой, весёлый. Обидно, что заикается. Наверное, за это над ним любят подшучивать. И оттого он так зажат и робок.
     — Конечно, человек шагнул далеко вперёд, но разве есть предел совершенству?! Это как в авиамарше: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью».
     — П-преодолеть п-пространство и п-простор! — воодушевлённо продолжил Вальдемар. — Я м-мечтаю летать!
     — Значит, сегодня твоя мечта уже сбылась!
     — Дык, это ж п-пике!
     Мы снова рассмеялись. Он так странно прикрывает усмешку рукой, зато какие красивые пальцы!
     — Если н-не п-попаду в лётное — с-стану х-художником.
     — Ты умеешь рисовать?!
     — Н-немного, — скромно ответил мой новый знакомый. Да! Уже представляю, как эти изящные пальцы держат кисть и смешивают краски на палитре! Вот глупая фантазёрка! Ещё не хватало сейчас покраснеть, показав ему свой интерес.
     — Здоровски! А я совсем не умею. Но любоваться просто обожаю! Репродукции в музеях, рисунки с открыток, картинки в газетах и журналах. У меня даже есть несколько иллюстрированных книжек о знаменитых художниках! Интересно читать об их творческом пути и жизни.
     — Ja, wirklich! Да, п-правда! Мне т-тоже нравится! А ч-что т-ты с-сама? У т-тебя есть мечта?
     — Есть. Но пока храню её в строжайшем секрете, — усмехнулась я.
     — Ты м-могла бы п-петь. Здорово выходит! Т-только не кури. Испортишь г-голос.
     — Ёлки-палки, ты же видел! Теперь точно кому-нибудь растреплешь!
     — Н-не растреплю!
     — Так и поверила! Что хочешь за молчание? — шагнула я к сумке и достала оставшуюся папиросу. — Вот. Держи.
     Немыш отстранился и опустил глаза.
     — Не куришь?! Так и думала! — рассмеялась я, предполагая это с самого начала, но понятия не имея, что ещё можно ему предложить. — А хочешь?
     — Н-не з-знаю…
     — Давай! У меня уже все друзья курят, — всучила я пареньку папиросу и присела на корточки к ещё тлевшему костерку. — Иди сюда! Прикуривай и затягивайся. Только не сильно.
     Вальдемар, присев рядом, неловко зажал губами папиросу и наклонился к огню.
     — Сдурел?! Обожжёшься! Дай сюда — покажу, как надо.
     Осторожно вытянув с края пепелища одну из не прогоревших веток, я прикурила и, хорошенько затянувшись, с блаженным бахвальством выдохнула здоровенный клубок дыма, довольно наблюдая как его плотные, отчётливые контуры, медленно расплываются в воздухе. Переведя взгляд на немецкого мальчика-одуванчика, изумлённо таращащегося то на меня, то на огромный столб извергнутого мною дыма, я невольно рассмеялась.
     — Сразу так не сможешь. Даже не пытайся! — дала напутствие я, протянув папиросу обратно.
     — Ч-что-то в-вообще н-не х-хочется. К-кури с-сама, — испуганно перебирал губами Вальдемар, слегка отклоняясь в сторону.
     — Да ты хоть затянись! Не понравится — докурю.
     — А з-запах?
     — Ерунда! Провоняешь костром, и никто не догадается. Гадство! А я… на черта только мёрзла в ледяной воде?!
     — А г-где ты её взяла?
     — Где взяла, там уже нет!
     — Н-не так с-спросил. Г-где их в-вообще б-берут?
     — Ну, даёшь! Ну, покупают…
     — Дык кто н-нам п-продаст?! В-видно же — м-малолетки.
     — Ну, можно попросить кого-то из старших. Юрке Боброву — приятелю всегда старший брат приносит. Можно бычков насобирать… ну, окурков, значит.
     — Или з-залезть в отцовский к-карман? — с презрением процедил мой новый, шибко правильный, знакомый.
     Ощутив укол стыда, я пожала плечами. Зачем говорить о том, что и так понятно?! Да, неправильно, но…
     — А взрослым-то можно. Дыми — не хочу! Так почему тогда нас из-за каких-то пары-тройки лет толкают на воровство и попрошайничество?!
     Молчит.
     — Так что, берёшь или нет?! Зря ведь прогорает!
     Паренёк неловко взял папиросу и, поспешно затянувшись, громко закашлялся.
     — Не торопись! Плавный вдох и выдох. Скоро привыкнешь.
     Переведя дыхание, Вальдемар продолжил делать затяжки, всеми силами сдерживая пробивавшийся кашель и пряча наполнявшиеся слезами глаза. Ничего. Первая папироса не всем легко даётся. Но тихоня всё же оказался молодцом, докурив её до крохотного бычка. Бросив в едва тлеющий огонь окурок, он угрюмо и молча, о чём-то задумался, блуждая взглядом по лесной поляне. Наверное, рассуждает о том, какая я испорченная! Да, такому, как он, явно негоже со мной якшаться. Добротные, чистенькие вещи, новёхонькие ботиночки, хорошие манеры… А что я… Оборванка, ведущая себя как неотёсанная и невоспитанная упрямица, делая втайне от взрослых то, что не следует. Пусть так. Но я это я и ни за что на свете не хотела бы быть такой скучной, как этот немец. Но сколько он будет молчать?!
     — О чём думаешь?
     — Ich möchte… Х-хочу с-сохранить этот в-вид, — тихонько кашлянув, отозвался новоиспечённый дегустатор отцовского «Беломора».
     — Сохранить?
     — В памяти.
     — Фи. Зачем? Тут же, поди, лет сто ничего не меняется.
     — Н-неправда. Эта с-сосна ещё в п-прошлом г-году стремилась в-ветвями в небосвод, а т-теперь н-наполовину лежит в озере.
     — Ну это да…
     — А в-вон т-там п-пролески. Всего через н-несколько д-дней они отцветут с-совсем. А в-вон облако. В-видишь?
     — Какое? Их куча!
     — В-вот то справа, п-похожее на к-крыло.
     — Так, — пригляделась я.
     — Оно в-ведь уже т-тает и с-сливается с другими.
     — И? И что с того?
     — Н-неповторимость м-момента. Бег в-времени, п-понимаешь?
     Я нелепо рассмеялась, а Вальдемар тут же, слегка надувшись, поджал губы.
     — Ну, ты чего? Я же пошутила. Конечно, понимаю. И не поверишь, до того как тебя здесь обнаружила, думала почти о том же самом! Но тебе проще сохранить момент — ты же художник.
     — В-возможно, н-но ни одному художнику не д-дано п-передать в-всю п-прелесть этого м-мира!
     Я снова хихикнула, а он опять насупился.
     — Ты так печально об этом говоришь.
     — Н-но разве это н-не так?!
     — Так. Но кто запрещает тебе передать хотя бы её часть?!
     — М-мне с т-таким т-трудом даются п-пейзажи… — сокрушённо вздохнул паренёк.
     — Рисуй натюрморты! Это кажется проще.
     — Nein. Н-не моё. Скучновато.
     — Животные?
     — На т-троечку.
     — Неужели портреты?!
     — Нравится, но на единицу.
     — Хм. Или ты к себе чересчур строг, или… — я вовремя осеклась, едва не завершив фразу неутешительным выводом, и быстро спросила: — Может, картошки?
     — С-спасибо, я не г-голоден.
     — Не голоден?! Да ты ведь кожа да кости! — бездумно выпалила я, испортив всё ещё больше, чем могла.
     Парень тут же обиженно отвернулся и, буркнув: «Мне пора», поднялся и заковылял в сторону злополучного дуба.
     — Ну, ёлки, ну я же не со зла. Ну не обижайся! Просто если что-нибудь съесть, запах будет меньше.
     Вальдемар, не оглядываясь, шаркал к месту пикирования.
     — Не сдавай меня. Ладно? — взволнованно прокричала я вслед. — Не сдашь?
     — Дык кому?! Я в-ведь ничего о тебе не з-знаю. Ни д-друзей, ни з-знакомых, ни родителей, — едва слышно проворчал он.
     — Точно! Глупость. Значит, если бы знал — растрепал бы? — резво подскочила я, встав перед ним и пристально вглядываясь в глаза. Он тотчас же поднял их и оскорблённо, но весьма убедительно ответил:
     — Я не с-сплетник и не ябеда!
     — Уезжаешь? — процедила я, злясь одновременно на его обидчивость и свою невежливость.
     — Угу.
     — А доехать сможешь? Боль ушла?
     — Taugt! В с-смысле, с-сойдёт. Д-должен доехать.
     Вальдемар шустро вывез свой транспорт из кустов волчьей ягоды, расположенных чуть дальше.
     — Ух, ты! Ничего себе!
     Передо мной, бликуя на солнце хромированным рулём и вилкой, стоял велосипед, о котором мечтала с позапрошлого лета. Спортивный «Дукс»1[1]! Со страниц «Физкультуры и спорта»2[2], который мы с ребятами иногда берём почитать у нашего физрука. Но… не синий «динамовский» и не красный цвета «Спартака». Не хаки и не чёрный, какие встречаются чаще у дорожных моделей. А светло-зелёный… «Локомотив», что ли… И логотип зачем-то закрашен. Может, у немцев какая-то своя команда. Но… но… неужели этот заморыш… спортсмен?! Тогда я точно певица, да ещё и всесоюзная!
     — О-откуда?! — начала заикаться под стать ему. — Т-ты гонщик?!
     Паренёк покраснел, смущённо покачал головой и, неловко пожав плечами, пробормотал, мол, раздобыл отец. Ну, ничего себе, добытчик! Интересно где?! Наверняка, примерно там же, где я папиросы. А сыночек меня тут ещё и воспитывать вздумал!
     — Он не н-новый. И н-не т-трековый, — как бы в оправдание владения подобным транспортом промямлил Вальдемар.
     — Но и не дорожный. 12-13 килограммов веса. Комбинированный тормоз. Лёгкие алюминиевые обода. Двадцать седьмые колёса, — зависть в голосе едва удавалось скрыть за восхищением. — На кой только название закрасили?! Видно же, что «Дукс»! Шоссейный. Неужели заржавел? Или облез?
     — Это… это…
     — Да понятно всё. Видимо, много летал. Лётчик, — хихикнула я.
     Вальдемар слегка угнулся и через силу выдал подобие смешка.
     — Да ладно, все учатся, — поддержала я и, вздохнув, добавила: — у кого возможность есть.
     — Я п-подумал, у т-тебя такой же… Столько з-знаешь.
     — Ага! Такой же. На фото. В журнале. И то не в моём. Видимо, это и есть моя мечта. Самая незатейливая и не требующая лично от меня почти никаких усилий.
     Юноша неловко поджал губы, снова поправляя куртку и будто придерживая что-то за пазухой.
     — М-могу п-прокатить или подвезти до дома.
     — Да ты хотя бы сам доберись, — хихикнула я, удивившись отсутствию малейшего беспокойства за себя самого. — И потом, не могу же я вот так запросто уехать, ничего не объяснив подружкам.
     — С-согласен. Г-глупость.
     — А ты… почему катаешься по лесу один?
     Вальдемар понуро пожал плечами.
     — Где товарищи?
     — Мы н-недавно п-переехали с К-кузнечной. Р-район Краснявки.
     — Значит, друзья остались там? Так съезди — проведай! На веломашине делов-то?! Весь город, поди, за полдня вдоль и поперёк обогнуть можно.
     Юноша с досадой вздохнул. Видимо, всё ещё неважно ездит. Или же старые приятели слишком быстро о нём позабыли. А может, их и не было?
     — А где теперь живёте?
     — На н-набережной. Рядом с парком.
     — О! Я живу рядом! На Калинина. И друзей у меня много. Все очень хорошие. Вас обязательно нужно познакомить!
     — Н-не н-нужно, — угрюмо съёжился парнишка. Стесняется. Ладно, попробую зайти иначе:
     — Ну нет, так нет. Слушай, может, поучишь меня кататься?
     — П-поучить?! — удивился он и кивнул на свежевыкрашенную раму. — А н-не боишься?
     — А падал давно?
     — М-месяца п-полтора н-назад, — смущённо признался гонщик безымянной команды.
     — Годится! Жду завтра в полдень на Коммунарной площади. Идёт? Обещаю ничего не ломать!
     — Ja! Д-да, идёт! — с воодушевлением отозвался он, снова шаря за пазухой.
     — Да что ты там всё крутишь?! Что-то прячешь?!
     — Н-нет. П-просто к-куртка… она… тут п-подкладка… Н-надо ехать!
     Хм. Я не успела и глазом моргнуть, как парнишка шустро уселся за руль и скрылся в чаще. И всё-таки он странный, но забавный. Приятное позвякивание механизмов и шум встречного сопротивления воздуха быстро затихли, и на сердце отчего-то сделалось как-то пусто и тоскливо. Конечно, будь у меня такая веломашина, точно бы забыла, что значит грустить. Ну, ничего, завтра обязательно научусь. Ребята с ума сойдут от зависти!
     А вот и Лисёнок с Алёной подоспели с красивыми венками в волосах, неся в охапках букеты цветов и мешочки с травами. Мне девочки тоже сплели и надели венок, сказав, что в нём, с распущенными волосами и в этом зелёном платьице, я похожа на милую лесную фею. Фи, глупые девчачьи фантазии. Тоже мне, милая фея, которая лазит по заборам, курит, дразнит дворовую ребятню и грезит о веломашине. Мы съели по несколько картофелин, закусив кислицей. Я расчесала высохшие волосы гребнем и убрала висевшую на дереве мочалку в тряпичную сумку. Зайдя в озеро по щиколотку, девочки передумали купаться, ощутив студёную, с непривычки слегка обездвиживающую прохладу воды. К тому же солнце окончательно скрылось, а ветер усилился. Проверив, что костёр погас, мы отправились домой. На углу улицы девочки насыпали мне в подол добрую часть крапивы и кислицы для ароматного зелёного супа и попрощались. Рассказать сёстрам Бобровым о состоявшемся необычном и смущающем знакомстве не хватило смелости. Дома, быстро отдав матери дары леса, я старалась до самого отхода ко сну не попадаться ей под руку, чтобы не оказаться уличённой в курении. На моё счастье, она была закручена домашними хлопотами, а Верка не поняла, что от меня несёт не только дымом костра.

Глава 2 — Железная птица

     Я сразу заметила на углу площади зелёный «Дукс» и мигом пронеслась через дорогу. Вальдемар сыпал на тротуар крупу и семечки, а голуби и воробьи оживлённо слетались на угощение. Вот делать нечего. С удовольствием постреляла бы по ним из рогатки!
     — П-привет! Т-тише! Не п-пугай птиц.
     — Привет! Да чёрт с ними! Жрать захотят — вернутся.
     Новый знакомый с некоторым осуждением взглянул на меня. Что ж, я не особо-то умею выбирать выражения. Тем более в угоду всяким благовоспитанным тихоням.
     — Куда поедем?
     — Не з-знаю, — растеряно отозвался Вальдемар, развернувшись в полупрофиль. На его левой щеке красовалась свежая ссадина. Да уж, похоже, с просьбой покататься, а тем более поучиться, я и впрямь поторопилась.
     — Может, опять к озеру? Только теперь на Банное.
     — Угу, — нерешительно кивнул парнишка, и я тотчас потянулась к его плечам. Он испуганно отпрянул, неохотно процедив: — Д-держись за руль и с-становись на н-нижнюю раму.
     Веломашина показалась непривычно высокой, а рама — ужасно твёрдой и скользкой. Едва владелец тронулся, как я чуть было не соскочила вниз, испуганно пискнув. С трудом сдвинувшись обратно, я кое-как приноровилась сидеть на этой чёртовой железяке, а рулевой делал вид, будто ничего не замечает. Н-да, чую, о собственном удобстве и безопасности придётся позаботиться самой — езда верхом на этой штуковине что-то навроде средневековой пытки. А по неопытности предложенный мною маршрут, как нарочно, оказался сплошь усыпан мелкими камнями и кочками, отзывающимися в костлявом «мягком» месте жуткой болью. Я уже едва ли не жалела о своей затее, но, стиснув зубы, терпела, мало по малу подбирая наиболее сносное положение для пятой точки. Водитель сосредоточенно молчал, не торопясь уступать мне место. Ещё бы! После такой посадки, поди, уже проклял затею с моим обучением. Плевать! Главное, что я, несмотря ни на что, ни капельки не передумала:
     — Эй, я ничему не научусь, сидя на раме! И отобью всё на свете! Знала бы, как неудобно!
     — П-потерпи. Нужно доехать до лужайки. Там удобнее т-тренироваться.
     — Мягче падать?
     — Ага! — усмехнулся Вальдемар, вероятно, переживавший скорее за свой «Дукс». Ещё бы. Дорогущий. К тому же шоссейная модель. Явно не для наших ухабов. Непрактичный у него папаша. Такому коню не по Энгельсу колесить, а по ровным столичным дорогам.
     — Твоя щека… всё-таки опять шлёпнулся? — ёрзая по жёсткому металлу, полюбопытствовала я, пытаясь хоть как-то отвлечься от неприятных ощущений.
     — Nein!
     — С дерева?
     — Нет! — сердито буркнул рулевой и продолжил отмалчиваться. Этого я просто не могла выносить и продолжила допрос:
     — Подрался?!
     — Угу… — неохотно и мрачно промычал юноша.
     Видимо, стыдно. Но разве можно стыдиться?! Наверняка его дразнят из-за заикания, а он пытается дать отпор!
     — И правильно! Я тоже дерусь. Иногда.
     — Du-u-u?! Д-дерёшься-я-я?!
     — Дерусь! Но ты не дрейфь — тебя не трону, — хихикнула я.
     — Дык ты ж д-девчонка!
     — И что с того?! — тут же вспылила я. — Думаешь, не смогу отвесить тумаков? Спорим?!
     — Я не п-про то. Д-девчонкам не к лицу д-драться.
     — Не к лицу быть размазнёй и терпеть! Так мы поощряем обидчиков. Надо защищаться. Любым способом.
     — В-вчера я р-рассудил также. В-ведь не в п-первый раз п-просил не лазать в моих в-вещах без спроса. А он…
     — Кто?!
     — Б-брат. Р-рассматривал мои рисунки и с-снимки.
     — А ты и фотографировать умеешь?!
     — Н-немного.
     — И фотоаппарат есть?!
     — Ага!
     — Здорово! Свой собственный?!
     — Да! «Фотокор». П-папка в п-прошлом году на день рождения п-подарил!
     — Везёт же некоторым! И фотоаппарат, и веломашина. Видно, папка тебя очень любит. Эх… Я тоже хочу фотографировать! Научишь?!
     — П-попробую. С этим д-должно быть п-проще и, уж точно, б-безопаснее.
     — Ха! Сто пудов! Слушай, а может, твоему брату просто понравились снимки и рисунки, и он тоже хочет научиться?
     — Не! Ему это неинтересно. Т-только п-посмеялся над несколькими. Х-хотел п-показать родителям.
     — А может, они и вправду смешные? Что на них?
     — Несмешные! — глухо буркнул Вальдемар и непривычно быстро закрутил педали, вцепившись в руль так, что побелели костяшки пальцев. Тоже мне убедил. Тут явно что-то неладное.
     — Покажешь?
     — Nein! — грозно возразил он и дёрнул руль.
     — С ума сошёл?! И так едва держусь!
     — П-прости, я н-не хотел, — виновато пролепетал водитель, начав двигаться с излишне медленной опаской.
     — Остановись! Я слезу!
     — Х-хочешь уйти?! — с взволнованным сожалением осведомился Вальдемар.
     — Не дождёшься! Обещал выучить — учи! Просто лучше пойду пешком. А то тут кое-кто шибко нервный! А я и без того всю жопу отбила!
     Вальдемар поперхнулся, тотчас остановившись и промямлив: «Прости». Ха. Ему так не нравятся мои фразочки. Ну что ж, или пусть привыкает, а нет — удачи в поисках какой-нибудь тихони. Облегчённо спустившись с веломашины, я полюбопытствовала:
     — А этот брат старше или младше?
     — Младше, и ему всё с-сходит с рук, — отозвался новый приятель, следуя позади и везя велосипед по узкой тропинке. — А м-мать не чает в нём д-души.
     — О, я тебя понимаю! Моей сестре восемь. И чего бы она ни натворила — у родителей есть неоспоримое оправдание: «Ну, она же маленькая!».
     — Дык вот! Ему п-прощают любую ш-шалость. А он с-становится ещё р-развязнее.
     — А в школе? Пионервожатые, учителя — разве никто не может пристыдить?
     — В школе — образец для п-подражания. Комсомолец3[3].
     — Во дела! Выходит, притворяется? Там один, здесь другой.
     — Ja! П-похоже, так!
     — Ненавижу притворство! И потому имею по поведению твёрдую двойку!
     — Im Ernst?! Серьёзно?! — воскликнул рулевой, слегка зацепив мою ногу передним колесом.
     — Ну, осторожнее, водила! Разве неуд — повод меня переехать? — рассмеялась я, а он по обыкновению рассыпался в извинениях, будто и впрямь меня переехал. — Тем более не за четверть. А так. Иногда. Но бывает и наоборот!
     — П-пятёрки?!
     — Не совсем. Просто моё поведение оказывается очень смелым и благородным, — хихикнула я.
     — Например?
     — Не хочу хвастать.
     — Я же с-сам с-спрашиваю. Так что это не х-хвастовство.
     — Ладно, — отозвалась я, повернувшись лицом к попутчику и зашагав задом наперёд: — В общем, прогуливала я как-то по весне контрошу.
     — Т-ты п-прогуливаешь уроки?!
     — Только алгебру. Ненавижу её. То тройбан, то двояк. Даже неинтересно. А ты? Ничего не прогуливал?!
     — Oh nein! Н-нет!
     — Какой паинька! Иногда нужно меньше протирать штаны и искать место для приключений и подвигов! — с шутливой и как бы ласковой укоризной заметила я, чтобы его не обидеть. — Так вот, пошла пошастать на Ставку. Мороз и солнце, день чудесный. И речка подо льдом блестит. Вокруг тишина. Кто на работе, кто в школе. Пара прохожих вдали — и весь народ. Дай, думаю, курну незаметно. Только спичкой чиркнула — слышу: вопль. Гляжу — малой какой-то под лёд угодил. Я к нему. Пальто скинула — он за рукав хвать. Слышу треск. Швы. Ещё треск. Другой. Глухой и громкий. Лёд! Задрожал, затрясся. Вот-вот дальше разойдётся и пиши пропало, но пацана тяну, не бросаю. Кричать сил нет. Мне бы его из воды достать, а дальше может и прохожие подоспеют. Пальто намокло — теперь не порвётся. А лёд, ядрёна вошь, как звякнул, раскололся да в стороны. Я мальчишку в охапку — и бежать. Тяжёлый, зараза, что чугун, и ледяной, аж пальцы сводит, а колотится как карась на крючке. Позади треск, брызги! А вот и люди подскочили. И ну нас шубами да ватниками кутать, да бранить, что школу прогуливать вздумали. Он ведь, мальчишка этот третьеклассник, тоже с математики сбежал. Рыбу поудить. Заранее удочки на берегу припрятал. Как я сама до этого не додумалась?! Вот ведь как мы с ним похожи оказались! И оба цифры не любим.
     — Ага. Не то что мой б-брат. Т-тому т-только т-точные науки. Вот он…
     Да что он всё с этим братом?! Договорить не даёт! Какой прок то и дело рассказывать о незнакомом мне мальчишке?
     — …Потом, само собой, и от родителей попало. За прогул и за курение. Зато в школе только и говорили, какая смелая! За себя не побоялась, спасать бросилась. А я что?! Любой бы так, — с деланной скромностью завершила рассказ я, вспоминая, как потом, едва ли не с месяц, задирала нос перед товарищами, с удовольствием пересказывая каждому историю спасения утопающего.
     — Не любой. Ты п-правда очень смелая. И с-скромная.
     Я рассмеялась относительно последнего утверждения и тут же решила устроить дискуссию:
     — Хочешь сказать, ты бы струсил? Бросил бы мальчишку тонуть?!
     — Н-не б-бросил бы, н-но…
     — Что ещё за «но»? Струсил или нет?
     — П-позвал бы на помощь, — едва слышно отозвался Вальдемар.
     — Значит, струсил! Да, это тебе не птичек кормить! — разочарованно фыркнула я, отвернувшись спиной и засеменив вперёд. Терпеть не могу трусов!
     — Я н-не умею п-плавать, — сокрушённо и стыдливо признался велосипедист.
     — Во дела! — тут же подскочила я, пристроившись рядом на узкую тропинку. — Ладно. Допустим, мальчишка застрял бы в сугробе или примёрз языком к железным качелям. Помог бы?
     — Ну, т-тогда д-да. К-конечно!
     — Ну вот, а я тебе про что? А как же ты плавать-то до сих пор не научился?! Живёшь ведь не абы где, на Волге! — с удивлённой усмешкой интересовалась я, облегчённо отмечая, что идти до поляны остаётся совсем недолго. Так не терпится начать урок!
     — С-сам не знаю…
     — Могу как-нибудь поучить? Хочешь?
     — Н-ну-у можно, — смущённо потянул Вальдемар. — Т-только «как-нибудь» не н-надо. Н-научи хорошо! Очень уж утонуть н-не х-хочется.
     — Замётано! Неделя-другая — и сделаем из тебя Ихтиандра4[4], — рассмеялась я.
     — О, да это же одна из м-моих л-любимых книг!
     — Ну вот! Тогда тем более надо учиться!
     — Ага! У м-меня и родимое п-пятно есть. Н-на плече! С-совсем как у н-него!
     — Прямой нос, тонкие губы. Только жабр не хватает, — усмехнулась я, разглядывая миловидного попутчика, которого, ввиду схожести с земноводными, уже смело можно называть и амфибией. Удивительно, как Лягушонок до сих пор жил только на суше. — Так и не дочитала. Не люблю научную фантастику. Лучше что-нибудь правдивое, житейское, с юморком.
     — Прямо как б-брат. Р-рассказать, чем з-закончилась? Ему рассказывал.
     — Не надо. Книжица небольшая, а я уже с месяц никак не могу дочитать. Стыдно. Хотя… Скажи, та красавица…
     — Гуттиэре.
     — Точно! Она сбежит от жадного капитана?
     — Угу. Разведётся.
     — И останется с Ихтиандром?!
     — Они…
     — Нет, нет, не отвечай! Думаю, с тем, другим… Как его… С Ольсеном! Так больше похоже на правду. Всё-таки Ихтиандр — другой вид.
     — Н-но разве он не з-заслуживает с-счастья?! По мне, т-так б-больше остальных.
     — Не спорю. Но у него с самого начала всё пошло наперекосяк. Этот экспериментатор-доктор, лишивший возможности быть таким, как все.
     — Н-но ведь тот опыт с-спас ему жизнь!
     — А заодно утолил научное любопытство этого безумного учёного.
     — Хм. И п-правда. Об этом я к-как-то не п-подумал.
     — Ну вот! К тому же он отрезал мальчика от мира людей и скрыл правду о родном отце! Дальше судьба свела беднягу с капитаном «Медузы», обманом заковавшим парня в цепи и заставившим нырять за жемчугом. Они оба использовали Ихтиандра в своих целях, а он подчинялся.
     — Он в-верил в добро и честность! П-потому что был д-добр и честен сам!
     — Вот именно. Но даже если в книге всё закончилось хорошо, в жизни такой наивный идеалист наверняка в два счёта утратил бы веру в людей и озлобился. И из морского дьявола, эдакого Робина Гуда, стал бы дьяволом настоящим.
     — В-выходит, в жизни побеждает з-зло?! — с удивлённым возражением спросил Вальдемар.
     — Конечно, нет! Но вряд ли, пережив столько злоключений, он остался бы таким же добрым, справедливым и честным.
     — Н-но он им остался! И если б-бы его история б-была правдой — уверен — она з-закончилась б-бы т-точно т-так же!
     — Значит, будем брать пример, — резюмировала я, отметив небывалое воодушевление новоиспечённого приятеля. Видимо, в юном Ихтиандре, Вальдемар узнаёт самого себя! Что ж, в таком случае, из него наверняка выйдет образцовый член общества. В отличие от меня, перво-наперво представившей превращение в дьявола в целях расплаты с обидчиками. — Давай остановимся здесь! Пригорок на вид вполне мягкий.
     — П-похоже, что да, — с улыбкой в голосе отозвался Вальдемар, до сего момента ни разу не взглянувший мне в глаза. Очевидно, этому скромнику очень нелегко заводить знакомства и, похоже, кроме вредины-брата решительно не с кем провести время. Завтра же устрою ему встречу с ребятами. Уверена, они подружатся! А я в это время буду наматывать километры по Энгельсу на велике своей мечты!
     Вальдемар покрутил гайку хомута, ослабил его и задвинул подседельный штырь до самого низа, а затем робко кивнул на длинный подол моего наряда:
     — Наверное, б-будет неудобно.
     — Не будет! — резко стянула я юбку, под которой скрывались короткие шорты для гимнастики.
     Парнишка смущённо отвернулся.
     — Ты чего, впервые видишь девчонку в спортивной одежде?
     — Н-нет, н-но…
     — Вчера, когда увидел без неё вовсе, не больно-то разбежался покидать «наблюдательный пункт», — смеясь, съязвила я.
     Как всегда краснеет! Это так забавно.
     — Да ладно тебе! Будь я на твоём месте — тоже бы поглазела на какого-нибудь паренька, — принялась фантазировать я о том, как рассматривала бы из-за кустов или с дерева хотя бы, к примеру, его самого. Ни разу не видела ребят без плавок или исподнего. Разве что малышей. Ощутив внезапный стыд, я резко умолкла. Почти через минуту нашего неловкого молчания, нервного срывания травинок и разглядывания земли Вальдемар, наконец, поднял глаза и собранно проговорил:
     — Я ч-чуть н-нагну его. Вот т-так, — он слегка опустил веломашину на бок и еле слышно добавил: — Иначе не з-залезешь. Т-ты т-такая маленькая.
     — Фи, маленькая! Просто ты каланча. Семафор5[5], не иначе.
     Новый приятель обиженно поджал губы.
     — Ну, ты что?! Я же шучу. Чего такой обидчивый?!
     — Рост — б-больное место.
     Очередное! Сколько же их у этого кисейного немчика?! И разве высокий рост для них не норма?
     — Какая чепуха! Мама говорит: высокий — значит видный. А тётка как-то сказала, что девчонкам нравятся высокие ребята!
     — Im Ernst?! П-правда?! — просиял он и едва слышно спросил: — И тебе?
     — Мне — нет. Ладно, давай, что там дальше?
     Вальдемар, снова поджав губы, принялся показывать, как сесть.
     — Вот т-так. Сзади. А п-потом я п-приподниму.
     Упираясь ногой в землю, я уселась, и он поднял веломашину.
     — Ай-ай… страшно! И правда, высоко.
     — Н-не бойся, д-держись за меня и крути п-педали.
     Я ухватилась за его лежащую на руле руку, и он снова покраснел. Да что же за напасть?! Но я не могу не держаться. Не хочу вот так сразу свалиться, не проехав и нескольких метров. Некоторое время он рулил, а я от страха то и дело уводила руль в сторону, неумело балансируя на сиденье. Потом, отпустив руку Вальдемара, стала пытаться сама направлять веломашину.
     — Хочу рулить!
     — Ещё рано.
     — Уже пора.
     — Свалиться?
     — Пусти! Надо набить своих шишек.
     Вальдемар постепенно отпустил руль, продолжая идти позади.
     — Н-неспеши!
     — А! Ух! Как здорово! — завопила я от восторга и, не сумев поймать баланс, вильнула в сторону, упала на бок и ударилась об раму. Травяной ковёр смягчил удар оземь, но грудь заныла от ушиба об металл.
     — Н-ну вот!
     Юноша собирался помочь мне подняться, но я быстро вспорхнула, чтобы снова не стать причиной его смущения.
     — Всё хорошо! Я упрямая! Просто так не сдамся! — выпалила я, ощущая притуплённую боль в подреберье.
     — Отдохни. П-попробуй просто покатать его по полю. П-привыкни к его д-движению, к в-весу, к р-рулю.
     — На это нет времени, — подняв велосипед, я попыталась усесться на сиденье.
     — Упрямая, но т-торопыга! Отец г-говорит: терпеньем в-всякое д-дело одолеть можно.
     — Может, и можно. Вот только терпение и испытать-то не на чем. Велосипеда у меня, скорее всего, никогда не будет.
     — П-почему?
     — Догадайся с трёх раз!
     Как можно не понимать таких вещей?! По мне же очевидно, что голодранка. Но, видимо, сытый голодного не разумеет.
     — Н-ну, серьёзно!
     — Потому что дорогой. А денег у нас нет!
     — Н-ну хочешь, завтра п-попробуем ещё? И п-послезавтра, — робко предложил парнишка. — Б-будешь к-кататься, пока не н-научишься. И п-потом. Сколько з-захочешь.
     — Сколько захочу?! — не поверила своим ушам я. — И тебе не жалко?!
     — Нет! В-впереди целое лето! Н-накатаемся!
     — Как здорово! Спасибо! Ты такой добрый!
     Мой новоиспечённый учитель велоезды, пряча взгляд, смущённо улыбнулся, по обыкновению прикрыв губы рукой. Что же он там всё время прячет? Не иначе как беззубый! То-то и речь иной раз хрен разберёшь. — Значит, завтра на том же месте, в тот же час?!
     — Д-давай!
     В таком случае пока не буду знакомить его с товарищами. Вдруг они тоже захотят поучиться, и тогда плакали мои покатушки.
     — Только надень трусы для плавания. Не будь как я, — намеренно смутила его напоминанием. — Поедем на Сазанку. Учиться!
     Вальдемар быстро закивал головой, по-прежнему не глядя в глаза. Я слишком бесцеремонная с этим тихоней, а ещё у меня что-то с ногами — он то и дело на них таращится.
     — Чего смотришь? Грязные?
     — Н-нет, — он резко поджал губы и уткнулся глазами в пёстрый цветочный ковёр.
     Может, кривоваты? Хотя никто раньше этого не говорил. Назад мы отправились другой дорогой, но по-прежнему пешком, а дома я не давала матери прохода, спрашивая, не кривые ли у меня ноги.

Глава 3 — Не повторять!

     На следующий день, надев старенький плавательный костюм, доставшийся от двоюродной сестры, и соврав маме, что иду купаться с Алей и Алёной Бобровыми, я отправилась на центральную площадь. Там меня уже ждал сиявший в солнечных лучах красавец «Дукс» в придачу со снова кормившим птиц водителем. С улыбкой до ушей я перемахнула через дорогу. Вальдемар тоже улыбался, как и всегда, прикрывая губы рукой.
     — Привет! Ну что, готов? Тонуть не будешь?
     — Привет. Если т-ты не б-будешь п-падать! — шутливо отозвался он, высыпав остатки семечек из бумажного свёртка на мостовую.
     — Ох, сколько же они теперь нагадят! — вздохнула я, окинув взором добрую сотню прожорливых птиц.
     — Не м-могу оставить их без обеда, — отозвался Вальдемар.
     — А дворников без работы, — не удержавшись, съязвила я, а паренёк тут же надул губы. А меня даже забавляет эта обидчивость. Он быстро отходит, а значит, скоро привыкнет и перестанет дуться по пустякам.
     Я привязала к раме маленькую подушку, предусмотрительно взятую из дома. Посиневший зад явно не выдержал бы второго дня пыток. Тем более — изобилующую ухабами дорогу до Сазанки. Сесть на раму получилось уже гораздо быстрее. Однако подушка не шибко помогала. Но делать нечего — мы двинулись в путь. Ближе к лесу за руль села я, а Вальдемар по-прежнему придерживал «Дукс», страхуя от падения. Это снова немного злило и через какое-то время я резко ускорилась, быстро оставив хозяина веломашины далеко позади. Неумело крутя педали, я разгонялась всё сильнее и сильнее, ощущая нечто странное, похожее на лёгкий страх, вперемешку с восторгом. Это упоение от скорости и свободы ни с чем нельзя сравнить! Внезапно я заметила впереди на тропинке корягу и, вместо того чтобы чуть затормозить и объехать препятствие, растерялась, продолжая нестись вперёд. Шмяк! И вот я уже лежу в растущих у тропинки колючках, а с противоположной стороны, с выкрученным рулём валяется велик. Что я наделала?! Сломала чужой велосипед! Быстро вскочив, но тут же ощутив боль и пощипывание содранных коленей, я поковыляла к веломашине.
     — Вальдемар, прости! Сломала… сломала твой велосипед!
     — Лиза! Лиза, т-ты цела?! Очень б-больно?! Т-ты х-хромаешь! Вон к-кровь!
     — Руль он… свёрнут! Что делать?!
     — Оставь его! Есть к-ключи. А вот аптечки… аптечки н-нет.
     Вальдемар растерянно глядел то на меня, то на грязные колени, то по сторонам, совершенно не зная, что делать.
     — Ну, чего смотришь?! Доставай ключи и чини! У меня пара царапин. А боль, похоже, от ушиба. Накаталась. А ведь он так долго объяснял мне, как тормозить педалями и ручными тормозами-клещами. Эх… Но я, как обычно, торможу исключительно мозгами. Ну и коленями.
     Хозяин быстро подкрутил нужные винтики, и веломашина снова заработала, как ни в чём не бывало. Чего не скажешь о моих едва сгибавшихся и нывших ногах.
     — М-может, отвезти т-тебя д-домой?
     — Я сказала матери, что иду купаться на озеро. А вернусь с сухими вещами и грязными коленями? Не пойдёт! И потом — уговор есть уговор. Тебя ждёт урок плавания!
     — Ну как з-знаешь.
     Мы подъехали на то же место, где два дня назад состоялось нежданное знакомство. К полудню здесь совершенно безлюдно. Как раз то, что нам нужно! Вальдемар наверняка стеснялся бы учиться на глазах у всяких зевак. Я быстро сняла платье и вопросительно уставилась на по-прежнему одетого приятеля.
     — Ну, раздевайся! Чего стоишь?
     — Я т-так.
     — Одетым? А потом замёрзнешь. Заболеешь!
     — Не з-заболею.
     — Заболеешь — не спорь! Забыл плавки? Купайся в исподнем! Потом снимешь и высушишь.
     — У-у-у, — поморщился Вальдемар.
     — Это из-за того, что назвала костлявым? — сокрушённо предположила я.
     Паренёк пожал плечами.
     — Точно. Из-за чего же ещё?! Но ведь это ерунда! Ты повзрослеешь. Возмужаешь. И когда твоя невеста, боже упаси, будет тонуть — без труда сможешь вытащить её из воды.
     — С-скорее она м-меня, — процедил мой излишне стеснительный товарищ.
     — А если её не окажется рядом? Или она тоже не будет уметь плавать?!
     — З-значит, я обречён.
     — Дудки! Учись! А раз уж будешь плавать так — я тоже оденусь. Заболеем вместе! Мне, знаешь ли, не очень-то охота ждать, когда ты выздоровеешь, и я опять сяду на велик. Лучше уж тоже поболеть. Заодно отдохну от поливки и прополки огорода. А мать, в кои-то веки, будет нянчиться со мной, а не с сестрой.
     — Т-так т-ты, и так, не сядешь на в-велик. П-пока не п-пройдут коленки.
     — Сяду! Спорим? Завтра же буду кататься!
     — Ну, точно В-вилл! Т-тот т-такой же с-самонадеянный! И в-вечно н-норовит затеять с-спор.
     — Фи. Так что, мне одеваться?! Или ты, наконец, снимешь своё тряпьё, и мы нормально искупаемся?! — решительно дёрнула я упрямца за рукав. — И вообще, почему это ты видел меня нагишом, а я тебя увидеть не могу?! И даже не нагишом, а в плавках! — возмущённо выпалила я, под конец всё же изрядно смутившись.
     Вальдемар покраснел и съёжился.
     — Ты просто до невозможности стеснительный! — хихикнула я. — Нужно быть смелее. Ладно, давай так: я отвернусь, а ты разденешься и зайдёшь в воду. И на берег выйду первой, и тоже не буду смотреть.
     — Обещаешь?
     — Клянусь больными коленками!
     — Х-хорошо.
     Я отвернулась, вслушиваясь в тихие всплески воды. Вряд ли он предполагал, что она такая «тёплая». Но делать нечего. Признать, что слабо — слишком уж стыдно!
     — Зашёл?
     — Угу.
     — Как вода?
     — Н-нормальная, — с явным сомнением в голосе крикнул горе-ученик.
     — Ага! Так и поверила! Уже слышу, как стучат твои зубы!
     — Не с-стучат!
     — Иду проверять!
     Я с хохотом ринулась к Сазанке, глядя на торчащую из воды сморщенную от холода физиономию. А вот я ни за что не стану корчиться. Даже из-за больных коленок! Я же не какая-нибудь неженка вроде этого мальчишки. Ледяная вода тотчас заколола кожу, а чуть успокоившиеся царапины защипали с удвоенной силой. Ничего! Сейчас начнём урок плавания и обязательно согреемся, а я забуду о боли.
     — Далеко зашёл! Тебе по шею, мне с головой. Подойди! Покажу, как двигать руками.
     — С-сама п-подплыви — я увижу, — застыв столбом, отозвался мой немецкий товарищ.
     — Ладно! А это за непокорность! — подплыла и резко окатила его волной я.
     — Что ты д-делаешь?! — рассмеялся он, снова прикрывая рот.
     — Иди к берегу! А то получишь ещё! — хохотала я, пытаясь плыть и брызгаться одновременно.
     — В-вот т-тебе, — слегка окатил меня он. Ну вот, другое дело! Наконец-то немного ожил. Мы смеялись и дурачились, пока вместо боли в коленях я не ощутила, как покалывает от смеха живот, а Вальдемар, наконец, не позабыл о своём нелепом стеснении. Я то и дело стала замечать немного детскую улыбку, которую он не успевал или забывал прикрывать. А с зубами у него всё вполне нормально! Только зря мается дурью. А ещё я уже несколько раз видела появлявшуюся из-под воды угловатую фигуру. И, как оказалось, у этого каланчи довольно широкие плечи! А значит как в поговорке: «были бы кости, а мясо нарастёт».
     Насилу сдерживая очередной приступ хохота, я нарочито серьёзным тоном объявила:
     — Звонок на урок, товарищ Вальдемар!
     — А можно прогулять? — непривычно уверенно произнёс он без единой запинки. Не стану заострять внимания. Посмотрим, что будет дальше.
     — Нет, нельзя! Ты же не я. А примерный мальчик! Погоди-ка, — произнесла я, придумав красивое начало своего урока и быстро поплыв к другому берегу.
     — Ты куда?! Б-бросаешь?! А если утону?!
     — Стой на месте, дурачок! Не утонешь!
     Доплыв до противоположного берега Сазанки, я сорвала три жёлтых кувшинки и вернулась, протянув своему ученику букет.
     — Это тебе, — с непривычным для самой себя смущением выдала я, приметив «Ихтиандровское» родимое пятно на его плече. Перевёрнутая трефа. Забавно. — В следующий раз цветы даришь ты!
     — Хорошо, — усмехнулся он, снова прикрыв губы, и осторожно взял из моих рук кувшинки.
     — Послушай, хватит всё время прятать улыбку! Я её уже заметила. И она очень даже ничего! — снова неловко проговорила я, осознавая, что мне она действительно понравилась. — Не понимаю, чего стесняться?!
     — К-кривых з-зубов.
     — Да что ты?! И где же?! — я подплыла поближе и уставилась на его плотно сомкнутые малиновые губы. — Ну! Покажи!
     Вальдемар натянуто оскалился и ткнул пальцем в нижний ряд, где был один-единственный, едва заметный, слегка кривоватый резец. Знал бы он, что я в очередной раз уже успела нафантазировать!
     — И только-то?! — рассмеялась я. — Какая пустяковина!
     — Но у брата…
     — Да что ты всё время с этим братом! Вы разные люди и, слава богу. Как я поняла, он тот ещё засранец. И неважно, какие у него зубы. Станет старым, всё равно выпадут!
     — Идеальные. Как и он с-сам, — сокрушённо признал Вальдемар. Откуда эта пришибленность? Наверняка всему виной этот «идеальный» братец. Уже охота навешать ему увесистых оплеух!
     — Не верю! Тебе так кажется, потому что он твой брат. А для остальных он, сто пудов, самый что ни на есть обыкновенный.
     — Нет! Он не п-похож ни на кого. А ещё он очень умный.
     — Ну и чёрт с ним! Представляю, какой зазнайка и зануда. Знаю я таких. С ним же сдохнешь от скуки! — отчаянно принялась поддерживать товарища я. — А с тобой… с тобой очень даже весело.
     — Ist es wahr?! — взволнованно отозвался он, впервые глядя точно мне в глаза.
     — Я не понимаю! Говори по-русски.
     — П-правда весело?! — неловко переспросил он.
     — Ещё как! От смеха скоро живот лопнет, — чуть слукавила я, и тут же заметила его странный, пристальный и непривычный взгляд. — Что? Что такое?! Почему ты так смотришь?
     — Можно? — потянулся он к моим волосам и осторожно поочерёдно продел в одну из запутавшихся кос жёлтые, водяные цветы.
     — Что за ерунда?! — рассмеялась я. — Слишком тяжёлые стебли. Болтаются сзади, как прутья. И выпадут сразу, как начнём урок. И, между прочим, нам давно пора.
     Не мешкая, я стала показывать Вальдемару движения рук, а он неуклюже и очень смешно повторял за мной. Кувшинки, как я и думала, выскользнули и расплылись по сторонам, мелькая то там, то сям, гонимые нашими водными практиками. Но сколько я ни пыхтела, пытаясь обучить этого товарища, всё казалось совершенно бесполезным. Он упорно продолжал вдыхать воздух с водой, захлёбывался и кашлял. А ещё то и дело жаловался на пробки в ушах и, повторяя за мной, прыгал, поочерёдно наклоняя голову в стороны. Кажется, я имею дело с бревном. И родимое пятно, ёлки-палки, ни хрена не помогает! Похоже, чтобы сделать из этого полена Ихтиандра, придётся и впрямь пересадить ему акульи жабры. Где ж их, интересно, взять?!
     — Знаешь, некоторые из моих друзей научились, только когда их швырнули на глубину. Я могла бы тебя столкнуть! На Ставке крутой берег.
     Вальдемар испуганно округлил глаза.
     — Тогда попробуй прыгнуть сам. На Банном есть дерево с верёвкой. Я была бы наготове и, если надо, спасла бы! — с торжественным благородством предложила я и лёгкая усмешка тронула губы. — Так как?
     Ученик безынициативно пожал плечами, очевидно, хлебнув страха и от одного, и от второго варианта, но, тут же напустив невозмутимый вид, поинтересовался:
     — Сегодня?
     — Да хоть сейчас! Айда на берег?!
     — А может, ещё немножко п-подурачимся?
     Само собой! Так хочется отсрочить момент собственного позора. Я была гораздо смелее, когда ещё лет пять назад попросила Мишку толкнуть меня с верёвки на Банном.
     — Уверен?! — приближаясь к берегу, переспросила я, состроив зловещую гримасу.
     Вальдемар, слегка недоумевая, кивнул.
     — Ну, держись! — тут же крикнула я, добавив про себя «трусишка», и, схватив здоровенный кусок тины, швырнула его в нерадивого ученика.
     — В-вот значит как?! — воскликнул измазанный илом паренёк и, окончательно забыв о стеснении, ринулся к берегу за порцией тины для меня.
     Мы принялись отчаянно швыряться друг в друга илом и водорослями. Огромный кусок метко брошенной мной тины повис на мокрой чёлке Вальдемара. Тот слегка стряхнул волосы, забыв сполоснуть лоб. Ну, точно вылезший из воды лягушонок. Не могу перестать смеяться. Вот теперь точно лопну. Господи, мой живот, ай-ай! Недоумевающий товарищ швырнул в меня очередной пучок тины, угодив в и без того запутанные волосы.
     — Я кикимора! Бу-у-у!!! — хохотала я, не в силах сказать ему, чтоб посмотрел на себя. Он хохотал вместе со мной, окончательно перестав смущаться. Насилу успокоившись, Вальдемар с какой-то особенно глупой улыбкой проговорил:
     — Не думал, что когда-нибудь буду проводить время с девчонкой! И так весело! Брат второй день подряд говорит, что сочиняю. Про тебя.
     — Ну и дурень! У меня полно друзей мальчишек, — всё ещё посмеиваясь, отозвалась я, принявшись вымывать тину из волос. — Что тут такого?!
     — Полно?!
     — Ну да. Рыбачим, играем в салки, в жмурки, в лапту, спорим, таскаем папиросы, хулиганим — да что только не делаем. Вот подожди — я вас познакомлю! У меня и подружки есть. Найдём тебе невесту — брат вообще от зависти лопнет! Посмотри, — указала я на волосы, — всё смыла?
     Вальдемар робко потянулся к прядям и бережно расплёл косы, осторожно вытаскивая тину:
     — Надо промыть ещё.
     — Хорошо. Только давай отплывём подальше. Мы перемутили тут всю воду!
     Он кивнул и пошёл вслед за мной, плывущей вперёд, в сторону плакучей ивы, склонившей ветви до самой воды. Оказавшись под сенью дерева, я нырнула с головой и на некоторое время задержалась под водой, тщательно ополоснув густые пряди. Вынырнув, я тут же рассмеялась над своим испуганным учеником.
     — Н-никогда так н-не делай!
     — Не бойся, я отлично плаваю! Вот научишься и будешь пугать меня ещё больше! — снова захохотала я, глядя на его чёлку и лоб.
     — Значит, уже пугаю?!
     — Ещё как! Ах-ха-ха!
     — Ну чего ты так смеёшься?! — немного обиженно спросил горе-пловец.
     Вместо ответа я внезапно икнула. И мы оба стали смеяться ещё громче. Потом икнул и он. И хохот продолжился с удвоенной силой.
     — Ну, нырни! — едва дыша от смеха, выкрикнула я. — Ах-ха-ха! Тебе тут… мелко. Ик… Ха-ха… Просто не разевай рот, а задержи… дыхание и… Ик… окунись. Заодно и икота, ик… прекратится.
     — А-ха-ха-ха! Ик… Не прекратится.
     — Ну, попробуй! Представь, что ты… ик… Ихтиандр!
     — Ик! Иктиандр! Ик… А-ха-ха-ха!
     — Ой! Не могу! Ик… Умора! Ну, нырни! И посчитай хотя бы… ик… до десяти. Только не быстро.
     — Неа!
     А зря! Наконец, смыл бы эту зелёную дрянь. Сколько мне ещё надрывать живот?! И без толку задерживать дыхание.
     — Ик… Никогда в жизни так… Ик…
     — Не икал?
     — Ах-ха-ха. Не смеялся!
     — И я! Всё, не могу! Иди сюда! Ик… Ах-ха-ха… А то лопну, — заливаясь смехом, я схватила его за руку. — Это давно надо было смыть.
     — Тоже тина? Ик… Ха-ха.
     — Лучше! У тебя на лобешнике… Ик… Х-ха-х… до сих пор висит… огромный… Ик… кусок мха! Как сопля… Дли-и-и-инная, зелё-ё-ё-ная и скли-и-и-и-зкая… Фу… Ик!
     — Ах-ха-ха! Вот ме-е-ерзость!
     Вальдемар наклонился, пытаясь рассмотреть в уже успевшей помутнеть воде своё отражение.
     — Приляг сюда! Давай уберу, — протянула я руку.
     Он послушно опустился на воду, слегка боязливо опираясь на меня. Я быстро смыла с его лба тёмно-зелёный комок и, погрузив пальцы в мягкие волосы, легонько прополоскала их от остатков водорослей. Взгляд Вальдемара показался непривычно красивым. Зелёные глаза, отражая голубой небосвод, напоминали море с картин Айвазовского. Веснушки и брызги воды на коже в солнечных лучах казались россыпью золота. А растянувшиеся в робкой улыбке ярко-малиновые губы походили на лепестки тюльпана. Дыхание перехватило само собой, и, судя по тому, что он тоже больше не икал, не у меня одной. Внезапно захотелось кое-что проделать. Я ни разу не делала этого ни с кем. Только как-то прочитала в книжке, а потом случайно подсмотрела в парке, когда влюблённая парочка не заметила, что ошиваюсь там в полумраке.
     — Можно кое-что попробовать?
     — Что? — мирно лёжа на моей руке, спросил Вальдемар, глядя наивными лазурными глазами.
     — Твои губы.
     — Was?! — взволнованно дёрнулся он, и тотчас погрузился подбородком в воду, спрятав манящие лепестки тюльпана.
     — Не хочешь… — сокрушённо вздохнула я, а Вальдемар робко приподнялся.
     — Я н-нираз-зу эт-того н-не д-дел-лал, — заикаясь значительно дольше обычного, отозвался он и снова спрятал губы под воду.
     — Я тоже, не подумай… Но, наверно, ты прав. Раз мы оба не умеем — лучше не стоит.
     — Н-нет! Д-дав-вай, — неожиданно согласился он, приподнявшись и вытянув лицо ближе к моему. — Д-даж-же б-брат не…
     — Отлично! Расскажешь ему! Пускай завидует! — решительно отозвалась я, и тотчас наклонившись, коснулась мокрых малиновых губ. Он задрожал. Зачем их сжимать?! И они просто жуть какие холодные! В книге всё было совсем наоборот. А ещё, как я поняла, поцелуй должен быть спонтанным, а не так, как у нас. Но это, наверное, только у тех, кто хорошо умеет. И девушку целовал парень. И в парке тоже. А не наоборот. Но мой товарищ по эксперименту слишком робок для подобного, а ещё он замёрз. И не только он!
     — Пойдём на берег, — прервав неудавшийся поцелуй, кивнула я на поляну под ивой.
     Забыв о том, что одет в одни лишь плавки, Вальдемар устремился за мной и неуклюже вышел из воды. Какой же он всё-таки длинный! Выше меня головы на две. А ещё сутулый, тощий и жутко нелепый! А я просто дура! С чего вообще вздумала делать это именно с ним?! С другой стороны, не могла же я пробовать такое с Мишкой, Андреем или Ваней?! Они мне как братья! Как потом смотреть в глаза друг другу?! В школе, на рыбалке, на кружке стрельбы, на улице… Как видеть их родителей?! Стыдоба, ёлки-палки, натуральная стыдоба! А этот Лягушонок — он просто летний знакомый. Наши родители совершенно точно друг друга не знают, и, когда закончатся каникулы, мы вряд ли продолжим видеться. Он, очевидно, будет ходить в свою — немецкую школу, а я — в свою. И, судя по вечной стеснительности и правильности, этот увалень будет молчать. Да и кто ему поверит, если даже родной брат принял за выдумщика?!
     — Ложись, — подозвала я Вальдемара, опустившись на мягкую траву под ивой.
     Он плюхнулся рядом, подобно мешку картошки. Мурашки тотчас покрыли тело. Волнение, прохладный ветерок и непрогретая земля в тени дерева — то ещё сочетание. Если обняться, должно стать теплее. Я придвинулась и опустилась на его холодную и ужасно костлявую грудь, робко прикоснувшись к плечам. Мой неопытный приятель громко сглотнул комок волнения и настороженно замер, продолжая слегка подрагивать.
     — Можешь меня обнять, — дала разрешение я, ощутив, как он с медленной опаской положил на мою спину будто бы налитую свинцом руку. Вот вам и кожа да кости! Дышать стало ещё труднее. Да, я тоже очень волнуюсь, но ещё больше злюсь и не могу понять, почему приходится едва ли не всё делать самой и объяснять что да как?! Ладно, ничего не поделаешь. Я хочу научиться! Чтобы потом, когда встречу того самого, ощутить что-то невероятное! Да-да, это непременно должно быть что-то особенное, незабываемое! Неспроста же даже просто читая об этом, чувствуешь, как замирает сердце! И если все парочки украдкой это делают, значит, и мне обязательно захочется повторять всё снова и снова. Разумеется, не с Лягушонком! Это только в сказках. Да и то удел Иванов-царевичей или Иванов-дураков.
     — Продолжим?
     — Угу.
     — Только не сжимай их. Разомкни и держи приоткрытыми! Так было в книге.
     — Т-так? — медленно разомкнул он дрожащие, синеватые губы со странным бугорком вверху. Как я сразу не заметила этой несуразицы?!
     — Вроде того. А ещё надо закрыть глаза! — процедила я, про себя добавив: «А не таращиться, как баран на новые ворота».
     — Х-хорошо, — тут же зажмурился он. Ну и гримаса! Будто приготовился выпить противнющую микстуру. Чёрт с ним! Я и сама не в восторге от происходящего. К тому же тоже должна закрыть глаза. Я вдохнула, опустила веки и с твёрдым намерением снова повторить свой эксперимент, решительно приблизилась к его губам. Внезапно из леса послышались глухие мужицкие голоса.
     — Вставай скорее!
     Вскочив, мы оба ринулись к тому месту, где оставили вещи. Густой подлесок некоторое время скрывали ещё не одевшихся нас от нежданных визитёров. Мы быстро облачались в сброшенные не менее часа назад вещи, пряча друг от друга глаза, и то и дело опасливо косились на вышедших к берегу трёх мужиков с сетями. Вот тебе и «июнь — на рыбу плюнь». Нас, как назло, почти сразу заметили, и самый старый — лет шестидесяти или около того, с суровой физиономией, направился навстречу. Вот позор! Сейчас точно начнёт спрашивать, чем мы тут занимались, и читать ижицу! Ещё, чего доброго, станет наводить справки кто такие, а потом искать родителей и жаловаться!
     — Чего ждёшь? Поехали! — слегка толкнула я застывшего Вальдемара, и он, быстро сев за руль, увёз нас вглубь чащи.
     Спустя минуту или около того меня охватил приступ странного смеха, на что Лягушонок сперва молчал, но, в конце концов, не выдержав, раздражённо спросил:
     — Разве это с-смешно?!
     — А разве нет?! Только я могла попасться на пустом месте и едва не получить нагоняй ни за что!
     Я хихикала ещё некоторое время, а Вальдемар едва ли не до самого конца пути не произнёс больше ни слова. Кроме неловкости за хохот невпопад и снова занывших коленок, я ощущала какой-то особенный, странный стыд. То ли из-за того, что к нам шёл этот дед, или из-за того, что вообще затеяла всё это. А может, потому что всё вышло совсем иначе, чем представлялось. А точнее, едва ли вышло вовсе. Не слушающиеся от холода губы, его дрожь и наивно-напуганная физиономия. Он будто только вчера вылупился из яйца. Вернее, претерпел превращение из головастика. А тут на тебе — давай целоваться! А может, и я со стороны выглядела не намного лучше. А тут ещё и эти треклятые рыбаки — заявились на самом интересном месте! Вдруг во второй раз всё получилось бы как-то попонятнее. Хочу ли я это повторить? Ни капельки! Не думала, что такое весёлое времяпрепровождение в воде будет так бесповоротно испорчено этим провалившимся экспериментом. Как будто теперь у нас появился какой-то неприятный секрет, о котором не хочется вспоминать. И, судя по тому, что Вальдемар молчит — думает он, вероятно, то же самое. При въезде на мою улицу мы скомкано попрощались, толком не договорившись о следующей встрече, и я, прихрамывая, поковыляла домой.

     ***
     На следующий день около полудня, устав наблюдать со скамейки, как друзья играют в салки во дворе у Черных, я предложила прогуляться до Коммунарной площади и показать им владельца той самой чудо-веломашины, благодаря которой сегодня прихрамываю, будто древняя старушенция. Вальдемар вчера невнятно обмолвился, что снова будет там в это время. И раз кататься мне пока нежелательно, то пусть хотя бы товарищи посмотрят, а может, и опробуют его замечательную веломашину. Чего добру пропадать? Лето ведь хоть и длинное, но не бесконечное. К тому же будет интересно, сможет ли он подружиться с ребятами и стать хоть немного смелее. А ещё интереснее узнать, как быстро это произойдёт. Неужто и за лето не управимся?!
     Вальдемар стоял на углу площади, скармливая парочке бездомных собак какие-то мясные объедки, аккуратно завёрнутые в газетку. Вот сердобольный! И, судя по стае пернатых, оживлённо клевавших что-то на аллее в противоположной части улицы, его внимание не обошло и их. А мне, наконец, удалось познакомить паренька со всей своей компанией, кроме Бобровых. Они, к моему разочарованию, уже уехали на лето к бабушке, в соседний посёлок Анисовку, помогать в колхозе, как было заведено каждый год. Знакомство состоялось вполне успешно, и мы с друзьями стали регулярно гулять с Вальдемаром Гессом. Вернее, с его велосипедом. Через пару дней колени благополучно ожили и, спустя ещё одно, на сей раз совсем пустяковое, падение, мне, наконец, покорился железный конь. Вот только теперь, чтобы заполучить его хотя бы на пару минут, предстояло победить в жеребьёвке и сбагрить на кого-то временами шкодливую сестрицу. Ещё мы с новым другом много фотографировались и снимали городские пейзажи. Он проявлял фотокарточки и приносил нам. Правда, из-за съёмки без штатива, таскать который желающих было крайне мало, многие кадры получались не слишком удачными. Зато всё было бесплатно, в то время как на поход в ателье или покупку открыток ни у меня, ни у ребят, само собой, не было денег. Конечно, Вальдемар то и дело просил нас бережно относиться к фотоаппарату. Особенно переживал он за объектив и затвор, постоянно повторяя, что это самые дорогие детали. К счастью, ни «Дукс», ни «Фотокор» от наших рук серьёзно не пострадали, и, вероятно, в качестве поощрения за дисциплинированность, Гесс периодически подкармливал нас, принося из дома хлеб с сахаром. Как-то даже приволок два кармана леденцов! Втайне от взрослых, паренёк приносил нам и отцовские папиросы, мало-помалу начав курить вместе с нами.
     Между тем, у нас в компании сплошняком пошла жеребьёвка: разыгрывались поездки на веломашине, лучшие снимки, конфеты, открытки, марки, цветы и фрукты из сада Гессов и много, много самых разных вещей. Иногда, когда мы слишком друг друга допекали, в ход могла пойти даже рогатка. И тут вполне неплохая меткость, развитая в кружке по стендовой стрельбе при школе, не раз обеспечивала меня всякими вкусностями и интересностями. Но, несмотря на мелкие недоразумения, мы никогда не ссорились по-серьёзному и не обижались друг на друга дольше нескольких минут, а Вальдемар в два счёта влился в нашу компанию. Мы здорово проводили время, играя в догонялки, прятки, салки и лапту. Вальди стал совсем другим: весёлым и разговорчивым, и, к нашему всеобщему восторгу, порой почти переставал заикаться. В нашей компании раньше не было немцев, и школа у них была отдельная, но как оказалось, они совсем не кусаются. Всем двором мы резвились до позднего вечера, боясь попасться на глаза родителям, чтобы те не загнали домой. Часто проводили время на Волге, прыгая со старого трапа, напротив которого жил дядька с чудаковатым сыном, над которыми мы посмеивались. Взрослые же чаще их сторонились, хотя те и были вполне безобидными. С того трапа мы прыгали в воду или рыбачили, сидя на старых, местами прогнивших досках. Плавать Вальди всё же, с горем пополам, научился, но занятие это было ему явно не по душе. Неправильный какой-то Лягушонок и уж точно никак не Ихтиандр. Мы больше ни разу не оставались один на один и не говорили о том дне на Сазанке. И, похоже, он, как и я, никому не рассказывал о своём неудачном первом опыте. Разве что всё же, слегка (или не очень) приукрасив ту историю, прихвастнул неверующему Фоме-братцу. С ним я, к слову сказать, так и не познакомилась. Зато вдоволь наслушалась о нём всякого — от диких восторгов, до нескрываемых осуждений. От этого во мне копилось возмущение и росло желание увидеть этого идеального выскочку.
     Наши совместные прогулки с Гессом продолжались до конца июля, пока Вальдемар, со всеми своими поздними гуляниями, подарками, угощениями и курением не был уличён родителями и не оказался наказан посредством отлучения от нашей дружной компании. Как удалось узнать Черных Ваньке и его брату Сёмке, случайно встретившим Вальди с семьёй на набережной, нашему товарищу до конца лета запретили выходить со двора и общаться с нашей так называемой «шайкой-попрошайкой». А вернувшиеся в начале августа Бобровы так и не успели познакомиться с нашим новым, но уже бывшим другом.

Глава 4 — Запретная скрипка

     Тем летом состоялось ещё одно знакомство. Я словно до сих пор слышу, как раздался стук в дверь, когда мы с Верой сидели за прописью в комнате. Любопытная сестрица тут же ринулась смотреть, кто пришёл. Быстро вернувшись, она шепнула мне на ушко, что там «какая-то строгая тётя с красивым парнем». Пересилив любопытство, я усадила переполошившуюся Веру на место и продолжила показывать, как пишется буква «я». Пока сестра пыталась правильно и аккуратно вывести линии, я прислушалась к разговору в соседней комнате:
     — Не беспокойтесь, Любовь Павловна, я буду предельно строга и требовательна, — с волнением говорила мама.
     — Очень надеюсь, что вы меня не разочаруете, Елена Ивановна. Мой сын непременно должен выйти в финал областного конкурса.
     — Но музыканты из Саратова…
     — Меня это не касается. Это в ваших интересах. Вряд ли в этом городишке кто-то ещё будет платить вам такие деньги.
     — Я… я… сделаю всё, что смогу, — с тем же беспокойством отвечала мать.
     — Уже лучше! Желаю успеха!
     — Доброго дня!
     «Кем возомнила себя эта строгая тётя? Не иначе как Господом Богом? Самоуверенная выскочка! Бедная мама. К тому же, если этот скрипач полный бездарь — ему не пройти и первый этап отбора, будь его учителем хоть сам, земля ему пухом, Паганини!» — кипела я про себя, пока сестра вместо нужной буквы, малевала какие-то странные каракули.
     Мама начала урок и закрыла дверь в комнату для занятий. Она всегда так делала, чтобы нам не слишком мешали невыносимо противные «пили!! — пи-и-или!!!» её учеников. Я так и не услышала ни единой фразы от сына строгой тёти.
     — Ну что, Верочка, послушаем как будущий финалист, будет нам уши резать?
     — Послушаем, — с детской наивностью ответила сестра.
     — Жаль, отец так и не укрепил дверь. Уже боюсь за наши барабанные перепонки, — выдала я, пока ещё непонимающей иронии, Вере.
     В крайнем случае, на улицу смотаемся.
     Что иногда приходилось делать, если музицировали особо «одарённые». Зато, какое отличное оправдание, чтобы улизнуть из дома! Особенно помогает во время учебного года, когда нужно делать бесконечные домашние задания!
     Через пару минут, к своему большому удивлению, я услышала не гаммы, а волшебно красивую мелодию, которую раньше никто не играл, даже мама. Настоящую музыку! Ту, от которой бегут мурашки и всё внутри замирает. Не может быть, что это он! Я попыталась продолжить заниматься письмом с сестрой, но музыка пронизывала меня насквозь, наполняла необъяснимым восторгом. Это чудо! Невероятное наслаждение и счастье! Мелодия за мелодией — одна прекраснее другой. Но совершенно неожиданно скрипка замолкла, обречённо сдавшись тоскливой тишине. Нет, нет, умоляю, играй ещё! Не останавливайся! Неужели занятие уже пролетело?! Не может быть!
     Исполненная любопытства, я тихонько подкралась к соседней комнате.
     — Спасибо вам за урок, Елена Ивановна.
     А голосок-то у тебя, музыкант, совсем взрослый, поди, уже студент.
     — Ну что ты?! Тебе спасибо! В очередной раз говорю: у тебя большое будущее.
     Значит, играл всё-таки он! Что ж, похоже, их притязания вполне справедливы. Хотя судить будут отнюдь не обыкновенные слушатели вроде меня и даже не учителя из местных музыкальных школ.
     — Только вот… — следом замялась мать. — Твоя манера. Манера Хейфеца6[6]. Глубокая хватка, высокий локоть… Понимаешь, академическая постановка — она надёжнее. Правильнее.
     — Правильнее? То есть Хейфец играет «неправильно»?! Почему его тогда слушает весь мир, а наших «правильных» никто не знает? Вам ведь понравилась моя игра?
     — Игра впечатляет, не спорю, но на конкурсе таких вольностей не одобряют. Ты ведь понимаешь, малейшее смещение пальцев и интонация собьётся?
     — Риск — дело благородное, — усмехнулся паренёк, явно привыкший стоять на своём. — Разве постановка рук лишает шансов стать финалистом?
     — А разве стать финалистом — главное?
     — Для мамы — да.
     — А для тебя?
     Ответа не последовало.
     — Пойдём, я тебя провожу. В любом случае переживать не стоит!
     — Ясное дело!
     Надо бежать! Но ноги, словно парализованные, не слушались, а может, дело не в ногах, а в неистовом желании взглянуть на этого скрипача.
     Дверь открылась, и из комнаты, улыбаясь, вышел ученик. Увидев его, я не могла двинуться с места: ноги словно приросли к полу, а потом слегка затряслись. Никогда не видела более запоминающейся и завораживающей улыбки и глаз. Он загадочно посмотрел на меня, и необычайной красоты улыбка растаяла. Юноша будто смутился, но его взгляд быстро стал колючим и строгим. Однако даже эта серьёзность казалась не менее прекрасной. Похоже, он, и вправду, студент. Может второкурсник или около того. Выходившая вслед за ним мама строго буркнула:
     — Почему ты здесь стоишь?! Разве я не учила, что подслушивать некрасиво?
     Стало невыносимо неловко, и, кажется, я покраснела.
     — Иди в свою комнату! — грозно приказала она.
     Скрипач снова улыбнулся, посмотрев на меня. Я была готова провалиться сквозь пол и вместе с тем не на шутку разозлилась: да кто он такой?! Ехидная улыбочка… возомнили себя бог весть кем, что он, что мамаша!
     В ярости я вошла в спальню.
     — Что случилось? Почему красная? Он тебе понравился?
     — Как не стыдно?! Такая маленькая, а себе туда же!
     А сестрица-то права. Понравился — это ещё слабо сказано, я в него по уши втрескалась, и от этих рассуждений лицо стало гореть и, наверное, краснеть ещё сильнее.
     С тех пор все мысли занимал только этот скрипач. Я не знала даже его имени, но с нетерпением ждала на мамин урок каждое воскресенье. Едва заметив парня в окно, я бежала в нашу с Верой комнату и внимательно слушала, как он играл. Мама по обыкновению закрывала дверь, чего делать совершенно не следовало и порой, едва слышно, высказывала замечания по постановке рук, прерывая игру. Мне же, приходилось превращаться в слух и едва ли не останавливать дыхание, чтобы не упустить ни единого выданного скрипачом напева, безупречного, чистого и намертво врезающегося в память. Не понимаю, чего мать прицепилась к этой хей… хеце… хренце… хрен его знает манере, вмешиваясь в его исполнение и одновременно прерывая мой звуковой пир. Ведь, как ни крути, но такой вид прослушивания музыки гораздо комфортнее, чем когда слушаю её поздними, а иногда ещё и очень холодными вечерами за углом НемГосТеатра. Закрывая глаза, я представляла, что пою или танцую под аккомпанемент скрипки. Грезила, будто этот юноша играет лишь для меня одной, а потом завораживающе улыбается и смотрит пронзительными, незабываемыми глазами. Урок пролетал в мгновение ока, паренёк уходил, и наступала мучительно длинная неделя ожидания. Но больше всего я боялась снова оказаться замеченной, показав этому музыканту свой совершенно ненормальный интерес.
     Как-то за ужином речь зашла об их семье. Как бы я не обманывалась, этот разговор был чуть ли не самым долгожданным событием того лета.
     — Сегодня Любовь Павловна отдала долг за три прошлых занятия и заплатила ещё за месяц вперёд, — довольно начала мама, подавая отцу щедро посыпанный сахаром хлеб.
     — Неужели всё как договаривались?!
     — Как видишь, — мама окинула рукой царский, по нашим меркам, ужин и с оживлением продолжила: — Зря не поверили. Просто эта отсрочка…
     — Поди, из-за супружника. Говорят, проигрался кому-то из наркомовских7[7] в преферанс.
     — Ну, был бы голодранцем, не хуже нас — весь азарт оставлял бы на работе, — осуждающе проговорила мама, наливая Вере чай. — Не торопись, пусть остынет.
     — Да, в потребкооперации8[8] не перетрудился, зато машину выхлопотал. ГАЗ-А9[9]. Новенькую. Только с конвейера, — с нотками зависти в голосе рассказывал отец. — Вчера на базар на ней приезжали. Видала?
     — А то! Люба из неё как императрица из экипажа вылезала.
     — Дык она и так голубых кровей. Поговаривают, мол, отец у неё — бывший саратовский князь. Первозванский Павел Павлович. Слыхала про такого?
     — Первозванский… Это тот, что мельницей владел? До революции.
     — Он самый. А сейчас управлять продолжает. И как большевики такое допустили?! Бо-о-ольшая загадка, — потянул отец.
     Слушая беседу о родителях скрипача, я понимала, что пропасть между нами шириной с Волгу, но сердце по-прежнему неистово колотилось от любопытства и нелепого восторга. Пожалуйста, скажите, как его зовут! Только имя — это всё, что я хочу услышать.
     — То-то спеси у неё через край. И не боится.
     — А чего ей бояться, коль и у самой, и у мужа в друзьях одни шишки?
     — На ровном месте. Сына жалко — надрывается, боится её надежд не оправдать. У него такие мозоли!
     — Мозоли… — презрительно повторил отец. — Пацаны — его одногодки за краюху хлеба вагоны грузят! Спины срывают! А тут мозоли…
     Мать вздохнула. Суровость и мрачный реализм отца так остро граничили с искусством и миром, где детям посчастливилось быть детьми, вместо того чтобы загибаться на пашне, на стройке или в шахте. И, пожалуй, он прав, вот только мы всё никак не можем перестать ровняться на буржуев, которые по-прежнему живут среди нас, сменив лишь должности и лозунги.
     — Зря ты так! Музыка — большой труд, — всё же решилась возразить отцу мама. — Послушай его игру. Хоть раз. И всё поймёшь.
     И тут я, сама от себя не ожидая, выпалила:
     — А можно и мне послушать?
     Родители сурово переглянулись. И мама ответила:
     — Если будешь вовремя и тщательно помогать мне с домашними делами, а не как обычно — слушай. Но не вздумай подслушивать, как в прошлый раз, и не отвлекай нас. Не позорь перед такими людьми. И ещё, не забывай: смотреть за Верой — твоя главная задача.

     ***
     Ожидание следующего воскресенья было нестерпимо волнительным и, как всегда, бесконечно долгим. Но оно наконец-то завершилось. Ранним июльским утром мама открыла дверь, и в комнату для занятий с сияющей и приветливой улыбкой вошёл он — юноша, имя которого мне было по-прежнему неизвестно. Увидев меня, на стуле в углу комнаты, он снова стал серьёзен, и, казалось, недоволен. Что опять не так? Неужели я смогу вызвать его улыбку, только если сделаю какую-то глупость? Плохая идея сюда явиться — это совершенно выводит из равновесия. Идиотка! Не следовало просить мать об этом. Такое прослушивание музыки меня погубит, я разволнуюсь и обязательно сделаю какую-то глупость, выдав себя с потрохами.
     — Проверим, что ты прорабатывал дома. Начнём с новых сюит Прокофьева к балету «Ромео и Джульетта», — озадачила скрипача мама, с усмешкой переводя взгляд то на него, то на меня. — Помни про посадку: локоть ниже, кисть ровнее. В прокофьевских скачках это особенно важно — иначе интонация поплывёт.
     — Хорошо, — скептически произнёс юноша. — Кстати, мама спрашивала, где вам удалось достать ноты до премьеры?
     — У меня свои источники, — отшутилась мать.
     — Может, вы и дату постановки знаете?
     — Этого, увы, не знаю. Начни с сюиты номер 2, опус 64. Следи за положением локтя и запястья, как я говорила.
     Молодой человек встал напротив пюпитра и протёр смычок канифолью из небольшой коробочки. Из футляра он достал глянцевую скрипку тёмно-вишнёвого цвета и уверенно, немного резко положил этот хрупкий инструмент на плечо. Я с замиранием сердца и смущением наблюдала за ним. Какие у него красивые пальцы и запястья! Они будто созданы, чтобы держать смычок и скрипку. Услышав прекрасную мелодию, я забылась. Воинственная и пронзительная, она поражала лаконичной гармонией, наполняя сердце готовностью к сражению, к преодолению всех запретов и препятствий на пути к любви, но сюита становилась всё напряжённее, трагичнее, громче и яростнее, сжимала сердце и устрашала. Я ждала, когда же снова повторятся те мотивы, что звучали вначале, но внезапно он остановился.
     — Почему ты не закончил? — спросила мама, ожидая финала.
     — Не люблю трагедии.
     Он быстро посмотрел на меня и тут же отвёл взгляд. Ему, наверняка, очень жаль погибших влюблённых из пьесы Шекспира. Так трогательно. Сердце неистово стучало и наполнялось восторгом.
     — Хм. Ну, это ведь просто одна из сюит к балету. Ладно. Раз душа не лежит — не надо. Сыграй Чайковского. «Мелодию», — мама поставила на пюпитр новые ноты. — Здесь главное — чистота интонации и длинное дыхание. Следи за локтем, особенно когда идёшь в верхние позиции — из-за посадки у тебя там частенько съезжает интонация. И держи ровнее кисть, чтобы вибрация была гибкой, а не зажатой.
     Скрипач кивнул, и мать обратилась ко мне:
     — А ты ступай. Посмотри, как там Вера, и начинай готовить обед.
     Я с трудом заставила себя встать со стула и уйти, ведь не увижу его ещё неделю, не услышу этой пронзительной, будоражащей мысли игры. А он даже не взглянул на меня. Видимо, надо было вызвать гнев мамы, споткнуться, удариться или вообще упасть, чтобы этот самовлюблённый музыкант обратил на меня внимание. Я вышла, закрыв за собой дверь. Дождавшись, когда закончится урок, я побежала к окну, но успела увидеть лишь белоснежную рубашку, быстро промелькнувшую между старых досок нашей изгороди. Весь день я была сама не своя. Не понимаю, почему этот скрипач на меня почти не смотрит, а если и взглянул пару раз, то так сурово, настороженно? Неужели обо всём догадался?!
     За ужином домочадцы быстро заметили мою угрюмость и задумчивость и наперебой принялись спрашивать, что случилось, но я лишь невнятно отмахивалась. Не рассказывать же им, что влюбилась?! И в кого?! В красавца-музыканта, которому совершенно неровня… А заодно в его незабываемую игру на инструменте, который я, похоже, ни за что на свете не смогу освоить. Перед сном я подошла к маме и тихонько спросила, может ли она снова попытаться преподать мне ещё несколько уроков, но отец услышал и недовольно проговорил:
     — Ты снова за своё?! Пожалей мать, у неё и так «пили — пи-и-или!» целыми днями. Такая музыка придумана для изнеженных и избалованных буржуев, таких как этот паренёк. Ты никогда не сможешь так играть! У нас нет для этого ни времени, ни средств. Так что перестань витать в облаках.
     Это невыносимо! Сегодня отец, как назло, услышал игру этого юноши и сравнил меня, не с кем-нибудь, а с ним, что оказалось особенно обидно. И хотя в этот раз внушение было произнесено без единого крепкого словца, задело оно, отчего-то, больнее всех прежних. Да, я рада, что отца впечатлила игра этого молодого человека. Но почему его, именно его, надо было поставить мне в пример?! Похоже, он учится далеко не первый год. А я? Что я? Два урока пения в неделю, периодическое шатание вокруг НемГосТеатра, да незамысловатые, выдуманные песенки? А ещё дом, школа, Вера, хорошо хоть уже без коляски, огород, палисадник, и всё благодаря вам, мамочка и папочка! В тот вечер я не на шутку разозлилась на скрипача и старалась его не вспоминать, но тщетно. Сюита номер 2, опус 64 то и дело возвращал к нему, звуча в голове почти беспрерывно. И, несмотря на колючие слова отца, я по-прежнему с нетерпением ожидала появления этого юноши, с трудом доживая до очередного воскресенья. Несколько раз я даже ходила в ту сторону, куда после урока шёл он, чтобы подсмотреть, где живут подобные баловни судьбы, но проследить за ним от начала и до конца, увы, не удавалось — то и дело встречался кто-нибудь из приятелей, и скрипач терялся из виду.

     ***
     Очередным воскресным утром, едва я собралась войти в комнату для занятий, как мама попросила меня прогуляться с сестрой и отнести обед отцу на работу.
     — А чего так рано?! До обеда ещё часа 3—4.
     — Отнесите сейчас. Когда вернётесь, соберёте смородину на компот и варенье. Мне ещё надо успеть всё это сварить.
     Как невовремя! Он вот-вот придёт. Ну почему?! Я всячески пыталась потянуть время, лениво складывая продукты для отца, но мама быстро закончила за меня, собрав обед и одев Веру.
     — Лиза, внимательнее на дороге, — наказала она, помахав нам вслед рукой.
     — Каждый раз одно и то же! Чего там высматривать?! Автобусы ходят в час по чайной ложке. Не телег же бояться?! — пробурчала я себе под нос.
     Мы вышли из дома. Я всё ещё надеялась увидеть скрипача, но никого не было. Постоим-ка чуть-чуть за соседским забором, авось появится. Прошло около пяти минут, и из-за поворота вышел он — худощавый юноша лет 18—19, среднего роста, со светлыми пшеничными волосами и тёмными, почти чёрными глазами. Походка его была осанистой, но слегка зажатой; казалось, он был уверенным и самодовольным, только когда играл на скрипке.
     Я глядела на него, не отводя глаз, боясь пошевелиться, и тут Вера громко выкрикнула:
     — Почему мы так долго стоим? Пошли, нас ждёт папа!
     Он тотчас взглянул в сторону изгороди, а я не успела вовремя скрыться. Боюсь даже представить свой нелепый и странный вид — гадкий утёнок: тощая, нескладная, с глазами непонятного цвета, с копной упрямых волос, которые вечно смехотворно торчат из кос и неряшливо растрёпываются. Да и наряд мой, как всегда, оставлял желать лучшего: запачканные носки, хорошо хоть вчера успела залатать, и платье, которому не суждено было иметь приличный вид из-за моих лазаний по заборам, драк с соседской ребятнёй и кривых рук, что нет-нет да проливали на подол компоты, супы, масло и всё, что вообще можно пролить. А стоптанные и почти разваливающиеся сандалии совершенно не оставляли мне ни единого шанса.
     Скрипач расхохотался и спесиво спросил:
     — Чего пялишься?
     Растерявшись, я всё-таки шмыгнула обратно за забор, что было более чем глупо. На этот раз я оказалась уличена за подсматриванием. Стыдно. Но разве нельзя посмотреть?! Дыру не протёрла — и будь доволен!
     — Зачем так орать?! — с досадой прикрикнула я на Веру.
     — Но мы же должны отнести папе обед, — искренне не понимая моего упрёка, отвечала сестра. — Мы ведь не в прятки играли?
     — Нет! Пойдём!
     Весь день я была очень разозлена и расстроена. Да, ношу старое тряпьё, зато оно удобное и я к нему привыкла. Да, не умею играть на скрипке, зато помогаю родителям по дому и с сестрой. Я люблю петь, ловить рыбу, метко стреляю из рогатки и мелкокалиберки10[10], а ещё бегаю быстрее всех в классе и учусь на «хорошо». Не по всем предметам, конечно, но что с того? Видимо, этого мало, чтобы такой гордец обратил на меня внимание. Значит, надо выбросить этого павлина из головы, а ещё лучше выдернуть у него из одного места все перья, чтобы не важничал. Или подправить кирпичом его слащавую мордашку.
     Я не попадалась скрипачу на глаза почти до конца лета, но по-прежнему не упускала момента послушать, как он играет. Я испытывала к этому юноше самые противоречивые чувства. В душе кипели обида, гнев, злоба и одновременно какой-то непривычный, неописуемый восторг, даже счастье. А от осознания того, что он снова пришёл в наш дом, сердце билось так же сильно, как после стометровки на олимпиаде. Я никому об этом не говорила. Мне всего пятнадцать — не самое подходящее время для сердечных дел. Но я думала, что однажды повзрослею, и он ещё обратит на меня внимание. И тогда эти чёрные как бездна глаза, такие серьёзные, но вместе с тем такие смешливые, посмотрят в мою сторону, и прекрасная улыбка, которую я узнала бы из миллиона, будет сиять только для меня. Теперь, наряду со звучавшей музыкой, перед сном в голове мелькали мечты о нём. О том, как мы поженимся, и у нас будут дети с такими же невероятно красивыми глазами и улыбкой. После такого я раз за разом бесконечно удивлялась, откуда же в моём котелке берётся такая несусветная каша?! Зато особенно крепко и безмятежно засыпала.

Глава 5 — Погрызанный велосипед

     В один из тёплых августовских вечеров маме почему-то вздумалось выпроводить нас на прогулку. Я выбрала пройтись до своего любимого парка-стадиона. Для Верочки, конечно, далековато, ну ничего, потихоньку дотелепается. Главное, не говорить матери, что идём на стадион, чтобы не волновалась. Да ей, похоже, и дела нет — всё носится с нашими нарядами. Верочке — костюмчик из тёмно-розового штапеля, а мне — платье, подаренное Ниной Захаровной Полянской — хорошей приятельницей моей покойной бабушки. Надевай, говорит, и всё тут! Мол, с мая в шкафу пылится. Пришлось напяливать. Ох уж эти дурацкие кружавчики на подоле и странный голубоватый оттенок! Быстро заплетя косы и окинув взором новый образ, я брезгливо поморщилась.
     — Не нравится?! — удивлённо воскликнула, заплетавшая волосы Веры, мама.
     — Нет! Как будто не Азарова Лиза, а кто-то вроде Синицыной Вальки и Антошиной Машки — этих воображал и кривляк. Они такие дуры!
     От упоминания об одноклассницах-зазнайках лицо невольно скривилось.
     — Не говори глупости! Тебе очень идёт! Прямо к глазам! «Чиста небесная лазурь, теплей и ярче солнце стало…
     — Пора метелей злых и бурь опять надолго миновала, — процедила я, завершив строки плещеевской «Весны». — Жаль, что меня не миновала эта одёжа.
     — Да уж, конечно! Красивое, новое платье — такая мука!
     — Ну, насчёт красоты я бы поспорила!
     — Да тебе лишь бы поспорить! — начала заводиться мать. — Любая на твоём месте, получив такой подарок, плясала бы от счастья! А ты Полянской даже спасибо нормально не сказала. Так, буркнула сквозь зубы, мерить отказалась и в шкаф — с глаз долой!
     — Зато ты сказала! Едва ей в ноги не упала! — не уступала я, насмешливо продолжая перечить родительнице, но тут же возмущаясь: — А я не просила! Я который год прошу совершенно другое, а вы как не слышите!
     — Сколько можно ворчать и упрямиться?! — слегка прикрикнула мать, но тут же, успокоенная прильнувшей к её груди Верой, смягчилась: — Неужели совсем не хочется нарядиться?
     — Представь себе! — пробурчала я под нос, ненароком всё же поглядывая на отражение в зеркале.
     — А пора бы! Сколько можно таскать по улице самые блёклые и заношенные платья?! Когда есть поновее и без латок. А ты что по дому, что в люди! Уже не маленькая — понимать должна.
     — У-у-у, — неохотно промычала я. Какой смысл наряжаться, когда после первой же игры в вышибалы новенькое платье будет ничуть не лучше обносков?! Сама же потом отчитает за то, что я всё замарала и заставит выстирывать! Делать больше нечего!
     — Так и решат, что моя дочь — неряха.
     — Да пожалуйста! Плевать! — прокричала я, взбешённо взъерошив волосы на макушке так, что около лица выбилось несколько прядей. — А будешь и дальше чихвостить — вообще сниму! И больше не надену! Ни в жисть!
     — Не злись, сестричка! И платье носи! Ты в нём очень красивая! — внезапно примирительно-умилительно выдала Вера, и мы с матерью тотчас умолкли.
     Но всё равно не понимаю, чего она так распереживалась? Раньше ей и дела до моего тряпья не было. Максимум могла буркнуть насчёт очередной дыры или пятна, а дальше — носи себе сколько влезет. А тут вдруг сразу «неряха»! Но, как бы я ни пыталась убедить себя, что до всего этого мне совершенно нет дела, обида всё же уже успела закрасться в душу. Я ведь и сама уже не раз замечала, что будто бы застряла в возрасте десяти — двенадцати лет и упорно не хочу признавать, что близится юность. Особенные дни начались ещё два года назад. А одноклассницы, даже Боброва, давно стали следить за внешним видом и с удовольствием наряжались по праздникам. Может, мать права? Пора. Любая девочка, действительно, была бы рада такому платью.
     Мама осторожно подошла и пригладила растрепавшиеся косы, поправив выбившиеся пряди, с обеих сторон обрамившие лицо, и повернула меня к зеркалу:
     — Взгляни. Так даже лучше. Верочка дело говорит — красавица!
     Но я не любая и не собираюсь радоваться каким-то там тряпкам! А раз красавица — платья тут вообще ни при чём!
     В парк-стадион я часто приходила с друзьями — побегать, поиграть в мяч или просто прогуляться и купить эскимо или ситро. Но сегодняшний вечер стал особенным — я увидела на стадионе сразу двух знакомых: Вальдемара, подкручивающего сиденье велосипеда, и сидящего на скамейке рядом скрипача. Как Гесса угораздило подружиться с таким павлином?! Если только это не…
     — Привет, Вальдемар!
     С тех пор как ему запретили с нами гулять, прошёл почти месяц, и я была очень рада встрече. Особенно с его веломашиной, с которой едва хватило ума не поздороваться заодно с владельцем. Вот бы снова выпросить «Дукс» покататься. Хоть на чуть-чуть! Стоп, а что это за царапины на раме?! Видимо, кто-то вправил велосипеду рога и без нашей шайки-попрошайки.
     — П-привет! — взволнованно отозвался Гесс, и будто бы смутившись, опустил глаза. Дело наверняка в наряде. Даже ему стыдно из-за этого маскарада. Так и друзья узнавать перестанут. Или примут за клоунессу. Больше не стану никого слушать и буду носить только то, что привыкла!
     — А у тебя, Аза, оказывается, есть приличное платье? — неожиданно обратился ко мне безымянный зазнайка, в то время как Вальдемар тут же уставился на него, округлив глаза.
     Кто?! Аза?! От фамилии что ли? Или на цыганский лад?! А может, как одна из наших коз?! Поди, услышал, как её звал отец. А ещё выскочка заметил это охламонское платье! Ну, а как же?! Сам-то не дурак принарядиться. Хорошо, что среди моих друзей нет таких олухов, которые сперва замечали бы не человека, а его наряд. И что значит «приличное»?!
     — Да, есть. А ещё у меня есть имя! — ответила я, остановившись напротив скамейки. Ну, наконец-то! Настал момент знакомства!
     — И как же твоё имя? Хожу к вам уже третий месяц и не знаю.
     И в самом деле, вышло довольно странно.
     — Лиза, — немного смущённо представилась я, робко протягивая руку. — А твоё?
     Скрипач молчал, невоспитанно игнорируя рукопожатие.
     — Оно ему н-не н-нравится. В-вилфрид! Его зовут В-вилфрид! С-сокращённо Ф-фрид или Вилл.
     — Во дела! И правда не очень! Собачье какое-то, — решила отплатить я за козью кличку и невежливое поведение с глупыми заскоками. Интересно, что означает это чудное, вероятно, немецкое имя, которое ему совершенно не подходит? По звучанию совсем не то, может, хотя бы по смыслу. Знать бы, как правильно пишется — можно было бы перевести по словарю.
     Вальдемар стал громко хохотать, а скрипач со спокойным равнодушием проговорил:
     — А твоё — кошачье. У бабушкиной соседки была кошка — Лизка, пока дворовой пёс… Вилфрид, по-моему, её не загрыз.
     — Не с-смешно! Его Бобик з-звали. Он б-бешеный б-был. Хочешь, и тебя Б-бобиком звать б-будем? Его, к-кстати, сосед вилами з-заколол.
     Я громко расхохоталась.
     — Хорош б-балаболить, б-братец, раз не н-научился, — издевательски передразнил Вальдемара товарищ «собачье имя».
     — Так вы братья… — сочувствующе вздохнула я, окончательно убедившись в своём предположении. Их сходством были лишь светлые пшеничные волосы и что-то едва уловимое в улыбке.
     — Ага, — довольно подтвердил Вальдемар.
     Бедняга даже не понимает своего несчастья! Жаль, что ему запретили дружить с нашей компанией — был бы подальше от этого задиры. Чёрт! А не рассказал ли он скрипачу про тот поцелуй у озера?! Я же сама предлагала похвастать брату, понятия не имея, что он — мамин ученик. Но ничего ведь не получилось! Неужели Лягушонок стал бы позориться?! Совесть стала яростно грызть меня, как бешеный Бобик грыз кошку Лизку, и я сконфуженно умолкла.
     — А это т-твоя с-сестра — Вера? — прервал всеобщее неловкое молчание Вальдемар, по-прежнему избегая взглядом меня и мой наряд.
     — Ага. Пойдёт в первый класс. А я её уже читать и писать научила!
     Пришлось слегка прихвастнуть, дабы хоть немного облегчить муки совести, но, заметив на себе пристальный и какой-то особенно насмешливый взгляд скрипача, я тут же снова стушевалась. Но откуда мне было знать, что он брат Вальди?! Просто засада какая-то! Хочу слинять. Слинять прямо сейчас!
     — Слушай, а можно я прокачусь? Раз всё равно пока не ездите, — решила я совместить приятное с полезным.
     — М-можно! Т-только аккуратнее с с-сиденьем. Т-теперь оно всё время п-перекручивается.
     — А что случилось?! И рама поцарапана…
     — Да т-так, — покосился Вальдемар на тотчас насупившегося братца. — З-завтра батя обещал к-купить в-винты. П-починю и подкрашу.
     Ну ясно! Вальди настолько боится брата, что даже не может сказать прямо, что «собачье имя» погрыз сиденье и раму, ну или что он там с ними сделал…
     — Я недолго. Посиди здесь, — наказала Вере и тут же обратилась к Вальдемару: — Посмотри за ней. Ладно? Она не егоза. Как посадили, так и просидит.
     — Х-хорошо, — слегка взволнованно отозвался Вальди, очевидно непривыкший нянькаться с детишками, и быстро опустил для меня сиденье.
     Я резво устремилась по стадионным дорожкам, ощутив дурман скорости, свободы и встречного ветра. Кружа по парку, я почти забыла о братьях и собственном смущении. Как же здорово, что за три дня до конца каникул мне посчастливилось снова сесть за руль этой замечательной веломашины! Вернее, встать. Ведь сидение при малейшей попытке на него опереться крутилось, больно упираясь во все мягкие места. Не слетело бы вовсе. А то ещё бродить — искать и терять время. Ну, «собачье имя»! Что же он сделал?! Наверняка знатно шлёпнулся! То-то одет в рубашку с длинным рукавом — под ней и брюками наверняка сплошные ссадины. И поделом!
     Накатавшись, вернее, решив, что пора бы поиметь совесть, а не сбагривать надолго свою подопечную на Вальдемара, я вернулась к трибунам. Ребята о чём-то оживлённо беседовали, пока Вера неуклюже облизывала эскимо, щедро ляпая на подол белоснежную липкую массу. Я тоже хочу, но мне даже замараться нечем. Разве что следовало тоже шлёпнуться с велосипеда, но это гораздо менее приятно. К тому же мне точно не удалось бы избежать нагоняя за порчу платья. А Верочке можно — «она же ма-а-аленькая»!
     — Я с-сам в-вёл. В-всю дорогу! И к Ц-циглерам, и обратно. Из Анисовки! — довольно рассказывал брату Вальдемар и, едва я подъехала, тотчас же отчитался: — В-всё хорошо — я к-купил ей эскимо. Ты не п-против?
     Конечно, против, потому что ты не купил его и мне!
     — Ой, дык, она же в-вся в-вымазалась! — тут же сокрушённо отметил горе-нянь. — Извини!
     — Ничего! Зато, вон какая довольная! Спасибо хоть сказала? — слегка сурово спросила я сестру. Та промычала что-то невнятное, не отрываясь от мороженого.
     — С-сказала, с-сказала, — улыбнулся Вальди. — Т-точно не с-страш…
     — А запаску отец менял? — встрял в наш разговор «собачье имя».
     — Н-нет, тоже с-сам!
     — Ну, правильно! Сам взорвал – сам и поменял! – захохотал Фрид.
     — Дык с-само рвануло!
     — Ага! — скептически отвечал скрипач.
     — Да я т-тебе г-говорю! Я ж аккуратно. В-все к-кочки объезжал!
     — Физику надо лучше учить!
     — А ф-физика тут п-при чём?
     — При том. «При постоянном объёме давление газа прямо пропорционально абсолютной температуре». Закон Шарля. Я ж видал, как ты качал! Поди, рука отсохла! Вот и рвануло по пути, когда разогрелось.
     Похоже, если бы не Володино заикание, их голоса тоже были бы довольно схожи. Но не тембр, а скорее интонации и некоторые манеры речи.
     — К-какой умный! Ты т-только не травись больше, а то мать не п-переживёт, и бате к-кислоту не п-подсовывай!
     — Так я ж подписал: HCl! Кто ж ему виноват, что такой невнимательный?
     Он что, пытался отравиться?! Похоже, товарищ «собачье имя» и впрямь бешеный.
     — Ещё раз г-говорю — не лезь в г-гараж! Он мой и б-батин! — с робостью и обидой в голосе проговорил Вальди.
     — Хорошо. Вот там и живите, нечего в дом грязь таскать!
     Конечно, забавно наблюдать их препирательство, но я не я, если позволю кому-то обидеть друга!
     — А ты, погляжу, тот ещё зануда, — презрительно обратилась я к скрипачу. — Физику учи! Грязь не таскай! А как насчёт научиться нормально кататься, а не ломать велосипед. Вальдемару из-за тебя придётся его чинить и красить.
     — Д-да. И с-спицы к-каждый раз п-поправляю…
     — Так за собой и поправляешь! И цепь натягиваешь.
     — Т-только за т-тобой! Ездишь к-как б-безрукий! — наконец-то твёрдо и решительно высказался Володя, явно довольный моей поддержкой.
     — Тоже мне велогонщик, — спокойно произнёс Вилфрид с некоторым безразличием в голосе. — При желании стану лучше тебя и в этом!
     Вот уж отмочил, так отмочил! Совсем обнаглел!
     — Ёлки-палки!!! Да чем ты лучше?! — тотчас вступилась за товарища я. — Только и знаешь, что скрипку мучить! А Вальди и велосипед починить может, и рисует, и фотографирует.
     — Знаю я, как он фотографирует и что, — насмешливо покосился на брата товарищ «собачье имя».
     — Ты ничего не понимаешь! У него получаются очень хорошие снимки!
     Чего пока не могу сказать о рисунках, ведь увидеть ни один из них так и не получилось.
     — Да я же не спорю. Несколько были особенно хороши! Правда, братец? — громко смеясь, издевался гадёныш Вилфрид.
     Вальдемар отчего-то умолк и потупил взгляд. Этот выскочка совсем его заклевал!
     — Да ты просто завидуешь! Потому, что сам не умеешь ничего, кроме как играть Чайковского!
     — Ну конечно! А может, тебе показать эти шедевры фотоискусства? А, братец, покажем?
     — А может, сначала ты перестанешь показывать свою невоспитанность?! — прошипела я, поражаясь, почему Вальди позволяет так с собой обращаться. — Он, в отличие от тебя…
     — Л-лиза, н-не надо! В-всё н-нормально.
     — Да как нормально? Что за новости?! Пусть докажет, чем он лучше. Починит сидение, раз сам сломал, или прокатитесь на время по стадиону. Я засеку!
     — Н-не н-надо. П-пожалуйста!
     — Ах, не надо?! Ну ладно. Нравится терпеть — терпи!
     С этими словами я схватила за руку Веру и резво направилась прочь. Хорошо, что Вальдемару запретили с нами общаться – пусть торчит рядом с зазнайкой-скрипачом и выслушивает его насмешки, чинит после него веломашину, доедает за ним объедки или что там ещё… Жалкий слабак и трус! А «собачье имя» тоже хорош! Если бы и его больше не видеть! Хватает зазнаек-одноклассниц. Но он ведь всё равно будет приходить на занятия к матери. Значит, нужно просто выкинуть его из головы. Нет, не так! Я обязуюсь сделать это с началом учебного года, а ещё повзрослеть и серьёзно заняться учёбой! Иначе выходит, что родители зря позволили учиться дальше, а не отправили работать. К тому же с этого года можно будет вступить в комсомол. Так что теперь будут особенно нужны хорошие отметки и примерное поведение.
     Мой гениальный план — забыть скрипача как страшный, неловкий сон — почти удался. Продержался два дня. Целых два дня! А потом мама, сама того не ведая, взяла и щедро подсыпала в мою голову новых мечтаний. Целую телегу.
     — Вилфрид Гесс прекрасно играет, — ни с того ни с сего начала она, перебирая яблоки для повидла.
     Имя. И фамилия. Будь они неладны! Знала бы их раньше — догадалась бы, чей он братец! И давно забыла бы и думать!
     — Очень способный парень. Воспитанный. Учится на одни пятёрки. Из хорошей семьи… А из себя… прямо принц из сказки.
     — Мама, ты что такое говоришь?!
     Неловко до жути. К чему это?! Проверяет мою реакцию? Или и правда так думает? Хотя… в глупых фантазиях о всяких принцах мать всегда была чемпионкой. Увидит в кино или в театре красивого артиста — и всё, уже решает, из какого он королевства-герцогства. Бывало смешно. А сейчас… сейчас это только злит и смущает.
     — Ой, дочка, сама не знаю. Юность вспомнила. Как вся жизнь впереди была… вот как у вас. Эх… Ступай спать. Не слушай бестолковую. Одно только скажу: гулять — гуляйте. Все гуртом, но вдвоём… наедине оставаться не смей. Девичья честь — лучшее приданое. Да и вообще… не нашего поля он ягода.
     Я что-то взволнованно гукнула в ответ и пошла спать. С чего вдруг такие речи?! Мне ещё рано о таком думать. И потом — глупости! Всё это сплошные, мамины глупости!
     Но вот что самое обидное. Каждый раз, когда я втайне от себя самой надеялась… увидеть его во сне, меня ждал полный провал. Снился кто угодно. Сосед-одноклассник Мишка Шумилин, дворовой пёс… хоть кто! Но не он. А сон, который пришёл под утро… он был не похож ни на что: ни цветной, ни простой и беззаботный, ни из тех, что вообще не запоминаются. С самого начала — необъяснимая, бессильная тревога. Будто давит на грудь. Я видела одновременно знакомые и будто бы чужие края. И птиц. Хищных птиц. Они кружили. Кружили над этими странными, невиданными местами. С разрушенными и сожжёнными домами. С поредевшими, обгорелыми деревьями. Земля была пустой. Вся в ямах. Без единой травинки. Будто мёртвая. Тишина… но не тихая. В ней не было ничего живого. Ни шорохов, ни голосов, ни смеха. Ни лая, ни мычания. Только этот тяжёлый гул. И вой. Как стон. Всё, что я видела, колыхалось и дрожало. Как кадры из кинохроники в кинотеатре. Серые. Размытые. Словно сквозь дымчатую вуаль… И вдруг… золотой луч. Он разорвал этот серый туман. Озарил обрывки мрачных грёз. И я проснулась. От яркого солнечного света, который пробивался сквозь тонкое кружево занавесок.

Часть 2 — Шкодница

Глава 6 — Камень неба

     Мать не разговаривала со мной уже пятый день. Причин на то было, как минимум, две. Во-первых: я, по дичайшей глупости, слиняла с линейки в школьный сад — смотреть драку моих товарищей с какими-то остолопами из соседней школы. Но я не просто пропустила торжественное мероприятие, я прозевала момент, когда для Верочки прозвучал первый звонок! Прослушала, как читает она стихотворение, что мы вместе учили. Проглядела, как дарит цветы первой учительнице. И пока они с мамой, наверняка, искали и ждали меня у школы, я «отмечала» победу наших, куря с любимой, лихой компанией папиросы, что на радостях раздал всем Юрка. А потом, когда внезапно вспомнила, что меня, наверняка заждались, произошло во-вторых. Очертя голову рванув через кусты, я умудрилась разорвать и белый, кружевной передник, и новые, хлопковые чулки! Кто бы знал, какой неуклюжей дурой и хулиганкой я казалась самой себе в тот момент, когда ввалилась в школьный двор! На моё счастье народ уже разошёлся, но мне всё равно хотелось сгинуть со стыда. Вслед за мной из сада выскочили Аля и Катя. Ну, с ними понятно — боялись за братьев. Но я-то зачем подалась?! И девчата не курили, а их наряды, остались чистенькими и целёхонькими, как ни в чём не бывало. Но я есть я… Грязная хулиганка, одетая в сплошное рваньё, «украшенное» репьями и пропахшее папиросами.
     Вернувшись домой и, поймав на себе как никогда суровый и укоризненный взгляд матери, я мигом промчалась в спальню, желая провалиться сквозь землю ещё сильнее, чем хотелось на школьном дворе. Но, вопреки «ожиданиям», мать не пошла за мной, чтобы отчитать. Она даже сделала вид будто не почувствовала запах курева, и вечером, по совершенно неясной для меня причине, не стала жаловаться отцу. Попытка оправдаться, пока папа не вернулся со смены, была встречена глухой тишиной. Даже признание в том, что курила, было благополучно проигнорировано. Так что стыд грыз меня безмолвно, так сказать, один на один. А слова сестрёнки о том, как искала меня в толпе учеников окончательно заставили почувствовать себя полной гадиной. Вторых чулок и запасного праздничного передника у меня, само собой, не было. В этом году родителям и без того пришлось туго, ведь в школу собирали уже двоих, отдавая последние сбережения и отказывая себе в лишнем куске хлеба. Так что просить обновки, после произошедшего, было бы просто верхом бесстыдства. Им и так «повезло» с дочерью. Мать, наверняка, уже не раз пожалела, что не отправила в подмастерья к какой-нибудь портнихе или доить коров в колхоз. А ведь ещё несколько дней назад я клялась самой себе, что возьмусь за ум и стану серьёзнее! Но стоило только услышать о драке, как самоконтроль и разум вышли за пределы моей власти, отдав бразды правления бунтарству и любопытству. В какой-то момент я едва ли не ввязалась в драку сама, насилу остановленная Катей. Даже не представляю, на что бы был похож мой наряд тогда. А я сама, наверняка, осталась бы с подбитым глазом, как у Сёмки — младшего из Катюшкиных братьев, получившего от тех ребят больше всего подзатыльников и оплеух. Что ж, сегодняшняя проделка должна стать мне хорошим уроком.
     Стоически сдерживая слёзы, я залатала и выстирала вещи, а утром отправилась на уроки в, мягко говоря, не самом благообразном виде. Вместо праздничного передника, что после стирки превратился в подобие половой тряпки, пришлось надеть чёрный, нарвавшись за это на укоры учителей. А криво заштопанные и едва высохшие к утру чулки всю неделю вызывали насмешки некоторых особо задиристых одноклассников. Что ж, ничего не попишешь. Заслужила! Но чинёные чулки — цветочки по сравнению с посеревшим и окривевшим из-за штопки передником. Месяц-другой — и надену сапоги, а там и шерстяные колготы. Да и не видно их особо. По крайней мере, когда сижу за партой и не выхожу на переменки. А вот праздничный передник — беда так беда! Он хоть и нужен всего-то пару раз за четверть, но надевать на праздники такое грязное барахло — позорище похлеще курения. Отбелить его за всю оставшуюся неделю так и не вышло, так что скоро придётся сознаться во всём отцу. Затем меня, а скорее всего, нас с матерью ждёт знатный нагоняй. А уж потом батя выделит средства на покупку белой кружевной ткани. В воскресенье днём он будет дома, к тому же это второй мамин выходной и на столе наверняка будет много вкусной еды. Так что послушаю скрипача, пообедаю, а потом сдамся на милость сытого и отдохнувшего родителя. Надеюсь, его гнев будет не так силён, как рисует измученное стыдом и страхом воображение.
     Но мой, в общем-то, вполне неплохой план внезапно рухнул, когда в субботу утром мама вдруг нарушила свой обет молчания. С суровостью нашей математички она объявила, что кружево для передника есть у Нины Захаровны и старушка приглашает нас втроём с Верой на чай. Я едва ли не завопила от счастья, но боясь что мой неконтролируемый восторг заставит мать передумать, просто пробормотала, что очень благодарна им обеим. Признаться, не слишком-то любила ходить к Полянской с матерью. Занудные беседы о воспитании детей, о здоровье и о жизни порядком утомляли, а после комментариев относительно того, какая я озорница, совершенно нежелающая «вести себя как все нормальные девочки» хотелось и вовсе разругаться с ними и сбежать куда подальше. Но, на сей раз, коль уж старушка согласилась прийти мне на выручку — буду терпеть. Тем более, сегодня их ликбезы будут более чем заслужены, а я намерена даже как следует повиниться.
     Подходя к дому Полянской, мать тихонько, чтоб не слышала сестрица, шепнула:
     — Не стала рассказывать о твоей проделке. Слишком стыдно. Так что лучше просто молчи.
     Парализованная ядом стыда, вновь наполнившим все мысли, я не смогла даже кивнуть ей в ответ и в доме у Нины Захаровны наотрез отказалась от чая и держалась от них обеих подальше. Именно в этот день, поглощённая какой-то особенной печалью и серьёзностью, я впервые подробно и осознанно рассмотрела жилище старушки. Снаружи это был самый обыкновенный, ни чем не отличавшийся от других небольшой деревянный домик, с таким же кропотливым трудом, как и наш, восстановленный после случившегося десять лет назад наводнения. Внутри же дом был сказочно красив и уютен. Со вкусом подобрана мебель, накидки и шторы. Некоторые вещи были настолько изысканы и необычны, что я, как заворожённая, смотрела на них, не отводя глаз, а в голове, между тем, непроизвольно сплетались воедино самые разные звуки. Шуршание воздушной фатиновой занавески, встряхивание широкой, накрахмаленной скатерти, тончайшее позвякивание фарфоровых чашек и блюдец, тихая мелодия, льющаяся из граммофона, стоящего в противоположной части дома, и шум колыхаемой лёгким ветром листвы за окном — всё сливалось, создавая неповторимую композицию, музыку спокойствия и всеобъемлющего тепла и защищённости. Возможно, так казалось потому, что здесь было спасительное кружево или жила старушка, что совершенно безвозмездно была готова его отдать. Я осознала, как много значит Полянская для мамы — её помощь в присмотре за Верой, искренние слова поддержки, участливые вопросы и мирные беседы под горячий чай, добрая улыбка, житейская мудрость и этот по-особенному тёплый дом, в котором нас троих всегда ждут, чтобы ни случилось.
     Пока мама, Вера и Нина Захаровна пили чай из фарфоровых чашек с нежным узором и беседовали, я, впав в забытьё, наслаждалась самобытной «мелодией» этого по-особенному родного уголка и с неуёмным любопытством и восторгом рассматривала всё вокруг. Остановившись у тщательно отполированного трюмо, я любовалась изящными литыми ручками шкафчиков, полукруглыми фасадами и резными ножками. Чудилось равномерное шипение раскалённой бронзы, льющейся в глинисто-песчаную форму, ритмичный стук и посвистывание рубанка, скользящего по плотной древесине, шуршание стамески, вырезающей причудливый орнамент. Взгляд остановился на прикрывавшей столешницу салфетке, изумляющей воздушной лёгкостью ажура, и в голове тут же послышалось звонкое перестукивание коклюшек11[11] и едва различимый шелест ловко перебрасываемых нитей, сплетающийся в причудливый узор. Висевшее на одной из створок трюмо ожерелье из хрусталя, будто тихонько скрежетало бусинами, мерцающими в лучах полуденного солнца и отражавшимися в зеркалах трюмо. Я будто бы слышала даже звуки этих отблесков. Тихие, но вместе с тем необычайно чистые. Чем более разноголосым становился концерт в голове, тем более взволнованно я пыталась «поймать» мелодию и запомнить каждый перелив. Расписные шкатулки, скрывая под покрытыми диковинными орнаментами крышками неизведанные миры, будто перешёптывались друг с другом о том, какой блестящей и торжественной была прошлая жизнь, сколь пышной тогда была мода, сколь величественной красота, сколь романтичной любовь.
     Внезапно в одной из тех шкатулочек, которая почему-то оказалась открыта, заискрилась серебряная оправа старинной броши с огромным камнем. Цвет кабошона был неописуемо красив: от голубого до тёмно-синего с фиолетовым отливом, с серебристо-белыми, словно звёзды на небе, вкраплениями, и стеклянным отблеском. Я упустила нежнейшее и безмолвное воспроизведение музыки и, словно впав в беспамятство, достала и принялась рассматривать украшение. Как будто зрение и слух вступили в незримый бой, в котором звуковое наслаждение уступило место зрительному.
     — Лазурит, — произнесла голосом, полным ностальгической грусти Нина Захаровна. — «Камень неба».
     Я слегка вздрогнула от её неожиданного появления и с некоторой неловкостью положила брошь на место.
     — Символ искренности и помощник в реализации задуманного. Это подарок от родителей в день моего восемнадцатилетия. Прошло не меньше полувека… да что там, — вспоминая, прервалась она, — шёл 1876 год, значит, без малого 53 года.
     — Но она совсем как новая! — недоумевая, произнесла я.
     — Да, над некоторыми вещами время почти не имеет власти. А есть и те, для которых времени не существует вовсе.
     — Как это?
     — Начнём с простого. Тебе нравится это трюмо?
     — Да, очень красивое.
     — В эти зеркала смотрелась ещё моя бабушка, когда была такой же юной, как ты. Только представь, сколько оно повидало! Чего только стоило то половодье! Знаешь, почему древесина не разбухла, не покрылась плесенью?
     — И, правда, почему?! — с нескрываемым любопытством спросила я, вспоминая, во что превратилась едва ли не вся домашняя утварь у нас и у соседей.
     — Для создания настоящего произведения искусства мастер берёт самое лучшее, — ответила Полянская, проведя рукой по гладкому фасаду. — Это морёное дерево. Лёжа на самом дне реки или болота десятки лет, оно набирает прочность.
     — Прочность?! В воде?!
     — Именно так. То, что должно разрушить, придаёт стойкость. Но морёная древесина выходит далеко не из каждого бревна. Дерево должно иметь высокую плотность, чтобы под тяжестью собственного веса оказаться на дне, а не загнить, плавая на поверхности. Так и с людьми. Не каждый способен выдержать испытания с честью, пусть даже оказавшись на самом дне жизни. Ещё реже удаётся обрести стойкость. Но речь немного не о том. Время неумолимо. И когда-нибудь, пусть и очень не скоро, это трюмо всё же обветшает. К слову, люди теряют внешнюю красоту куда быстрее, чем большинство пусть даже не самых изысканных вещей.
     Старушка выдвинула верхний ящик туалетного столика, достав оттуда портрет юной рыжеволосой красавицы с ярко-голубыми лучистыми глазами и алыми губами.
     — Здесь мне не больше двадцати. Художнику в полной мере удалось передать всю прелесть, лёгкость и наивность моей молодости. Похожа? — с лёгкой иронией спросила Полянская.
     Я изумлённо посмотрела на портрет и, недоумевая, перевела взгляд на Нину Захаровну. Передо мной была старуха, не имеющая ничего общего с изображением. Разве что тот же лучистый взгляд и добрую улыбку. Однако, не сумев облечь увиденное сходство в слова, я лишь пожала плечами.
     — Едва ли. Как видишь, милая, внешняя красота быстро угасает, она призрачна. Подлинная же красота состоит в доброте сердца, в силе духа. Это и есть самое лучшее в нас. То, что способно сделать из человека настоящее произведение искусства. Добрые дела и смелость — вот что остаётся в истории. Вот что помнят и передают из уст в уста. Вот о чём пишут книги и сочиняют песни. Расти их в себе. И никогда не позволяй украсть. А ещё есть искусство. Подлинное искусство, в котором душа автора живёт вечно. Лучшие ароматы, мелодии, песни, стихи и книги — не умрут. Библия, которую веками жгли, прятали и уничтожали и продолжают уничтожать и прятать от нас до сих пор, — цела. Её копируют, переписывают и берегут. Бессердечным людям никогда не удастся уничтожить всё до последнего экземпляра. А настоящая любовь… дай Бог, если тебе доведётся её испытать, ты сама всё поймёшь. Узнаешь, как два сердца, стуча в унисон, сливаются воедино. Как две души, звуча на одном ладу, обходятся без слов. Как два тела, будто корни дерева, сплетаются намертво, вместе расцветая или погибая навсегда. Но порой даже то, что кажется гибелью, есть возрождение для новой жизни. Подобно дереву, что ждёт своего часа под толщей воды и ила. Возьми эту брошь и пусть она напоминает тебе о моих словах.
     Сказав это, она вытащила украшение из шкатулки и прикрепила к платью. Ха! На моём затасканном наряде обычно красовались пятна или репьи, а брошь выглядела, как бельмо на глазу! Прежде я имела дело исключительно с камнями, подходящими для рогатки. А к такому камешку нужен соответствующий фон, но его нет. Как и нет повода вообще носить подобные цацки. В школу — нельзя. На прогулках с друзьями наверняка потеряю или кто-нибудь умыкнёт. На праздник — не позволит отец. Да и рано мне ещё. Я уж было потянулась отколоть и вернуть обратно, как вдруг подумала: можно ведь продать, деньги будут нелишние! Вдруг хватит на велик?! А нет — накуплю гору мороженого себе и друзьям!
     — Зачем это, Нина Захаровна? — подошла вдруг мама, кормившая сестру и не слышавшая нашей беседы. Ёклмн, наверняка сейчас же вернёт!
     — Оставь, Леночка. Лизе она очень понравилась, мне будет приятно, если она возьмёт. Кому, как не вам достанется всё это? А воспоминания о покойных родителях, Павле Никифоровиче, Светланочке и Николеньке всё равно будут тревожить мою душу, пока мы с ними не встретимся, и дай Бог, этот час уже близко.
     — Ну что вы, Нина Захаровна, не говорите так!
     — Я врач, мне ли не знать? — с грустью сказала она, но потом торопливо и с некоторым задором произнесла: — Полно, не будем печалиться! Идёмте смотреть кружево.
     Старушка подвела нас к старинному сундуку с резным узором и росписью и, открыв его, достала удивительно нежную, ярко-белую кружевную ткань.
     — Замечательно! — воскликнула мама, а потом ещё долго и безрезультатно пыталась всучить Полянской деньги за отрез. Но старушка не просто сумела отказаться, но ещё и умудрилась всучить матери деньги на пошив.
     Солнце уже садилось, скоро должен был вернуться со смены отец и мама, поговорив ещё немного с Ниной Захаровной о здоровье нашей Верочки, иногда мучившейся от болей в животике и внимательно выслушав её советы, стала прощаться со старушкой.
     Дома я долго размышляла о том, как Полянской удалось сохранить предметы из её прошлой жизни. Возможно, дело было в том, что её уважали как прекрасного врача или в том, что Нина Захаровна почти никогда не звала гостей, способных наболтать лишнего там, где не следует. А может и в том, что в целом старушка много лет жила тихой и неприметной жизнью, а нечто по-настоящему ценное у неё отняли давным-давно и безвозвратно. После ужина, сидя вдвоём с мамой на кухне, я тихонько решилась заговорить о доме Полянской:
     — У неё так красиво! Столько необычных вещей!
     — Да, но это лишь ничтожные остатки той роскоши, в которой они жили. Помню, как ноябрьской ночью 1917 г. видела в окошко нашей небольшой усадьбы, как красные выводили их из дома под дулами пистолетов. Через месяц мы узнали, что без суда и следствия пристрелили мужа, а сына Николеньку и дочь — подругу мою лучшую — Светочку — отправили в приют. Больше мы о них ничего не слышали, как не искали. Саму Нину Захаровну спасли только её золотые руки. Тогда она достала с того света дочь красноармейского генерала, больную холерой. Вскоре после убийства Полянского и разграбления их дома настал и наш час расплаты. Родителей красные оставили в живых, но нас вышвырнули из усадьбы и переселили в халупу на окраине города, да такую древнюю, что сорвало её в урагане и разбило в щепки. Твои бабушка с дедом ушли раньше — от холеры. Через два месяца после твоего рождения. Только карточка на память осталась.
     — Они были дворянами?
     Родители много раз рассказывали про ту эпидемию, унёсшую жизни моих дедушки и бабушки. И про ураган в мае 1923, превративший в развалины несколько заводов, оборвавший телеграфные и телефонные сети, выдернувший из земли с корнями могучие вековые деревья и сорвавший бабушкину с дедом землянку. Но вот про то, кем были мои дед, бабка и старушка Полянская мама говорит впервые. Меня охватила гордость и вместе с тем страх. Их презрительно называли буржуями, убивали, отбирали имущество и выгоняли из домов.
     — Купцами второй гильдии12[12]. Твой дед, как и его отец, и отец его отца занимался солевыми промыслами, а бабушка плела кружево и играла на пианино.
     — На пианино?!
     Теперь, наконец, ясна причина моей любви к этому инструменту!
     — Его отняли?
     — Когда добыча соли окончательно пришла в упадок, наша семья оказалась на грани разорения и пианино вместе со многими другими семейными реликвиями и ценностями пришлось продать.
     — А ты выбрала игру на скрипке?
     — Пианино оценили дороже. А дальше передел власти и тысячи безвинно загубленных судеб…
     — За что их так?
     — Классовая вражда. Но разве у кого-то есть право отнимать то, что подарено Творцом? Вот только жестокие, богопротивные люди всегда сеяли и сеют вокруг семена вражды и наслаждаются их пышными всходами. Национальность, религия, социальное неравенство. Повод калечить и забирать жизни есть всегда. Но причины бедности не всегда глупость и праздность, а талант, ум и трудолюбие не всегда следствия богатства. Национальность не выбирают, а религия и вера подчас две совершенно разные вещи. И только людские пороки: алчность, гнев, зависть и гордыня не имеют ни нации, ни религии, ни сословия. В какой-то мере они присущи каждому. Но стоит ли давать им ход? А ещё есть обстоятельства, что, увы, от нас не зависят. Здравие или болезнь. Благоденствие или беда. Они выявляют нашу сущность. Прежде всего, для нас же самих и для Господа. Но только Ему одному дано право судить наши поступки, слова и помыслы, а потом наказывать или прощать. Я говорю с тобой как со взрослой. Может быть, рано, но ты порой очень смышлёная… Только прошу: не заводи бесед на эти темы с посторонними. Курс всеобщего равенства и братства принят далеко не всеми. И вряд ли у этих безбожников что-то получится. А про то, кем были твои дедушка и бабушка и вовсе молчи. Сама понимаешь.
     — Я никому ничего не скажу, мама.
     — Хорошо, милая. Ступай спать. И береги брошь! Это очень ценный подарок. Полянской будет приятно знать, что ты им дорожишь.
     Мне тотчас сделалось стыдно за своё желание продать украшение, а ещё за побег с линейки, курение и порванные вещи. Узнав своё происхождение, я как будто бы оценила собственное поведение ещё более придирчиво и строго.
     — Мам…
     — Что?
     — Прости за линейку, — робко промямлила я, думая о том, сколько ей приходится от меня выносить. — Но я ведь не со зла. Так само… само выходит… Эти ребята… они ведь на спор выбрали время линейки! И всегда так задирали наших! Видела бы ты, как наподдали им Ванька с Юркой! Ух! Давно надо было…
     — И ты меня прости, Лиза. Я не должна была молчать. Переняла привычку отца. А нужно разговаривать. Всегда. Только так — по словечку мы вычерпываем обиды. А теперь ступай спать. А я ещё схожу — насыплю курам пшена, загоню коз и закрою сараи.
     — Я сама схожу, а ты иди — отдыхай.
     — Спасибо, милая. Ты вовремя. Я так устала. Доброй ночи.
     Мама поцеловала меня в лоб и ушла спать. Как хорошо, что мы помирились и так душевно поговорили. Теперь я обязательно буду слушаться. Уже давно следовало начать взрослеть.
     Я насыпала курам пшена, налила воды и плотно закрыла курятник, чтобы ненароком не прибежал полакомиться из леса хорёк или лис. Затем загнала коз, изрядно намучившись с Азой. Закрыв сарай, я немного посидела на скамье у дома, вслушиваясь в ночные серенады цикад, что совсем скоро замолкнут на долгие месяцы, возобновив выступления лишь в мае.
     Перед сном, достав из кармана брошь, я снова принялась любоваться ею, вспоминая минувший день и тихонько напевая волшебную и таинственную, словно «камень неба» мелодию. Нужно спрятать украшение в укромное место, пока не потеряла. На цыпочках прокравшись в родительскую спальню, я тихонько достала из шкафа отцовскую спичечницу, которой он почему-то не пользовался, и украшение уместилось в ней, словно там ему и место.
     — Храни мой талисман, пока не стану взрослее, — прошептала я. — А потом, клянусь, что забуду о нищете и убогости, о голоде и бесславии. Однажды меня будет окружать лишь красота, прекрасная музыка и настоящая, вечная любовь.
     В тот день, впервые в жизни, среди серой будничной рутины, я узнала и почувствовала нечто новое и прекрасное, прикоснулась к нему. Захотелось до конца своих дней сохранить лучистый взгляд и добрую улыбку, как сохранила их Нина Захаровна. В голове, как грампластинка, то и дело стали вертеться её слова: «есть вещи, для которых время не существует вовсе… красота, искусство, любовь». А за спиной как будто выросли сильные крылья, способные нести сквозь унылые серые тучи бесконечных, будничных хлопот к чему-то высшему и нетленно прекрасному. К миру звуков и мелодий. В лазуритовую глубину неба. В сказку, длившуюся лишь обрывками мгновений — к моей первой любви. Нина Захаровна оказалась права, это и было тем, неподдельным и неподвластным времени, ради чего стоило жить, и она была дана, чтобы я убедилась в этом. Нужно было лишь правильно выбрать направление движения: навстречу любви или вслед за ней.

Глава 7 — Снова-здорово

     Воскресное утро было особенно добрым: мама снова со мной разговаривала и даже похвалила за то, что пожарила оладушки, пока она сходила в магазин за хлебом. Вопрос с передником благополучно и совершенно беззатратно решился. А через пару часов я смогу послушать своего любимого. Ну, в смысле скрипача. Любимого скрипача и больше ничего. Вряд ли то, что я себе нафантазировала имеет хоть что-нибудь общее с тем, о чём говорила Нина Захаровна. Интересно, есть ли какой-то способ это проверить? Вздор! Опять я за своё! Решила ведь — забыть! Просто послушаю игру и ауфидерзейн. Ничего не поделаешь, раз уж решила взяться за ум. И пока Гесс не пришёл — не стану терять время и займусь уроками. Начну с самого мерзкого.
     — Так, что тут у нас? — напустив умный вид, проговорила я, деловито поглядывая на игравшую в уголке Веру и вытаскивая дневник и учебники из портфеля. Теперь мне нужно быть добросовестнее ещё и потому, что я — пример для сестры. И пока, к сожалению, весьма плохой. — Три задачки по физике, две по химии, параграф по истории и сочинение частушки по литературе. Значит, физика. «Будь она неладна! — продолжила про себя я, открывая задачу номер восемь. — Читать о русском фольклоре и придумывать частушку будем на десерт. А исполнять под аккомпанемент скрипки!» Забавно было бы такое послушать — тут же принялась представлять я, снова думая о Вилфриде. Слыша в голове нелепо сплетающиеся воедино народно-классические мотивы, я представляла нас с Гессом, смехотворно одетых в концертно-деревенские наряды. Мы выступали в какой-то избе, на разные лады исполняя бессмысленные и несуразные куплеты. Следом пригрезилось, будто плывём со скрипачом на лодке. «Мы на лодочке катались, не гребли, а целовались» — звучало в мыслях, а губы непроизвольно растягивались в улыбке.
     — Чего лыбу тянешь? — хихикнула Верка. — Списать решила?
     Проклятье! Неужели нужно опять что-нибудь порвать, накуриться и разозлить маму, чтобы совесть мешала то и дело вспоминать этого зазнайку?!
     — А ты не пялься! Убирай кукол, неси табуретку и пиши слова, — сурово буркнула я, озадачив сестрицу. Может, если она сядет рядом, мне будет легче сосредоточиться.
     — Да они там даже буквы ещё не выучили! — недоумевая, отозвалась Вера, прижав к себе одну из кукол.
     — И что?! Тренируйся! А то догонят и перегонят!
     — Ладно. Сейчас, — послушно пролепетала сестрица и принялась аккуратно складывать игрушки на полку. Повезло, что она не такая, как я, иначе послала бы меня куда подальше, раскидала бы кукол и удрала на улицу. Такс, вернёмся к задаче номер восемь: «Определите давление газа в баллоне… «При постоянном объёме давление газа прямо пропорционально абсолютной температуре. Закон Шарля» — сей же миг всплыл в садовой голове приятный голос Гесса. Чё-ё-ёрт! Ты мешаешь мне делать уроки! Изыди! Но ведь ты даже ещё не приходил…
     «…в баллоне при нормальном внешнем…» — продолжала вчитываться в набор едва ли понятных слов я, пока Вера пододвигала стул, усаживаясь за пропись и осторожно доставая из пенала перо. Только бы стол не уделала.
     — На, вот, — подала я ей несколько промокашек13[13], — и, гляди, аккуратнее!
     — А что писать-то?
     И правда! Мысли совсем перепутались. Я открыла перед сестрой Азбуку и ткнула пальцем в первую попавшуюся фразу:
     — Вот, пожалуйста: «Мама мыла раму».
     — Угу. Помыла уже. К ученику собирается.
     — Как к ученику?! К какому это учени… — воскликнула я, испуганно выскочив из спальни и в мгновение ока очутившись в комнате родителей.
     — Вера сказала, ты уходишь?! — тотчас принялась допытывать я, поправлявшую причёску маму.
     — Да. Теперь сама буду ходить к Вилфриду.
     — Как?! Почему это?!
     Мать положила в сумку нотные тетради и покосилась на читавшего газету отца, поочерёдно взглянувшего на нас обеих колючими глазами, и я неловко замолчала. Похоже, теперь всё ясно и отцу! Но что мне делать?! Гесс не придёт! Больше не придёт в наш дом, а я не услышу… больше не услышу его игру и голос! Не погляжу из окошка ему вслед, любуясь прямой походкой! Нет, нет, нет! Этого никак нельзя допустить. Но что я могу сделать?! Думай! Думай, голова! Я тебе шапку куплю. Есть! Если незаметно увязаться за матерью, можно будет узнать, в какой конуре живёт товарищ «собачье имя»! А, может быть, и послушать под окошком его серенады. Логичнее прозвучало бы вой. Вот только бежать за мамой всю дорогу слишком рискованно. Особенно по нашей улице, где наверняка ко мне или к ней прицепиться кто-нибудь из соседей. Думай, голова! Думай ещё! Это задачка посложнее номера восемь. Решено! Я резво подлетела к обувавшейся матери.
     — Мне нужны ленты! Для вышивки на урок домоводства, — пряча взгляд, промямлила я. Вышивка действительно была домашним заданием на два ближайших месяца, но вшивать в неё ленты было совсем необязательно. Просто всё остальное у нас дома точно было: и нитки, и иглы, и пяльцы.
     — Много?
     — Штуки три-четыре. Метра по два-три, — растерянно лепетала я, наобум называя количество и метраж. — Разноцветные. Я сама куплю. Только дай денег.
     Мать полезла в сумку, протянув мне монеты. Совесть тотчас завопила, что я шпионка и врушка, напрасно вытянувшая из матери деньги, дабы потратить их для отчёта. И это при всём при том, что только вчера обещала быть послушной. И снова-здорово! «Какой уж тут, тебе, Елизавета Азарова, комсомол, если вместо мыслей о Родине и коммунизме, в голове такие глупости?! Признайся, что мечтаешь поменяться с матерью местами и ходить к Вилфриду каждое воскресение, чтобы слушать, как он играет, пока Елена Ивановна рассчитывала бы давление газа в баллоне, в сосуде или в собственной, забитой никому ненужными задачками, черепной коробке! Или станешь отпираться?!». Вопросы были риторическими и мне оставалось лишь молча вздохнуть и, заткнув рот совести кляпом, довести до конца начатое.
     — Я с тобой! — ринулась за вышедшей во двор матерью.
     — Коз покорми!
     — Потом. Сперва куплю ленты. Туда и назад!
     Мать окинула меня странным взглядом и будто бы прекрасно поняла, почему мне так срочно понадобилось идти прямо сейчас. Чёрт! А мы ведь только вчера помирились, а я снова не слушаюсь. И снова как-то вроде бы и не из упрямства, и ни капельки не назло, а просто… Так уж выходит.
     Некоторое время мне удавалось справляться с желанием узнать причину столь неожиданно изменившегося места проведения уроков Гесса. К тому же, как я и думала, на улице то и дело встречались соседи, перекидываясь с нами парой-тройкой фраз. Но чем дальше мы отдалялись от дома, тем сильнее билось сердце, а любопытству, в отличие от совести, закрыть рот совершенно не удавалось.
     — А почему теперь ты сама должна ходить к Гессам? — наконец спросила я, совершенно потеряв страх относительно того, что она может догадаться о моих шпионских играх. Пусть догадывается! Не пойман — не вор.
     — Любовь Павловна обещала доплату за то, что буду заниматься с Вилфридом, пока она и Генрих ездят в гости к своим приятелям и на базар.
     — А это надолго?
     — Наверное, до конкурса. А, может, и потом… Но это вряд ли, — обречённо вздохнула мать, похоже, весьма сомневаясь в положительном исходе состязания.
     — Нет. По времени.
     — Часа на два, на три. Боится, что он в их отсутствие набедокурит. Так что я теперь ему навроде няньки. А чего боятся?! Не понимаю. Фрид и так много музицирует, а ещё любит читать, особенно книги о химии. Он не будет просто так лоботрясничать, как старший. Вот тому бы можно и няньку. Любовь Павловна жаловалась, мол, за лето как подменили. Еду из дома таскал, да половину улицы кормил, а потом ещё и курить начал. А как гулять запретили — так только и делает, что крутит во дворе веломашину и ничего кроме ему не надо. Ни одной книжки за лето не прочитал. Теперь, поди, и учиться из-под палки будет.
     Да уж, хорошо, хоть мать не знает, что я тоже входила в ту самую половину улицы. И вообще, почему она так говорит о Вальдемаре?! Что плохого в том, что он возится с велосипедом?! Будь бы у меня такой, я бы тоже то и дело крутила бы его и во дворе, и на улице, и днём, и ночью. Только вот вы, дорогие мамочка и папочка, несмотря на все просьбы, до сих пор мне его не купили!
     — А этот конкурс… Скоро? — подвела я разговор к тому, кто интересовал меня гораздо больше.
     — В начале ноября. А финалисты будут выступать на Октябрьскую14[14]. Возможно, даже сам Прокофьев приедет!
     — Автор сюиты номер 2, опуса 64 из балета «Ромео и Джульетта»?
     — Запомнила! — с хитрецой и толикой осуждения взглянула на меня мать, прекрасно догадываясь, почему. Да, Ромео сыграл её так, что от воспоминаний мурашки появляются до сих пор. Скоро он встретит свою Джульетту, а я так и останусь в памяти дочкой училки по музыке или забудусь вовсе. Нет, нет, не пойдёт! Он запомнит меня! Непременно запомнит, как запомнила его я.
     — Он пройдёт в финал? — не выдержав, перешла я к одному из самых главных для себя вопросов, из числа тех, что вообще можно задать матери.
     Мать тяжело вздохнула:
     — Боюсь, что нет.
     — С таким учителем, как ты, и не пройдёт?! Вздор! — тотчас же бросилась я поддерживать вечно сомневающуюся в себе мать. Она не раз рассказывала, как в юности её хвалили преподаватели, а сейчас поощряет начальство. И будь она хотя бы вполовину увереннее в себе, чем сейчас, непременно, смогла бы добиться гораздо большего, а не быть простым учителем музыки. Слушая её, я порой тоже начинала сомневаться в себе и придумывать разную чепуху, вроде «не знаю», «не умею», «не смогу», но потом успокаивалась и просто делала. Делала настолько хорошо, насколько хватало сил и мозгов. Какие труды — такие и плоды, и я уверена, что однажды добьюсь всего, что задумала. Осталось только выбрать что именно. Решить, что будет стоить моих трудов и неустанной борьбы.
     — Таких, как мы, и гораздо лучше хватает и в области, и в самом Саратове. Нужно смотреть правде в глаза. А она… Вот так запросто, без направления от школы, и даже не спрашивая самого Вилфрида, подала эту заявку. Да ещё и твёрдо уверена, что он тут же затмит всех и сразу.
     — Но ведь ты его так нахваливала, — со слегка завистливой насмешкой напомнила я.
     — Да, у него прекрасный слух, но к технике исполнения есть масса замечаний.
     — Замечаний?!
     Я помнила суть тех бестолковых придирок, но хотела, чтобы она повторила их снова. Просто чтобы услышать хоть что-нибудь о нём.
     — У него «хейфецевская» постановка. Как у Яши Хейфеца — скрипача-виртуоза.
     Ах, вот как это называется и почему!
     — Это сейчас модно, говорят, так звук мощнее. Но для конкурса это риск. Кисть выгнута, локоть высоко, хватка глубокая. Техника нестабильная. Если палец соскользнёт хоть на миллиметр — всё, интонация поплыла. Академическое жюри такое не любит. Я вообще удивляюсь, как с таким положением рук у него выходит такая игра!
     — Но выходит же! Какая разница как?!
     — Увы, но на подобных конкурсах технике уделяют особое внимание. Бывает, её ставят едва ли не выше качества исполнения! Знала бы ты, сколько слёз проливают ребята.
     — Так время ведь ещё есть — пусть исправится! Ты ведь уже столько раз сказала ему как надо!
     — Лиза, Лиза, сразу видно, как далека ты от музыки! Его руки за много лет запомнили это неправильное положение. Мальчика не исправили вовремя, и переучиваться теперь очень сложно.
     — Кто же его учил?!
     — Ходил в музыкальную школу, но недолго. В основном, занимался сам. Оно и понятно: когда за дело взялись невежественные люди — уроки превратились в пародию. Вместо того чтобы предусмотреть занятия в разных классах, как было испокон веков, помещения освобождают для парткомов или горкомов, или ещё каких-нибудь -комов, собраний, заседаний и прочего, а детей сгоняют в один единственный кабинет. Обычно самый маленький и неудачный в звуковом плане. Это же всего лишь урок музыки! И на том скажите «спасибо»! Ребята вынуждены играть одновременно. А бывает и по очереди — на чьей-нибудь скрипке. Притом практически независимо от возраста! Просто потому, что у многих нет своей. Но ведь есть элементарные условия! Размерность инструмента! Они упростили стандарты до абсурда, переписали программу! — принялась негодовать мать, порой рассказывавшая отцу о своей работе тоже самое, непрямо ругая большевиков за музыкальную безграмотность. — Но наш ропот никто не слышит! А громче — страшно. Кому без работы сидеть охота?! Правда, говорят, появился у нас в ГорОНО15[15] специалист. Из Саратова перевели. Вот он, может, и добьётся. С первых дней отметили, мол, энергичный, амбициозный, хваткий. По возрасту, конечно, зеленоват, но как преподаватель грамотный! Недавно даже свой сборник сочинений издал. Для фортепиано. Поговаривают, мол, на любителя, но всё-таки!
     — Значит, он самоучка?! — прерывая мамин возмущённо-восхищённый монолог, продолжила расспрашивать о Вилфриде я.
     — Да ну! Ленинградскую консерваторию с отличием закончил! И сам из Ленинграда! Понесла же в нашу дыру нелёгкая…
     — Да я не про дядьку этого вашего нового, а про Гесса!
     — А-а-а. Про Гесса, — с улыбкой в голосе повторила мать, вызывая во мне лёгкое смущение. — Да, можно сказать и самоучка. Такая осознанность и самодисциплина — большая редкость в его возрасте! Некоторые если и делают что, то только из-под палки, — тут же принялась восторженно говорить о скрипаче мать, заодно ненароком пристыжая меня. — А он, такой молодец! Трудяга! Это, без сомнения, мой лучший ученик! — нахваливала и без того зазнавшегося музыкантишку мама, с каждой фразой вызывая во мне всё большее негодование. — Даже не представляю, что будет, когда комиссия… Музыка — всё, чем он живёт!
     — Главное, чем живёт твой любимый ученик — самолюбование и зазнайство! И Вальдемар так говорил, — не сдержавшись, принялась негодовать я. — И может, он, конечно, и лоботряс, но в отличие от брата, очень добрый и простой. Всегда угощал нас сладостями и дарил карточки!
     — Вот что, покупай ленты и дуй домой! Зря я начала тебе о них говорить. Зато окончательно убедилась в своих опасениях: неравнодушна к младшему и тянула подачки из старшего. То-то на вашу стаю саранчи Любовь Павловна жаловалась. А я-то по наивности не поверила. Думала, хоть ты ведёшь себя прилично. Не тут-то было. Стыдоба-то какая: попрошайничает, ходит на драки, да дымит по-за углами! Не девочка, а хулиган из подворотни!
     — Лучше уж быть хулиганом из подворотни, чем умирать от скуки за нотами, да книжками, как некоторые «трудяги»! И я уже не дымлю! Не считая последнего раза.
     Было бы чем. Отец, похоже, прознал, чьи загребущие руки с завидным постоянством попинались в его карманы за «Беломором», и вот уже с месяц как стал носить его при себе, а на ночь прятать в пока что неизвестное мне место.
     — Молчать! На сегодня никаких прогулок! Я тебе устрою «умирать от скуки»! Уроки, полы, палисадник, козы и куры. Приду — всё проверю. И не забудь про вышивку! Раз уж понадобились ленты!
     — Мама!
     Она так долго пыталась вывести меня на чистую воду насчёт братьев, а тут я попалась сама. Язык мой — враг мой. Хорошо, что мать не знает, что делала на лесном озере вместе с Вальдемаром в начале каникул. А теперь она будет проверять и уроки, и вышивку. И если сочинить частушку, выучить историю и решить пару задачек по физике и химии не так уж и долго, то вышивание… Пожалуй, самое нудное из всех занятий. Хотя учительница говорила, что получается у меня очень неплохо. Но я предпочла бы мастерить с ребятами стулья в классы и скамейки в спортзал, чем битый час, ломая глаза, торчать за канвой и пяльцами.
     — Чего встала?! Покупай ленты и дуй домой!!!
     Я побежала в сторону лавки. Забот на сегодня и, правда, хватало, а я продолжала терять драгоценные минуты, занимаясь слежкой и враньём. Слова матери немного вывели из себя. Но если Бог, по её мнению, есть, и все мы божьи дети, то почему я не могу думать о другом создании и почему не имею права его полюбить? Нина Захаровна говорила, что любовь — божий дар. Может, мои чувства сделают его лучше? Что если ему, как и брату, тоже нужны друзья? А вдруг он тоже влюблён, но боится это осознать?! Но раз я не могу поделиться с мамой и спросить совета, придётся молчать о Фридли, как рыба. Но с кем же поговорить? Сестра ещё очень мала и всё докладывает родителям, Нина Захаровна скажет, что мне ещё рано думать о подобных вещах, Аля посмеётся. А двоюродная сестра Шура далеко и приедет не раньше зимних каникул или весной. Хватит ныть — приказала я себе. Нельзя упустить мать из виду. Я должна узнать, где живёт Вилфрид, для этого я солгала, взяла деньги и осрамила себя перед ней, так пусть всё будет не зря. Я уже упустила шанс узнать у мамы и у «узника» Вальдемара, в какой школе они учатся. Теперь нельзя провалить и план по выяснению адреса.
     Я быстро купила первые попавшиеся ленты и выбежала во двор. Мама была уже далеко. Она шла вдоль бараков, стоящих рядом с лавкой и в конце Коммунистической улицы свернула налево. Крадучись, я вслед за ней добралась до искомого дома с флюгером в виде павлина на крыше. Самое подходящее жилище для зазнайки! На улице было почти безлюдно. Очевидно, соседи сейчас на базаре — в центре города. Ограда вокруг добротного кирпичного дома была недоделана, и я двигалась очень осторожно, чтобы остаться незамеченной. Мама поднялась на крыльцо. Через некоторое время я потихоньку проскочила следом. Пригнувшись, я промелькнула мимо окна и оказалась у заветной приоткрытой двери. Проход был завешен лёгким тюлем, и я могла увидеть только узкую прихожую и небольшую часть одной из комнат с распахнутой дверью. Около входной двери стояла большая напольная ваза, с яркой таинственной росписью, похожей на жостовскую16[16]. В вазе были какие-то большие, жёлтые цветы. Ветер приподнимал тюлевую занавесь, и я видела прихожую и комнату отчётливее. Обувь, выстроенная в ряд, словно по линеечке, небольшой комод и зеркало вдоль левой стены. За зеркалом и прямо по коридору располагались две закрытых двери. Здесь так чисто и уютно. Свежесть, аромат цветов, лёгкость и теплота окутали меня с головы до ног, почти стерев страх быть обнаруженной. В голове зазвучали светлые и чистые ноты. Хотелось зайти внутрь и остаться. Вдруг из комнаты с приоткрытой дверью набатом раздался голос мамы:
     — Какой сквозняк! Тебя может продуть. Закроем окно или дверь?
     — Дверь, — услышала я запоминающийся бархатный голос Фрида.
     Я ринулась в сторону крыльца. Дверь в дом захлопнулась у меня за спиной. Мне просто несказанно повезло, что мать не выглянула, ведь если бы она заметила меня, то точно не смогла бы сдержать гнева, и Фрид услышал, а может, и увидел бы, кто пришёл. Я на мгновение прижалась к стене и тотчас рванула вперёд, зацепившись подолом платья за перила и невольно издав вопль, который, возможно, кто-то услышал, ведь Фрид ещё не начал играть. На мой возглас послышался звук открывающейся форточки, но, к своему счастью, я успела пронестись мимо окон и заскочить за угол дома, вроде бы оставшись незамеченной. Платье, к моему удивлению, уцелело. Ну, должна же я хоть иногда обходиться без приключений с одеждой! А то выходит уже чересчур предсказуемо. Постояв несколько секунд за углом дома, я услышала шорохи, похожие на скрип железок, и из гаража вышел Вальдемар, вопросительно глядя на меня.
     — Привет! — удивлённо и радостно произнёс он и после неловкой паузы, слегка запинаясь, набросился с расспросами: — Ты п-пришла с Еленой Ивановной? Ко м-мне?!
     — Я уже ухожу!
     — П-почему? Я т-тебе здесь всё п-покажу. Х-хочешь яблок или давай с-срежу цветов, — смущённо предложил он, кивая на кусты роз и хризантем и клумбы с какими-то милыми, пёстрыми растениями. — Какие тебе н-нравятся?
     — Ничего не надо! Зря сюда припёрлась.
     И я опрометью бросилась бежать от дома Гессов. Что за ерунда?! Веду себя как ненормальная! Надо было с ним поговорить и сказать, что пришла проведать. Я ведь была рада его увидеть. Всё испортило смущение от мысли, что прокралась во двор будто шпионка. А вдруг он растреплет брату, что видел меня здесь — у их дома? Так и до родителей слухи дойдут. Да нет! Не должен. Как же стыдно. Я обвиняла Лягушонка в том, что он подсматривал за мной в лесу, а сама-то оказалась не лучше. Что он теперь подумает? Я такая лицемерная и гадкая.
     Вернувшись домой, я порадовалась за Веру, без единой помарки переписавшую предложение из Азбуки и аккуратно убравшую на место все письменные принадлежности. А дальше, с максимальной серьёзностью и ответственностью я приступила к домашнему заданию и остальным делам, что с удовольствием подкинула мне мать. Торопясь всё успеть к её приходу, я почти забыла о разных глупостях, переживая лишь о том, не узнала ли она о моём шпионаже, практически рассекреченном Вальдемаром. Наверное, лучше бы заранее придумать новую небылицу о том, что делала у дома Гессов. И это точно не желание проведать Вальди, ведь с сегодняшнего дня на нашу дружбу наложено уже двухстороннее вето. Но, скорее всего, чтобы я не сочинила, мать, теперь наверняка знавшая о моей влюблённости в скрипача, всё равно всё поймёт.
     Итак, задачки решены, история выучена, частушка про шпионку Азу написана. Сейчас домою пол и пойду кормить кур и коз. Прополоть палисадник к приходу матери я, конечно, уже не успею. Ну и вышивкой займусь только перед сном. Ну, хотя бы ленты сгодились и почти идеально подошли к выбранным ниткам. Серп и молот ко дню Революции должны получиться на славу! Так что ложь будет частично оправдана. Но только частично. Эх, Лиза…
     А сварю-ка я ещё и обед! Горячая картошечка к приходу мамы — явно будет нелишняя. Может и злиться, в случае чего, будет меньше. Поставив на плиту чугунок, я пошла кормить живность. И так уже припозднилась.

     «Аза выдумала повод,
     Чтоб за милым проследить.
     Только пряталась хреново
     И попалась, мать итить!»

     — сыпля курам пшено, тихонько напевала я, чтобы отец, возившийся у дровника напротив, ненароком не услышал. В тетради по литературе я, конечно, написала эту частушку немного по-другому. Но что такое народная частушка без матерщины?! Так — пародия!
     Подойдя к козам с чаном брюквы, я удивилась их непривычному спокойствию — будто и неголодные совсем. И пить не хотят. Травы на поляне у огорода почти не осталось, а та, что была — уже изрядно пожухла. Наверное, замучили отца блеянием и тот, не дожидаясь матери или меня, накормил и напоил наших рогатых резвушек.
     — Коз кормил? — осведомилась я, проходя с непочатым чаном мимо дровника.
     — Нет. А разве ты не кормила?! — сурово отозвался отец, словно уже намереваясь отчитать.
     — Неа. Да, похоже, и неголодные, и пить не хотят.
     — Ну, воду им Верка носила. Спроси, может, и жрать чего дала. Вас-то с матерью хрен дождёшься!
     Ну, ясное дело, куда ж без обвинений?! Козий режим, мать их нехай, поважнее, чем у хозяев. Мог бы и сам покормить, раз такой пунктуальный!
     — Вера, — прокричала я, заглянув в хату. — Ты козочек кормила?
     Сестрица быстро выскочила на веранду в обнимку со скрученной из маминого платка куклой. Вот же ребёнок! И улица не нужна. Только бы кукол — да побольше!
     — Да. Они плакали! — с сочувствием отозвалась сестра. — Маму звали. А когда она придёт?
     — Вот умница! Скоро, скоро придёт. Уже, наверное, на полпути. Пойдём стол накрывать!
     Я деловито принялась показывать сестре, как чистить варёную «в мундире» картошку:
     — Вот так. Ножичком. Аккуратненько. Не спеши! Если горячо — не чисти. Сама почищу и накормлю вас всех обедом! Ну, почти уже ужином…
     Прямо личный рекорд по производительности труда! Неужели мать не оценит?! А то ишь, Гесс у неё трудяга. Мучить скрипку — тоже мне велик труд! Да что ему ещё делать?! У них и огорода толком нет. На рынок ездят. А в саду почти одни цветы — бабья работа. Да, а где она, не бабья-то?! И стирка — нам, и готовка, и уборка. И дети на нас, и старики, у кого есть. Трудяга… Во новость! А где же хлеб?! Было ведь целых три буханки. И штук пять булок.
     — Вера, а ты хлебушек не видела?
     — Так я ж его козочкам снесла!
     — Как козочкам?! Весь?!
     — Ну, они так кушать просили!
     Вот оно что! А ведь козам, вроде бы, и хлеб нельзя! Чёрт! И когда это она успела?! Пока я играла в шпионку — Верочка с благими намерениями отравила коз. Скрывать её заботливость в данном случае было всё равно, что прятать в мешке шило. Хлеба нет, а козы разом будто сникли. До конца дня я, мать и отец по очереди ходили наблюдать за нашими полуживыми парнокопытными. Родители почти не ели, как и я. Да и аппетита как-то совсем не было. Стыд, обида и страх за животину. Какая уж тут еда…
     Выслушав довольно долгий, исполненный гнева и обильно приправленный русским матерным ликбез отца, на удивление не затронувший за компанию и мать, я на скорую руку и едва ли не по темноте прополола палисадник. Теперь батя тоже перестанет со мной говорить. Правда, его молчание скорее даже радует. Всё равно, я вряд ли услышала бы что-нибудь новенькое, кроме упрёков, которыми вполне способна извести себя сама. Чем благополучно и занялась сразу же, как отец ушёл в ночную смену. Сев за вышивку в укромный уголок за печкой, я едва ли не до полуночи мысленно корила себя за бездумные выходки, что приносят семье всё больше и больше вреда. А ведь мать сказала — покорми коз! Но нет, у меня же были дела поважнее. Чёртов Гесс! Сколько же из-за него неприятностей! Но с другой стороны, почему виноватой осталась только я?! Это ведь Верке вздумалось кормить рогатых хлебом! С чего она вообще решила, что так можно?! Мы ведь такого ни разу не делали. Разве она хоть раз видела?! Сухарями, да, могли иной раз угостить. Да и то — больно жирно! В общем, как бы то ни было, по моей вине, пусть и непрямой, мы не просто лишились недельного запаса хлеба, но и вынуждены были выхаживать коз, у которых от съеденного на голодный желудок свежего хлеба, по всей видимости, стало пищеварение. Животные болели дня три, и всё это время я боялась, что мы останемся без наших кормилиц вовсе. В такое-то время…
     В Энгельсе этот год был едва ли не таким же голодным, как 1933. Поволжье — непростой регион для проживания. Скудные почвы сделали голод бичом нашего населения, почти непрерывно хлеставшим народ до изнеможения, а порой и до смерти. То и дело вводились продовольственные карточки, а различного рода государственные распределители урезали и без того весьма скудные пайки. И пока народ опухал и умирал от голода, растущие госзаготовки продолжали выгребать из колхозных закромов всё до грамма. Родители порой питались особенно скудно — отдавая нам лучшие куски, а я своим бесконечным непослушанием лишила нас самого важного продукта питания, источника сил и сытости. Дня через два матери удалось обменять у соседки хлеб на яйца, но я до конца недели решила не притрагиваться к нему в качестве наказания за собственное поведение. Несколько раз за ту неделю я просыпалась от голода, и поначалу неистово злилась на жизнь. Вот только чем меньше оставалось сил, тем чаще наворачивались на глаза слёзы безнадёжности. Я понимала, что в других семьях, особенно в многодетных, люди голодают постоянно, но легче от этого почему-то не становилось.
     Желание вырваться из лап нищеты по-прежнему оставалось для многих наивной утопией. Хотелось верить, что когда-нибудь настанет время, когда никто не будет голодать, и в каждом доме будет тепло, уют и красота, не хуже, чем у Полянской или у Гессов. Между тем, в школе нам то и дело вдалбливали слова Карла Маркса: «коммунизм есть действительное разрешение противоречия между человеком и природой, человеком и человеком, подлинное разрешение спора между существованием и сущностью, между опредмечиванием и самоутверждением, между свободой и необходимостью, между индивидом и родом». После этого, глядя на свои затёртые и изобилующие заплатками обноски, а потом на одетого с иголочки скрипача, занятого музицированием, вместо бесконечной рутины в доме и поле, становилось понятно, что до разрешения спора между человеком и человеком и между свободой и необходимостью ещё очень далеко. Так далеко, что мне почему-то с большим трудом верится в возможность построения такого общественного строя.

Глава 8 — Принципы разведки

     В ту прекрасную, солнечную субботу случилось нечто, мягко говоря, не очень приятное. Нечто, ставшее причиной моего неуёмного любопытства со всеми вытекающими. Но обо всём по порядку. Я битый час сидела за алгеброй, пытаясь подтянуть свой самый ненавистный предмет. Рядом неуклюже копошилась со старым, затупившимся карандашом и красками Вера, рисуя в альбоме красное знамя. Сентябрь почти закончился, и мне за прошедшие три недели уже вполне себе удалось взяться за ум. Шатание по подворотням, курение и грязные, драные вещи остались в прошлом. Уроки делались вовремя, а в дневнике нет-нет, да стали мелькать пятёрки. К дому Гессов я, разумеется, больше не бегала и о товарище «собачье имя» думала исключительно с презрением, как если бы он был сплошь измазан куриным помётом. Который я, к слову сказать, стала периодически чистить вместе с отцом, а ещё приноровилась своевременно кормить наших животных. Кроме того, я вместе с мамой стирала и утюжила одежду и бельё и научила Веру считать до ста. Но кто бы только знал, какой скучной была эта «правильная» жизнь! Через несколько дней будет полнолуние, и я непременно выйду повыть перед сном. Главное лечь не позже девяти. Репутация образцовой дочки превыше всего!
     В спальню неожиданно заглянула мать, велев нам обеим закругляться с уроками и собираться на прогулку. На набережную. Даже удивительно, как ей удалось уговорить вечно занятого отца прогуляться вместе, совершенно без особого повода. Мы с Верой, недолго думая, оставили тетрадки и книжки и, быстро собравшись, вышли из дома с отцом и матерью. На посторонних родители порой производили впечатление людей излишне серьёзных, временами даже высокомерных, но стоило поближе их узнать, как становилось понятно — обыкновенные трудовые люди из маленького, провинциального городка. Одеты простенько, но шагают уверенно, с достоинством. Живут честно, своим умом, по средствам. В профессии, в общем-то, состоялись. Работают много, но, как правило, с удовольствием. Привычки лебезить перед начальством не имеют. Просят и дают в долг неохотно. Под ручку ходить не любят, но держатся рядышком. Наружности оба привлекательной и вместе смотрятся не хуже прочих. Отца и вовсе многие считают красавцем. Чернобровый, поджарый брюнет среднего роста с крупными чертами лица. Даже в рабочей одежде, которую он сегодня так и не пожелал сменить, мужчина видный. Мать же — на первый взгляд женщина весьма заурядная, однако, есть в ней нечто особенное, неуловимо-притягательное и запоминающееся. Может, дело в ярко-бирюзовых, строгих, но добрых глазах или аристократичных чертах лица, или в светло-русых пышных локонах, а может в том, что она моя мама.
     Да, я любила мать и, хотя она часто была со мной сурова, всё было вполне заслуженно, и долго обижаться я не могла. Сказать того же об отце у меня не выходило. Все его воспитательные меры надолго запомнились моим сознанием. Он часто был жесток со мной и матерью и лишь иногда, выпив водочки, мог поговорить с нами по душам, поддержать и выслушать. Но выпивал он крайне редко, мешали тому прижимистость и честолюбие, так что рассчитывать на что-нибудь, кроме вечных замечаний, особо не приходилось. И только сестрицу отцовские придирки не касались никогда. Веру он любил такой, какая есть. Да и можно ли иначе? Её любили мы все. Она — наша радость. Как минимум, явное облегчение, по сравнению со мной. С кругленьким милым лицом, наивной детской улыбкой и озорными светло-русыми кудряшками сестричка походила на ангелочка. Ею то и дело умилялись прохожие. Вот и сейчас несколько прогуливающихся парочек и пожилых женщин любовались сестрицей и мило улыбались нашей идеальной малышке, в красивом пальтишке и новеньких ботиночках, довольно топавшей вдоль засыпанной жёлто-оранжевой листвой набережной.
     Пока родители говорили о чём-то взрослом, а Вера читала какие-то детские стишки, я молча наслаждалась тягучим шелестом волн и робким шёпотом ветра, слыша в голове какие-то новые, степенные напевы. Когда ты примерная девочка, тебе абсолютно не о чем переживать. Всё, что может расстроить, — это внезапная отмена урока, который знала назубок, или четвёрка в дневнике вместо пятёрки. Вера наверняка будет сокрушаться исключительно по подобным поводам. Но ведь я — не она! Мне ведь по-прежнему плевать на школу с высокой колокольни. И я устала из-за треклятых уроков постоянно отнекиваться от предложений порыбачить и погулять! Кажется, ещё немного и меня вообще перестанут куда-то звать. Но, глядя на эту воду, я больше всего на свете хочу взять удочку или напроситься с ребятами — поплавать на лодке. Хочу, стянув с себя всё до исподнего, окунуться, завопить от холода и застучать зубами, а потом быстро одеться и бежать на всех парах до самого дома. Неужели минувшее лето было последним, когда я могла себе всё это позволить?! Почему мне обязательно нужно становиться рассудительной и взрослой?!
     В общем, прогулка была очень скучной, пока я не заметила вдалеке знакомую прямую походку. В тот же миг мне стало более чем «весело», а мерная мелодия в голове тотчас же сменилась на пугающую и пронзительную. Вилфрид Гесс вальяжно шёл по набережной рядом с какой-то девицей! Что ещё за номер?! Кто она такая?! Просто уму непостижимо! И давно они гуляют вместе?! Чёрт! Теперь совсем потеряю покой и сон! Они смеялись и живо жестикулировали. Гесс имитировал игру на скрипке, а она на пианино! Ну, вот… этой особе явно есть о чём поговорить с товарищем «собачье имя», а я только и могу, что вспоминать это нелепое прозвище, злиться и, втайне от себя самой, по-прежнему мечтать послушать его игру. Побеседовать с ним вот так же, как эта мадмуазель, даже не рассчитываю. Как можно?! Ведь ни черта же не смыслю, ни в музыке, ни в щегольских нарядах, ни в точных науках, которые в последнее время начала изучать едва ли не заново!
     Мне так и не удалось разглядеть подружку Гесса. Только модное, как и у её спутника, пальто и, скрывавший волосы, объёмный берет. Зато удалось сбегать после прогулки во взрослую библиотеку и отыскать там несколько небольших пособий о принципах разведки. Как хорошо, что мама ещё в прошлом году дала мне свой читательский билет. Конечно, я не брала домой всё, что ни попадя, дабы библиотекарша не записала в карточку названия литературы, неподобающей для соплячки вроде меня, а мать их потом вдруг не заметила. Но почитать, сидя в зале, что-нибудь эдакое, было вполне возможно. Ох уж эти писаки! Чего они там только не сочиняли! В одной из тех — явно недетских книжек — я и прочла про поцелуй, который потом так неудачно воплотила с Вальдемаром Гессом. Эх, и почему на его месте не оказался Вилфрид?! Думается, он был бы гораздо более решительным. Вот только, похоже, у него для этих целей уже есть подружка, что собственно мне и предстоит выяснить. Пособия по разведке брать домой я, само собой, тоже не стала, только переписала в старую тетрадку основные принципы. А дома, в соответствии с полученными знаниями, составила план завтрашней вылазки к дому скрипача. Вдруг эта мадмуазель явится к нему в гости!
     Итак, отныне никаких действий с бухты-барахты, как в прошлый раз. Никаких попыток выяснить всё и сразу — разведывательные мероприятия можно и нужно дробить. Никаких излишеств — только разумный минимум для проведения той или иной операции. И при этом полная конспирация и оригинальность мышления! Исходя из этого, план будет следующим: как только мама вернётся от Вилфрида, я отпрошусь на прогулку с Верой. Гессы живут недалеко и времени дойти, поошиваться около их дома и вернуться будет предостаточно. Сестрица даже и устать не успеет. А вечером я не отойду от неё ни на шаг: проверю уроки, помогу выкупаться и почитаю на ночь книжку. А то, чего доброго, улучит минутку и разболтает матери про большой дом с павлином. Абсолютно никаких излишеств!
     В общем, всё шло по плану. И мы с Верой почти три часа ходили туда-сюда возле дома скрипача. Чтобы рассмотреть его подружку, заходить во двор совершенно не обязательно. А где он учится, с кем дружит и прочее, буду выяснять на неделе, пользуясь принципом дробления. Мы долго играли в песочнице у барака напротив, пока Вера с упрямой настойчивостью не принялась пользоваться новым ботинком в качестве отсутствующей под рукой лопатки. Скорее даже строительного ковша. Чтобы умерить зодческий запал сестрицы, пришлось предложить ей покачаться на качелях, с которых нас вскорости выгнала местная ребятня. Потом мы сидели на скамейке у тамошней пивной, играя в куколок из пожухлых травинок, пока рядом не плюхнулась парочка нетрезвых товарищей. За время, проведённое у барака, туда-сюда проходили толпы народа, но ни Гесса, ни его подружки по-прежнему не было. Вечерело и становилось прохладнее. Пора идти домой, пока Вера, чего доброго, не замёрзла. Внезапно на ум пришла неплохая идея, и, чтобы согреться, я нацарапала на земле классики. Мы смеялись и прыгали, приговаривая разные считалочки и стишки, пока я внезапно не услышала за спиной звук приближавшейся веломашины. Обернувшись, я увидела Вальдемара.
     — П-привет! Д-давно не виделись, — прозвучал радостный и, по обыкновению, сбивчивый голос.
     — Привет! Ага! — улыбнулась я. Используем принцип естественности. Никакого волнения и бездумного бегства от собеседника! Я просто гуляю с сестрой, а вовсе не пытаюсь подкараулить его братца с какой-то негодяйкой! Нужно не дать ему возможность задать вопрос относительно этого и прошлого раза. То есть, нужно спросить что-нибудь первой. И, бегло окинув взглядом остановившегося рядом паренька и мой любимый Дукс, я заметила, что над задним колесом появилось дополнительное пассажирское место! — Такие продаются?! — кивнула я, радуясь прекрасной зацепке для увода темы в самое удачное русло.
     — Н-не з-знаю. Я с-сам с-сварил. П-под контролем п-папки.
     — Ого! Как фабричное!
     А лапы-то у Лягушонка растут откуда надо!
     — Д-да н-ну! Вот тут неаккуратно, — принялся показывать мастер на едва заметные неровности. — И н-не очень удобное. Н-надо было с-сделать с-сидение пошире.
     — Да ладно тебе скромничать! Всё отлично! А на мой размер — так вообще в самый раз, — слегка повернувшись задом, рассмеялась я.
     Вальди смущённо съёжился и едва заметно улыбнулся. Ничего не подменили — как был тихоней и скромником, так и остался. Курить, надеюсь, не бросил. Если нет — попробую, незаметно от Веры, стрельнуть у него хотя бы одну папироску или взять на пару затяжек. Летом Вальди иногда удавалось стащить у отца не просто табак или готовую самокрутку, а настоящий «Казбек»17[17]! По крайней мере, так говорил наш снабженец, а врать он точно не умел. К тому же, мы с ребятами, не пробовавшими ничего кроме махорки18[18], безымянных бычков и «Беломора», точно не могли подтвердить или опровергнуть его заверения. Разве что крепкие они были — те папироски и воняли, вроде как, поменьше остальных.
     — Т-ты не болела? — неожиданно выдал Гесс.
     — Болела?! Нет! С чего ты взял?
     — Да так… П-просто…
     — Слушай, мне бы это… У тебя есть? — уворачиваясь от взора любопытной сестры, намекала на курение я.
     — Что? — недоумевая, таращился Вальдемар. Боже мой, какой он недогадливый! Ещё не хватало, чтобы из-за своей святой простоты что-нибудь ляпнул и выдал бы меня сестрице!
     — Ладно, ничего! Проехали! — слегка раздражённо отозвалась я, тут же кивнув на сиденье. — Может, подвезёшь нас домой? Выдержит?
     — Конечно! С-садитесь!
     — Я покажу, куда ехать, — довольно проговорила я, и Гесс услужливо нагнул велосипед и помог усадить мне на колени Веру.
     Думая о том, как при помощи принципов разведчика незаметно от сестрицы снова спросить у Гесса про папиросы, я проморгала момент, когда Вальдемар оказался у нашего забора.
     — Погоди-ка, а как ты узнал, где живу?! — тотчас изумлённо спросила я, спуская на землю Веру и слезая с сидения сама. Он мог запомнить только название улицы, от которой мы всё лето держались подальше, чтобы не загнали домой. Выходит, спросил у Фрида или тоже играл в разведчика!
     — М-мне пора! — тут же отозвался рулевой и молниеносно рванул прочь.
     Кажется, второе! И, исходя из столь бездумного исчезновения, определённо напомнившего моё в день предыдущей спонтанной вылазки, с принципами правильной слежки он незнаком! Я быстро огляделась по сторонам. Даже хорошо, что он так быстро слинял. Ещё не хватало, чтобы нас с Гессом увидел кто-то из соседей и растрепал матери, запретившей с ним гулять. Никого нет. Теперь бы ещё Верка не проболталась. Одними сказками на ночь тут точно не отделаешься. Придётся пожертвовать новенькие простые карандаши. Для черчения выпрошу у одноклассника — Андрюшки. Доля разведчика очень нелегка!
     С сестрицей, на моё удивление, договориться о молчании благополучно удалось. А после купания, прочтения сказки и разговора по душам на сон грядущий, и вовсе выяснилось, что сестрице очень понравилось кататься на велосипеде, и она была совершенно не против ещё разок и, скорее всего, не один, встретиться с ним и его хозяином. Вот только я, как обычно, дала маху, не спросив у Гесса, в какой школе они учатся и в какую смену. Всё проклятущие папиросы, совсем не давали думать! Что ж, может, и к лучшему. Спроси я о таком в лоб, как Лягушонок сто пудово решил бы, что мне интересен. Ведь я-то ему определённо интересна! Иначе, не высматривал бы мой дом. А сейчас, исходя из того, что братья наверняка ходят в немецкую школу, у меня есть прекрасный шанс выяснить всё самой, улучшив навыки разведчицы. Возможно, подружка Фрида тоже немка и я увижу их вместе. В этот момент, определённо, нужно будет применить принцип хладнокровности, дабы не вцепиться в космы этой девицы.
     Перед сном было составлено несколько планов на следующую учебную неделю. Я учла график работы отца, приблизительное количество домашних заданий и дел по дому. Продумала причины, по которым могла бы задержаться в школе. Рассчитала примерные временные потери, разумеется, без учёта непредвиденных. И, несколько раз проиграв все разведывательные операции в голове, довольно резюмировала, что впереди ждёт полная опасных приключений неделя, а особенно один — самый ответственный и решающий день, под кодовым названием «В». Во-первых, потому, что это будет вторник, а во-вторых, по первой букве собачьего имени. А вытьё на луну пока отменяется! В голове зазвучал торжественный и героический марш, побуждавший к решительным действиям.

     ***
     Итак, день «В», накануне которого я провела все необходимые подготовительные мероприятия, благополучно наступил. Отец работал в дневную смену, а Веру после школы, как обычно, забрала Полянская. Она сидела с сестрой примерно до двух часов дня, а потом я заходила за нашей первоклашкой, и мы вместе шли домой. Вера должна была передать Нине Захаровне, что сегодня я задержусь по поручению Ивана Пантелеевича или Пантюхи — учителя истории и руководителя нашего класса. Мол, якобы он велел нам вместе с младшими школьниками прополоть клумбы у школы. И это было, можно сказать, чистой правдой, вот только эта прополка уже состоялась на прошлой неделе — на уроке труда. Эх, чего только не сделаешь, чтобы узнать хоть что-нибудь о товарище «В»… и его загадочной спутнице. И сегодня мне, похоже, благоволила сама судьба, ведь последний урок так удачно и неожиданно отменили! Теперь на разведку будет ещё больше времени!
     Шумилин и Большаков, натянув на плечи ранцы, резво выскочили из школы вслед за мной и тут же начали расспрос о моём вчерашнем успехе на стрельбище и очередном приглашении на соревнование в область.
     — Опять не поедешь? Физрук уже зуб на тебя точит, — отметил Большаков.
     — Езжай! Сколько можно трухать?! — подначивал Мишка.
     — Ты ведь самая меткая в классе, — как обычно, нахваливал Андрюшка.
     — Фи! Подумаешь, в классе. По сравнению с вами-то, — язвительно рассмеялась я. — Велико достижение!
     — Вот вредина, Андрюх, ты погляди!
     — Угу, — насупился Большаков. — А стреляем мы, между прочим, не так уж и плохо!
     — Ага-ага, как же! Прямо Клименты Ворошиловы19[19], не иначе. Там будут лучшие из области! А «снайпера», вроде нас, так… для количества или чтобы было кому позориться.
     — Ну, с таким настроем значка тебе точно не видать, — нахмурившись, процедил Мишка, засунул руки в карманы и с важным видом продолжил: — А я тут, между прочим, в «Красном спорте» заметку недавно прочитал — про наших футболистов. «Динамо» и «Спартак» летом в Турцию ездили. В первом матче турки «Динамовцев» со счётом 2:1 обыграли. Можно было панику поднять, дух потерять. Ан-нет! Собрались на следующий день и «Спартак» их второй команде 3:0 вломил! И общий зачёт выиграли! Потому как не раскисли. В газете написали: «Показали советский характер». Так что подход простой: раскиснешь — точно проиграешь.
     Он бойко пнул камень, пасуя Андрею.
     — А ещё мой дед, когда русско-японскую вспоминает, говорит, самое плохое на войне не пуля, а страх. Страх от того, что заранее решил, что врага не одолеешь. Так что это твоё «позориться», Азарова, по сути, саботаж самой себе. Мы-то уж с Андрюхой уж переживём как-нибудь, что первое место не займёшь.
     — Гляжу, у тебя сплошь чемпионы да герои, — фыркнула я, ощущая, что Мишкины слова задели за живое. — В «Красном спорте», говоришь? А я вот, как раз, в «Физкультуре и спорте» читала, как спортсменов к крупным соревнованиям готовят. Целый план расписывают. Микроциклы называется. Сначала базу закладывают, потом форму набирают, и только потом, на пике, на главный старт выходят. А если через этап перепрыгнуть — «с места в карьер», как в журнале пишут, — то можно и перетренироваться, и результат хуже выйдет, и из сил надолго выбьешься. Я, может, ещё в «базовой» фазе. А они меня сразу на «пик» тянут. Поеду с троечным навыком — не подвиг, а глупость. А потом физруку отвечай, почему значок не привезла. И деда своего цитировать не надо. Мой, между прочим, там тоже воевал. Под Мукденом. Отцу рассказывал, а отец мне, что самая страшная мясорубка у них вышла не когда по плану в атаку шли, а когда молодой поручик, храбрость да удальство показать желая, полк без приказа под шрапнель вывел. Что герой по-твоему?
     Мишка растерянно замолчал, впившись глазами в усыпанную листвой дорогу.
     — Глупец! Без толку людей положил, позицию сдал. Настоящий воин — тот, кто и отступить вовремя умеет, чтобы потом, с выгодных позиций, наверняка ударить. Дед отцу и про стрельбу говорил, а отец мне: «Лучше один меткий выстрел, чем десяток пустых». Так что не саботаж — а расчёт. Лучше здесь, в тире, ещё сто мишеней пробью, чем поеду для «количества» и всем покажу, что в нашей школе стрелять не умеют. Вот где позор!
     — О, а это по-снайперски! — оживился Андрюшка. — Выждать, прицелиться и наверняка лупануть… Сильно!
     — То-то же, — кивнула я. — А статью ту, Шумилин, можешь у физрука попросить почитать. И он сам пусть почитает. И подумает! А то, ишь, всё у него как просто! Однобокий ваш простой подход, голубчики!
     — Ну да, однобокий, — процедил Мишка, тотчас принявшись искать поддержки Большакова. — Ей же, Андрюх, лучше всех быть надо. Иначе от зависти скиснет!
     — А я что… я ничего… Это ж вы вечно то рассуждаете, то спорите.
     — Сами не скисните, когда весной опять ГТО лучше вас сдам! — гордо напомнила я про заслуженный в прошлом году значок «Готов к труду и обороне» 1 степени, что успешно оправдала неделю назад и теперь, не снимая, таскала на груди как единственную гордость. Чем ещё оставалось прихвастнуть такому неучу, как не физической подготовкой… — И отстаньте уже с этой стрельбой, а?! Что поговорить больше не о чем?
     Надоели! С некоторых пор интерес пропал даже к стрельбе. Вот в прошлом году обязательно поехала бы, но злыдень-физрук позвал на соревнования Кольку из параллельного. А тот, будь неладен, даже значок получил! А теперь поздно. Хоть и навострилась, да интерес пропал. Может поэтому и пропал, что уже умею. А этим двоим значок подавай. Что тот значок?! Чтоб другие видели?! Сама знаю, что умею. А все эти поощрения… тьфу! До лампочки!
     Отстав от ребят, бурчащих и сетовавших на мой, якобы сделавшийся ужасным в последнее время характер, я дождалась Черных и Боброву, говоривших о каких-то новеньких из старших классов. Не вмешиваясь и не слушая их разговор, я восторженно ловила шорох осенней листвы под ногами и вкрадчивый шёпот ветра, безмерно радуясь тому, что сегодня удалось так рано смыться с занятий. В голове звучала композиция «Осень» Антонио Вивальди, а настроение было таким же возвышенно-торжественным в особенности от того, что план складывался как по нотам. К мотивам Вивальди добавлялись какие-то новые, непроизвольно возникающие в голове, мелодии. Эх, знать бы, как их записать? Как сыграть? Хочется прямо сейчас коснуться клавиш воображаемого фортепиано. Хочется, чтобы они непременно ожили и зазвучали. А рядом играла бы скрипка. Его скрипка! И никаких непонятных подружек-пианисток. Только Вилфрид Гесс и я!
     — Чего молчишь, Лизка? Или не рада? Половина первого — столько времени впереди! — воскликнула Катюшка, больше всех радовавшаяся отмене урока.
     — Обратно хочет. Ивана Фёдоровича дожидаться. Вдруг он внезапно выздоровеет и проведёт урок, — рассмеялась Аля.
     — Да ну вас! — буркнула я, но, всё же, спустившись на землю, спросила: — Чего делать будете?
     — Да что тут делать… Сперва бабка с дедом по двору гонять будут: то там убери, то тех покорми, то этих. Потом уроки учить, потом Ванька с Сёмкой придут и ну трепаться то про рыбалку, то про железяки разные, а Колька всё поиграй, да поиграй с ним. Три брата. Скука смертная, — зевнула Черных.
     — Я весь день за уроками. Завтра по арифметике и по немецкому точно спросят. А может, ещё и по истории, — проворчала Алевтина. — А ты? Чего опять замолчала?
     — А?
     — Какие планы? За сестрой и за уроки?
     — Д-да, но сперва пройдусь!
     — Пройдёшься?! А с кем это? А? — с любопытством спросила Боброва. — И нас не зовёшь?!
     Вот любопытная Варвара! Не дай бог, ещё навяжется.
     — Одна. Мать попросила забрать… забрать… гущу у своей знакомой, — не слишком-то убедительно солгала я, от волнения забыв о принципе естественности.
     — Фи, тоже мне прогулка! Я-то думала — с тем мальчиком, про которого рассказывать не хочешь, — подшутила надо мной Аля, всё пытаясь исподволь хоть что-то узнать о том, в кого я влюбилась. Ещё одна разведчица, мать её нехай!
     — Да иди ты! — смутилась я.
     К тому же, хочу я этого или нет, но у него уже есть подружка. А наши прогулки возможны только в моей голове. И, разыгравшееся воображение уже нарисовало мне Фрида, кружащегося со мной в вальсе под композицию «Осень» посреди этого самого тротуара.
     Девочки жеманно захихикали, будто прочитав мои наивные мыслишки.
     — Ну, мало ли! Ты в последнее время такая загадочная, — продолжила подначивать Аля.
     — Ага! И вечно витаешь в облаках, — смеясь, подключилась Черных.
     — Сразу видно — влюбилась, — в очередной раз шутливо сделала вывод Боброва. — А за гущей куда? Можем сходить с тобой. Да, Кать?
     — Да запросто!
     — Далеко! — прыснула я, и тотчас устремилась в направлении Красноармейской. Вскоре я была почти у немецкой школы и уже представляла нашу с Вилфридом встречу. Нужно остаться незамеченной, ведь у меня нет причин здесь ошиваться. Я присела поодаль — на небольшую скамью, едва прикрываемую деревьями с наполовину осыпавшейся листвой. Если что, отвернусь или спрячусь позади скамейки. Около получаса я высматривала Фрида и его подружку, пока размышления и треволнения от предстоящей встречи не прервал знакомый звук приближающегося велосипеда. Снова Вальдемар…
     — Д-добрый день! — улыбаясь и проглатывая окончания, произнёс он.
     — Добрый, — растерянно ответила я.
     — Чего ты з-здесь? — слегка смущённо обронил Гесс.
     — Просто так… гуляю, — снова с замешательством и стыдом отозвалась я. Вот уж не думала, что он опять появится и испортит мой план. Лягушонок просто вездесущий! — А ты? На учёбу?
     — Н-нет. С этого г-года учусь на Калинина. Г-говорил же.
     — На Калинина?! Да это ведь моя школа!
     Не верю своим ушам!
     — Ну да. Мама и д-дед н-настояли, чтоб мы х-ходили в русскую.
     Сердце бешено забилось. Выходит, всё зря и мне лучше бы не тратить время здесь, а снова сделать вылазку к их дому!
     — А т-ты ч-что меня искала?! — также с нескрываемым удивлением и восторгом произнёс Вальдемар.
     О нет, он сейчас, наверняка, свяжет все наши встречи между собой и решит, что я его преследую.
     — Здрасте-мордасте! Сказала же — просто гуляю! Пойду в другое место! — резко выкрикнула я, ринувшись прочь, и снова по глупости нарушив принципы естественности и конспирации.
     — П-подожди! Я п-понял, о ч-чём ты с-спрашивала п-позавчера. И с-стянул нам пару п-папирос. «Казбек». Б-будешь?
     Чёрт. Понял он! Как вовремя. Ладно. Покурить хочется уже давно. Тем более не абы что, а «Казбек»!
     — Только быстро!
     — П-подожди. С-сейчас в-выйдут мои д-двоюродные б-братья — с-скажу, что п-приеду к н-ним п-позже. Они б-близнецы. В-вас п-познакомить?
     — Нет! Не хочу! Пошли уже!
     А близнецы — это, конечно, любопытно. Никогда не видела. Надо будет обязательно познакомиться в другой раз!
     — Л-ладно. У реки есть одно к-красивое место, там…
     — На хрен! Далеко! Какая разница, где дымить? Поехали вон за те сараи — в кусты! Там никого.
     — Х-хорошо, — с остолбенением отозвался Гесс, наблюдая, как я уже усаживаюсь на сиденье позади.
     Мы живо доехали до сараев и, бросив там велосипед, быстро пробрались сквозь густые кустарники.
     — Доставай! — не мешкая, потребовала я, живо сдвинув мешающие ветки и усевшись на корточки. — Мне ещё надо кое-куда сбегать. И успеть выветриться от дыма.
     Вальдемар кивнул, присев рядом, и взволнованно вытащил из кармана куртки две папиросы, одну из которых, я тут же выхватила.
     — Спички! — протянула руку я.
     — С-сейчас, — замешкавшись, прошептал он, принявшись шарить по карманам.
     — Только не говори, что не взял!
     — П-похоже, г-где-то в-выронил! — понуро признал Гесс, безуспешно прошерудив вещи и рюкзак.
     — Ну, ёлки, ты издеваешься?!
     — П-прости… Д-давай в-вернёмся к школе. П-попрошу у кого-нибудь из ребят.
     — Нет! Покурим в другой раз, — с досадой всучила я назад папиросу, коснувшись чуть дрожащей руки. — Отвези на набережную!
     — Зачем?
     — Надо кое-что выяснить.
     — М-может, я м-могу п-помочь?
     — Нет! Отвези и всё! Хотя…
     А ведь он-то помочь ещё как может! И почему я раньше об этом не подумала?! Зачем шпионить самой, когда моими глазами и ушами может стать Лягушонок?! Притом самыми что ни на есть близкими глазами и ушами. Что ж, решено! Не стану мяться! Заодно поймёт, что шпионить за той, которая шпионит за другим — совершенно бесполезная трата времени.
     — Скажи, у твоего брата есть подружка?
     — Was?! П-подружка?! — удивился Гесс, выронив папиросы.
     — Ну да. В субботу видела его с девчонкой. В сером пальто и белом берете. Кто она?
     — Она… это… это… п-похоже Аня — д-дочка п-папкиного д-друга, — неловко пряча в карман не пригодившееся курево и сильно заикаясь, отозвался Вальдемар. — С-светленькая?
     — Не знаю! Волосы скрывал берет.
     — Ч-чуть н-ниже его? В-вот т-так? — поднеся руку к голове, показал Гесс их разницу в росте.
     — Да! Они… ну… это самое… Вместе?
     — Играют д-дуэтом. Она п-пианистка.
     — И всё?! А она ему… нравится? Ну… как девушка.
     — Н-не п-похоже. Она н-не из т-таких, — сбивчиво отвечал Вальдемар.
     — Каких ещё «таких»?
     — Ну, т-таких, к-которые нравятся, — смущённо угнулся Гесс.
     — Значит, не нравится?! — облегчённо переспросила я.
     — П-просто д-дружат.
     — А я… я… из «таких»? Я могла бы… ему… ну… понравиться? — чувствуя непривычное смущение, спросила я, пристально уставившись на Лягушонка.
     Тот, по-прежнему не поднимая головы, пожал плечами.
     — Ну, как ты думаешь?
     — Иди и с-спроси с-сама! Он с-сейчас д-дома. Один!
     Вальдемар опрометью бросился из кустов и испарился, как бес перед заутренней. Что ещё за фырканья?! Мы ведь просто приятели и я имею полное право влюбиться в его брата! И ему придётся научиться спокойно отвечать на мои вопросы о Вилфриде, иначе мне вообще незачем с ним общаться. Разве что ради папирос и велика.
     Окрылённая вестью, что скрипач и та девица просто музыкальный дуэт, я галопом неслась по Красноармейской. А ещё мы из одной школы! И прямо сейчас он один у себя дома, а у меня есть ещё как минимум полчаса-час, чтобы наведаться «в гости»! Но зачем?! Поговорить с ним точно не решусь, а просто понаблюдать, возможно, и не удастся. Однако здравый смысл упорно проигрывал любопытству, и через каких-то пятнадцать минут я уже стояла напротив дома с павлином! Принципы разведки позабыты напрочь, а в голове лишь неистовое желание увидеть скрипача или услышать его игру. Но как это сделать? Окно в его комнату плотно закрыто, и он не играет. А если он был дома, но потом куда-то ушёл? Например, к этой самой пианистке? Почему, почему у меня нет пианино?! Я бы непременно научилась играть, и его дуэт был бы только со мной!!! Я осторожно заглянула в окошко Вилфрида, насилу разглядев склонившийся за учебником силуэт. Фи. Заучка! Разве у меня может быть с ним что-то общее?! Я просидела за книжками целых три недели и в очередной раз убедилась, что учёба — решительно не моё.
     Прошло минимум четверть часа, а я всё торчала под его окном, иногда крадучись заглядывая в комнату. Внезапно раздались шаги, и я опрометью рванула за дом, оказавшись в саду. Шаги приближались, и я заскочила в беседку, быстро присев за ограждение и прижавшись к скамейке. Вилфрид вошёл в расположенный напротив приоткрытый гараж и достал из кармана… папиросу! Тоже курит! Вот так притворщик! А Любовь Павловна ни сном, ни духом. Только Вальди плохой! Сдать бы этого хитреца мамаше! Представляю, какое будет разочарование! Быстро оглядевшись по сторонам, Гесс прикурил, вальяжно облокотившись на проём. Я осторожно наблюдала за ним в щели ограждения. Фрид медленно и с наслаждением выдыхал клубы дыма, будто бы с ухмылкой глядя куда-то в сторону соседних домов и бараков. Затушив окурок, он вошёл в гараж, но тут же вышел, не дав мне времени удрать. Неожиданно Гесс направился к беседке, крутя в руках какую-то коробочку:
     — Выходи, я тебя видел!
     Я замерла, словно парализованная.
     — Ну, давай! Прятаться уже без толку.
     Я робко подняла взгляд на вошедшего и едва сумела выпрямить ноги и подняться. Гесс сверху вниз глядел на моё, очевидно, изрядно покрасневшее лицо, отчего казался ещё более высокомерным.
     — Ещё не надоело за мной следить?
     Хотелось провалиться сквозь землю, но насилу, собравшись с духом, я произнесла:
     — Я пришла к Вальдемару.
     — Вот как?! — усмехнулся скрипач. — А зачем подглядывала и пряталась? Могла бы просто постучать и спросить, где он.
     — …
     — Ха-ха. Сказать тебе, конечно, нечего!
     Я хотела тотчас удрать, но вспомнила о завалявшемся в рукаве козыре:
     — Я видела, что ты куришь!
     — И что?
     Вот дубина! Неужели непонятно?!
     — Сдам тебя матери!
     — Тогда я сдам тебя твоей, шпионка! Кстати, не хочешь ли угоститься? — крутанул он перед моим носом пачку с надписью «Казбек» и изображением всадника на фоне горных вершин. Выкрутился. Вот паршивец!
     — Я не курю.
     — Врёшь!
     — Тебе рассказал Вальди?! — недоумевая, выпалила я, тотчас же разочаровавшись в кажущейся надёжности Лягушонка. Что если Фрид знает и про наш поцелуй?!
     — Ха-ха, нет, — ехидно рассмеялся Вилфрид. — Я просто предположил, а ты тут же себя выдала!
     — Ты… — сквозь зубы процедила я, не зная, как обозвать этого хитрого негодяя и, топнув, сжала кулаки.
     — Ш-ш-ш, спокойно! Присядь и возьми папироску! — кивнул он на скамейку у стола и уселся на неё сам, протянув мне «угощение». Я робко села рядом и взяла папиросу, слегка коснувшись его руки. Дрожь, ощущавшаяся в теле всё это время, многократно усилилась. Он и, правда, не похож ни на кого! Такой уверенный и взрослый! Вроде бы заучка, но при этом будто бы хулиган. Ни капли стыда, ни толики робости или волнения. И эта привлекательность… нет, скорее, безупречность. А его игра! Боже мой, я пропадаю!
     — Вот так, — вкрадчиво произнёс он, прикурив мне папиросу и, улыбнувшись, кивнул на значок ГТО. — А вообще, бросала бы это дело. Спортсменка.
     Сердце забилось, как после стометровки.
     — А сам-то чего не бросаешь, советчик? — едва слышно пролепетала я, с трудом ворочая языком, будто кроме раскуривания папиросы употребила рюмашку-другую самогона.
     — Ну, мне можно. В олимпийцы всё равно не мечу.
     Сделав долгожданную затяжку, я громко закашлялась, неистово волнуясь под его пристальным взором.
     — Спокойно. Ты не сдашь меня, а я — тебя. Идёт?
     Я нервно кивнула, продолжая ощущать на себе пристальный взгляд Фрида. На что он уставился? На мои взъерошенные волосы? Или на изъеденное молью пальто! Конечно, у него-то вон какое… Новёхонькое, в цвет глаз, когда их озаряет свет солнца. Нет, не на пальто, а на чинёные чулки! Снова этот стыд! Я когда-нибудь буду чувствовать себя рядом с ним так же уверенно, как рядом с Вальди?! От ощущения его близости, пристального, изучающего взгляда и собственного парализующего стеснения я едва ли могла наслаждаться папиросой. Мы здесь совсем одни. В прекрасном саду, наполненном трепетными шорохами и ароматами цветов. Свинцовое тело точно обмякло, а в мыслях то и дело всплывали образы из книг и до крайности смущающие воспоминания о поцелуе с его братом. С Вилфридом я ни за что не смогла бы решиться на подобное. Только если бы он сам… Чёрт, нет! Тогда я наверняка пропаду, и ничто уже не спасёт.
     — Куда его? — крутя в руке бычок, спросила я, прервав тишину тонким, боязливым голосом.
     — Кидай за ограду. Отец часто здесь курит. Так что?
     — Не сдам. Договорились же?! — с испуганным сомнением заверила я. Неужели он выдумал что-то ещё?!
     — Это я понял. А что насчёт Вальди?
     — В-вальди?!
     — Ты так и не спросила, где он? — рассмеялся Гесс.
     — Я…
     — Просто скажи, что пришла поглазеть на меня, — понизив бархатный голос, произнёс Вилфрид, заглянув мне в глаза.
     — Пошёл к чёрту! — быстро отведя взор, вскочила я, ринувшись прочь из беседки. Что он о себе думает?! Проклятый павлин! А если Вальди передаст, о чём расспрашивала, вообще зазнается! Надо поставить его на место. Но как?! Принцип дробления. А вообще, чёрт с ним! Надо просто его забыть! Это должно задеть самолюбца, а если нет — мне всё равно не по зубам этот орешек! А ходить в жертвах несчастной любви я совершенно не намерена.
     Я летела со всех ног. Мне удалось выяснить всё, что планировала, и даже больше. Я всё-таки покурила «Казбек» и даже несколько минут пообщалась со скрипачом, вот только внутри были какие-то не слишком уж приятные чувства. Столько нехороших поступков ради самодовольного и хитрого негодяя! Я сказала неправду и заставила ждать Нину Захаровну. А теперь придётся снова соврать о том, что после прополки клумбы писала реферат в библиотеке. Я постучала к Полянской, и через некоторое время услышала шаркающие шаги. Старушка отворила дверь и медленно, держась за притолоку и перила, вышла на крыльцо.
     — Добрый день, Нина Захаровна. Мне ещё и реферат писать пришлось…
     — Здравствуй, Лиза! — с добротой и лёгкой грустью в глазах отозвалась Полянская. — А Веру уже забрала Леночка.
     — Ёклмн! Вот гадство! — бездумно выпалила я. — Ой, п-простите… Давно?!
     Из-за очередного вранья, и того, что мать забрала Веру, не дождавшись меня, я почувствовала себя до крайности неловко, а тут ещё и это вылетевшее хамское словечко.
     — Около часа назад, — проскрипела старушка.
     — Ух, ё…, — резко прервалась я, едва не ругнувшись снова.
     — А мне сегодня так нехорошо. По дому едва хожу. Наверное, погода опять поменяется.
     — Ни х… чего себе! Выздоравливайте скорее!
     — Спасибо, Лизонька. Постараюсь, — чуть слышно поблагодарила Полянская.
     — Я побежала! Доброго вам дня! — крикнула я, махнув на прощание рукой.
     — Доброго дня, Лизавета!
     Придётся и матери заливать про прополку клумб и реферат. Столько напрасной брехни! Я ведь могла с самого начала выяснить всё у Вальди! Только не так прямо. Тем более, про школу он, оказывается, уже говорил. Но я, в этот момент, как обычно, его не слушала или думала о собачьем имени. А теперь Лягушонок обиделся, и вряд ли расскажет что-нибудь ещё. А хуже всего то, что я попёрлась к дому Гессов, попалась на глаза Фриду и курила в его присутствии! От этого самовлюблённого хитреца почему-то так и ждёшь какого-то подвоха.
     Я тихонько открыла дверь и на цыпочках прокралась в спальню, где за письменным столом рядом с Верой сидела мать!
     — Ты должна была быть у Нины Захаровны три часа назад. Где тебя черти носили?! — начала она с порога.
     — Мы пололи клумбу! А потом писала реферат в библиотеке! — твёрдо повторила я придуманные оправдания, живо стягивая портфель и вынимая учебники.
     — Руки! — прокричала мать.
     Я протянула вперёд культяпки, по которым трудно было сказать, занималась ли прополкой или просто забыла, когда в последний раз их мыла. Внезапно я осознала, что руки, как и волосы, и одежда наверняка воняют папиросами. Увлечённая мыслями о скрипаче, я совершенно не приняла необходимых мер!
     — Не поймёшь что! Всегда грязные! Тогда реферат!
     — Реф-ферат…
     — Да, реферат! Показывай! Ты же писала! — выкрикивала мать, как никогда быстро раскусившая моё враньё.
     — Я… я…
     Чёрт! Лучше бы сказала, что физрук заставил тренироваться в тире. С другой стороны, тогда точно пришлось ехать бы на соревнования. Иначе с какого перепугу вдруг заставили заниматься дополнительно?
     — Опять врёшь! Шумилин, Большаков, Черных — все давно дома. Одна ты, опять начала ошиваться непонятно где… Что молчишь?!
     Ну не могу же я рассказать ей, что следила за Фридом и курила. То с ним, то с его братом, пусть с Вальдемаром только собиралась. Не больно-то хочется подписываться на вечерний сеанс ликбеза или стояния в углу. Потому я продолжала молчать, и маму это выводило из себя ещё сильнее.
     — Я к тебе обращаюсь. Говори где была?!
     Я продолжала молчать и мать затянула пяти, а то и семиминутную лекцию о моём неподобающем поведении, о праздношатании по улице, курении, обмане, несерьёзном отношении к своим обязанностям няньки, злоупотреблении добротой и помощью Полянской и так далее и тому подобное. Ей давно пора смириться с тем, что мне никогда не стать послушной тихоней, но она будто совершенно этого не понимает! Очередная и самая долгая попытка сломать саму себя с треском провалилась спустя три недели, и предпринимать нечто подобное я больше не стану. В конце концов, у них есть Вера! Её послушания хватит на нас двоих и даже останется. Да и как я могла сидеть, сложа руки, если в голове было столько нерешённых вопросов?! Вот теперь, когда я всё узнала, мне, конечно, будет гораздо проще. Особенно если удастся изгнать беса-Гесса из своих мыслей.
     Внезапно в дверь постучали. Мать резко остановила поток гневных речей и пошла отпирать.
     — Добрый день, — услышала я тонкий женский голос с нотками пренебрежения.
     — Добрый день, Любовь Павловна! Проходите! Может, выпьете чаю? — с волнением спросила мама, будто бы у себя дома была не она, а, незвано заявившаяся претенциозная мамаша Вилфрида. Мой день становится всё «интереснее». Даже немного страшно: не успел ли Фрид всё же поведать ей о моём непрошенном визите?! Ей бы это точно не понравилось. Заводила «шайки-попрошайки» не ровня её сыновьям. Хотя отец и поговаривает о своём возможном повышении до заместителя начальника электростанции, но это ещё по воде вилами писано. Проклятье, уже и тут этот Вилл!
     Любопытство снова превозмогало страх быть замеченной за подслушиванием, и я подошла к прикрытой входной двери, встав у кладовки с удочками.
     — Нет, спасибо. Я буквально на пару минут. Не стану отвлекать вас от интенсивного воспитательного процесса, — сказала она с толикой ехидства.
     Вот гадина! У самой-то поле для деятельности, как оказалось, раза в два обширнее!
     — Не обращайте внимания. Сегодня моя старшенькая принесла плохую отметку, — будто бы виновато ответила мать.
     Ма-а-а, зачем ты так сказала?! Она же может растрезвонить сыновьям, что я неуч.
     — Фи, ясно. Я принесла вам остаток оплаты. Проверьте.
     — Всё правильно, спасибо!
     — До конкурса всего месяц! Пообещайте, что Вилл будет на высоте.
     «Как говно на вилах», — шепнула я и едва удержалась от смешка.
     — Я имею в виду в финале.
     — Такое нельзя обещать! С его техникой…
     — А как же ваше «сделаю всё, что смогу»? Выходит, мало вы можете!
     — Разве что завязать членам жюри глаза!
     — Вот как?!
     — Я говорила, что раз в неделю по часу по два, за такой короткий срок…
     — Но вы взялись! Кроме вас я могла обратиться как минимум к трём учителям!
     — В таком случае — заберите деньги, и, пока ещё осталось время, договоритесь с кем-то другим.
     — Не дурите мне голову! Уже поздно! Вы думаете, я не понимала, что исправить его привычки — всё равно, что выучить заново?! Но вы сделали всё ещё хуже! Напугали строгой комиссией и десятками заплаканных детей в коридорах! А ведь если он будет переживать о технике, это наверняка отразится на игре! Но она бесподобна! Или скажите «нет»?
     — Не скажу.
     — Так вот! Может, он стал бы для жюри исключением из правил?! Примером того, что для музыки нет законов?! Но вы не ограничились одним запугиванием! Вы сказали, что победа не главное. Вы абсолютно лишили сына азарта, стремления к успеху, желания бороться изо всех сил!
     — Но для чего лезть на рожон, не понимая смысла?! Ведь его, очевидно, гораздо больше увлекают естественные науки, особенно химия… А конкурс — это ваша затея. Мальчик просто подчинился. Пошёл у вас на поводу.
     — Не ваше дело! У вас совсем другая задача. Месяц! И если сын не выйдет в финал, вы не выйдете на работу! Всего доброго!
     Редкостная сволочь! Неужели из-за её прихотей маму могут уволить?! А ты, Вилфрид Гесс, ещё и сплетник. Почище базарной бабы. Передал мамины слова этой мымре. И как после такого ему верить?!
     С того дня мне снова захотелось ходить в школу и выходить из класса на переменки, даже несмотря на штопаные чулки. Ведь я должна не просто увидеть скрипача, оказавшегося болтуном и негодяем, а всё ему высказать! Возможно, для большей доходчивости придётся прибегнуть даже к физической силе! Да-да, внешняя хрупкость весьма обманчива, ведь в вопросе драк меня всегда прекрасно выручают ловкость, скорость и неукротимый, праведный гнев.

Глава 9 — ВВС

     Боброва продолжала выпытывать, кто так бесцеремонно и неотступно овладел моими мыслями, но по-прежнему не могла добиться ответа. Тем более теперь, когда я совсем запуталась в собственных чувствах. У Лисёнка-то в голове, точно нет такой чуши, ей совершенно не до этого — Аля с малых лет помогает родителям по хозяйству и с младшими братьями и сёстрами. Всего в семье Бобровых шесть детей. Алевтина — четвёртая. Третья дочь — Алёнка — на год старше нас. Ещё сын — Юрка. Он в десятом классе. Самый старший — Федька лет двадцати от роду, вместе с их папкой — дядей Борей — работает с моим отцом на электростанции. А младшим — братику и сестричке 7 лет и 3 года. От старших братьев и сестры Аля узнавала много новостей, и нам всегда было о чём поговорить. Она рассказывала об учителях, которые ведут химию и физику у Юры и Алёны, пугала тем, какие они строгие, говорила, как сдают экзамены старшеклассники, и мы уже наверняка знали, чего ждать в этом учебном году. Часто Аля просила Алёну помочь нам с уроками. А иногда даже приносила старые шпаргалки и готовые домашние задания старшей сестры и, к моему счастью, наши с Алёной варианты часто совпадали. На постоянные просьбы Лисёнка поменяться местами, я отвечала отказом, аргументируя тем, что мне удобнее сидеть у окна, и это было конечно главной причиной, но и решённые варианты заданий тоже были не последним фактором. Из-за места за партой мы с Лисёнком часто ссорились, но долго обижаться друг на друга не могли и почти сразу мирились, а иногда перед контрольными всё же менялись местами.
     В общем, с первого класса мы были не разлей вода, но о навязчивых мыслях о Вилфриде Гессе я упорно продолжала молчать. Пока однажды — на большой переменке, сияющая от счастья Аля не завела довольно интересный разговор:
     — А я вчера на «Весёлых ребят»20[20] ходила. Нипочём не угадаешь с кем!
     — С Алёнкой? — без интереса предположила я, перечитывая параграф по алгебре и мысленно разбирая приведённые примеры решений. С кем она ещё может пойти в кино, кроме сестры?
     — В классе дочитаешь, тут всё равно шумно. Попытка номер два.
     — В классе не тише. С Катей?
     — Нет, не с Катей! Да убери уже книжку! Алгебра через два урока — успеешь.
     — Не успею. А тройку исправлять надо край.
     — Подсказка: он одноклассник Юрки и ты его знаешь.
     О как! Вот тебе и чуши в голове нет, и дел невпроворот. Оказывается, Боброва уже вовсю гуляет с каким-то мальчиком, а я не смею даже поднять глаза на предмет своих мечтаний. Только и могу, что шпионить, притом крайне несуразно. А вместо кино только козьи клички да сплетни про маму.
     — Я знаю почти весь 10 «Б». Мне что пройтись по алфавиту?! — буркнула я, пытаясь сосредоточиться на мудрёных формулах, но, как и последние три дня, большую часть переживаний занимала отнюдь не тройка, а предстоящее увольнение мамы из-за Гесса. Ведь вероятность его прохождения в финал весьма мала.
     — Его имя и фамилия почти в начале, — усмехнулась Аля, — так что начинай. До звонка точно успеешь!
     — Делать нечего! Отвянь! — неужели она не видит, что разговор совсем не к месту?
     — А чего так грубо? — обиженно поджала губы Аля. — Не пойму, что с тобой творится? Не слушаешь, злишься. Неужели всё из-за тройки?
     — Нет, ещё не хватало! Извини. Веду себя как последняя зануда, — нехотя признала я, захлопнув книжку.
     — Он и билеты сам купил и до дома проводил. Такой хороший и очень симпатичный, — медовые глаза подруги светились от счастья. Похоже, всё ещё серьёзнее, чем я думала. Возможно, она даже влюбилась!
     — Выходит, у тебя было первое свидание?!
     — Можно сказать — да!
     — Поздравляю, — с досадой проронила я, к своему стыду ощутив лёгкую зависть.
     — Что-то ты не больно-то рада за подругу! Или заревновала?
     — Раз хороший — ревновать не стану. Отдам Лисёнка в добрые руки.
     — Тогда: попытка номер три!
     — Черных Ванька?
     — По-твоему он симпатичный?! — удивлённо хихикнула Аля.
     — Не знаю, но его сапоги хороши почти также, как мои чулки.
     Мы обе засмеялись.
     — Чего зубы скалите? — напыщенно прошипела, проходившая мимо Синицына со своей свитой — Степановой и Антошиной.
     — Не смогли удержаться. У вас такие тупые физиономии, — парировала я, и мы с Алей захохотали ещё громче.
     Три дурынды прошли мимо, что-то пробубнив себе под нос, но мы, продолжая хохотать, их не услышали. Конечно, кулаками я орудую гораздо лучше, но драться с этими неженками как-то уж совсем мелко.
     Наконец мы успокоились, и Аля возобновила угадайку:
     — Не Ванька. Хотя тоже на «В». Так и быть, дам ещё две попытки — раз сразу не сказала, что это парень.
     — У, — поморщилась я, — просто скажи кто он и всё, а то решу, что Васька. Спицын.
     — Обижусь!
     — Ха-ха! А вдруг? Или не хочешь?! — подначивала я подругу, проча ей в женихи самого непутёвого и пустоголового мальчишку в школе.
     — А кто хочет?! Таких остолопов свет не видывал! Давай-ка, сосредоточься! Порассуждай.
     — Ладно… Допустим, в 10 «Б» есть идеальный некто на букву «В», которого я якобы знаю… Хм. Странно.
     — Ну, может он и не идеальный: чересчур серьёзный и не слишком разговорчивый, но мужа ведь не за разговоры выбирают, правда? — смущённо рассмеялась Аля, поправив милые рыжие косички.
     — Ух, ёпрст! Уже мужа?! Не рановато?
     — Ну, до такого добра охотниц много.
     — Ха-ха, ну есть такое дело. И ты решила сразу быка за рога?!
     — Ну, сразу, может, и нет, но на примете держу.
     — Ох, бойся, товарищ «В» — Лисёнок начал охоту, — хихикнула я, думая о своём «В», которого держу на примете ещё с начала лета.
     — Ты, Лизка, мне зубы не заговаривай. Думай!
     — А это точно наш 10 «Б»? Может из другой школы или из другого города? Или 10 «Б», который тебе приснился?
     — Да ну тебя! Давай говори уже, звонок скоро!
     — Вот именно. Может, подсказка?
     — Ладно: он новенький.
     Внезапное предположение пронзило до боли.
     — Он немец? — на одном дыхании выпалила я, чувствуя, как к горлу подступает огромный ком: Вилфрид, обладающий хорошими способностями к учёбе, вполне может учиться в выпускном классе. К тому же Вальди никогда не говорил, на сколько брат младше. Может всего на пару минут.
     — Ну, наконец-то! Я же сказала, вы знакомы.
     Только не это! Билеты, кино, прогулка до дома… всё так серьёзно. Непроизвольно представив, как после кино Фрид провожает мою лучшую подругу до дома, я с силой швырнула учебник Алгебры на подоконник.
     — Эй-эй, ты чего?! — глаза подруги удивлённо округлились, испуганно уставившись на дрогнувшее стекло и смятый о раму переплёт учебника. — Могла же разбить и книжку попортила!
     Но это совершенно не укладывается в голове! К тому же он явно не хороший и уж точно не добрый, если только не использовал своё умение притворяться. Но зачем? Такие хитрецы, как он, вряд ли способны делать что-то доброе задарма.
     — Значит, тоже нравятся музыканты? — прорычала я, едва узнавая саму себя. — Или дело только в его смазливом личике?
     — Причём тут музыканты?!
     — И кстати, насчёт того, что он хороший, ты сильно заблуждаешься! Я уже знаю. Игра на скрипке — не показатель.
     — Какая скрипка?! Вова не скрипач. Скрипач его брат… по-моему!
     — Самая обыкновенная…, — негодовала я, ненавидя всё вокруг и прежде всего себя саму. — Брат?! Так ты с Ляг… с Вальдемаром?!
     — Да, он новенький в классе Юры, а скрипач — одноклассник Алёнки. Мы же с Катькой про них недавно говорили. Чем ты слушала?!
     — Правда?! — облегчённо выдохнула я, взяв книжку и проведя по стеклу. И вправду повезло, что не разбила. Родителям сейчас только этого не хватало. А вот учебник Алгебры как-то совсем не жаль. Подумаешь, переплёт. Плохо, что это окно, а не пламя печи.
     — Вот ты и попалась! Значит, причина всех твоих трояков и бесконечных неясных дум — Вилфрид Гесс! — принялась подначивать подруга, расколовшая меня в два счёта, совершенно не владея при этом принципами разведки. Какой позор! А ведь самое простое орудие для того, чтобы что-то выяснить — язык! Вот только я чаще использую его для споров и матерщины. А ещё надёжнее уши, которые, в моём случае, вместо человеческой речи, предпочитают улавливать все прочие звуки, в особенности треклятое пищание скрипки.
     — Чего замолчала? Теперь не отвертишься! На свидание не звал?
     — Отстань! Это только ты по свиданиям.
     — Да ладно тебе. Должна же я была тебя хоть как-то заинтересовать, вернуть на грешную землю. Вот и сказала про свидание. Мы вчетвером ходили: я, Юрка, Алёнка и Вовка. Вдвоём ещё рано.
     — А говорила не с Алёнкой.
     — Ну, я же не сказала «нет». В смысле не только с ней.
     — И он купил четыре билета?! — удивлённо спросила я. Похоже, Вальди нашёл себе новую «шайку-попрошайку», но боюсь, и эту лавочку скоро прикроют.
     — Ага! Он так мне понравился! Так что в следующий раз зови своего Вилфрида — пойдём вшестером!
     — Да пошёл он на хрен! — без стеснения выругалась я.
     — Ты чего?! Это же здорово! Мы сёстры, они братья. Как знать, может, породнимся взаправду? — хохотала Аля. — Правда придётся как можно быстрее подтянуть немецкий.
     — Делать больше нечего! Хорошо, что до сих пор его не видела. Ух, задала бы взбучку!
     — От ненависти до любви…
     — Много чести!
     — Обидел чем?
     — Пойдём уже! Сейчас звонок. Вон и Пантюха прошёл.
     — Ну, уж нет, сперва скажи, что натворил?
     — Он — мамин ученик и в начале ноября будет участвовать в областном конкурсе музыкантов. Этот зазнайка передал своей мамаше мамины слова, что победа не главное, и теперь, когда этот болтун вылетит на первом же этапе, мама останется без работы. Его мать обещала это устроить.
     — А он вылетит?
     — Как пить дать! Мама говорила у него неправильная постановка рук. Хотя играет, зараза, до мурашек… Плевать! Вилфрид Гесс — форменный сплетник и индюк! — глаза Али удивлённо округлились, она поджала губы и принялась слегка покачивать головой. — Плохо, что никак его не увижу, а то предупредила бы, что если маму уволят — мы с ребятами устроим ему тёмную! Так что или пусть меняет технику и проходит в финал, или больше никогда не попадается на глаза!
     — Так уж вышло, фантазёрка и грубиянка, Азарова Лиза, — раздался за спиной знакомый голос, — теперь я здесь учусь, а потому придётся терпеть. А если уж так хотела меня предупредить — могла бы не ждать встречи в школе. Ты ведь прекрасно знаешь, где меня искать!
     Меня словно поразил разряд молнии. Я не сумела даже повернуться, но это и не понадобилось. Фрид встал напротив и, поймав мой застывший от неожиданности и стыда взгляд, с усмешкой продолжил:
     — А в конкурсе я больше не участвую. Отозвал заявку. Так что Елену Ивановну будет совершенно не в чем упрекнуть.
     Не могу поверить, что он так поступил! Не побоялся поставить княжну Первозванскую на место. Спас маму, скрыв свои способности от множества новых зрителей и поклонников. Да, пусть его техника не такая, какой должна быть, но его игра! Трудно спорить с тем, что она великолепна! Мои щёки и уши загорелись дичайшим пламенем. Господи, ну почему я, и вправду, такая фантазёрка, а мой язык совершенно без костей? Он вовсе не индюк и не избалованный павлин. И я снова не могу отвести от него глаза.
     — Но если по-прежнему желаешь «устроить тёмную» — вперёд! Посмотрим, кто кого! — злорадно ухмыльнулся Фрид, а я поняла, что рано обрадовалась.
     — Теперь берегись свою мамочку. Уж она-то тебе точно устроит! За напрасно уплаченные деньги, — недолго думая, съязвила я.
     — Не нарывайся, Аза. Будет больно.
     Конечно, мне бы действительно лучше попридержать язык, ведь при случае он непременно распустит свой, но я ни за что не покажу ему свой страх:
     — Ха-ха-ха! Напугал. Не всякая собака кусается, а всякая брешет.
     — Ну-ну… Кстати, твои чулки кто-то неплохо покусал! Сменила бы уже что ли…
     Гесс отрывисто засмеялся и заглянул в нашу классную комнату. И пока мы с Алей, растерянно стояли, приходя в себя, к Фриду вышли Синицына и Антошина.
     На моё счастье — тут же прозвенел звонок, и мы мигом заскочили в класс. А двух вертихвосток за опоздание выгнали обратно «к кавалеру». Интересно, о чём говорил с ними этот павлин? Выходит, его интересуют тупые кривляки. Я прямо как в воду глядела. Ну и чёрт с ними — пусть радуются! Не думаю, что это надолго. Тем более что Антошина чуть красивее Платона, изображённого на форзаце учебника истории, хорошо хоть, без бороды. А Синицына — царевна Несмеяна, которая из-за вечного недовольства вот-вот превратиться обратно в лягушку. А уж ей-то грех жаловаться! Её семья — одна из самых зажиточных в школе. Валя — дочь военного и портнихи, уже много лет обшивающей самых главных модниц города. И вот уже четыре года Синицына берёт уроки игры на фортепьяно на дому и ходит в музыкальную школу. Вот там-то они с Гессом, наверное, и познакомились и, похоже, сегодня он принёс ей какие-то ноты, а заодно с удовольствием позлил меня. Я бы наверняка решила, что тем субботним днём он гулял с Валькой, но у неё другое пальто и нет берета. Так что, подружек у Гесса, очевидно, достаточно.
     К несчастью, с Синицыной у скрипача всё оказалось гораздо серьёзнее, чем я думала. Через несколько дней после той перепалки в коридоре, стоя у доски на уроке химии, я заметила в таблице Менделеева подписанные карандашом названия химических элементов «открытых», точнее переименованных самим Вилфридом Гессом. Вместо германия был «гессиум», а вместо кремния, именуемого на латыни silicium, был «синицыум». Кремний великий химик — господин Вилфрид Генрихович Гесс, заключил в фигурку в форме сердца! Чтоб ему пусто было! Как удачно, что сам «гессиум» расположен рядом с арсеникумом, иначе именуемым мышьяком! Нужно во что бы то ни стало стать лучше этой пустоголовой Синицыной, и заинтересовать Фрида, иначе висящие в кабинете истории портреты Ленина и Крупской постигнет та же участь, что и химические элементы. Хотя такое переименование было бы слишком рискованно. Если бы я могла ходить в музыкальную школу, как эта мымра! Но, во-первых, у нас нет на это денег, а во-вторых, я безнадёжно отстала от программы.
     Спустя ещё неделю или чуть больше весь школьный тротуар до самого входа в здание оказался «украшен» бесконечно длинной вереницей из аббревиатур «ВВС». Всезнающая Боброва шепнула, что бедняга Вилфрид Гесс корпел над брусчаткой с куском мела в руке добрую половину субботы. И как это Любовь Павловна спустила его с поводка?! И после этого мама будет говорить, что чепухой занимается Вальдемар?! У его братца, вместо велосипеда, на уме военно-воздушные силы. Точнее «Валентина Васильевна Синицына»! Похоже, у меня совсем нет шансов. Хорошо, что октябрь, наконец, принял пост, и начавшиеся дожди быстро смыли треклятые буквы, которые ещё долго продолжали стоять перед глазами.
     К концу первой четверти скрипач зачем-то всем растрепал, что я в него втрескалась. Одноклассники наперебой спрашивали, когда у нас свадьба и сколько у него будет жён. Ах, ты, Фрид, болтливая немчура, на кой чёрт распустил слухи?! Решил прихвастнуть своей очередной поклонницей, а новость разлетелась, как свежий номер газеты. Ведь она касалась не кого-нибудь, а дочки учительницы, что по слухам была из благородных. К тому же одноклассницы никак не могли взять в толк, как у пацанки вроде меня, могут быть такие мысли. Так стыдно! Видеть Фрида теперь не хотелось вовсе. На моё счастье, мы с Лисёнком до самого декабря почти не встречали в школе ни Вальдемара, ни его сплетника-брата. А что касается конкурса, то Гесс действительно отозвал заявку и никуда не поехал.
     Часть 3
     —
     Любимая зима

Глава 10 — Первый Новый год

     Скоро в школе состоится первый новогодний концерт. До прошлого года «ёлка» была под запретом, а детям с первого класса объясняли, что Дед Мороз и Снегурочка — глупые суеверия, а настоящие октябрята, пионеры и комсомольцы должны понимать, что все эти сказочки придумали буржуи, чтобы наши родители, а в будущем и мы работали им на благо. Было ли это правдой или нет, только уж очень хотелось волшебства, запаха хвои и писем с подарками от Дедушки Мороза. И дома, украдкой, по настоянию мамы отец ставил ёлку. Так было заведено и у наших соседей. Всё крадучись, чтобы никто не заметил, не осудил и не стал провожатым под колёса репрессивной машины, лишавшей партбилета и любых возможностей продвижения по службе. Я очень любила Новый год, и долгое время искренне верила, что все подарки приносит Дед Мороз, пока три года назад поздним зимним вечером не увидела, как отец клал под ёлку новые сапоги для меня и тёплые варежки для Веры. Но я по-прежнему писала доброму «дедушке» письма. Напишу и теперь. И раз уж мне прекрасно известно, кто он на самом деле, не стану загадывать желание о том, как хочу, чтобы Фрид изменился, перестал распускать слухи, дружить с Валей и Машей и подружился со мной. Я в очередной раз попрошу пианино, и напишу, что если вдруг упряжка Деда Мороза его не довезёт, меня вполне устроит велосипед.
     Подготовка к празднованию была начата за две недели. Иван Пантелеевич вместе с нами планировал программу. Мы собирались хором спеть песню «И вновь продолжается бой!», из года в год исполняемую на разные праздники и разными классами. Валя, Маша, Нина и Зина предложили станцевать с мальчиками вальс снежинок. Потом, по программе, Настя, Маша и двое одноклассников планировали прочесть стихотворения о Ленине. В этом году наша концертная программа была рассчитана на младших школьников, и учеников средних классов — нам, как взрослым, сознательным гражданам, следовало подать пример юным пионерам и октябрятам своей организованностью и одновременно заинтересовать красочной и весёлой инсценировкой какой-нибудь доброй, зимней сказки. Девочки выбрали «Снежную королеву» Андерсена и стали быстро распределять роли. Я скрестила пальцы в надежде, что мне ничего не достанется. Не люблю я это дело. Кривляться и корчиться, притворяясь кем-то совершенно другим. А теперь, когда в зале будет один очень уж неприятный зритель, я вообще не желаю даже хоть на минуту промелькнуть на сцене. Вообще не могу взять в толк по какой причине после всех наших стычек он до сих пор не покинул мою дурную голову?!
     Снежной королевой, конечно же, стала его любимая Синицына. Вот и пусть «собачье имя» любуется! Особа королевская, а реплик при этом раз-два и обчёлся. Каем стал добросовестный и усердный Шумилин. Гердой — Степанова Настя, быстро запоминавшая слова и уверенно державшаяся на сцене. А меня, будь они все неладны, всё же протащили в инсценировку! Правда, в самой удачной роли: скрывающегося за ширмой, автора.
     Дня за три до концерта состоялась очередная репетиция. Я, само собой, ни о чём не переживала, ведь Иван Пантелеевич и остальные говорили, что читаю чётко и с выражением, особенно когда не вижу перед собой аудиторию.
     Едва Пантюха угомонил разбушевавшийся класс, как к нему с беспокойством подскочила староста — Новикова Катя:
     — Иван Пантелеевич, Иван Пантелеевич! Настасья простудилась. Кто будет Гердой?
     — Простудилась, значит. А больничный листок есть?
     — Да! Вчера была у Степановых. Вот, — Катя живо протянула лист учителю. — Температура 38! Диагноз — ангина.
     — Ангина, значит. Так-с, кто у нас там с хорошей памятью? Азарная?
     Наполовину моя фамилия прозвучала как гром среди ясного неба. Чёрт! Неужели кроме Насти и меня в классе не осталось девок при памяти?! Наверняка, увидев в зрительном зале Вилфрида, я осрамлюсь так, что мама не горюй!
     — Я… я… почему?! Я не могу!
     — Чего это?! Раньше, значит, худо-бедно, но могла, а теперь вдруг «не могу», — прохрипел суровым басом Пантюха. — Причина?!
     — Уже подготовилась быть автором.
     — Значит, автором. Прочитать с выражением текст из книжки — память не нужна. А выучить за два дня роль Герды, кроме тебя, не сможет никто, — строго, но с поощрением выдал Иван Пантелеевич.
     И он был прав — память у меня, действительно, хорошая. Была. Пока все свободные места в голове не оказались заняты воздыхателем Синицыной. Раньше я прекрасно отвечала учителям уроки истории и географии. Знала даты всех событий, биографии исторических личностей, сходу называла столицу любой страны и её достопримечательность. Я могла забыть тетрадь или пионерский галстук, перепутать время занятий, уйти домой без ранца, но рассказать любое правило или стихотворение для меня было пустяком. Но в последнее время всё стало просто ужасно: пересказать параграф получалось разве что с перепугу, а вспомнить, что следовало повязать платок, я могла только когда голова уже начинала намокать от снега с дождём.
     — Но, но…
     — Готовься, значит. Времени очень мало! — повелительно проговорил Иван Пантелеевич, и возразить ему совершенно не хватило духу.
     Два дня подряд я учила слова и отрабатывала каждую реплику с Верой. Излишняя придирчивость сестры в этот раз пришлась как нельзя кстати. Она критиковала каждую мою запинку и уже на второй день все реплики Герды, что называется, «отскакивали от зубов». Может, моя память смогла восстановиться?! Толку-то, я всё равно не смогу нормально выступить!
     Финальная репетиция, чтоб ей провалиться, состоялась 31 декабря. Иван Пантелеевич позвал в качестве критика свою приятельницу: учительницу географии и классную руководительницу Вилфрида Гесса — Марию Алексеевну, вначале рассказавшую, что подготовил их класс. Это было стихотворение о Родине, песня «Варяг» под приготовленный учениками аккомпанемент и сценка «Щелкунчик и мышиный король». Интересно, кого сыграет Вилфрид — короля или заколдованного принца? Вряд ли такому как он не досталось роли. Непременно досталась, и уверена, что главная! Да он и сам, наверняка, рвался поучаствовать, чтобы лишний раз помельтешить у поклонниц перед глазами.
     — Эй, Азарская, чего застыла? — внезапно прервал мои размышления Иван Пантелеевич.
     — А?
     — Б! Марш репетировать!
     Под хихиканье девчонок и ребят, я нехотя поплелась к доске, где располагалась наша мнимая сцена. Очередной провал в собственные мысли и нелепое возвращение к реальности, как обычно, не с первой попытки. Послать бы эту вашу репетицию куда подальше и пойти уже в школьный сад. Бобров Юрка обещал притащить махорку! Я не курила почти две недели и едва выношу то и дело доносящийся откуда-нибудь запах папирос.
     Вот сказочник закончил слова, и вышла я, отряхивая с варежек мелкие кусочки ваты, служившие снегом, и снимая пальто.
     Хорошо, что Каем был Шумилин Миша. С ним мы ладили лучше всех.
     — Здравствуй, Кай! — начала я.
     — Привет, сестрица, как на улице дела?
     — Хорошо. Смотри скорее, наша роза расцвела.
     — Правда! Как она прекрасна, словно в сказке, красота!
     — Бабушка! А что же делать, не замёрзла, чтоб она? — завершила начальную часть сценки я, монотонно проговорив очередную реплику.
     Дальше всё пошло довольно быстро и легко. Я даже не заметила, как мы закончили. В конце Иван Пантелеевич и Мария Алексеевна высказали: кому, на что нужно обратить внимание и что доработать. Мне Пантюха велел говорить «пободрее», а географичка посоветовала «не быть чересчур сосредоточенной и серьёзной». Я не серьёзная, а злая! И как можно быть бодрее, если приходится выступать из-под палки?! Скажите спасибо, что вообще выучила слова! А ещё произнесла все фразы без запинок, что вряд ли удастся повторить завтра. С другой стороны, если делать всё также бездумно и равнодушно, как сейчас, возможно, выступление пройдёт также. Да, без задора и без души, зато будете знать, как заставлять меня в следующий раз! А сегодня я больше ни на минутку не подумаю о концерте, ведь вечером — Новый Год, а сейчас я иду дымить!

     ***
     Впервые я сама вздумала слегка принарядиться, прицепив к подаренному Полянской платью лазуритовую брошь. Как-никак, а Новый Год. Может, встретив его красивой и нарядной, и провести удастся точно также и, наконец, в угоду матери «стать девочкой» хотя бы внешне. Да и не лепить же на это платье значок ГТО?!
     Гости пришли полным составом: Большаковы, Шумилины, Бобровы и Черных. Юрка Бобров, Ванька и Семён Черных явились с Вальдемаром. Со дня того неудавшегося перекура я его ещё не видела, но особой радости от встречи не ощутила. И он, похоже, тоже, поприветствовав меня невнятно и будто сквозь зубы. Хм. Зачем тогда вообще пришёл? И как сумел отпроситься на гулянку к нашей неугодной компании? Если только не смылся втихаря или не наврал о том, к кому идёт. Так любопытно. Неужели он так распоясался?! А ещё появление Лягушонка навеяло мысли о его братце. Интересно, где и с кем встречает Новый год он? Что если с Синицыной?! И выпытать это у Вальдемара, когда вокруг куча друзей и соседей, вряд ли получится.
     Самых младших детей гости сегодня оставили дома — с бабушками и дедушками. В просторной кухне на лавках из досок и табуреток разместились родители. Младшие дети были в родительской комнате и играли на нескольких ватных одеялах, постеленных на полу. Нам для времяпрепровождения отвели нашу с Верой спальню и поручили по очереди следить за мелюзгой, чтобы не набедокурили.
     Некоторое время собравшиеся живо обсуждали предстоящий новогодний концерт, воодушевлённо говорили о том, как украшена, наконец «разрешённая» ёлка и актовый зал, и радостно строили планы на предстоящие каникулы. Потом ребята заговорили о каких-то железяках и сварке, а девочки восхищённо принялись рассматривать мою брошь и платье, даваясь диву от щедрости Полянской. Следом кто-то крикнул, что пора дарить подарки, и мы принялись неловко сновать по карманам и с загадочно-шкодливыми лицами доставать откуда-то из-за спины самые разные вещицы: книги, открытки и сувениры. Их главной ценностью была вовсе не стоимость. Это были самые обыкновенные, совершенно непримечательные предметы. Но те радость и тепло, которые вложили в процесс их вручения дорогие друзья, остались одним из моих самых бесценных юношеских воспоминаний.
     Аля, зная мою любовь к музыке, подарила книгу о Моцарте, а я вручила ей сборник стихов Лермонтова. Она любила стихотворения, а я была рада её подарку, пополнившему мою небольшую коллекцию книг о музыкантах и художниках, которые я с удовольствием читала и перечитывала. Мама иногда водила меня в музей и, хотя в последнее время там проходили выставки, посвящённые достижениям народного хозяйства, меня, главным образом, увлекали старинные музыкальные инструменты, нотные записи и картины. Сохранились в музее некоторые работы немецкого художника — нашего земляка Якова Вебера. Также были репродукции картин Исаака Бродского и Ильи Репина, после просмотра которых очень хотелось узнать об этих и других талантливейших современниках или о художниках ушедших эпох. Лягушонок наверняка тоже интересуется этой темой. Поговорить об изобразительном искусстве ему, вероятно, было бы более приятно, чем по моей милости судачить о собственном братце.
     Катюшка преподнесла мне сборник песен, а Але вязаные варежки. Я подарила Кате цветастый платок. А Аля довольно вручила Катерине тетрадочку со списанными у старшей сестры решениями задачек по алгебре и геометрии. Мне лучшая подруга, само собой, дала такую тетрадь ещё в начале года.
     Большаков принёс Але красивое перо, а мне, вернее нам, новую мишень для стрельбы, аккуратно выведенную чернилами на плотном деревянном бруске. Вне школьного кружка мы стреляли из охотничьего ружья Мишкиного бати, которое он под Мишину ответственность стал давать нам с этого года. Я подарила Андрею коробочку для сортировки его вечно разбросанных и запутанных рыболовных снастей. Миша принёс мне новую удочку. Ха. Видимо, окончательно надоело чинить старую. Я преподнесла ему в подарок книгу о рыбной ловле, которую он давно хотел.
     Але Миша подарил огромную снизку таранки, на что подруга, не слишком-то любившая рыбу, недовольно хмыкнула, а потом, когда Шумилин вышел — отдала всё мне. Сама же Алевтина вручила Мишке стихотворения Фёдора Тютчева, а так как он не слишком-то любил стихи, то когда Боброва ушла — этот сборник оказался у меня. С остальными мы обменялись милыми открытками, сладостями или просто поздравлениями. Черёд незаметно дошёл до Вальдемара.
     — У нас не д-дарят п-подарки на Н-новый год. Т-только на Рождество. П-правда мы его уже отметили. Но с вами м-могу и по в-второму кругу! — рассмеялся слегка оттаявший Вальди. — Т-так что, жду п-приглашения в гости.
     — Приглашаем! — хором ответили Гессу мы с друзьями.
     И хотя, Рождество Христово после революции официально не праздновали, и у взрослых был рабочий день, в нашей семье, несмотря на недовольство отца, в семьях некоторых соседей и, как неожиданно выяснилось, в семье Гессов его продолжали справлять. Вальди вытащил из-за пазухи и положил на мой письменный стол большую немецкую шоколадку. Сказал: прислали родственники из Зальцбурга, а следом достал из кармана газетный свёрток с конфетами. И как он только сумел взять из дома столько сладостей?! Не пожалел даже гостинец от немецких родных! Жаль только, что конфеты жутко помялись. Надо было плотнее заворачивать! Ребята разделили и расхватали угощение в мгновение ока, а Лягушонок довольно наблюдал за тем, как мы уминали гостинцы и делились ими с прибежавшей из соседней комнаты малышнёй. Ему будто нравится нас подкармливать. При этом ни разу не видела, чтобы он ел сладости сам. Видимо, дома надоели. Вот это житуха! Потом Гесс выложил на стол кусочки какого-то металла и закатил рукава свитера, практически такого же серебряно-серого цвета, как у этих железок.
     — Это для н-немецкого н-новогоднего гадания — Bleigißen.
     Ребята с любопытством окружили паренька и стали наперебой расспрашивать, как и что.
     — П-принеси, п-пожалуйста, ложку и спички, — сбивчиво обратился Лягушонок к моей лазуритовой брошке, ведь смотрел почему-то исключительно на неё, а следом воодушевлённо сказал остальным: — С-сейчас с-сами всё увидите!
     Я вернулась с незаметно стянутыми с кухонного стола ложкой и спичками. Как интересно! Всегда мечтала узнать свою судьбу! Хоть и не шибко верю во всякие там предсказания.
     — Кто п-первый?
     Мы с Лисёнком одновременно подскочили к провидцу.
     — Алевтина, — подозвал Боброву Гесс, будто в упор не замечая меня. Вот как… Ну, ладно. Посмотрим, что он ей напророчит.
     Вальдемар положил кусочек металла в ложку и поджёг её снизу.
     — С-сейчас с-свинец расплавится и примет ф-форму какой-то ф-фигурки. У каждой своё значение. Оно и б-будет п-предсказанием. Та-а-к… что тут у нас, — внимательно принялся рассматривать Вальди получившуюся отливку, поднеся к керосинке. — Гриб! З-здоровье и д-долголетие!
     — Спасибо! — слегка жеманно улыбнулась Аля. Фи… Мне казалось, она так не умеет. Ну, точно — втюрилась!
     — Кто с-следующий?
     На правах хозяйки я снова подскочила к Гессу, но он снова меня проигнорировал, выбрав Катюшиного брата — Ваньку, которому отлил очки, означающие, что скоро он посмотрит на что-то или на кого-то совсем по-другому. Потом я снова подошла к провидцу, но он подозвал Алькиного брата Юрку. Ну, всё, предсказатель, теперь даже «Казбеком» не отделаешься! Я тоже умею обижаться!
     Гесс отлил Боброву кривой колокол, суливший какие-то не очень хорошие известия. Хм. Даже жутковато. Однако к новоиспечённому провидцу тотчас выстроилась целая очередь. Катиной фигуркой стала пчела — символ труда и упорства. Ха! Особенно в учёбе! Ну, не считая немецкого. У Алёны — мост, что, по словам Вальдемара, означало, что нужно с кем-то примириться и в чём-то уступить. У Миши — черепаха — символ мудрости и вечности, над чем мы с ребятами здорово посмеялись. У Семёна — бык — предостережение, что он в опасности, и нужно быть осторожным, у Андрея же наоборот — известия, что всё будет хорошо, и кто-то ему поможет, ведь Вальдемар вылил пареньку фигурку ангела. Все эти фигуры были слишком причудливы, чтобы точно разобрать, на что они больше походили, и некоторые ребята спорили с нашим провидцем, говоря, что видят что-то другое. Наконец, когда осталась только я, давно переставшая подходить к прорицателю, Вальдемар неловко выдал:
     — Т-теперь х-хозяйка…
     В мыслях промелькнула парочка язвительных реплик, но я прикусила язык — очень уж было любопытно узнать, что меня ждёт.
     Гесс вылил фигурку и поднёс к керосинке, чтобы лучше рассмотреть.
     — Ц-цветок. С-символ д-дружбы. Жди новую подругу или д-друга, — с серьёзным, задумчивым взглядом истолковал значение Вальди и отдал мне маленький, свинцовый, четырёхлистный и слегка бесформенный цветочек.
     — Остался ты! — хихикнула Боброва. — Погадай себе!
     — С-себе? Н-не уверен, что так можно.
     — Тогда давай я! — тотчас предложила подружка.
     Вальдемар передал Але атрибуты провидца: кусочки свинца, ложку и спички.
     — Осторожнее, не обожгись.
     Ох, ну надо же какой заботливый! Неужто тоже начал втюриваться?!
     Аля неуклюже расплавила очередной кусочек свинца, и получившаяся фигура явно напоминала сердце.
     — Смотрите, сердечко! — хихикая, заметили Алёнка и Катя.
     — Дык, нет! Не п-похоже. Кто тут опытный п-предсказатель? — шутя, принялся отнекиваться Гесс. Но потом, положив остывшую фигурку на ладонь, всё же признал, что это сердце с множеством трещин, полос и дыр.
     — И что это значит? — с нескрываемой надеждой и робостью в голосе спросила Аля.
     — Любовь?! — усмехнулся Юрка, глядя на стоящую рядом с Гессом взволнованную сестру.
     — Неразделённую… — серьёзно отозвался Лягушонок, сжав в ладони маленькое сердечко. Девочки засмущались, а ребята принялись хохотать.
     — Ну и кто она? — послышались расспросы.
     — Н-никто, — серьёзно и немного обиженно, пробормотал Вальди. — Это п-предсказание на будущее, з-значит, я её ещё не встретил и, надеюсь, не в-встречу.
     Он, бегло взглянул на нас с Алей и тут же отвёл взгляд.
     — Не встретил… — грустно шепнула мне Алевтина, пока ребята едва ли не хором расспрашивали Вальдемара, когда сбудутся предсказания. — Неужели он до сих пор ничего не заметил? Или заметил, но…
     — Не переживай, всё образуется! — тихонько подбодрила я подругу.
     — П-предсказания с-сбываются всегда! В своё в-время и по-своему, — без особой радости отозвался Гесс и тут же получил целую кучу новых вопросов.
     Весь оставшийся вечер Вальдемар был каким-то задумчивым и грустным. Все уже и думать забыли, что им напророчено и только он, казалось, и в правду, всерьёз верил, что наивное и шуточное предсказание сбудется. Потом Гесс сослался на то, должен быть дома не позже половины двенадцатого и ушёл, толком не попрощавшись.
     Аля едва ли не тут же вытащила меня в сенца под предлогом подышать свежим воздухом и, едва успев закрыть дверь в дом, с ревностью и обидой в голосе проговорила:
     — Я ни капельки не нравлюсь Вове! Зато на тебя он то и дело незаметно поглядывал. Видимо сам ещё не понял, что влюбился. Но после гадания, как будто, разобрался в себе.
     — Чушь! «Поглядывал». Только глаза отводил.
     — Так вот же! Сперва глядел, потом отводил.
     — Фи. На тебя он тоже глядел! И гадал первой, а меня задвинул в самый конец!
     — На десерт оставил… — безрадостно усмехнулась Аля.
     — Да иди ты! Он мне вообще не подходит! Слишком правильный. И по росту. Где я, а где о-о-он, — потянула я, закатив глаза в потолок. — Для тебя намного лучше. Хочешь, я с ним поговорю?
     — Нет! Ты что?! Не надо!
     — Почему?! Я потихоньку. Просто чуточку намекну. Скажу, какая у меня хорошая и симпатичная подруга, а он покумекает, покумекает и влюбится!
     — Чудачка ты, Лизка! Так не бывает, — с грустью в медовых глазах произнесла Аля.
     — Очень даже бывает! Спорим, я вас сведу?!
     — Не буду я с тобой спорить! Ты проигрывать не умеешь! И вообще — не хочу я так. Хочу по-настоящему.
     — А как ещё?! Ещё как по-настоящему! Сведу, вот увидишь!
     — Ну, Ли-и-изка… — капризничая для приличия потянула Аля, сияя как медный грош.
     — Я привыкла бороться за счастье! И не только за своё. В обмен — решение итоговой контроши по алгебре!
     — Угу. Только Алёнка говорила — на итоговых задачи меняют.
     — Вот собаки сутулые! Ну, значит, поможешь написать шпаргалки!
     — Итак помогу. Мы же подруги! — довольно обняла меня за плечи Аля.
     Я вмиг обхватила подружку за талию, слегка повернулась, имитируя движение из вальса, и со сбивчивым заиканием продекламировала:
     — О, милая фройляйн, Алевтина, п-потанцуй со м-мной, майне либе! Я п-принёс т-тебе д-дойче шоколаде!
     — Тише, дурочка, — смущённо смеясь, шепнула подружка и, отпрянув, кивнула на дверь в дом: — не хочу, чтоб они слышали.
     — Ладно, ладно. Ну, хоть похоже? — осведомилась я, отчётливо уловив, что вышло весьма близко к оригиналу.
     — Просто второй Вальдемар! — тихонько хихикнув, отозвалась Аля. — А что насчёт твоего счастья? Будешь бороться за его брата?
     От смущения кровь прилила к щекам:
     — Ещё чего! Он же вроде с Синицыной. И вообще, на кой мне такое «счастье»?! Сплетник, грубиян, притворщик. Не знаю, как его в комсомол принимали? Волк в овечьей шкуре.
     — Вот и правильно! Вот Вова совсем другой. Он добрый и…
     — Да, да, да… щедрый, вежливый, надёжный, — с досадой перебила я, ведь в отличие от меня, Аля влюбилась в кого надо.
     — Точно! И, кстати, как по мне, он даже симпатичнее своего зазнайки-братца. Просто скромный, светленький и через чур сутулится. Вот и кажется неприметным.
     — Может и так…, — невольно засомневалась я, давно замечавшая в лице Вальдемара благородное, но будто сдержанное очарование.
     — Стопудово! И Катька так сказала, и моя Алёнка. Я спрашивала. А ты присмотрелась бы лучше к Мишке или Андрюшке — тоже хорошие ребята, — словно в ответ на мои мысли выдала подружка.
     — Аля! Они мои друзья!
     — А, по-моему, Андрей…
     — Да ё-маё! Вот пристала со своими разговорчиками! Пошли в дом — к остальным. Уже ноги задубели!
     Мы вернулись в спальню, где наша шумная компания играла в карты на желание. На кону было дежурство у комнаты, где резвилась малышня, жребий пал на Алёну, и она, как самый ответственный человек, безоговорочно отправилась на свой пост. К игре присоединились я и Аля. В карты мне почти всегда не везло, и я обижалась, а ребята, в качестве поддержки, говорили: «не везёт в игре, повезёт в любви». Услышав эти слова после очередного проигрыша, я в сердцах произнесла мысли вслух:
     — Если бы… Эта чушь не сбывается!
     — А ты что, уже проверяла?! — изумлённо и со смехом спросил Ваня.
     — Так-так, надо тебя расколоть. Признавайся, — хихикнул Мишка.
     — Так это ж брат Володьки! Этот как его… Вилфрид, — ляпнул Юрка.
     — А как об этом все узнали? Ты ему призналась? — стала недоумевать Катюшка.
     Ну, вот и эти туда же! Опять вспомнили те слухи. Я очень рассердилась и пробурчала:
     — А вам-то что?!
     И под хохот развеселившихся к концу вечера ребят убежала менять на посту Алёну.
     Вот-вот пробьют куранты, и закончится 1936 год. В такие моменты я, как и мои ровесники, понимала, что стала старше, взрослее и скоро, наконец, закончатся мУчения в школе, а потом студенчество и свобода!
     Наконец, из кухни послышался звон кружек, стаканов и рюмок, раздались громкие восклицания — Ура! С новым 1937 годом! Ура, ура! А потом родители стали желать друг другу здоровья, счастья, любви и мира, а мы, вторя им, желали того же друг другу. Спустя ещё примерно час народ стал потихоньку расходиться, ведь завтра, то есть уже сегодня — всех ждёт обычный рабочий день, а нас — выступления на концерте, будь он неладен. К половине второго мы проводили последних гостей. Наигравшаяся и уставшая Вера, сразу заснула «без задних ног». Я, убрав свинцовый цветок и лазуритовую брошь в спичечницу, тоже легла в постель и ещё долго ворочалась, волей-неволей, переживая о завтрашнем концерте.

Глава 11 — Чёрное и белое

     В школу нужно было подойти к половине девятого. Если отец был выходной и сидел с Верой, как сегодня, то утром я уходила вместе с мамой и в школу попадала слишком рано. К тому же я вечно неслась, как ошпаренная, но сейчас ноги словно не желали двигаться вовсе. То ли мешал страх перед предстоящим выступлением, то ли множество тряпок, в которые заставила обрядиться мать. В длинном, много раз закрученном вокруг шеи шарфе, напоминавшем гипсовую повязку, толстой шерстяной юбке, кофте, свитере и ветхом пальтишке я была похожа на капусту. Или огородное пугало с гипсом на шее и в пальто. Тем не менее, в половине восьмого я была уже на месте, а в запасе оставался целый час, чтобы воображение нарисовало бесчисленное множество вариантов моего сегодняшнего провала. Из наших никого ещё не было, класс был закрыт. Я метнулась за ключом в учительскую на первый этаж, где за деревянной перегородкой уже сидели некоторые педагоги, оживлённо что-то обсуждая и споря. Взяв ключ, я выскочила обратно в коридор, столкнувшись в дверях с товарищем «собачье имя». Из соскользнувшей с плеча сумки вывалилось белое платье для выступления, а выпавшая из портфеля Гесса чернильница разбилась, пролившись прямо на мой наряд.
     — Етижи-пассатижи! Чтоб ты провалился!
     — Тебе того же! — злобно огрызнулся Фрид, сверкнув глазами.
     — Моё платье… — сокрушённо вздохнула я, присев и уставившись на перепачканную ткань, впитавшую чернила словно губка. — Из-за тебя мне не в чем выступать!
     — А мне из-за тебя нечем писать, — присел он рядом, разглядывая некогда белоснежное платье, превратившееся в безобразную тёмно-синюю тряпку. Внезапно наши глаза встретились, и меня словно прошибло током. Как же он меня бесит! Откуда он только взялся?! Столько времени ни слуху, ни духу, а тут на тебе! Как снег на голову. Точнее, как чернила на платье. Я знала, что этот день не задастся, но чтобы настолько!
     — Писать?! Что писать, ёпрст? Сегодня концерт!
     — Не поверишь, но есть вещи гораздо интереснее и важнее всяких концертов! И платьев.
     — Знаю без сопливых! Будь моя воля — вообще бы никогда не выступала! И выбросила бы все платья в топку!
     — Что ж, это наш шанс!
     — Шанс на что?
     Не отвечая, Фрид достал из портфеля красную накидку, резко отвёл мои руки в сторону и, завернув платье и чернильницу в накидку, запихнул их в свой рюкзак. Его левая рука тоже немного вымазалась.
     — Что ты сделал?!
     Мать точно прибьёт.
     — Всё равно бы не отстиралось. Зато неплохо пойдёт на розжиг моего камина. А теперь… предлагаю разойтись по домам!
     — И подвести наши отряды?!
     — Струсила? — победно ухмыльнулся Гесс.
     — Я?! Ещё чего! Это ты у нас комсомолец, а мне терять нечего!
     — Прекрасно, — без особой радости произнёс товарищ Внезапность. Решил меня подловить? Не тут-то было! — Тогда разбредаемся.
     — Ищи дурочку! Вдруг пойдёшь на попятную? Вернёшься и, чего доброго, сдашь меня ребятам или учителям. Уходить так вместе. И не возвращаться до конца концерта.
     — Вместе так вместе. Пойдём.
     Повесив обратно в учительскую ключ от нашего класса, Фрид тут же ухватил меня за рукав пальто и быстро повёл за собой. Мы свернули за школу и пошли по улице Калинина с другой стороны. Ещё не рассвело, поэтому нас вроде бы никто не заметил.
     — Куда мы? — задыхаясь, допытывалась я, с трудом поспевая за Гессом по сугробам.
     — Увидишь.
     — В парке всё замело. Даже посидеть негде.
     — А причём парк? Есть места потеплее.
     — Где?! Скажи, куда идём?
     — Раз вместе — просто иди следом.
     Я почти не знала Вилфрида, но после того как он некоторое время назад пожертвовал своей накидкой, чтобы я не испачкалась, какая-то маленькая искорка доверия зажглась в сердце. А ещё тот поступок с конкурсом… Может, в нём ещё есть что-то хорошее, кроме внешности и музыкальных способностей.
     Пройдя парк, мы оказались на набережной. Кажется, я догадываюсь, куда он меня тащит. Но разве правильно являться к нему домой?! Хм. А что в этом такого?! Я просто посмотрю. Увижу, наконец, где живёт этот баловень судьбы. Когда заглядывала в окно, само собой, не разглядела ни черта.
     Мы быстро добрались до дома с павлином на крыше, и Гесс открыл дверь. Небольшая прихожая оказалась ещё красивее, чем в тот сентябрьский день, когда я пыталась рассмотреть эту часть дома через лёгкую тюлевую занавеску.
     — Если не хочешь ненужных вопросов, не топай так громко, — вполголоса предупредил Вилфрид, посмотрев на меня колючим взглядом.
     Он снял добротную шубу, повесив её на свободную вешалку в углу, а сапоги поставил в ровненький ряд с другой ребячьей обувью.
     — Вытри ноги! — приказал мне Фрид, указав на войлочный коврик у входной двери. — Не разувайся! Разуешься и снимешь пальто в комнате. Иди за мной. Аккуратно, не пачкай пол!
     Его манера общения со мной была резкой, и говорил Гесс всё это время приказным тоном, а я, по-прежнему пребывая в смятении, старалась быстро выполнять все требования. Вслед за Фридом я робко вошла в его просторную комнату в сине-зелёных тонах и разулась.
     — Положи вещи на табурет и сядь в кресло, — велел Вилфрид.
     Гесс достал из рюкзака выпачканные чернилами вещи и вышел, а я, повинуясь, положила пальто и шапку с шарфом на низенький табурет и опустилась в кресло с резными подлокотниками, принявшись с интересом изучать его большую и светлую комнату. Тут было четыре широких окна. У одного из них располагался письменный стол, на котором слева лежали книги, а справа на идеально ровном расстоянии друг от друга — тетради. Да, про немцев часто говорят, что они очень аккуратны. Мы с «собачьим именем» полные противоположности и в этом. Ведь в его комнате не только порядок, но и абсолютная чистота. Пахнет свежестью выстиранного белья, древесиной отполированного пола и мебели, смолой, воском и мужским одеколоном. Хочется собрать всё во флакон, чтобы потом, вдыхая аромат, вспоминать о том, где случилось оказаться. Вот бы увидеть весь дом!
     Напротив второго окна, откуда открывался живописный вид на Волгу, стоял лакированный деревянный пюпитр с нотами. Позади — в углу — высокое зеркало на ножках. Очуметь: зеркало в ребячьей комнате! Видать, чтобы любоваться собой в процессе игры. Около третьего и четвёртого окна ничего не было. Из них просматривался занесённый снегом внутренний дворик и сад Гессов. Кресло, на котором сидела я, располагалось напротив письменного стола между двумя этими окнами. На подоконниках в глиняных горшках стояли какие-то красные и белые цветы. Я в них совсем не разбираюсь. На кровати, размещённой вдоль внутренней стены, было множество подушек разного размера. Над постелью, вместо ковра, висела периодическая система Д.И. Менделеева. Да уж, я-то знаю, как ты любишь химию, Вилфрид «Гессиум». Рядом с кроватью стоял довольно высокий, добротный шкаф. На уроках домоводства нам говорили, что немцы производят собственный вид ткани — сарпинку, похожую на ситец с рисунком в виде полоски или клетки. Потому шторы, накидки, половики — всё здесь было тёмно-синим или зелёным с белыми или чёрными полосками и клетками. В глазах уже начинало пестрить! Чем не обитель павлина? В общем, градус моего изумления от происходящего мало-помалу снижался и, окончательно придя в себя и вспомнив наставления матери, я решила: надо бежать!
     Схватив в охапку одежду, я прошмыгнула в прихожую и, нагнувшись, чтобы обуться, уронила шарф-лангетку на чуть испачканный пол.
     — Правильно, теперь надо измазать всё остальное. Жаль, чернил нет, — вполголоса возмутился вошедший Фрид. В руках он держал поднос с чаем и угощением: конфетами и пряниками. — Кстати, куда это ты намылилась?! Кто говорил не возвращаться до конца концерта?
     — Так я и не возвращаюсь. Иду в парк. Не веришь — пойдём со мной.
     — Не выдумывай!
     — Но это неправильно. Я… мы… ты…
     — Вы, он, она, оно, они. Всё правильно — местоимения. Расскажешь Лидии Аркадьевне, — усмехнулся Фрид и слегка толкнул меня в сторону своей комнаты. — А теперь давай-ка, разворачивай оглобли! Пошли пить чай.
     — Не хочу, — через силу отказалась я. Он догадывается, что слаще морковки почти ничего и не ела, и предполагает, что с жадностью наброшусь на всё предложенное, и не откажусь даже от того, что отложил себе.
     — Не похоже, — скептически шепнул Фрид, заметив мой голодный взгляд. — К тому же нам не мешало бы согреться, а ещё я не люблю пить чай в одиночку.
     Чувствуя ужасное смущение, я проследовала за ним, положив вещи на тот же табурет и поставив рядом сапоги. Фрид опустил поднос на письменный стол и придвинул к нему соседнее кресло.
     — Садись.
     Ударившись об угол стола, я неловко плюхнулась в кресло.
     Гесс снисходительно усмехнулся и сел напротив.
     — Ешь до отвала, не стесняйся! От голода притупляется зрение.
     Чёрт! Он вообще умеет разговаривать без насмешек?!
     — Конфет, конечно, маловато. Брат вчера почти всё спёр вместе с моей шоколадкой. Так что жуй сахар и пряники.
     Я так и не смогла притронуться к яствам, а только маленькими глоточками цедила чай, испытывая жуткое волнение от того, что Фрид совсем рядом. Гесс тоже ничего не ел, только медленно отхлёбывал из чашки горячий напиток, уткнувшись в лежащую рядом книжку.
     — Значит, не любишь пить чай один?
     — Не люблю. Потому приходится читать, — сухо ответил он и нехотя закрыл книгу. — Привычка.
     «Chemie»: прочла я немецкое название на обложке.
     — Химия за чашкой чая?
     — Почему бы и нет? Получение сахарозы и карамели вполне к месту, — улыбнулся Фрид.
     Ах, эта очаровательная улыбка! Эти идеально ровные и белоснежные зубы. Похоже, сахар им совсем нипочём. Ни у кого больше не видела таких белых зубов и таких же чёрных глаз с пугающим дьявольским блеском, исполненных огня, задора и опьяняющего счастья. Они обжигают, как пламя, но при этом это самые весёлые глаза на свете. Эх, Лиза, какая же ты двинутая! Возмущаешься, когда ребята западают на оболочку в красивом наряде, а сама не лучше и притом сейчас ты глупо улыбаешься Гессу в ответ.
     — Ешь! — строго приказал Фрид, протянув мне пряник.
     Я неловко взяла угощение, стараясь не коснуться его пальцев.
     — Вот так-то лучше.
     — Спасибо.
     — Пожалуйста! Дают — бери, иначе так и останешься мешком с костями.
     Я едва не подавилась от неожиданной обидной реплики, а Вилфрид с раздражающей невозмутимостью залпом допил чай и посмотрел на стоявшие на столе часы.
     — Ваш класс должен выступать четвёртым, значит, у нас ещё есть целых два часа, чтобы чем-то заменить твоё платье и мою накидку.
     Я вопросительно посмотрела на него, дожёвывая, пожалуй, самый вкусный и наисвежайший в своей жизни, пряник.
     — А ты что серьёзно решила подвести товарищей?! Какая несознательность! Сидишь тут наедине с мальчиком в его комнате. Ай, ай, ай! Прогульщица, — серьёзно покачал он головой. — За такое поведение не быть тебе комсомолкой.
     От слова «наедине» по моему телу побежало бессчётное полчище мурашек, а Фрид, словно услышавший их топот, ехидно и отрывисто засмеялся. Такой приятный бархатный голос, пробирающий до дрожи и изучающий взгляд, от которого хочется провалиться сквозь землю. Зачем я с ним пошла?! Как стыдно. Он специально притащил меня сюда, чтобы поиздеваться, а потом распустить сплетни и задел ведь, негодяй, за живое — вступление в комсомол. Настю и Машу уже пригласили, а меня до сих пор нет. Может, и не без участия этого хвастунишки с его рассказами обо мне. При этом на груди Гесса красуется красный флажок ВЛКСМ. Тоже мне образец добродетели и честности!
     Почему я не могу проронить ни слова? Это какой-то кошмар! То «мешок с костями», то прогульщица. Давно пора закрыть этому наглецу рот, а я словно проглотила язык.
     — Да не злись ты. Шучу. Решать-то точно не мне, — словно в ответ на мои гневные мысли, произнёс он, поднявшись с кресла и подойдя к окну. — Но ты всё равно не должна подводить товарищей из-за такой глупой случайности.
     — Просто ты не хочешь стать главным поводом внеочередного собрания комитета, — наконец отмерла я, ехидно усмехнувшись. — Признайся!
     — Признаюсь: не хочу.
     — Тогда зачем испортил свою накидку? Мог бы просто уйти и всё.
     Я вытерла бы лужу платьем и аккуратно завернула бы в него чернильницу. Или ему настолько не хотелось выступать, что решил воспользоваться моментом?
     — Мог бы. Но, видишь ли, долг комсомольца, — криво усмехнулся Вилфрид, — тяжкая ноша и потом, это ведь мои чернила испортили твой наряд.
     Что это с ним? Не иначе как встал с кресла не с той ноги. Вместо обвинений признал собственную вину! Может, сегодня отменят концерт или наступит лето?
     Сделав круг по комнате, Гесс вальяжно присел на подлокотник кресла, напротив окна так, что солнечный свет упал на его лицо. Я украдкой поглядывала на Вилфрида. Он смотрел в окно, любуясь ледяной рекой, и ни разу не взглянул в мою сторону. Белая рубашка подчёркивала ровный золотистый тон гладкой кожи. Глаза, пронизываемые лучами солнца, из чёрных превратились в тёмно-вишнёвые. Совсем как цвет его скрипки. А лицо казалось скульптурой, выточенной из речного льда за окном: чётко очерченные острые линии, высокие скулы, идеально прямой нос, в меру полноватые чеканные губы. Нельзя упустить ни одной детали, чтобы потом представлять его в своих мечтах. Облик Фрида был таким ярким. Такой, как он, точно не забудется. А если бы его брат дал мне «Фотокор»… Фрид выглядит так уверенно и взросло, очень отличаясь от Вальди да и от остальных прыщавых, застенчивых и наивных сверстников. Его возраст выдаёт только худощавое телосложение и порой ещё немного детская улыбка, а вот голос и взгляд совсем как у взрослого мужчины. Сидя напротив, закинув ногу на ногу и демонстрируя красивые руки и запястья, заметные благодаря чуть приподнявшимся (или незаметно приподнятым) рукавам рубашки, Фрид то задумчиво глядел в окно, слегка вскинув вверх голову, то поправлял густые, красиво лежавшие пряди светлых волос, то слегка покручивал чёрный, сплетённый из шерстяных ниток, браслет. Наверное — часть образа для выступления. Проявляя показное безразличие, Вилфрид красовался передо мной, и у него это прекрасно получалось, несмотря на все мои попытки перестать ловить каждый жест.
     Ёлки-палки — лес густой! Как есть — помешанная, просто чокнутая! Взять себя в руки, взять себя в руки… И откуда он такой свалился на мою грешную голову? Жила себе забот не знала, как вдруг — бац!
     — Идей целых… одна! — внезапно выдал Гесс, по-прежнему не глядя в мою сторону. — Ты быстро шьёшь?
     — Ненавижу шить. Так что да, быстро, — честно призналась я, не пытаясь выставить себя в более выгодном свете.
     — Звучит очень многообещающе. Следующий вопрос: твоё так называемое рукоделие не будет стыдно надеть?
     — Будет.
     — А надо сделать так, чтобы не было! — жёстко и коротко сделал внушение Гесс. — Сейчас принесу на переделку одну вещицу.
     Тоже мне командир! Что ж, посмотрим, что он затеял. Вилфрид ушёл на некоторое время и вернулся с белым бархатным платьем, шёлковыми лентами, бусинами, иголками и белыми нитками.
     — Это платье мамы. Подгони размер. Только не режь. Остальное для маскировки. Прояви фантазию и сделай так, чтобы она не узнала его, сидя в зрительном зале. Я ей в этом, конечно, помогу. Но тебе всё равно придётся постараться. Отвлечь внимание остальных зрителей от кривых стежков и торчащих ниток сможет разве что чудо. На худой конец потоп. Или пожар, — строго сказал он, подав мне наряд. — Этого устраивать, само собой, не стану.
     — Спасибо, но я не могу его переделать и надеть, — ответила я дрожащим голосом. Не иначе как лихорадка меня бьёт.
     — А позорить свой класс, Ивана Пантелеевича и родителей можешь?! Твоя мама — очень хороший учитель. Не разочаровывай её. Заодно одноклассницам нос утрёшь! В таком-то платье!
     — А ты? Как быть с твоим нарядом?
     — А мне горничная на машинке сострочит. Тебе не доверяю — не хочу стать похожим на оборванца.
     — Ты привёл меня сюда, чтобы посмеяться? — я вскочила с кресла и швырнула в Гесса наряд. Ишь, ещё и горничная у него! Тоже мне барин! — Забирай! Я ухожу. Позови в гости кого-нибудь другого. Одна беда — друзей-то у тебя и нет! Только всякие Синицыны!
     Гесс рассмеялся:
     — Аза, ты что, совсем не понимаешь шуток? Разве тебе не плевать на эту бутафорию? По мне — так хоть гвоздями прибивай. Просто ты не успеешь и переделать платье, и сделать накидку для меня. А если просить горничную ушить мамино платье…, — рассмеялся он, — сама понимаешь.
     — Ты только принеси машинку. А я успею, вот увидишь!
     — Да мне всё равно. Я не начальник швейной фабрики и не ищу портних.
     — Спорим?
     Вилфрид с непосредственной игривостью вскинул брови и шкодливо улыбнулся:
     — Ух, ты! На что будет спор?!
     — Сыграй мне ту мелодию, которую исполнял в начале своего первого занятия с мамой.
     — Всего-то?! Думал, решишь отыграться и заставишь похулиганить, а тут… Скучно! Ладно, мой черёд загадывать желание!
     Мне стало не по себе. Он слишком непредсказуем и безрассуден. Пожалуй, я зря это затеяла.
     — И? Чего ты хочешь? — будто бы не своим голосом пропела я. Фу-у-у! Как так можно?! Это кокетство не хуже Синицыной.
     Фридли, прищурив глаза, загадочно улыбнулся, а потом сжал и разомкнул ярко алые губы. Я схожу с ума, глядя на него.
     — Я хочу…
     Неужели он скажет то, о чём я думаю?! Загадает то, о чём мечтаю едва ли не с первой встречи?!
     — Мешок сахарной свёклы!
     — Свёклы?! Мешок?! — изумилась я, ощутив где-то глубоко внутри разочарование. — Серьёзно?!
     — Я не люблю шутить, Аза! — нарочито сурово проговорил Фрид, имитируя бас, но тут же засмеялся. Да уж, поди разбери когда он шутит, а когда говорит правду!
     — Большой?
     — Ну, килограммов десять.
     — Ё-маё! Куда столько?! Так любишь борщ? Или будешь наводить румянец?
     Вилфрид рассмеялся.
     — Хочу сделать домашний сахар.
     — Где я возьму столько свёклы?! Это не честно. Ты просто сыграешь одну композицию, а я должна за пару часов смастерить два наряда, а если не успею, обчистить треть родительского погреба!
     — Ох, ну я же не виноват, что ты загадала сыграть Чайковского! Могла, например, заставить меня пролаять со сцены или разбить портфелем окно учительской.
     — Разве так было можно?!
     — Ну… — улыбнулся Фрид, — тогда я бы точно перестал быть комсомольцем и помогать всяким неуклюжим особам.
     Гесс достал из шкафа чёрную ткань и, протянув мне, язвительно процедил:
     — Советую начать, если, конечно, не хочешь тащиться сюда с мешком корнеплодов!
     — А машинка?! Я просила принести!
     — С машинкой и дурак сможет. Ты попробуй без.
     — Ах, ты, обманщик! Я так не играю.
     — А придётся. Сама предложила. И вообще, машинкой пользоваться я не умею, а тебя здесь быть не должно.
     — А платье и бусины тогда кому принёс? Сам будешь носить?!
     — Пропажа машинки со стола заметнее.
     — Да ладно! Всё с тобой ясно — шибко умный. Давай, уматывай, не стой над душой!
     — Идёт! И не забудь пришить к мантии завязки. А я пока что подготовлю помещение под производство сахара и найду подходящую инструкцию.
     — Подготовь лучше нотный сборник Чайковского и прорепетируй.
     Фрид скептически покачал головой, дескать, верх будет его и вышел.
     Я стала проворно делать стежки. И кто тянул меня за язык? Вечно создаю себе проблемы. Если бы мы соревновались в беге или стрельбе по мишеням — можно было бы и поспорить, но шитьё… руками… на время… А коль требовать машинку было глупостью, может и впрямь стоило попросить гвоздей и молоток? По крайней мере, для его накидки: со злорадством думала я. Но признаться, была приятно удивлена тем, что он хочет, чтобы утёрла одноклассницам нос, даже пожертвовал маминым платьем. Что ж, сгорел сарай, гори и хата. Переделаю, надену, выступлю и будь что будет. Вначале я ушила наряд в талии. Чтобы скрыть плечи, находящиеся немного не на месте, я приметала к началу рукавов зелёные ленты, завязав их в бантики, пришила бусины вдоль горловины и по центру, в виде пуговиц.
     Спустя примерно час переделка платья была завершена, и я взялась за пошив накидки. Сперва следует обрезать край ткани полукругом. Я долго выравнивала стороны, сложив отрез пополам, но без лекала или выкройки работа совершенно не спорилась. Края материи сыпались, требуя обмётки, а на очереди ещё и треклятые завязочки, на которые уйдёт полчаса — не меньше. А все зелёные ленты я непредусмотрительно израсходовала. А ещё здесь не обойтись без утюжки, а утюг Фрид тоже наверняка не принесёт. Нужны ещё и угли. В общем, пусть просит горничную. На машинке раз, два и готово. А мне стоит задуматься, где взять свёклу, но сейчас… Я подошла к подносу с конфетами и спрятала несколько штук в карман кофты. Это справедливо! Не напрасно же мне страдать! Съем ещё пряников, пока Вилфрид не вернулся. Я бы попросила ещё и папирос, но это уже чересчур нагло. Будь бы на его месте Лягушонок… Доев вкуснейший мятный пряник, я взяла следующий и, откусив слишком много, услышала стремительные шаги и скрип половиц. Я затолкала в рот оставшийся кусок и едва не подавилась. Когда в комнату вошёл Вилфрид, мой рот был набит так, что едва могла жевать. Боюсь даже представить свой вид: огромные щёки, вероятно, пунцовые от смущения и испуганные глаза. Посмотрев на меня, Фрид залился смехом. Как же стыдно. И зло берёт! Я что у него сегодня на правах скомороха?!
     — Да не спеши ты так, белошвейка, а то подавишься. Жуй спокойно, — произнёс он, с трудом перестав смеяться. — Может, принести ещё чаю?
     Я, всё ещё не прожевав, отрицательно покачала головой.
     — Как хочешь. Выходит, закончила?!
     Проглотив наконец треклятый пряник, и поборов неловкость и раздражение, я недовольно буркнула:
     — Только с платьем.
     — Ха-ха, — расплылся в улыбке Гесс. — Запоминай: свёкла нужна в понедельник. В 8 утра. Принесёшь в гараж.
     — В понедельник в 8 утра?! А чего не в шесть? И вообще, к чему такая точность?! Впереди целые каникулы!
     — Так надо. Только не говори, что спишь до полудня!
     — Нет, но мне нужно будет как-то объяснить родителям, куда я собралась в такую рань.
     — На рыбалку! Ты ведь рыбачишь с ребятами.
     — Да, рыбачу, — растерянно ответила я, не понимая, откуда он это знает. Выходит, что-то Вальди всё-таки рассказал. Ну, такое можно.
     — Ну вот. Чем не причина удрать из дома?
     Действительно, это самая правдоподобная ложь. Рыбачка я бывалая. Часто хожу с отцом или друзьями на Волгу или на Сазанку. Зимний сезон, конечно, открываем на Ставке — там почти нет течения, и речушка замерзает раньше остальных водоёмов. Отец бьёт лунки, а я цепляю на крючки мотылей. Правда папка не любит брать меня с собой, слишком уж быстро начинаю замерзать, а руки и лицо обветриваются, и приходится возвращаться домой со скудным уловом и не нарыбачившись вволю. Вот Андрюшка с Мишкой почему-то меня терпят, хотя порой тоже возмущаются. «С ними» меня отпустят без лишних вопросов — планировала я, чувствуя бешеное сердцебиение и эйфорию от предстоящей встречи с Фридом.
     Гесс довольно улыбнулся, будто услышав мои мысли.
     — Давай, отнесу Глаше, — потянулся он за мантией. — Можешь пока примерить платье.
     Вилфрид вышел, а я, на всякий случай, закрылась на щеколду. Стянув с себя тряпки и оставшись в одной сорочке, я надела это бабское бархатное платье, украшенное бусинами. Ф-фух, готово. Теперь оно мне в пору! Глаз — алмаз! Хоть в чём-то я сегодня не пролетела. Хотя можно ли считать нашу с Фридом наметившуюся встречу пролётом?! Я вертелась перед зеркалом, поправляя бусины. «Чёрт! Какая я растрёпанная! Фрид здорово повеселился», — воскликнула, чувствуя стыд за неопрятный внешний вид. Торчащие из косы пряди напоминали клубок змей. Насилу развязав запутавшиеся в волосах банты, я распустила косы. «Мало сегодня забот, — бурчала я себе под нос. — Ещё и косы переплетать. А видок-то — что кобель в мешке! Если бы не праздник — ни в жисть не напялила бы на себя всю эту ерунду».
     Вдруг в дверь постучали, и послышался насмешливый голос Фрида:
     — Аза, что ты там бубнишь? Ты готова?
     — Да.
     Гесс дёрнул дверь.
     — Зачем закрылась? Я не собирался подсматривать. Открой.
     — Я не причёсана!
     — Не тяни! Опоздаем! Уже половина одиннадцатого! Открывай!
     Ого! Я опрометью бросилась к двери и отодвинула щеколду.
     Вилфрид вошёл в комнату. На нём была накинута чёрная мантия, которая ему очень подходила, оттеняя светлые волосы и подчёркивая блестящие угольки глаз. Теперь у его поклонниц, как и у меня, случится полное затмение рассудка, ведь в красной мантии Фрид, вероятно, смотрелся бы менее броско. Хотя подлецу всё к лицу. Но всё же кто он? Неужели Щелкунчик до обратного превращения?! Тогда его личико, наверняка, испортят уродливым гримом. И до кучи выбьют парочку идеальных зубов. Ха-ха-ха! Нет, думаю, он всё-таки король или расколдованный принц. Красный плащ мог бы быть как у первого, так и у второго. Но чёрный — явный атрибут отрицательного образа. Значит король… Но, может, ткани другого цвета уже не оказалось. Вальди с его узкой, бесцветной мордашкой точно подошла бы роль мышиного короля. Вот только злости не хватает. Фрид, наоборот, смотрится вполне сурово, но его красота… Мама точно знает толк!
     — Спасибо, что выручил с платьем, — ляпнула я, пытаясь отвлечь саму себя от дурацких мыслей.
     «Спасибо, что выручил», — с издёвкой спародировал внутренний голос, а оставшаяся незатуманенной малюсенькая толика разума принялась читать ликбез: «Нечего было сюда тащиться! Ноги в руки и бежала бы домой за тем самым бирюзовым платьем. Пантюха и остальные как-нибудь пережили бы, что не белое, зато не пришлось бы думать о какой-то там свёкле».
     Внезапно Вилфрид взял меня за плечи и подвёл к зеркалу. Смоль расплетённых кос продолжала его мантию, словно соединяя два образа в одну контрастную картину. Чёрный и белый. Единство противоположностей. Совершенство юности, беспечная наивность и красота. Фрид рассматривал моё отражение так увлечённо и долго, будто бы я ничего не вижу, также безотрывно и открыто любуясь им. Это непередаваемое чувство. В сотню раз более волнительное и прекрасное, чем любой другой вид созерцания. Пусть этот миг длится бесконечно. Вилфрид Гесс, я запомню тебя именно таким!
     — Как тебе? — тихо прошептал он.
     — Как мне что? — робко спросила, боясь спугнуть мгновение.
     — Ну… мы с тобой.
     В горле пересохло, а ноги задрожали и слегка подкосились. Сказать, что мы красивая пара — не сказать ничего. И это вовсе не хвастовство и не себялюбие. Одна беда — я не только не должна так говорить, но даже думать. Я не его круга и дело не в одном лишь достатке. Лицемерие, хитрость, самолюбие — всё, что ненавижу с лютой силой, сплелось в моём телесном, внешнем идеале, влекущем за собой пуще лакомств, праздников и наивных детских мечтаний. Слилось с острым умом, талантом и редкой красотой, будто измазав совершенный образец грязью чернил или испортив волшебную мелодию неверным ритмом.
     — По-моему, как идиоты, — с фальшивой ухмылкой ответила я, всё ещё чувствуя на своих плечах тепло его рук.
     Он натянуто рассмеялся и, развернув меня лицом к себе, приблизился к губам. Я почувствовала его горячее дыхание, и внутри всё запылало, сжалось от трепета, кожа покрылась мурашками, тело оцепенело, руки задрожали, а ноги стали абсолютно ватными. Его невероятный, слегка пугающий и завораживающий взгляд, его запах, тепло дыхания, лёгкая пленительная полуулыбка. Любимый мой, я пропала! И пусть!
     Вдруг послышался рёв мотора автомобиля, и Вилфрид подскочил к окну, выходившему во внутренний двор.
     — Полезай в шкаф, быстро! Отец! Принёс же чёрт!
     Я наблюдала за быстрыми, раздражёнными и в то же время растерянными движениями Вилфрида через щель между створками шкафа. Юноша быстро кинул мои вещи под кровать, туда же поставил сапоги и поднос со стаканом и блюдцами. Длинный подзор всё прикрыл. Он отодвинул кресло на место и поправил сбитые накидки, убрал в стол иголку, нитки и обрезки ткани. В общем, привёл всё в первозданный вид. Меня здесь будто и не было. Может, мне, правда, всё померещилось? Нет, нет! Я же в его шкафу! Но зачем он мне помог?! Почему не подозвал учителей, вместо того, чтобы портить плащ, поднимая платье. Он сделал это из гражданского долга или из уважения к моей маме? А может что-то большее? И зачем всего несколько минут назад подошёл так близко? Хотел ли поцеловать? Шаги приблизились и все мысли разом улетучились, а волосы словно зашевелись от страха. Фрид едва успел снять надетую поверх рубашки мантию, как дверь в комнату, слегка проскрипев, открылась, и я, с замиранием сердца, услышала прокуренный бас:
     — Глаша сказала, ты здесь. Один? Она слышала, будто с кем-то говорил и смеялся.
     Мне было не видно вошедшего Генриха Гесса. Но воображение почему-то нарисовало высокого, плечистого и тучного мужчину. Очевидно, из-за внушительной тени, отчётливо заметной на широких половицах.
     — Репетировал свои реплики, — убедительно ответил Вилфрид.
     — Опять брал мой одеколон?! Что за пижонские замашки… с таких-то лет?! И патлы не стрижёшь! Зачесал как баба. В школу хоть пускают?
     — Да куда они денутся?!
     — А что это за чёрная ткань?
     — Она не сказала? Накидка для выступления. Я её забыл, — зачем-то соврал он. То ли не желая задерживать отца долгим рассказом, то ли говорить неправду, то бишь «шутить» — это его главное правило.
     — Меньше о своей подружке думай и тогда не будешь ничего забывать. Или у тебя опять новая? — раздражённо выдал Генрих.
     Подружка?! Синицына или кто-то ещё? Ну и ну! Рано я растаяла. Хорошо, что он не успел меня поцеловать, а может и не собирался.
     — Вертопрах. Мамашины задатки. Надеюсь, не Наумовская дочка?
     — А что? Для Вальдемарчика бережёшь?! — рассмеялся Фрид. — Не боись, батя. Не в моём вкусе.
     А что ещё за Наумовская дочка?! У Вальди тоже есть какая-то подружка?!
     — И не в его тоже. Крокодилица и та покраше будет.
     Генрих усмехнулся, а я облегчённо, но едва слышно выдохнула.
     — Ну, это-то да. А партия она, конечно, что надо. Ладно, авось ещё похорошеет, а вы поумнеете. А ты, кстати, почему не на концерте? Должен ведь играть.
     — Сам-то почему не на работе или собираешься поехать — посмотреть моё выступление? — ответил Фрид вопросом на вопрос, и в его голосе чувствовались нотки пренебрежения.
     — Нет, не успеваю. Приехал за бумагами. Через полчаса встреча с Веригиным и Антошиным. Потом в кооператив — собрание перенесли на три часа дня. Ещё надо успеть в автомастерскую, мотор стал слишком громко рычать. Ещё и не ездил толком, а уже кровь портит!
     — Да уж, спасибо твоему мотору, — пробурчал Фрид.
     — Чего говоришь? — спросил Генрих, но тут же продолжил: — Пошёл я. Некогда. Передай матери, чтобы к ужину не ждала. Заеду в трактир.
     — Опять играть?!
     — Не твоего ума дело!
     — За какими бумагами ты приехал? На дом?! Ты пустишь нас по миру!
     — Закрой пасть, гадёныш! — прошипел Генрих, и дверь в комнату громко хлопнула. С сыном он говорил весьма холодно и грубо. Интересно, он вёл речь о Василии Антошине — начальнике НКВД нашего города — отце моей одноклассницы Маши?
     — Вылезай, — прошептал Фрид, открыв створки шкафа. — Прости, но отец не должен был тебя увидеть.
     Я вылезла и понимающе кивнула, но меня слегка трясло. А он не растерялся. Может, я не первая, кого он вот так же прятал? Даже обувь предусмотрительно велел занести в комнату, а не оставлять у порога!
     — Успокойся… всё позади, — тихо проговорил Фрид, быстро вытаскивая вещи из-под кровати. — Сейчас он уедет, и мы пойдём. Хорошо?
     Я кивнула, и, не сумев побороть любопытства, спросила:
     — Вы можете остаться без дома?
     — Не знаю, — злобно отрезал Фрид, всем видом показывая, что меня это не касается. — Собирайся, иначе придётся бежать.
     — Можешь выйти или хотя бы отвернуться? Мне нужно снять платье, — пугливо попросила я.
     Он снова приблизился и так же увлечённо посмотрел на меня, но резко отстранившись, проговорил командным тоном, словно пару секунд назад это был вовсе не он:
     — Не нужно! Нет времени. Надевай своё барахло сверху и пошли! Нас уже хватились. Я встречу тебя у актового зала во время перерыва, когда будут подводить итоги, и заберу платье. Идёт?
     Я всё ещё пребывала в прострации от всего произошедшего. А-а-а голова идёт кругом, я горю.
     — Эй?! — с вопросительным негодованием обратился ко мне Фридли.
     — Договорились. Хотела спросить… — мне не хватило сил закончить вопрос о том, что было бы, если б не рёв мотора машины Генриха. Мои предположения вызывали жгучий стыд и вину за необдуманный визит сюда, но главным образом я злилась из-за перспективы стать очередной «новой подружкой», что бы это ни значило. Впредь даже не подумаю показывать свой интерес или ревность! Обойдётся!
     — Ну. Не тяни!
     — Для чего чернила? Что ты собирался писать? — неожиданно для самой себя выкрутилась я. Чёрт! Лучше бы спросила, кого он играет в сценке. Конечно, я уже и так всё скоро увижу, но терпения совершенно не хватает.
     — Перед концертом думал выписать несколько глав из «Основ химии» Менделеева. Редкий экземпляр. В двух томах. На руки не дают. Даже мне.
     — Даже тебе… А ты что такой особенный, да? — не сумев сдержаться, съязвила я, в очередной раз взбешённая его бесконечно раздутым самомнением.
     — А разве нет? — заносчиво проговорил Фрид, а потом, сделав паузу, и пронаблюдав за моей яростью, рассмеялся. — Просто библиотекарша — хорошая приятельница нашей семьи. Кстати, спасибо, что напомнила о чернилах. Пойду, возьму у Вальдемара. Теперь придётся сидеть в библиотеке после концерта.
     Генрих уехал, и за окном снова стало тихо. Быстро напялив пальто и обув сапоги, я с любопытством прошмыгнула в комнату Лягушонка следом за скрипачом и, пока тот сновал по столу брата в поисках чернил, успела осмотреться. Здесь было раза в два более темно и тесно, чем у Фрида. Повсюду та же, рябящая в глазах, сине-зелёная сарпинка. Кровать, маленький комод, небольшой письменный стол напротив единственного узенького окошка. Само собой, никакого зеркала — такие вещи только для нарциссов. Похоже, не оказалось даже мольберта, тогда как у братца был шикарный пюпитр. Где уж тут будешь нормально рисовать?! А в таком полумраке того и гляди вообще ослепнешь! Зато сразу видно, кто тут любимый сыночек. «Собачье имя» злит меня ещё больше! На комоде стопками лежали книги, а на стенах висело бессчётное количество эскизов и открыток с самолётами, а ещё множество фотографий неба, Волги и нашего города. Некоторые были в лакированных деревянных рамках. Уверена, Вальди сам их вырезал и покрасил! В целом здесь было более небрежно, чем у его братца, зато комната казалась жилой, а не подобием кабинета Менделеева в музее. А пахло тут проявителем и книгами, чем-то наподобие машинного масла и железок и слегка ощущался дух папирос! Я невольно коснулась пальцами знакомого серебряно-серого свитерка, висевшего на стуле. Такой колючий! Бедняга Лягушонок.
     — Ничего не трогай! — приказал Гесс, отыскавший чернила. — И выйди! Ты такая невоспитанная! Смотри, как натоптала!
     Вздор! Снег с подошвы растаял ещё в его комнате, и даже Генрих не заметил следов. Лишь бы придраться! Треклятый зануда!
     — Что, у кого-то царские хоромы, а у кого-то тесная и тёмная комнатушка? — возмущалась я, выходя в прихожую. Пусть невоспитанная, зато честная и говорю правду в глаза. — И чем это ты, скажи на милость, заслужил такую комнату?
     — Много лишних вопросов. Шагай к выходу! — снова скомандовал Вилфрид, убрав чернила в рюкзак и быстро обувшись.
     Мы вышли. Ветер усиливался и, спустя несколько минут, внезапно разыгралась метель. Занесённая дорога, без сомнения, станет причиной опоздания. Ведь до начала выступления нашего класса осталось всего ничего. Вилфрид шёл впереди, а я — по его следам. Перед улицей Калинина Гесс сказал, что придётся разойтись и посоветовал, где лучше срезать.
     Я с трудом пробиралась по сугробам, думая о случившемся за эти без малого три часа и словно позабыв, что мне предстоит выступать. Я едва не стала очередной жертвой его хитрости и обаяния! Ещё и радовалась новому поводу увидеться! Чёрт, какая же дура! Ни при каких обстоятельствах мне нельзя больше оставаться с ним наедине! Я, наверняка, бы уже пропала, если бы его отец внезапно не вернулся домой. Дурацкая свёкла. Придётся выполнить условие спора и впредь держаться от Вилфрида Гесса подальше.

Глава 12 — Просто снежинка

     Пребывая в неприятном смятении, я незаметно для себя дошла до школы. Что сейчас будет?! Ребята и Иван Пантелеевич, наверное, очень злы на меня. До нашего выхода осталось не больше 5 минут, этого едва хватит, чтобы переодеться. Времени нет даже для того, чтобы бегло пробежаться глазами по листочкам с моими репликами. Раскрасневшаяся и запыхавшаяся, я опрометью ворвалась за кулисы спортивного зала, который мы использовали и в качестве актового. На лицах ребят читались разочарование, досада и некоторое облегчение от того, что всё-таки явилась.
     — Значит, где ты была, Азаршина?! Почему растрёпанная? Ты что проспала или перепутала время? Прийти надо было к 9, а не к 11! Через 3 минуты наш выход. Значит, поговорим после выступления, и не смей всё испортить! — очень сердито проговорил не на шутку злой Иван Пантелеевич.
     — Лизка, где пропадала? — шёпотом спросила, подбежавшая ко мне Аля, — девочки переодевались в нашем классе, беги скорее!
     — Ты что, овечка, правда, время перепутала? — негодуя, поинтересовался Миша. Он часто называл меня так, но совершенно без зла.
     — Фи, овечка. Овца она безответственная! И волосы заплети, лахудра! — пристыдила меня Настя. — Решила всех подставить, но в последний момент заела совесть? Я даже с температурой пришла! Собралась уже вместо тебя выходить.
     Какая благородная! Прямо спасительница наша. Сколько же в ней ненависти! Я постаралась не обращать внимания на её слова и отбросить вообще все эмоции, сосредоточившись только на выступлении. Прямо здесь, за кулисами, поборов смущение и обиду, я сняла свитер, затем кофту и попросила Алю заплести мне косы. Моё платье привлекло внимание не только нашего класса, но и других девочек и ребят, которые готовились выступать следом за нами. Даже модница Синицына завистливо наморщила нос и поджала губы.
     — Лизка, какая ты! Откуда эта красота? — тихонько полюбопытствовала Аля.
     Да уж красота! И что они все находят в этих тряпках? Только бы мать «собачьего имени» не узнала эту красоту. Он обещал ей в этом как-то помочь и очень надеюсь, что сдержит слово, а если нет, я никак не смогу оправдаться и отделаться от дурной славы. Внезапно пришла мысль, что подставить меня таким способом и было его планом! Это будет полный провал! Но выбора уже нет… Хорошо, хоть родителей сегодня не будет среди зрителей. Отец с Верой, конечно, пришли бы, но после вчерашнего вечера сестрёнка простудилась и утром сильно кашляла.
     Объявили начало нашей сценки. Хотелось потерять сознание и очнуться дома в постели, поняв, что всё это вместе с десятью килограммами свёклы — всего лишь бредовый кошмар.
     Перед зрителями вначале предстали Кай и бабушка — ею была Ирина Попова — неприметная и скромная заучка. Я должна была выйти из-за ширмы, занавешенной холстом с изображением комнаты. Кай сидел на стуле около нарисованного заснеженного окна, а бабушка в кресле — со спицами в руках, довязывая носок.
     Начали мы хорошо, а говорила я достаточно громко и уверенно. Во время слов Миши и Ирины я отвлекалась, пытаясь найти глазами Вилфрида или Вальдемара. Любовь Павловну я до сего дня только слышала, и этого хватило с лихвой, чтобы начисто отбить желание увидеть. А ещё лучше, если она не увидит меня. То есть своё платье. На мне. А вдруг Фрид специально на меня укажет?! Нет, не хочу даже думать об этом, иначе непременно собьюсь и опозорюсь! Но где же «собачье имя»? Наверное, готовится к выступлению. Интересно, его ругали за опоздание?
     Декорации сменились — поверх холста с нарисованной комнатой опустили холст с пейзажем, изображавшим реку, лодку и окружённый вишнёвым садом дом старушки-чародейки. Затем был холст с замком, потом с пещерой разбойников, потом один и тот же холст с чумом лапландки и финки, а затем изображение с дворцом Снежной Королевы. Из Гессов в зрительном зале был только Вальдемар, перешёптывавшийся с Юркой и Ванькой, он и сценку-то нашу толком не видел, не то что платье своей матери.
     Конец выступления приближался, и мой страх опозориться возрастал. Было предчувствие того, что вот-вот появится Вилфрид, и я моментально запнусь и всё забуду.
     На сцену вышла Синицына. Вале прекрасно подходила роль Снежной Королевы — царская осанка, светло-голубые глаза и белокурые волнистые локоны.
     Валька начала нараспев читать:
     — Как посмела ты в мои владения войти?
     Не отдам тебе я Кая, не проси!
     В белый снег тебя я превращу.
     И вовек домой не отпущу.
     А я отвечала ей напевом:
     — Твоего я взгляда не боюсь.
     В дом родимый с Каем тороплюсь.
     Сердце есть горячее в груди.
     А твой холод будет позади.
     Дальше мы продолжали без пения.
     — Кай, гони её скорей! — уверенно и твёрдо приказала королева.
     На что Герда отвечала:
     — Добротою я сильней!
     Твои чары — ерунда.
     Хоть умна ты и прекрасна…
     И тут я увидела Вилфрида. Он, улыбаясь, подошёл к красивой светловолосой женщине небольшого роста. Черты её лица были настолько изящны и благородны, что казалось, эта особа не то что не из нашего города, а не из нашего мира. Любовь Павловна. И улыбка у них с сыном совсем одинаковая — игривая, лукавая и такая притягательная. Разве такая волшебная и милая улыбка бывает у таких злорадных снобов? Это несправедливо! Время от времени женщина копалась в своей сумочке, пытаясь что-то найти. А вдруг она всё же узнает своё платье?! Я окончательно забыла, на какой фразе запнулась. Щёки вспыхнули огнём. Молча глядя в пол неопределённое количество времени, я бормотала под нос обрывки забытой фразы, будто пытаясь прочесть её на половицах. Без толку! Я всех подвела!
     — В сердце лишь кусочек льда! — закончил за меня расстроившийся и разволновавшийся Миша.
     Вилфрид заметил мой провал.
     Зато Валя, чуть запинавшаяся до этого, прочла своё последнее четверостишье просто безукоризненно:
     — Как смогла ты всё разрушить?
     Как посмела мне дерзить!!!
     В моём царстве леденящем мои чары растопить!!!
     Что? Я таю? Вот беда!!! Я — вода! Вода! Вода!
     Синицына читала с выражением, паузами и даже сделала несколько характерных жестов, не требующихся от неё, но пришедшихся очень кстати. Закончив, Валя с присущей ей лёгкостью и грациозностью просто упорхнула со сцены, как птичка. Казалось, мой провал её здорово воодушевил, а может на «королеву» так повлияло присутствие «короля» даром что мышиного. Ну или прынца. Безлошадного и зловредного, но всё же.
     Было больше похоже, что в этой сказке победило не добро, а зло. Конец — всему делу венец и у меня он явно не из цветов, а из шипов во всех смыслах. Шипы стыда, глупости, неуклюжести, рассеянности, шипы наказания от Ивана Пантелеевича за опоздание и бесконечно длинную паузу на сцене, шипы порицания ребят из класса, а, самое главное, шипы унижения в глазах Вилфрида.
     Вдруг ко мне подошёл Миша, больно дёрнул за руку и недовольно прошептал:
     — Пусть покинет Королева…
     — Пусть покинет Королева нас с тобою навсегда, — еле слышно, заикаясь, продолжила я.
     Это четверостишие читали Герда и Кай по очереди.
     — Царство Снежной королевы пусть разрушится, — подхватил Миша.
     Следующая строка была моя и снова возникла неловкая пауза.
     — Ну а мы с тобою, брат… сестра, опять подружимся, — с досадой в голосе и слегка запутавшись, закончил за меня Мишка.
     Среди зрителей раздавались смешки.
     Дальше мы должны были напеть вместе небольшую песенку, но Мише пришлось петь её одному, пока я, угнувшись, изучала пол актового зала:
     — Царство Королевы пало.
     Вечная весна настала.
     От добра душе светло.
     Лишь добро нам помогло.
     Завершали всё слова Кая:
     — Тобой горжусь, сестрёнка славная!
     Тебе даны — и ум, и красота,
     После этих слов, в зале послышался хохот, и мне захотелось заплакать.
     — Но душу я считаю главной —
     Всего дороже доброта, — буркнул себе под нос, окончательно расстроившийся Мишка.
     Занавес опустился. Дальше даже вспоминать не хочется. Ученики пошли в класс — заносить реквизит и неудобные атрибуты костюмов — в виде корон, мантий, шапок, перчаток и прочего. За кулисами в это время готовились к выходу следующие участники. Оставалось ещё четыре команды. После чего должен был начаться перерыв, а затем подведение итогов.
     В коридоре, по дороге к классу, Миша укоризненно произнёс:
     — Эх ты, Лизка! Зря всё-таки Настя вместо тебя не вышла. Не видать нам теперь грамот и вкусных гостинцев, — от него, как от моего друга, было особенно обидно слышать подобное.
     Классу, выступавшему лучше всех по итогам голосования зрителей, обещали подарить торт для чаепития в классе и по большой плитке шоколада каждому. Классу, занявшему второе место, обещали средние плитки, а тем, кто займёт третье — маленькие. Всем остальным школьникам давали по леденцу на палочке. Спасибо хоть не что-то другое! Но для нас любые сладости были за счастье, и все с нетерпением ждали итогов.
     Я стала надевать кофту и из кармана выпали конфеты, которые стащила у Фрида.
     — Смотрите-ка, у нашей Герды уже есть гостинцы. Зачем ей было стараться? — сказала Валя и подняла с пола выпавшие конфеты в красивых фантиках.
     — Наверно вкусные! — подхватила нахальная Зина, которая в нашей сценке не зря была разбойницей. — Только мятые каки-то. Даже конфеты не может нормально сохранить! Валь, давай поделим их на всех, кто сегодня участвовал, кроме Азаровой, конечно. В аккурат всем по половинке.
     Тут ко мне подошла Степанова:
     — Эй, разиня, чего вырядилась? Думаешь, перестала быть пугалом? Если бы я не заболела — наш класс мог победить, а ребята получили бы сладости. Ты всё испортила!
     — Ну, вышла бы вместо меня, раз такая умная! Похрипела бы. Подумаешь, что не слышно?! Зато засветилась бы! Тебя ведь хлебом не корми, дай себя показать! Ты же у нас талантище! Артистка, мать твою за ногу, — бесцеремонно ответила я, не выбирая выражений и отбрасывая мысли, что в чём-то виновата. Все ошибаются. Внезапно Настя толкнула меня, я упала, и она стала подначивать ребят меня стукнуть. Андрей и Мишка пытались было помешать остальным, но раздосадованные участники сценки подлетели ко мне, как коршуны к угодившему в капкан зайцу. Внезапно вошёл Иван Пантелеевич, и злопыхатели отступили. Учитель сказал только одно:
     — Значит, сегодня ты меня очень разочаровала, Азаркина!
     Я больше не смогла сдерживаться — по щекам покатились слёзы. Послышался смех, и Аля быстро вывела меня из класса. Я устремилась по коридору в сторону выхода. У класса Марии Алексеевны стояли Вилфрид и Любовь Павловна, которая по-прежнему нервно копалась в сумочке. Я ускорилась, чтобы она не успела разглядеть платье.
     — Где же очки? — донеслись до меня обрывки её фразы. — Теперь я толком не увижу твоё выступление, милый. Я их точно брала! Неужели украли?
     Я слабо соображала, но поняла, что именно сделал Вилфрид, чтобы Любовь Павловна не узнала на мне своё платье. Зря он вообще ввязался во всё это. Лучше бы я ушла с испорченным платьем домой, а выступила бы Степанова Настя. Гесс успел поймать мой заплаканный взгляд, а я прочла в его глазах колючее пренебрежение.
     Не помня саму себя, я выскочила на улицу, а за мной Боброва.
     — Лиз, ты куда?! Давай обратно! Здесь очень холодно. Успокойся, это просто глупая детская сценка.
     — Вот именно, — всхлипывала я. — Не смогла выучить детские слова и опозорилась даже перед малышнёй.
     — Тише, всё хорошо. Вдох-выдох. Пустяк! Поговорят и забудут.
     — Это не пустяк! Фрид видел мой провал и зарёванную физиономию! — не сумев сдержаться, выдала я.
     — А, так вот оно что?! Ты ж сама говорила — ну его! Так какая разница?
     — Да, но…
     — Что ещё за «но»?! Будешь за ним бегать — хлебнёшь горя! Он сейчас так на тебя посмотрел…
     — Как? Договаривай. Как на говно? На палочке.
     Аля многозначительно промолчала, а я начала рыдать ещё сильнее, но вместе с тем не на шутку разозлилась. Это ведь из-за тебя всё так вышло, Вилфрид Гесс! Надо было смотреть, куда прёшь! Мне бы не пришлось за тобой тащиться, колоть иголкой пальцы, проигрывать в глупом споре, а потом получать втык за опоздание. Я могла бы спокойно повторять реплики, вместо того, чтобы увязать в сугробах.
     — Ну, перестань, Лизка. У всех бывает.
     — Не у всех. Только у таких, как я. Вот Валька… Снежная королева!
     — Фи… королева! Кривлялась, как мартышка, — Аля спародировала жесты и мимику Вали, и хотя это было смешно, я начала рыдать ещё громче. — Ну, не плачь, Лизка, оно того не стоит.
     Я отрицательно покачала головой.
     — Ну, правда! Пошли уже!
     Я снова замотала головой.
     — Ну и стой дальше, а я не хочу здесь окоченеть!
     Подружка ушла. Её утешения действовали на меня обратным образом, казалось, мой разум не хочет осознавать и принимать чью-то жалость.
     Неопределённое время я стояла около школы и мёрзла, злой мороз колол мокрые щёки, а руки стали словно парализованными. Хорошо хоть снегопад закончился, и ветер слегка стих. Чтобы успокоиться, я пыталась отвлечься. Заснеженные серебристые кроны деревьев слегка подрагивали от лёгкого ветерка. Снегири и синицы, укрывшиеся в кормушках, которые мастерили на уроках труда ребята, шустро клевали семечки и весело щебетали. Эти маленькие жёлтенькие и розоватые комочки всегда поднимали мне настроение. Хотелось бы стать одной из этих птичек, сидеть и щебетать на ветке, не зная забот. Рядом с кормушкой, внутри кусочка хлеба с выклеванным мякишем, важно стояла одна из синичек. Будто картина в рамке. Этой задаваке и холод нипочём. Так забавно. Внезапно на ум снова пришла Синицына. Кто дал такую милую фамилию такой гадине? Какая-нибудь Змеёва вполне подошла бы, и моё воображение нарисовало жуткую змею, шипящую нам с Алей всякие гадости. Бр-р-р… Вздрогнула я то ли от брезгливости, то ли от холода. Да, я замерзаю, но сейчас мне плевать на перспективу простудиться и провести в постели с температурой новогодние каникулы. Зато будет уважительная причина не выполнять условия спора.
     Из заднего двора школы вышли Юра, Ваня и Вальдемар. От них за версту разило табаком, но мне сейчас не хотелось даже курить. Лучше всего было бы оказаться дома в тёплой постели или начать этот день заново, и ни в коем случае больше не сталкиваться с Вилфридом Гессом.
     Ребята поздоровались, а Черных Ваня, недоумевая, спросил:
     — Лизка, ты что тут?! В одном платье! Заболеть решила?!
     — Да, решила! — раздражённо отозвалась я, угнувшись и негромко всхлипнув.
     — Ревёшь что ли?! — удивляясь, проронил Черных, ведь увидеть меня в слезах — было большой редкостью. — Что стряслось?!
     — Покурить не позвали, — язвительно подшутил Юрка.
     — Да молчи ты! — чуть толкнул Боброва Ванька. — Вон синяя вся! Зуб на зуб не попадает! А ну в школу быстро!
     — Ага. А то С-снежная Королева заберёт, — подключился Вальдемар, вместе с Ванькой затолкав меня в здание.
     — Ты из-за сценки что ли?! — не унимался Черных. — Вот делать нечего!
     — Оставила класс без конфет…, — снова чуть всхлипнула я.
     — Так погоди. Ещё же и итоги не сказали! — пытался поддержать Ваня. - Ещё же есть мы — 10 «Б»! В лужу садимся не хуже!
     — Да в-вот же, — поддакнул Вальдемар.
     — Посиди, — кивнул Черных на лавку напротив входа и тут же обратился к Гессу: — Вов, принеси ей воды.
     — Я?!
     — Ну не я же. Нам с Юрцом ещё декорации таскать, — отозвался Ванька, быстренько подмигнув Вальдемару, но я успела это заметить. Что у них ещё за знаки?!
     — Х-хорошо. С-сейчас… — растерянно отозвался Вальди.
     — Только выходить не вздумай! — строго приказал мне Ванька. — Он быстро.
     Я плюхнулась на скамью, продолжив всхлипывать. Слёзы бесконтрольно лились по замёрзшим щекам. Уже и забыла, когда в последний раз так ревела. Может, классе в четвёртом. После неуда по математике за итоговую контрольную. Даже тихоне и горемыке Вальдемару, вечно таскающему из дома всё, что плохо лежит, лишь бы угодить товарищам, я наверняка показалась жалкой, посиневшей дурочкой. И из-за чего?! Из-за кого?! Стоит ли так изводить себя?! Аля права: всё произошедшее, как и товарищ «собачье имя», не стоят моих слёз. Но почему в этот раз мне особенно горько? Неужели моё сердце смог тронуть только этот ветреный, бесчувственный зазнайка?! Почему он?! Разве в школе нет других хороших ребят?! Взять хотя бы кого-нибудь из моих товарищей… вот только все они мне как братья. И никак иначе.
     Тут из актового зала раздался голос ведущего, объявившего номер, в названии которого я, сквозь собственные всхлипывания, услышала лишь два слова — Вилфрид Гесс. Зазвучали скрипка и фортепьяно. Сердце заколотилось. Гесс играл вместе с Репкой — нашим учителем музыки, носящим фамилию русского художника. Моим любимым учителем — Репиным Сергеем Фортепьянычем, точнее Андреевичем. Я мечтала когда-нибудь сыграть с ним в четыре руки, как пару раз играла Синицына. А сейчас он играет с «собачьим именем», вот только не «Собачий вальс»21[21], а «Варяг»22[22]. Хор девятиклассников, поющих песню моряков, будто ускользал от моего слуха. Непроизвольно прекратив рыдания и вздохи, я закрыла глаза, наслаждаясь лучшим сочетанием в мире музыки. Мои пальцы касались узких реек деревянной лавочки, и я представляла будто играю вместо учителя музыки на сцене вместе с Фридом. Через грозные, пронзительные напевы, мысленно вколачиваемые мною в скамейку, я выплёскивала досаду за своё провальное выступление, за осуждающий взгляд скрипача, за собственную никудышность и множество занятий, распыляясь на которые, не преуспела ни в одном. Внезапно раздался торопливый, запинающийся голос Вальдемара:
     — Уже не п-плачешь?
     Гесс сел рядом и, подавая стакан воды, бросил взгляд на мой наряд:
     — П-платье п-почти как у м-мамы…
     Ёклмн! Как я могла забыть, что на мне надето?!
     — Это… это моей двоюродной сестры! — невнятно пробуровила я, выхватив стакан и чуть расплескав воду. Опять вру, но выхода нет.
     — Н-наверное, с-совсем отморозила п-пальцы, — заключил Вальди, осторожно и боязливо накинув на меня свой тулуп.
     — Целы будут! — процедила я, глотнув воды и быстро закутавшись его ватником, скрыв мамашино платье. Музыка неминуемо ускользала, а пение будто становилось громче.
     — Ч-что ты д-делала? — кивнул Гесс на скамейку.
     — Ничего! — сердито буркнула я, осушив кружку. Вечно им всем неймётся!
     — Х-хочешь конфет?
     — Потом. Может, у тебя осталось… покурить?
     — Т-только не «Казбек». Отец мне «Беломор» п-покупает. В-втайне от матери.
     — А спички? Больше не теряешь?
     — Нет, — процедил Гесс, будто слегка обидевшись за напоминание о той оплошности, и потянулся в карман накинутого на меня тулупа.
     — Ты что?! Не вытаскивай! Вдруг кто увидит! Принеси моё пальто из класса и айда за школу!
     — Айда! — тотчас же вскочил Лягушонок. — А т-твоё п-пальто какое оно?
     — Самое драное! — с лёгкой завистью отозвалась я, окидывая взглядом накинутый на меня новенький тулупчик Вальдемара.
     Вальди быстро вернулся, безошибочно определив мою верхнюю одежду, и мы, живо напялив вещи, поспешили на задний двор. Обычно мы курили в школьном саду или за туалетом, но снова продираться по заметённым дорожкам, как некоторое время назад, не осталось ни сил ни желания.
     — Пойдём туда, — кивнула я на крохотный навес у школьной котельной. — Только тихо. А то нас как-то кочегар засёк. Учителям сдать хотел.
     — Не с-сдал?
     — Мы быстро удрали! Видать, не успел разглядеть кто. Ты выступаешь?
     — Д-да, — нехотя буркнул Вальди. — П-пою с Юрой и Ваней «П-песню о в-встречном».
     — Поёшь?!
     — Ага! Н-нашли п-певца. На п-потеху…
     — Да вообще одурели! Всё для количества.
     — З-зато брат наверняка б-блистает. От н-него тут уже все в в-восторге, — процедил Вальдемар, не сумев скрыть грусти в голосе.
     — Ха! Было бы от чего! — презрительно выдала я, вспоминая все, связанные с «собачьим именем» злоключения.
     — Ч-что, уже р-разонравился? — в лоб спросил Вальди, будто и сам от себя не ожидая, и с испугу выронил «Беломор».
     — А он и не нравился! Всё слухи! — гордо отчеканила я, ощутив внутри жар волнения. Давно было пора пресечь эти сплетни и не давать больше повода! — Болтун он! И выдумщик.
     Ёлки! Теперь о нём лучше ничего не спрашивать. А так хотелось узнать, не с Синицыной ли встречал Новый Год и кого же всё-таки прямо сейчас играет в сценке.
     Зайдя внутрь тёмного, пропахшего дымом навеса, мы поочерёдно прикурили, и некоторое время молчали, глядя на медленно кружившиеся на улице снежные хлопья.
     — Т-твоя мечта — п-пианино? — полушёпотом спросил Гесс, прервав тишину.
     — Угу, но родителям не за что его купить, — прошептала я, тут же нечаянно всхлипнув громче положенного. Надо сейчас же успокоиться, иначе горький «Беломор» будет ещё горче оттого, что придётся его выбросить и бежать от кочегара.
     — Н-несправедливо, — сочувствующе выдал Вальди. — Т-ты любишь м-музыку, но из-за б-бедности нет возможности з-заниматься. У брата всё наоборот: есть в-возможность, но нет любви.
     — Он не любит музыку?! — слегка поперхнулась я от неожиданности.
     — Н-нет. М-мать р-решила, ч-что должен уметь и в-всё.
     — Но ведь он и умеет! Какая разница любит или нет?! Мама говорила, он — её лучший ученик. Но отозвав заявку, он поступил очень достойно, — с одновременным презрением и благодарностью произнесла я. — Спас мать от увольнения.
     — Увольнения?! — закашлялся Гесс, но тут же принялся усиленно сдерживаться. — К-как это?! За ч-то?!
     — Т-ты не з-знал?!
     — Н-нет.
     — Ваша мать пригрозила лишить работы мою, если Фрид не выйдет в финал!
     — Ёклмн! — впервые ругнулся Вальди. — Да, это в её д-духе. Иногда т-так с-стыдно, что она — м-моя мать.
     — Ух! — довольно воскликнула я, и сама не понимавшая, откуда у такой ведьмы народился такой хороший мальчик. Жаль только один. Ну, максимум, полтора. — Так вот, он узнал и отозвал заявку.
     — И ты д-думаешь, что из-за этого?! — впервые с толикой язвительности выдал Вальди, будто брезгливо туша окурок о стену пристройки.
     — Ну да…, — растерянно отозвалась я, тут же озвучив ещё одну давно предполагаемую причину: — Ну, может, из-за техники?
     — Вилл с-струсил! Ему рассказали про одного из участников — м-мальчишке всего д-двенадцать, и он — гений. Он же д-думал единственный у нас т-такой! «Хейфец», — снова ехидно усмехнулся Лягушонок.
     — Вот как… А показал всё с лучшей с-стороны… Как и всегда…
     — Угу. И на его з-занятия есть д-деньги. А на мои — в художественной школе — н-нет.
     — Это тоже несправедливо! — затушив окурок, громким шёпотом возмутилась я, задумавшись о том, как должно быть обидно, когда родители, имея средства, развивают только способности брата. — Даже мольберт купить не смогли!
     — М-мольберт?! Откуда з-знаешь?
     Чёрт! Ну не рассказывать же, что была у них дома?! Снова врать…
     — Ты г-говорил.
     — Хм. Ну, д-да… Н-несправедливо, — разочарованно повторил он, опустившись на корточки и облокотившись на измазанную угольной пылью стену навеса, словно забыв о новеньком тулупчике. Я села рядом, ведь мне беречь было разу нечего. — Остались только в-воспоминания об уроках рисования в н-нашей школе, — грустно вздохнул Вальдемар.
     — Но ты же говорил, что рисуешь?
     — Да. Но к-какая от этого п-польза?
     — Главная польза — твоя радость. Я верю, что если не предавать свои мечты — они обязательно сбудутся. А у тебя их целых две! Так что не смей опускать руки!
     — П-постараюсь, — смущённо улыбнулся Лягушонок, снова чуть прикрывая губы рукой, а я отметила, что утешая его, помаленьку успокоилась сама.
     — В любом деле нужна практика. Совершенствование навыка.
     Невольно вспомнился наш «поцелуй» на озере и внутри занялся болезненный жар. Теперь нам точно не следует «практиковаться». Ему стоит заняться этим с Алей.
     — Угу. Уже раз п-пять нарисовал одно и тоже м-место. Н-но в-выходит по-прежнему не то.
     — Рисуй в шестой! А будет трудно — вспоминай дедушку Ленина: «Было бы желание, а способ найдётся», — шутливо и важно продекламировала я, всеми силами отбрасывая неуместные мысли.
     — Да какой тут с-способ… — с досадой выдал Гесс.
     — Как какой?! У тебя же есть «Фотокор»! Сделай снимок и срисуй! Чего проще?!
     — И п-правда! Как я не п-подумал?! В-вот остолоп!
     Действительно! Мне казалось это очевидно. И «умный» братец не подсказал!
     — А ц-цвет?
     — Рисуй эскизы! Раскрасить всегда успеешь. А что это за место? Красивое?
     — Ja, sehr! Очень!
     — И где оно?
     — От н-нашей с-старой школы п-прямиком к н-набережной. Там, с-среди тополей и елей, словно с-спрятавшись от людских глаз, с-стоит заброшенная ротонда23[23] из б-белого камня с куполом-парашютом и колоннами-канатами. В дождливую п-погоду, когда небо сливается с Волгой, я прихожу туда, долго-долго гляжу в бескрайнюю даль и представляю, будто лечу. А вокруг только мой парашют и огромный простор небосвода, а з-запах озона так дурманит голову, но бодрят прохладные дождинки, что приносит ветер.
     Вальдемар продолжал тихонечко рассказывать о своём «полёте», о том, какие красоты видит с небес, а я смотрела на него и будто летела рядом. Он говорил с такой безмятежной искренностью и восторгом, что я не сразу заметила, что Гесс почти не заикался, а лишь светился от счастья, слегка приподняв вверх лицо, словно сияющее в полумраке навеса. Он будто ожидает, что щёк коснутся те самые прохладные капли дождя. Как же здорово, что этот парнишка оказался таким же выдумщиком и мечтателем, как и я! Потому моё «музицирование» на лавке было принято как нечто абсолютно нормальное, тогда как все прочие лишь потешались над этим странным занятием.
     — П-почему ты улыбаешься? Н-наверное, р-решила: «какой ч-чудак»?
     — Нет. Просто дождь. Погода не лётная, — усмехнулась я. — А если серьёзно: ты почти не заикался, когда говорил об этой фантазии!
     — Правда?!
     — Ага! Тогда, у вашей бывшей школы, ты хотел показать мне какое-то место… Это оно?
     Со смущённой и едва заметной в полумраке улыбкой Вальдемар кивнул, опустив глаза. Похоже, я значу для него больше, чем казалось, и впервые отчётливо ощущаю, как легко и спокойно быть рядом. Он наверняка и впредь не станет смеяться над моей «игрой» на импровизированных роялях, будь они хоть из пенька, хоть из бумаги. Когда он рядом, я могу быть собой. Он не язвит, не цеплялся к словам и говорит о простых, понятных и интересных для меня вещах. Как поздно я разглядела невероятную красоту, скрытую внутри — в его душе. Уверена, что будущей весной ротонда станет для них с Алей прекрасным местом для свиданий и «практики» в том, в чём мы с ним совершенно не преуспели. Я и в правду отдаю подругу в хорошие руки.
     — Пошли? — буркнула я, отвернувшись от собеседника и бегло взглянув на по-прежнему кружившие во дворе беззаботные снежинки. Хочется стать одной из них. Это так просто — ни чувствовать, ни ведать той неясности, что в этот самый миг пронзает насквозь, щемя сердце. Просто парить в воздухе и плавно опускаться на землю.
     — Ja! Пойдём! — с недоуменным восторгом отозвался Лягушонок.
     — В смысле в школу, — не менее недоумённо пояснила я. — А ты что подумал?!
     — Н-ничего, — тотчас понуро бросил Гесс.
     — Тогда живее! А то опоздаешь!
     Или надеялся, что спасу от позора, предложив сбежать?
     — П-подожди. Возьми к-конфеты, — догоняя меня, крикнул Лягушонок, достав из кармана такие же сладости, которые у меня благополучно отобрали.
     — Угости Алю! — ответила я, вспомнив о своём намерении их свести, но при этом услышала в собственном голосе нечто похожее на иронию. Глупость! Мне, и в самом деле, кажется, что они будут очень хорошей парой.
     — Алю?! З-зачем?!
     — Ей будет приятно.
     Мы быстро обогнули угол здания и резво вбежали внутрь, едва не сбив в дверях Юрку и Ваньку, очевидно искавших Вальдемара.
     — Явился! Нашёл время дымить! Только ж ходили. Даже слова не повторил. Ты ж их путаешь! — возмущался Бобров, пока мы сметали с валенок снег.
     — Было не до того! — негромко рассмеялся Черных, погладывая на нас. — Шевелись, Пирамида буянит.
     «Пирамида» — Пиманова Ираида Митрофановна — руководитель 10 «Б» класса, в котором учились Бобров, Черных и Гесс и учительница по ненавистной алгебре. Она вела и геометрию и была и впрямь буйной.
     — П-пойдёшь смотреть на мою б-бездарную личность? — с шутливым смущением спросил Вальдемар, на ходу снимая тулуп. В рубашке и куцей вязаной жилеточке с узором Гесс казался рядом с Ванькой и Юркой особенно длинным, нескладным и сутулым.
     — А то! Только пальто занесу, — хихикнула я, торопливо расстёгивая пропахшую дымом одёжу. Белоснежный бархат, показавшийся из-под старого, изъеденного молью драпа, тут же напомнил о моём провале и о треклятом скрипаче.
     — Давай! Я п-подожду.
     — Мухой выступать! Подождёт он. Повеса! — язвительно усмехнулся Ванька, чуть толкнув Вальди в сторону их класса.
     На повесу Вальдемар был явно не похож, в отличие от своего братца. И вообще, он кажется полной противоположностью Вилфрида. У каждого из братьев есть то, чего явно недостаёт другому. Жаль, что невозможно перелить всё лучшее в один котёл, получив совершенную внешность и чистую душу.
     — Сам ты п-повеса, Черных, — сконфузившись, ответил Вальдемар.
     — Удачного вам выступления.
     — Спасибо, Лиз, — ответили ребята.
     За проведённое рядом с Лягушонком время я ни разу не вспоминала о своём провале и почти ни разу о его злорадном братце. Но сейчас я снова одна. Наедине с мыслями о собственном позоре. Не хочу видеть скрипача! Подсуну платье в рюкзак и дело с концом! Но сперва нужно переодеться. В классе, на моё счастье, было пусто. Одноклассники добросовестно сидели на концерте. Я быстро сняла проклятущее платье, подтянула собравшиеся на коленях тёплые колготы, напялила кофту, свитер и ветхую, доставшуюся от мамы, юбчонку. Верхнюю одежду тоже возьму. Верну наряд и сразу домой! Не хочу больше ни минуты торчать в этих стенах и снова видеть недовольных мною одноклассников. Ещё и спрашивать начнут, где была. Особенно Пантюха. А пальто-то насквозь дымом провоняло. И начнётся: ликбез, запись в дневнике, вызов матери, хворостинка. Ну, или что там они с отцом ещё выдумают… Нет уж, спасибо! Дурных нема! Антракта и итогов я точно ждать не буду! Положив наряд в тряпичную, видавшую виды сумку, я пошла по коридору к девятому классу, всё отчётливее слыша хоровое пение под звуки баяна. Вальдемара и неслышно. Зачем было заставлять?! Просто выставили напоказ. Бедняга. Наверняка ему сейчас куда хуже, чем мне. Он ведь по-прежнему очень стеснительный. Тем более среди такого количества почти незнакомых людей.
     Войдя в чужой класс, я слегка растерялась. Хорошо, что и тут все добросовестно смотрят концерт. В ряду у окна я быстро заметила знакомый рюкзак и единственную в кабинете чернильницу. И сидит-то, гадёныш, за первой партой, как истинный «хороший мальчик» и комсомолец! Я-то думала, он отозвал заявку из-за мамы, а он… Чёртов притворщик! И трус! И мне наверняка помог не просто так. Конечно! Кто ещё из его подружек согласился бы притащить десять кило корнеплодов для каких-то непонятных опытов?! Никто. Кроме дурочки меня. Притом и вовсе не подружки! Быстро открыв рюкзак, я утрамбовала в него платье, заметив на столе тетрадь Вилфрида «Гессиума». И всё же он не зря взял чернила у брата — напишу ему послание. На три весёлых! Открыв аккуратную тетрадь со множеством записей и химических формул, я размашисто написала, подрисовав пояснение:

[]

Глава 13 — Свёкла для свидания

     Вера ещё спала, пока я, глядя в окно на медленно падающие снежинки, проигрывала в голове печальный вальс, представляя, как эти хрупкие, крохотные спутницы зимы, покружившись в воздухе лишь несколько секунд, упадут на землю и исчезнут в лучах солнца. Они неповторимы и оттого бесценны, словно минуты, едва отразившиеся на часах и исчезнувшие в вечности, именуемой прошлым. Зима, лето, рассвет, закат, родители, на лицах которых год от года всё больше и больше морщинок. И мы, день за днём становящиеся всё взрослее и взрослее. Ещё чуть-чуть, и родное гнездо будет лишь временным пристанищем, куда будем приезжать погостить. Внезапно раздался скрип двери.
     — Приветик! — тихо шмыгнула в спальню Аля. — Первый день каникул, Лизка! Ура! — радостно шептала она, боясь разбудить Веру. — Пришла рассказать про концерт. Зря ты ушла. Было очень интересно!
     — Привет. Верю, — я сморщилась от неприятных воспоминаний. И знала бы ты, подружка, кто выполнял твои обязанности и успокаивал меня на скамье в коридоре и в пристройке у котельной.
     — Чего глядишь в окошко? Ждёшь кого?
     — Не жду, — с необъяснимой грустью шепнула я. — Пойдём, прогуляемся, чтобы Верочке не мешать.
     Мы неспеша брели по улице, и Аля рассказывала, что победил класс Алёны и победу им принёс Вилфрид — своим правдоподобным образом мышиного короля и игрой на скрипке «Варяга». Кто бы сомневался? Отрицательная роль — для него плёвое дело. Прекрасная партия для Снежной королевы. Да и мамаша, поди, не просто так всюду ходила с этим «талантищем». Наверняка, успела подшестерить перед всеми учителями. А может, во мне сейчас говорит обида, ведь скрипач он и вправду талантливый. А Вальдемар говорил о его трусости просто из зависти. Увидеть бы рисунки Лягушонка. Может, он и есть трус — раз до сих пор их не показал, или они настолько посредственны в сравнении с игрой его брата, что и показывать стыдно.
     Второе место занял параллельный класс, а третье — класс Юры, Вани и Вальдемара. Аля говорила, что кроме «Песни о встречном» у них была очень смешная сценка «Два мороза», одним из которых был Черных, а другим — её брат. Хорошо, что 10 «Б» тоже получил приз. Повезло, что в этих классах нет таких «изумительных» актрис, как я. Даже обидно за наших ребят. Хотя по рассказу Али, похоже, что мои товарищи ни о чём таком уже и не думали, и обиды на меня у них не было. А ещё подружка с небывалым восторгом рассказала, что Володя угостил её конфетами. Какой послушный мальчик — сделал всё, как я велела! Надеюсь, очень скоро я отыграю роль свахи и получу взамен решение вариантов итоговой контрошки по алгебре, а Аля — замечательного жениха. Как знать, может дело дойдёт и до свадьбы. Сомневаюсь, конечно, что Любовь Павловну устроит кандидатура Бобровой. В её глазах это почти такая же голодранка как я. Даже хуже. Ладно, что-то я черезчур разбежалась. Поживём — увидим.
     Решив не говорить Але о том, кто надоумил Гесса предложить ей угощение, я изобразила удивление и порадовалась, а потом принялась рассказывать свою историю:
     — Перед концертом была у Гессов! В комнате Фрида! — на одном дыхании выпалила я. Конечно, я промолчала о том, что была там уже во второй раз. Хоть и в первый раз не заходила в дом.
     — Как?! — Аля посмотрела на меня испуганно и с сочувствием. — Он привёл тебя силой или обманул?
     — Нет, послушай, я расскажу. Только прошу, умоляю, не говори никому! Мало ли что напридумывают.
     — Да ты что?! Обижаешь. Конечно, не скажу!
     Аля слушала мой рассказ, иногда качая головой, приоткрывая рот и выпучивая глаза, особенно когда вспомнила платье с бусами и лентами. Некоторое время помолчав, она сказала:
     — Этот Вилфрид, и вправду, какой-то бабахнутый. Не знаешь чего ждать. А вдруг сам всё расскажет, да ещё и приукрасит? Не боишься? — с тревогой в глазах спросила Аля. — Он же с удовольствием растрезвонил всем, что ты к нему неравнодушна.
     — Не знаю, Лисёнок, не знаю. И боюсь, и хочу остаться с ним вдвоём снова. Хочу его сфотографировать! Он такой красивый! Алечка… я пропадаю.
     Сама не знаю, как смогла выдать такую чушь, но после визита к Гессу не узнаю саму себя и думаю о скрипаче ещё чаще. Ещё и злосчастные каникулы! Просто раздолье для досужих глупостей в садовой голове.
     — Ой, Лизка, не думала, что ты такая дурёха!
     — Эх… я и сама не думала, — с грустной и мечтательной улыбкой отозвалась я, сгорая от стыда. Может зря ей сказала?! А кому ещё?! Она ведь рассказала о Вальди.
     — А фотографировать чем будешь? Портфелем? Или задачником?
     — Портфелем с задачником! — рассмеялась я, вспомнив, как хотелось съездить ему чем-нибудь за хамские выходки. — Но это как-нибудь в другой раз. А «Фотокор» могу взять у друга.
     — Так и говори: у Вовы, — ревниво прищурилась Аля. — Расскажет твой Фрид, что к нему приходила — ух, опозоришься! И что обидно — на пустом месте. Надо было хотя бы его поцеловать.
     — Да перестань ты! Как не стыдно?! — внутри всё словно загорелось и в голове всплыло, как будто он подошёл ко мне и стал целовать в губы, что, скорее всего, стало бы реальностью, если бы в тот момент не появился его отец. Я так и не решилась рассказать Лисёнку, что этот поцелуй мог бы стать не только моей фантазией. Но если так пойдёт и дальше, то от Азаровой Лизы — драчуньи и пацанки ничего не останется, а вместо неё будет смесь вечно мечтающей и печальной Алевтины и кого-то вроде напыщенной кокетки и задаваки Синицыной, а может кого-то наподобие Наташи и Раи — 10-тиклассниц, про которых ходят очень нехорошие слухи. Тогда, лучше уж первое.
     — Ладно, извини, — поджала губы Аля.
     — Но и это ещё не всё. Я проспорила ему десять килограммов свёклы, и послезавтра утром он ждёт меня у себя.
     — Свёклы?! Ждёт у себя?! Это самый странный предлог устроить свидание из всех существующих предлогов! Кстати, не рано ли? — издевательски усмехнулась Аля, памятуя мой вопрос про поход в кино с Вовой.
     — Это не свидание! — сквозь зубы процедила я, рассказав подружке подробности свекольного спора. — А потом я написала хрен ему, а не свёкла и что пусть, мол, просит свою любимую Синицыну.
     — Написала?! Где?!
     — В его тетради. После того как подсунула в рюкзак платье. А вдруг он и вправду её позовёт?! Пусть и не ради свёклы, а просто?! Аля, что мне делать?!
     — Ох, ну откуда же я знаю, если ты сама не знаешь. То хочешь остаться вдвоём, то толкаешь к Синицыной в объятия, — слегка язвительно хихикнула Аля. — Кстати, по-моему, они поссорились! После концерта.
     — Правда?! Откуда знаешь?!
     — Слышала, как он её отчитывал. За то, что не держит слово! Интересно, что она ему пообещала. Может не свёклу, а только накрашенные ею губки, — подмигивая подшутила Боброва, но я от восторга уже не думала ни о чём.
     — Что же ты сразу не сказала?!
     Алевтина неловко пожала плечами:
     — Значит, теперь — не хрен, а свёкла?!
     — Хрен его знает, — озадаченно отозвалась я. То согласилась, то отказала… Ещё одна мамзель, которая не держит слово. А ведь он так выручил с платьем… Не верю, что в нём совсем нет ничего хорошего! — Но ведь и вправду некрасиво, то «да», то «нет». И нечестно. Я проспорила! Отдам должок и сразу домой.
     — Ну, смотри, — с язвительной насмешкой отозвалась Аля, но тут же принялась уговаривать меня не связываться с Вилфридом Гессом. Но всё, что ей удалось услышать в ответ — это назойливое выпрашивание помощи с поиском корнеплодов.
     К воскресному вечеру заветный мешок с десятью килограммами свёклы, ну или около того, стоял за бочкой зерна в сарае и ждал своего часа. Ребятам, согласившимся стащить для меня свёклу, я пообещала принести сахар. Надеюсь, Фрид догадается со мной поделиться. Если нет, придётся потихоньку таскать свёртки из дома и временно перестать пить сладкий чай и есть хлеб с сахаром.

Глава 14 — Формула дружбы

     Второй волнительный день в этом году наступил. Хорошо, что у матери тоже каникулы, и она посидит с Верой, пока отец будет отсыпаться после работы в ночь. Я тихонько, чтобы не разбудить сестру, собиралась и, надевая бирюзовое платье, с прискорбием осознала, что в нём будет очень холодно, а ещё оно как будто стало узковато в груди. Хм. Ещё три дня назад было в пору. А может я не обратила внимания. Обидно! Почти и не носила. Надо было слушать мать. Придётся напяливать старое шерстяное. Сама не знаю зачем, я прицепила к этому растянутому платью брошь. Хотя кого я обманываю?! За моим «не знаю» скрывается очень постыдное, но очень горячее желание снова оказаться в комнате Вилфрида Гесса и коснуться его губ. Правда, непонятно, как этому должна поспособствовать брошь в сочетании с поношенным платьем, но вариантов улучшить наряд особо нет. Я вышла в коридор и принялась обматывать платок.
     — На рыбалку? — спросила вздумавшая проводить, мать.
     Я гукнула, не желая врать вслух. Повезло, что уже успела закутаться платком, и мать не заметила брошь. Даже не знаю, как бы объяснялась. Атрибут явно не рыбацкий и сгодился бы, разве что, в качестве блесны, но больно уж дороговат. Утонет — умом свихнёшься!
     — С Андреем и Мишкой?
     — Угу.
     Хорошо, что мать всё додумала сама, а я только коротко кивнула, пряча взгляд.
     — Надевай фуфайку!
     Проклятье! Почему я не успела ускользнуть, надев пальто, которое хотя бы мало-мальски было похоже на предмет гардероба, а не на россыпь заплаток?! Но спорить всё равно бесполезно. Я забежала в сарай и вытянула оттуда тяжеленный баул со свёклой, насилу водрузив его на салазки. Кто-нибудь из соседей наверняка что-то заподозрит. Пожалуй, стоит положить рядом снасти. Так будет меньше вопросов. Наверное. Всё равно я — воровка, стащившая из собственного погреба приличное количество корнеплодов и плутовато распределившая по земле их остатки в надежде, что пропажа будет не так заметна. А ещё — попрошайка, два дня подряд, встречавшая за сараем сердобольных ребят со свекольными клубнями в карманах. Надо было привлечь Вальдемара. Так сказать добывал бы пропитание для своей же семейки. Треклятый Фрид! Сколько ещё я буду губить душу по его милости?!
     Повезло хоть, что зима пока что не слишком-то буйствует: последний снегопад был в день концерта. И по утоптанным, озарённым яркими солнечными лучами, улицам я быстро добралась до дома Гессов. Дверь в гараж, расположенный напротив спящего под снежным покровом сада, была приоткрыта и оттуда, очевидно услышав скрип полозьев, вышел Фрид. Красивый юноша с губами цвета рябины, плоды которой местами ещё остались висеть на заснеженных ветвях. Его глаза казались такими же тёмными, как стволы деревьев на фоне кристально белого, мерцающего в свете утренних лучей, снега. А волосы отливали золотом, как солнце, только не в небе, а здесь — на земле, совсем рядом со мной. Тьфу ты, модник, ядрёна вошь! Лучше б шапку надел. Уши красные, нос красный. Того и гляди мозги простудит.
     — Пришла, — улыбнулся он. — Значит, будем гнать самогон?
     — П-почему?!
     Он кивнул на мешок:
     — Ну, там же хрен. Будет хреновуха!
     — Свёкла там! Как обещала! Выгружай и я отчаливаю! А то толки пойдут.
     Не стану унижаться и просить сахар. Лучше просто унесу ноги. К тому же, он так насмешливо смотрит на мою фуфайку, что охота провалиться сквозь землю.
     — Так быстро вернёшься?! И без улова?
     — Тебе-то что?!
     — Раз уж там всё-таки свёкла — предлагаю сварить сахар, а потом пойти и наловить рыбы.
     — Мы с тобой?!
     — Ну да, а что такого?!
     — А Синицына не заревнует? — процедила я, в надежде выпытать, что между ними происходит.
     Ничего не отвечая, Гесс взял палку и принялся что-то чиркать на снегу у гаража. Сперва было ничего непонятно, но потом я догадалась, что это ответ на ту запись в его тетради.
     Ge + Si = +/- 0
     «Плюс-минус ноль» со злорадством прочла я. Видать, здорово они поцапались! Но Вилфрид продолжал писать:
     Ge + N
     «Н»?! Что ещё за «Н»?! Та самая новая подружка?! Новикова что ли?! Или не из нашего класса? Или на Н фамилия той пианистки, с которой он гулял по набережной?!
     — Значит, заревнует «Н»! — буркнула я, хватая верёвку от салазок.
     — N — это азот, Азарова!
     — Аз-зот?! — неловко заикнулась я, наконец поняв смысл и едва не рухнув на снег от неожиданности.
     — Ага! Два тебе! По химии, — рассмеялся Вилфрид, выводя знак равенства.
     — Тебе тоже два! В химии нет таких формул! — смеясь от эйфории, выдала я. — Ни первой, ни второй!
     Я, конечно, не знаток, как он, и учусь на год младше, но наверняка это так, ведь химические соединения должны как минимум писаться слитно и с указанием числа атомов.
     — Таких, может и нет, но раз в природе есть вещество, значит чисто теоретически, возможно существование любого соединения! Всё зависит от состояния веществ и условий проведения реакции. А количество атомов будет ясно потом. Какой-нибудь нитрид германия! Почему нет?!
     — Гессиума!
     — Ну, да, — рассмеялся «открыватель» новых элементов и соединений.
     — А раз любое соединение, значит, +/- ноль в первой формуле — ошибка.
     — Скажем так: реакция прошла и германий… гессиум выпал в осадок.
     — А тут?
     — Тут всё будет зависеть от азота. Химически он очень инертен!
     — Инертен?! Зато германий почти не изучен.
     — Представь, как должно быть интересно его изучить, — понизив голос, улыбнулся Вилфрид, и я окончательно потеряла голову. Не в силах продолжать нашу занимательную химию, я глухо буркнула:
     — Забирай мешок и я пойду!
     — Ну, подожди! У меня ведь нет друзей… — слегка уязвлённо повторил он мою реплику, стягивая с саней корнеплоды, — а ты… ты бы вполне подошла, — немного смущённо продолжил он, а я едва смогла поверить своим ушам. Предсказание Володи сбылось всего через три дня! Неужели всё так просто?! Тут что-то не так. Нет сомнений — он точно простудил голову, и я ему не верю. Он кажется каким угодно, но уж точно не надёжным и верным другом. И вообще, что значит «подошла»?
     — И как же ты определил мою пригодность? Видел же на концерте — я беспамятная.
     — Ну, в этом есть свои плюсы, — Фрид многозначительно подмигнул и улыбнулся. — К тому же ты держишь обещания — раз всё же выполнила условия спора.
     С другой стороны, что мне его верность? Друг — не жених. Соглашусь. Посмотрим, что из этого выйдет. Тем более что сказать ему «нет», точно не получится. Этот сукин сын быстро разобрался, как действует на меня его улыбка.
     — Ладно. Давай дружить!
     Вилфрид подписал после знака равно слово «дружба» и протянул руку. Хорошо, что я была в рукавицах и не коснулась его ладони, иначе точно разволновалась бы ещё больше и покраснела, как эта самая, злополучная свёкла.
     — Ты только шапку надень. С дурачками якшаться как-то неохота, — съязвила я, дабы скрыть смущение.
     — Я вроде подружку искал. Мамка у меня уже есть, — подмигнул Фрид, и, так и не надев головной убор, провёл меня в тёмный и сырой гараж, где пахло резиной и чем-то кислым. Что ж, это тоже неплохо: такое место явно не располагает к мыслям о всякой чепухе. Дружба так дружба. Уже о-го-го! Я не смела надеяться даже на то, что окажусь рядом с ним в некоем подобии химической формулы.
     — А где Вальдемар? Родители?
     — Дык как и всегда, у двоюродных братьев. Родители на работе.
     — А горничная?
     — По понедельникам у неё выходной. Не беспокойся. Мы одни.
     Вот этого-то я и боюсь, но тут же, пытаясь отвлечься, спросила:
     — Ты уже варил сахар?
     — Нет. Но, уверен, это несложно. Интересно пронаблюдать, как происходит кристаллизация. В этой книге подробно описан весь процесс. Прочти, — велел Фрид, открыв книжку, а сам в это время внёс внутрь мешок и подготовил несколько вёдер и корыт. Я вчитывалась в заумно написанное руководство, в полумраке насилу разбирая буквы, но вдруг вздрогнула от гневного выкрика Гесса:
     — Что это такое?! — указал он на лежащие в мешке корнеплоды.
     — Свёкла…
     — Какую свёклу я просил принести?!
     — Сахарную.
     — По-твоему это сахарная?!
     — Без тебя знаю, что нет. Где я её возьму?! — возмутилась я. — Разве не знаешь: всё в колхоз сдают?
     — Спорили на сахарную. Так бы сразу и сказала, что не достанешь.
     — И что, совсем не пойдёт?
     — Не кормовая?
     — Нет.
     — Значит, пойдёт, — буркнул Фрид. — Я это предполагал. Помоги пересыпать.
     Гесс аккуратно насыпал свёклу в металлическую бочку с водой и взял два пустых ведра.
     — Её надо хорошенько вымыть. А я схожу к колодцу. Принесу ещё воды — для повторной помывки.
     Расстроившись из-за своей в некоторой степени осознанной оплошности, я принялась старательно намывать ботву в покрытой тонкой ледяной корочкой воде, до боли сводившей руки. Через несколько минут меня начало знобить, а ещё впотьмах я едва могла разглядеть качество помывки.
     — Молодец. Оперативно! — слегка похлопал меня по плечу вернувшийся Фрид. — Теперь нужно помыть ещё раз. В этих вёдрах. А я разведу огонь и поставлю кипятиться воду.
     Что ж, может я смогу ему доказать, что многое умею. Пусть не так хорошо, как он владеет скрипкой, но я старательная и готова усердно работать.
     Когда я закончила, Фрид вынес вёдра со свёклой на улицу и поставил рядом с горевшим костром и какой-то сварной конструкцией, с закреплённой в ней кастрюлей.
     — По-твоему это вымыто?! — раздражённо спросил Гесс, выбирая чистые корнеплоды и погружая в кипяток. — Ты перевела столько воды! Без толку!
     — А что ты хотел?! Ёлки-палки! Там такая темнота!
     — А разве трудно было вынести вёдра сюда?! Или зажечь в гараже керосинку или попросить, чтобы зажёг я? Вот, перемой, — подал он несколько плохо промытых клубней и, направившись за мной, разжёг лампу.
     Тоже мне командир! Я раздражённо вымыла клубни, и Гесс погрузил их в кипящий котёл к остальным.
     — Теперь ждём, пока сварится.
     — А потом?
     — Ты что читала через строчку?! Чистим, трём на тёрке, отжимаем сок, увариваем до сиропа, добавляем немного сахара и ставим в холодное место для кристаллизации.
     Трём?! Мешок свёклы! Знаю я, как он будет тереть. Свалит на меня всю чёрную работу, а сам будет следить за костром. Ага, ЩАС! На таком холоде и цыпки завести недолго. У меня даже на рыбалке ещё ни разу так сильно не замерзали руки, как сегодня. Или Гесс настолько отморозил мозги, что не догадался подогреть воду и сразу зажечь свет? Или просто издевается, а я снова молчу!
     — Только чищу, чур, я! Всё остальное — ты. Это ведь не моя затея, — сразу заявила я, наконец, обретя дар речи.
     — Как скажешь, — очаровательно улыбнулся Гесс. — Пойдём в дом, погреемся у камина и выпьем чаю. У меня есть шоколад.
     Замануха. Думает, растаю и сделаю всё за него. Ещё чего! Посмотрим кто кого. А отказываться от возможности увидеть настоящий камин и угоститься шоколадом — глупо. Мои друзья вряд ли когда-нибудь смогут мне такое предложить. К тому же, Гесс сам говорил: дают — бери.
     Мы прошли прихожую и две, находившиеся друг напротив друга, спальни братьев и оказались в большой комнате. Нарядное и светлое помещение напоминало дом Нины Захаровны. Только здесь высокие потолки и много резной мебели. Я тут же подошла к огню. Дать сему сооружению громкий титул камина было слишком высокопарно. Это скорее буржуйка, только большая и немного необычной формы с коваными узорами на корпусе и решёткой из толстых прутьев, огонь за которыми уже едва тлел.
     Гесс сердито поворошил пепелище кочергой, открыл решётчатую дверцу и подкинул дров.
     — Разве можно оставлять без присмотра?! Радуйся, что гаснуть стала. Такая печь пожар в два счёта обеспечит, а без горничной и спросить-то будет не с кого. Ты же вроде как барчук, а спрос ведь только с низшего класса, — уколола я Фрида, воспользовавшись, наконец, подвернувшейся возможностью. Новоиспечённый друг, с прищуром ухмыльнулся и одарил меня взглядом затравленного волка. Смотри-ка, обидели! Самому-то всё можно. Ума не приложу, по какому такому праву Гессы живут на манер высшего сословия?! Чем Любовь Павловна лучше моей матери, и других матерей, ведущих хозяйство в одиночку и имеющих в три, а то и в пять раз больше детей?! Чем Вальдемар и Вилфрид с их добротными вещичками и конфетами, которые даже не жалко раздавать налево и направо, лучше меня, того же Черных Ваньки в драных сапогах и валенках и всех остальных? Мы могли бы учиться не хуже, а по каким-то предметам даже лучше, будь у нас такие же условия, как у скрипача!
     Но куда смотрят власти?! Да, знакомства в нужных кругах у Гессов имеются, но даже эти самые круги не позволяют себе содержать горничных и иметь новенький автомобиль! Выходит, что основная идеология коммунизма — всеобщее равенство и братство до сих пор остаётся истиной лишь на бумаге. Ради чего тогда столько пламенных речей, столько жертв и разрушенных судеб?! Может мать права, цитируя библейские строки о том, что бывает время, когда человек властвует над человеком во вред ему и что не во власти идущего давать направление стопам своим?! Может никто из людей и впрямь не способен добиться справедливости для всех?! Вздор! Мы на верном пути! Осталось лишь выдернуть торчащие кое-где сорняки, вроде этой семейки, и ждать урожая. Кто-нибудь непременно укажет властям на эти высевки, а потом их перемелют и просеют заново. Иначе нельзя! Иначе всё было зря!
     Когда пламя, наконец, вздыбилось вверх, я протянула ладони к печке, отбросив гнетущие мысли и ощутив, как по телу полилось приятное тепло. Гесс стоял рядом, как и я, любуясь огнём. Мы оба молчали, но отчего-то душу охватило непривычно сильное волнение. Зря я сюда вошла. Это неправильно.
     — Мне нельзя здесь быть. Пойдут толки.
     — Вот заладила!
     — Но…
     — Думаешь стану трепаться, как базарная баба?
     Я пожала плечами. Но ты уже трепался про то, что я в тебя втюрилась.
     — Я не настолько отморозил мозги, как тебе показалось, — усмехнулся он, взглянув на мою брошь. — Интересная вещица! Явно не для низшего класса.
     — Остатки роскоши.
     — Любопытно. Грейся, я накрою стол.
     Фрид удалился в кухню, где тут же забрякали ложки, и зазвенела посуда. Без прислуги, поди, всё перебьёт! Помогать не буду. Я же в гостях! На комоде рядом с печью стояло несколько книг и карточек. Так-с: Гессы полным составом. Очевидно, года два-три назад. Мои предположения оказались верны — Генрих довольно грузный и высокий, а Любовь Павловна на снимках кажется ещё более красивой и высокомерной, Вальди более пришибленным и тощим, а Фрид непривычно юным. Да, скрипач заметно повзрослел, и здесь есть ещё целых три его снимка! Тут он совсем ребёнок. Такой смешной. Одни глаза. Здесь лет десять — сама серьёзность! А вот и совсем свеженькое фото — с концерта! Наверное, его снял Вальди. Чёрная мантия. Сверкающая улыбка! Какая же она здоровская! Лучше не бывает! И чего «собачье имя» такой кусачий?! Уж жизнь-то у него точно не собачья. Я осторожно провела пальцами по фото, представляя, будто касаюсь Вилфрида по-настоящему. Боже, какое неописуемое чувство. Я схожу с ума… И было бы по ком. Плевать, дурной нрав скрипача не помешает мне мечтать и любоваться его лицом.
     Я быстро спрятала снимок в нагрудный карман фуфайки, заметив справа огромный книжный шкаф. Удивительно, как я его сразу не увидела! А вообще — нет, совершенно неудивительно. Классика. Современная поэзия. Учебники и пособия по авиаделу. Множество книг на немецком. Ещё больше книг по химии. И одна затёртая книжонка, которую тут же захотелось открыть. Сперва сниму фуфайку. Здесь жарко. И вообще, сколько можно ходить в верхней одежде? Из-за неё Фрид смотрит на меня как на пугало. Пару раз даже брезгливо поморщился. Едва я успела выпрыгнуть из залатанной душегрейки, как из кухни выглянул Гесс, и пригласил за стол. Гадство! Надеюсь, я ещё доберусь до той книжицы.
     Товарищ гостеприимность уселся напротив. Пришлось таращиться на кухонную утварь, расписной самовар и столовые приборы. Иногда я ощущала на себе взгляд Вилфрида, и тотчас делалось ужасно неловко. Хотя куда уж сильнее. Взяв самый маленький кусочек шоколада, я проглотила его так быстро, будто кто-то стоял за спиной и норовил отобрать. Потом взяла ещё… и ещё. За этот, едва начавшийся год, я съела сладкого больше, чем за всю жизнь. Из-за Гессов у меня слипнется пятая точка. И пусть! И этих богатеев я точно не объем. Я угомонила последний кусок лакомства, едва слышно промямлив спасибо, и Фрид, доселе набравший в рот воды, ну или чая, внезапно обратился ко мне:
     — Н-да, воспитание у тебя хромает зверски!
     — Что?! И в чём же?! — воскликнула я, едва ли не подпрыгнув от его неожиданного вывода. Или вместо «спасибо» следовало поклониться в ножки?!
     — Спроси лучше, в чём нет.
     — Глядите-ка, ягнёнок, идрид твою налево! — не на шутку разозлилась я, с силой смяв початую упаковку от лакомства.
     — Не ягнёнок, но, по крайней мере, не копаюсь в чужих портфелях и не мараю чужие тетрадки какими-то каракулями, — выговаривал Фрид.
     — Ну, тут уж сам напросился!
     — А что насчёт чавканья за столом? Тоже мне назло?!
     Я угнулась, ощутив волну стыда. Мать ведь давно набила оскомину, раз за разом делая это замечание, но я то и дело обо всём забывала. Но на сей раз, похоже, уже не забуду. Немыслимо! Я всегда буду для этого пижона жалким посмешищем!
     — А вещь, что дают во временное пользование, полагается вернуть в первозданном виде. А не измазанную сажей и насквозь провонявшую дымом. Или собиралась спалить, но отчего-то вдруг передумала?
     — Ёклмн! Правда?! — судорожно пыталась вспомнить, было ли пятно сажи. Вероятно, не заметила. Боже мой! Вот дура — додумалась, в чём идти курить и не куда-нибудь, а в кочегарку! — Его можно отстирать?
     — Отстирал уже, — процедил Гесс. — Скипидар и полдня времени. А деваться некуда. Мать бы за него таких люлей выписала!
     — Прости… — едва слышно прошептала я, желая сбежать, вот только его вполне справедливые обвинения будто бы намертво пригвоздили к стулу.
     — А что насчёт вечной дерзости и ругательств почти как у сапожника? — строго выговаривал Фрид, пока я сжималась и склонялась головой всё ниже, готовясь просочиться сквозь столешницу и скрыться от ощущаемого тяжёлого и пристального взора. — Или того, что без приглашения заходишь в чужие комнаты, трогаешь и берёшь без спроса вещи?
     Какие ещё вещи?! Что за чепуха?! Или пожалел пару пряников да несколько конфет?! Треклятый жадина! Мысль об украденном некоторое время назад фото вмиг привела к осознанию, что Гесс прав и в этом.
     — Молчишь?! Что ж, займусь твоим перевоспитанием.
     Произнесённый как никогда неприветливым, резким и низким голосом вердикт напугал особенно сильно. Я поперхнулась, ощутив оторопь. Ещё никому из моих приятелей не приходила в голову идея меня переделать.
     — И шоколад так не едят.
     — Ну, вот это уже полный вздор! — наконец, отмерла я, возмущённая явно несправедливым замечанием. — И как же прикажете его есть, ваше благородие? Неужели вилкой?!
     — Шоколад едят небольшими порциями. И медленно наслаждаются вкусом, а не хватают, как с голодного края всё до последнего кусочка.
     — Всё, довольно! Я ухожу, раз угощаешь, чтобы поиздеваться! Радуйся, что родился в таком правильном и обеспеченном лакомствами семействе! Радуйся, пока можешь, — выкрикивала я, выбегая из кухни к тахте, где оставила фуфайку. Скоро до вас, доберутся господа хорошие! Большевики не потерпят классового врага, притаившегося под личиной добропорядочного, трудового семейства. Кто-нибудь всё равно сдаст этих любителей красивой жизни! И будет совершенно прав!
     — Да подожди ты! — нагнал меня Гесс, выхватывая фуфайку. — Сдалась ты мне — издеваться! Учу элементарной вежливости и ещё и виноват! А сладостей мне не жалко. Мать на пищевом комбинате24[24] инженером-технологом. Списывают некондицию. Будем дружить — от сладкого тошнить начнёт. Как меня. Иногда.
     Вот оно что! То-то эти конфеты и шоколадки иной раз какие-то помятые и поломанные. Зато какие вкусные!
     — А сейчас давай, как договаривались. Свёкла скоро сварится. Пока будет остывать — покурим. А дальше по плану, включая рыбалку.
     Хм. Заманчиво. Не курила с концерта. Почти три дня.
     — Ладно, — процедила скрепя сердце, между делом думая, как запросто Фрид сдал мамашу, даже учитывая, что таскает некондицию. Что ж, будет плохо себя вести — раскрою всей школе источник лакомств Гессов.
     — Можешь присесть сюда, — указал скрипач-трепач на широкую тахту напротив очага, сел рядом и тут же уткнулся в какую-то книжку по химии. Кажется, они есть в каждом углу этого дома. Украдкой я наблюдала за ним. Такой серьёзный. Может, за излишней учёностью он пытается скрыть робость? Вздор! Для самоуверенных пижонов такого понятия не существует. Просто он скучный и только и умеет, что язвить и читать нотации. Даже поговорить не о чем. В нём нет лёгкости, дружелюбия и простоты. Тяжело же будет дружить с подобным типом. Я, как всегда, вляпываюсь куда ни попадя.
     — Может, во что-нибудь сыграем? — неожиданно предложил Фрид, захлопнув книгу. Неужели придётся менять свой вывод о его скучности?! Но в остальном — я решительно права!
     — Давай! Во что?
     — Не знаю. Предлагай.
     — Морской бой, города, угадай слово…
     — Скучно! Играл сто раз.
     — Может, у тебя есть карты?
     — Есть, но теперь я их не осилю. Даже масти не различу. Я ведь был без шапки, — усмехнулся Гесс.
     — Я серьёзно.
     — Не хочу!
     — Что тогда? Прятки что ли?
     — В прошлый раз уже играли. С моим отцом, — процедил Гесс. — Давай в «Правду или действие»!
     — Это как?
     — Никогда не играла?!
     — Нет.
     — Спроси у меня что-нибудь эдакое! Какой-то секрет или что-то каверзное… если не захочу или не смогу ответить — придётся сделать нечто глупое, странное, необычное… ну что угодно.
     — Тебе нравится наша школа? — тотчас спросила я, тут же пожалев о том, что так поторопилась, не придумав вопроса поинтереснее.
     — Школа как школа. Моя лучше! То есть уже не моя…
     — Не может быть! — возмутившись, выкрикнула я, хотя и сама, мягко говоря, не особенно её любила. Просто обидно думать, что у немчуры лучше, даже теперь, когда для них построили новую на улице 15-летия Немецкой республики. — У нас много хороших учителей и столько весёлых ребят. Что тебе не так?!
     — Стоп. Это уже второй вопрос. Моя очередь: скажи-ка мне, Аза, что является корнем уравнения?
     — Ёпрст! Ты что сдурел?! Как будто знаешь, что ненавижу арифметику! У меня даже двойки бывают.
     — Знаю. А ты должна знать ответ. Прибереги эмоции для более уместного случая, а сейчас сосредоточься и вспомни. Считаю до трёх. Один, два… — его надменное и нарочито чёткое проговаривание каждой цифры ужасно отвлекало и злило. — Три!
     — Не помню. Действие! — взбешённо ответила я. — И больше не спрашивай ничего из арифметики!
     — Эх, ты! Зато сама ответила на свой предыдущий вопрос. Будь ваша школа хорошей — ты знала бы такие элементарные определения. Запоминай: корень уравнения — это число, при подстановке которого в уравнение получается верное равенство. Решить уравнение — значит найти все его корни или доказать, что их нет.
     Точно! Это и правда элементарно. Играя с Гессом, я совсем не могу сосредоточиться и становлюсь форменной тупицей.
     — Это не считается! Я вспомнила! У меня по этой теме даже четвёрка стояла. С минусом.
     — Поздно, я предупреждал — успокойся и прибереги эмоции для более подходящего случая.
     — Какого ещё случая?!
     — Это снова вопрос. А за тобой действие, — подмигнул Гесс. — Итак…
     — Могу подкинуть в печку дров, — предложила я.
     — Ну, ты чего?! — захохотал он. — Может ещё и наколешь? Действие придумывает тот, кто задал вопрос.
     — Ты этого не говорил! — в бешенстве выкрикнула я.
     — Но это же и так понятно.
     — Ты просто схитрил!
     Фрид лукаво улыбнулся:
     — Так или иначе: действие! — Вилфрид протянул мне руку. Чего он хочет?! — Брат любит всякие предсказания. Часто пророчит мне всякую муть. Всюду видит знаки. Ничего не сбывается, но послушать забавно. Попробуй и ты. Расскажи, что меня ждёт? Вдруг сбудется!
     Ужасно разволновавшись, я не сумела взять его ладонь, пролепетав:
     — Я так… — и подняла руку высоко над его рукой. Повисла тишина.
     — Ну что?
     Не молчи, Лиза! Соберись и выдохни! Не сулить же ему вечную любовь, если выберет меня.
     — Ждёт тебя мешок свёклы, которую придётся натереть, — издевательски усмехнулась я, робко взглянув на сидящего рядом Фрида.
     — И всё?! Неинтересно. Может, попробуешь по глазам? — Гесс остановил на мне пристальный взгляд. Боже мой! Сердце перестало биться. Ладони намокли. Он такой… Вот садовая голова! Совсем не хочет думать и кружится так, будто я полчаса вертелась волчком! Давай же! Соображай, пустая тыква! Нельзя так долго на него пялиться!
     — А ещё очки. Если будешь читать так много книжек.
     — Меня это не остановит!
     — Моя очередь. Скажи, что значит твоё имя?
     — О нет! — закатил глаза Вилфрид.
     — Действие?
     — Пожалуй…
     Я бы, конечно, очень расстроилась, от неудовлетворенного любопытства, но раз имею полное право придумать действие — всё, вероятно, поправимо:
     — Дай мне книгу из шкафа.
     — Без проблем! — Гесс довольно ринулся к стеллажу. — Любую?
     — Нет. На нижней полке. Маленькую, серого цвета.
     — Такс… на нижней полке. Что за… Словарь немецких имён?! — с негодованием воскликнул, оказавшийся в ловушке противник. — Может не надо?
     — Тащи, тащи! Уговор есть уговор. И, судя по твоей реакции, оно там есть!
     — Увы, — усмехнулся он. — А ты хитрая!
     — Ну, не тебе же одному хитрить.
     — Эх… Держи! — протянул он книжку. — Только сильно не смейся!
     — Всё так плохо? Неужели Бобик?
     Я проворно открыла страницы на букву «W». Ну, Waldemar понятно. То же, что и Владимир — владеющий миром. A Wilfried… «Мир желаний»?! Как слащаво, нелепо, несерьёзно, а между тем щёки уже горят огнём.
     — Мой вопрос, — хихикнул Фрид: — почему ты покраснела?
     — Тебе кажется! — сквозь зубы буркнула я.
     — Нет, не кажется! Отвечай!
     — Отстань! — выкрикнула я, чувствуя, что кроме щёк, горят уже и уши.
     — Значит действие?
     — Угу.
     — Отлично! Хочу кое в чём убедиться…, — он запнулся и внимательно взглянул на меня. Волнение сдавило горло. Убедиться, что я втрескалась? А разве ещё непонятно? Что же он велит сделать? Неужели…
     — Говорят, ты хорошо поёшь. Проверим?
     Вот гадство! Это же ещё страшнее того, о чём я подумала.
     — Нет, нет, пожалуйста! Загадай что-нибудь другое.
     — Спой мне, Лиза, — елейно произнёс Фрид, впервые назвав по имени. Щёки вспыхнули, а комната будто стала дрожать при каждом ударе сердца.
     — Ты сыграешь? — робко предложила я, едва сумев собраться с силами.
     Вилфрид, чуть поджав губы, усмехнулся:
     — Ein Moment.
     Идиотка! Зря попросила его аккомпанировать. Я не смогу не только достойно спеть, но и в полной мере насладиться музыкой. Отказаться? Ну уж нет! Решит, что струсила, или и того хуже, догадается, что до дрожи робею лишь из-за него. Хотя после невообразимого смущения от прочтённого в словаре — всё и так более чем очевидно. Сидя на тахте, будто на иголках, я принялась вспоминать свой «репертуар». Парочка маршей, петь которые впору под аккомпанемент целого оркестра, несколько военных, патриотических и коммунистических песен — для сопровождения коих лучше всего сгодилась бы гармонь, или пианино, как было на уроках музыки, на худой конец балалайка. Для скрипки нужен романс. Желательно с простым мотивом, а ещё лучше известный, чтобы Фрид сумел его сыграть.
     — Я здесь, — взволнованно произнёс Гесс, раскрывая футляр и извлекая инструмент. — Музыкальное сопровождение прошу зачесть как действие, когда не сумею дать ответа.
     — Смотря какое сопровождение, — хихикнула я.
     — Зависит от тебя. Надеюсь, не слишком серьёзно озадачишь. А то придётся искать ноты, репетировать, а нас ведь ещё ждёт свёкла. И рыба.
     — Не отлынивай!
     — Ты тоже. Придумала, что спеть?
     — «Ночь светла». Первый куплет спою а капелла, если не сможешь играть — на этом закончим.
     — Зачем портить песню? Я, как и положено, вступлю сольно, а если не сможешь петь — не начинай вообще, — дерзко ответил Вилфрид, тут же приступив к исполнению.
     Прелюдия зазвучала нежно и чувственно. Высокий потолок придавал мелодии глубину и некую таинственность. Я заворожено наблюдала за Гессом, сосредоточенно водившим по струнам, действительно весьма странным образом держа смычок и скрипку, как внезапно он поднял взгляд, пристально посмотрев на меня. Пора. Всё происходит так неожиданно. Никак не могу набраться смелости. От волнения губы будто слиплись, а язык прирос к нёбу. Слегка упустив момент, я едва слышно начала:

     Ночь светла, над рекой тихо светит луна,
     И блестит серебром голубая волна.
     Тёмный лес… Там в тиши изумрудных ветвей
     Звонких песен своих не поёт соловей.

     Мои напевы звучали так скомкано и тихо, что на лице Гесса тотчас отразилось прискорбное удивление. Закончив куплет, я прервалась, дабы прочистить горло и предоставить скрипачу время для проигрыша. Он восхитителен, как и всегда. Только бы не прервал исполнение, а дал ещё один шанс. Хотя бы ещё один куплет. Пожалуйста! Я приложу все усилия, чтобы не ударить в грязь лицом. Есть!

     Под луной расцвели голубые цветы,
     Они в сердце моём пробуждают мечты.
     К тебе в грёзах лечу, твоё имя шепчу,
     В эту ночь о тебе, милый друг, всё грущу.

     Снова проигрыш. Гесс кажется равнодушным. Хотя бы так. Зато я едва не сгораю от стыда. Вышло, конечно, уже лучше, но вся эта любовная чепуха... И на кой хрен мама вообще научила меня этой песне? И зачем я выбрала именно её?! Я насилу сумела пропеть последние пару строк. Да и стоит ли говорить, что когда аккомпанировала мама, петь было не в пример проще. Да и играла она гораздо плавней и тише, и всегда меня хвалила, а этот будто бы нарочно пытается перебить или заставить надрываться что есть мочи, а смотрит так, будто уже едва выносит мой голос. Что ж, надо добить последний куплет:

     Милый друг, нежный друг, я, как прежде любя,
     В эту ночь при луне вспоминаю тебя.
     В эту ночь при луне, на чужой стороне,
     Милый друг, нежный друг, вспоминай обо мне!

     Фрид быстро сыграл финальные аккорды и, положив скрипку и смычок на столик у тахты, слегка ироничным тоном проговорил:
     — Задавай вопрос.
     — Знаю, мне не мешало было бы поучиться, — взволнованно начала я, — но как, по-твоему, я действительно неплохо пою? Ну, для простого любителя.
     Меня очень интересовало мнение Фрида, и я снова поторопилась с вопросом, которого он, очевидно, ждал, громко рассмеявшись.
     — Зачтём мою игру!
     — Понятно! — в сердцах прыснула я. — А кто сказал, что хорошо? Вальдемар?
     Гесс, до сего момента крутившийся вокруг тахты туда-сюда, остановился и удивлённо вскинул бровь.
     — Нет, не Вальдемар. И это ещё два вопроса, а очередь спрашивать сейчас моя: ты обиделась? За мой не ответ.
     — Но ты ведь назло не стал отвечать и нарочно сбивал меня игрой. Так что, не дождёшься!
     — Раскусила, — захохотал Гесс.
     — Значит, всё было хорошо?
     — Нет. Не хватает непосредственности. Да и поучится, действительно не мешало бы. Потенциал, кстати, есть, — очаровательно улыбнулся Фрид, взволновав мой разум. Сей же миг я представила, как отточив навык, пою для него со сцены театра или, скажем, ресторана. — Мой вопрос…
     — Мой!
     — Но ведь я только что тебе ответил, — недоумевая, возразил Гесс. Хм, и правда, даже не заметила. Неуёмные эмоции и фантазии мешают пребывать там, где я есть сейчас. Хотя нечто подобное происходящему ещё недавно тоже показалось бы блажью.
     — Раз уж мы говорим о пении и музыке, что думаешь о моей игре? — Гесс неожиданно плюхнулся рядом.
     Дыхание перехватило. Лучше бы он продолжал мельтешить, а теперь будет ещё сложнее, ведь меня жутко подмывало его задеть или подразнить, так же как он издевался надо мной. Но, пожалуй, в данном случае осмелюсь сказать правду — это всё, в чём у меня хватит духа признаться.
     — Всё хорошо, — смущённо выдала я, уставившись в пол.
     — Почему тогда написала скрипач в кавычках? Кстати, по твоей милости пришлось вырывать два листа и переписывать полторы страницы! — злобно процедил Гесс.
     — Ха! Слабовато против трёх дней поисков десяти кило свёклы! А в кавычках потому, что струсил участвовать в конкурсе! — победно выдала я, но тут же осеклась. Нельзя выдавать Вальди! Иначе он вряд ли расскажет что-нибудь ещё об этом пройдохе.
     — Струсил?! С чего ты взяла?
     — Так это ты мне скажи! И это уже третий вопрос! А очередь моя…
     И раз уж ты сам затронул эту тему, держись!
     — Тьфу ты! Не заметил! Но ты же понимаешь, что, если бы проиграл, — моя мать не успокоилась бы. Ты ведь сама говорила о её угрозах.
     Вот прохвост! По-прежнему продолжает выставлять всё в лучшем виде.
     — Так надо было выиграть!
     Гесс переменился в лице и явно пришёл в бешенство:
     — Какие же вы все одинаковые! Ни черта не смыслите в музыке и думаете, что всё проще пареной репы! Что там, води себе вперёд-назад по струнам! Отработай пару-тройку мелодий для выступления, наиграй до одури и всё — финалист. Но нас судят не профаны, вроде вас, а профессионалы. А моя неакадемическая техника… — он досадливо осёкся.
     — Да, я профан, но всё равно уверена, что любой нормальный человек, даже если он профессионал и член треклятого жюри, выбирая между безупречной техникой и звучанием, выберет второе! Мать говорила, что у тебя неправильная постановка рук, но ведь ты всё равно извлекаешь нужные звуки. А как — это уже не их проблемы! Пускай сами попробуют сыграть также здорово с таким же положением кисти! Когда я в первый раз услышала твою игру, вообще не поверила, что это ученик. Подумала, мать. Но потом… — внезапно выдала я свои, исполненные восхищения, выводы и воспоминания. Чёрт! Зачем?! Это кому-то вроде Лягушонка или Лисёнка нужна моя поддержка, а для Павлина это совершенно лишнее.
     — Ну-ну, договаривай, — удивлённо отозвался он, явно не ожидая подобной честности. Что ж, закончу, раз уж начала:
     — Потом я поняла: она никогда не играла ту мелодию раньше. В тот день я слышала её в первый и единственный раз. Ты говорил это Чайковский…
     — Да! Сыграю, если озадачишь!
     — Обязательно! Она такая… такая… сказочная что ли…
     Я быстро подняла глаза на Фрида. Тот, касаясь подбородка пальцами, слегка улыбался и, кажется, рассматривал моё лицо:
     — О да! Сказочная и…, — резко прервался он и отвёл взгляд. Я снова ощутила, как неистово горят уши и щёки. Мимолётные встречи глаз — вот что самое сказочное из этого сказочного дня. А Вилфрид Гесс, похоже, весьма падок на похвалу. Что ж, совершенно неудивительная для себялюбца слабость.
     — Итак, мой вопрос: ты отозвал заявку из-за техники или причина в чём-то или в ком-то ещё? Только не надо рассказывать, что в моей маме. Канифоль свой смычок, а не мои мозги!
     Ух, как здорово я его припечатала! Ну, давай, товарищ безупречность, признавайся, что струсил. Ореол твоей идеальности уже изрядно размылся!
     — Ха-ха! — растерянно рассмеялся Гесс и кивнул на скрипку: — Чайковский?
     Не угадал! Музыкой, как бы прекрасна она не была, тебе не отделаться. Это слишком просто. Мне тоже понравилось щекотать тебе нервы. Довольно краснеть, ёжиться и вытворять сплошные глупости. Теперь твой черёд.
     — Это в следующий раз! А сейчас… — я указала на толстенную хрестоматию по химии, лежащую на столе рядом со скрипкой, — сожги эту книжку.
     — Сжечь?! Что за вздор?! — поперхнулся Фрид, вскочив с тахты. О, я основательно застала его врасплох. Как забавно!
     — Действие придумывает тот, кто задал вопрос! Забыл?
     — Нет. Но, она мне нужна! Придумай что-то другое.
     — Не пойдёт. Или отвечай на вопрос или кидай книжку в топку.
     — Давай так: я подарю её тебе, двоечница. Это всё равно, что сжечь. А за изменение условий отвечу на штрафной вопрос, — Вилфрид протянул мне книгу.
     — Зачем двоечнице такая книга? — хихикнула я, оттолкнув хрестоматию. — А вот в огонь как раз пора подкинуть топлива.
     — Но она библиотечная, — сжимая книжку, Фрид принялся метаться по комнате пуще прежнего. Как здорово наблюдать его трусливые ужимки!
     — Тем более!
     — Тем более что?! Как я, по-твоему, объясню пропажу?!
     — Евдокия же приятельница вашей семьи.
     — Так что ж мне теперь испепелить всю библиотеку?!
     — Не преувеличивай. Речь только об одной затрёпанной книжонке.
     — Что за дикость?! Только нацисты жгут книги.
     — Значит для тебя, дойч, это пустяковое дело!
     Гесс резко остановился, а от его взгляда по спине пробежал холод. Кажется, я перегнула палку.
     — Прости.
     Фрид отвернулся к камину, и резко опустился на корточки. Я ринулась к нему:
     — Чёрт, нет! Не нужно. Оставь! — выкрикнула я, схватив Вилфрида за рукав свитера. Книга была прижата к груди другой рукой, и он с вопросительным возмущением взглянул на меня.
     — Я и не собирался.
     Ощутив ужасную неловкость, я отпустила его кофту.
     — Игра окончена? — с сожалением предположила я, ведь до моей выходки всё было вполне весело.
     Фрид, молча, подкинул в очаг парочку поленьев.
     — Я, правда, не хотела тебя обидеть. Просто не смогла придумать чего-то менее неприятного, а потом заигралась и эта глупая фраза…
     — А теперь?
     — Что теперь?
     — Теперь придумала? — глухо спросил Фрид.
     — Просто скажи, что не обижаешься.
     — Не обижаюсь, — монотонно ответил Гесс.
     — Не похоже.
     — Мне нет дела до того, что вы, русские, думаете обо всех остальных.
     — Для меня все равны.
     — Не заметно, — с сомнением процедил Вилфрид, взяв кочергу и, вопреки моей секундной опаске за себя, принялся ворошить очаг.
     — Но это правда! Мама говорит, что в каждом народе есть разные люди. И что в каждом из нас могут жить гордыня, зависть, гнев и алчность или смирение, благожелательность, милосердие и щедрость. Мы сами выбираем, чему дать ход.
     Вилфрид с сосредоточенным и напряжённым молчанием переворачивал дрова.
     — Всё ясно — ты выбрал обиду.
     — Я почти никогда и ничего не выбирал, — угрюмо ответил он, сев на коврик у камина, скрестив ноги и неожиданно начав рассказ: — я занимаюсь игрой на скрипке почти двенадцать лет. Меня не спрашивали, хочу я этого или нет. Так решила мать. Потому, что мечтала играть сама. Занятия, репетиции, конкурсы — почти всё свободное время. Эта книжка — глоток свежего воздуха. То, что мне действительно нужно и интересно. И да, она не библиотечная. В библиотеке не бывает таких потрёпанных книг. Их клеят пионеры, а я только читаю. Взахлёб. Соврал, надеясь, что тебя это остановит.
     Сидя на корточках рядом с Гессом, я глядела в безмятежное пламя, ощущая жгучий стыд от своей жестокой затеи и грубого, незаслуженного выпада.
     — Закончу школу, поступлю на военного химика — в Саратов и, наконец, брошу скрипку ко всем чертям, — выругался он, взбешённо вороша поленья.
     — Жестокое задание. Прости.
     — Я бы всё равно этого не сделал.
     — Я этого и не хотела, но…
     — Говори.
     — Пожалуйста, не бросай музыку ради химии. Ты, правда, очень здорово играешь! Но когда начнёшь делать это не ради матери, а для себя… Для души… Тогда будет выходить ещё лучше. Может, со временем, получится исправить и технику.
     Несмотря на невообразимое волнение, я сумела сказать то, что действительно думаю, и на сердце снова стало легче.
     — Для души… — скептически повторил Вилфрид. — Говорят, у меня её нет.
     — У талантливого человека её не может не быть. Так что, ещё как есть!
     Фрид с неожиданным смущением улыбнулся и спрятал взгляд. Так забавно видеть эту немного детскую стеснительность. Я и сама уже не в силах продолжать разговор. После последней фразы язык словно намертво прирос к нёбу, а разум и взор будто окончательно затуманились. Может, я вот-вот проснусь от того, что Вера что-нибудь уронит или отец начнёт ругаться, потому как слишком долго дрыхну. Но я никак не просыпалась, глядя в огонь и ощущая странную лёгкость и болезненный жар от близости Фридли. На некоторое время всё будто остановилось. Только треск поленьев, стук сердца и робкое дыхание. Я разомлела, а в голове беспрерывно вертелось: «Я люблю тебя, но твой шаг должен быть первым». Будто в ответ на мои мысли, Фрид тихонько вздохнул. В очередной раз поворошив поленья, Гесс потянулся к железной стойке рядом с совком, щипцами и прочей утварью для камина и повесил туда кочергу. Из обложки по-прежнему прижатой к его груди книги выпала пара блоков.
     Я быстро подняла их с пола и растерянно предложила:
     — Если хочешь, могу взять её домой и починить? А потом принесу обратно.
     — Буду признателен, — просиял Фрид, с улыбкой взглянув на меня и протянув книгу. — Только приноси как можно скорее.
     На миг я подумала, что он рад очередному поводу для встречи. Глупость! Ему просто нужна эта книга. Неважно. Буду держать её под сердцем, представляя, как страниц касались его пальцы! Я осторожно взяла хрестоматию, снова боясь дотронуться до его руки.
     — Завтра?
     — Завтра! Только не сюда. Знаешь заброшенную кирху25[25]?
     — Да. Вверх по реке. За холмом.
     — Я буду ждать тебя в семь вечера. Придёшь?
     Это точно свидание! Сердце вот-вот выпрыгнет от счастья!
     — Приду! — сию секунду выпалила я, прижимая к груди книгу. О, если бы, я могла сей же час вот так же обнимать владельца. Проклятье! О чём я думаю? Что говорю?! Что делаю?! Я даже ещё не придумала, что сказать родителям. Мне будто вовсе нет до них дела. Ни до них, ни до всего остального. А он? Как он может такое предлагать?! Щёки вспыхнули, и я отвернулась.
     — Буду ждать!
     Не нужно было соглашаться. Нельзя оставаться с ним наедине и, тем более, прятаться по безлюдным закоулкам поздними вечерами. Скорее бы вернуться на улицу, а ещё лучше и вовсе уйти пока не поздно.
     — Лиза?
     — Да, — повернулась я, не глядя на Гесса. — Ты засёк время варки?
     — Ещё около пятнадцати минут.
     — Мне пора домой.
     — Что такое?
     Разве он не понимает?! Разве не совестно делать такие предложения? Я насилу сумела поднять взгляд. В глазах юноши из самой заветной мечты плясало пламя. Он не хочет ничего плохого. Он влюблён и мечтает о новой встрече. Ерунда! Я ничего не знаю и едва могу понять саму себя. Намереваюсь уйти, но не хочу. Боюсь его приглашения, но уже грежу о том, как снова увидимся.
     — Всё неправильно, — собравшись с силами, произнесла я, протягивая назад хрестоматию.
     — Неправильно что? Варить сахар или чинить книгу?
     — Ты знаешь, о чём я.
     — Нет.
     Лёгким движением руки, он убрал косу с моего плеча, продолжая смотреть с такой выразительной мечтательностью, как не смотрел на меня никто прежде. Какой красивый сон! Всё такое настоящее.
     — Лиза, Лизонька! — едва слышно прошептали трепетные, алые губы, а кончики пальцев осторожно, но слишком реально коснулись моей щеки. Дрожь по коже такая ощутимая. Увы, я точно не сплю. Иначе поцеловала бы его прямо сейчас. Но я совершенно дезориентирована, а Фридли так спокоен, будто с ним рядом у этого камина сидело уже не меньше полудюжины девиц!
     — Я не должна туда приходить. И сюда тоже. Мне пора!
     — Не уходи!
     Фрид неожиданно приблизился к моим губам. От тепла очага, горячего дыхания Гесса и огня в сердце казалось, что, вместо поленьев, сейчас буду гореть я. Нет! Мне страшно.
     — Что ты… что о себе возомнил?! Ты мне совсем не нравишься! — резко отстранившись, пролепетала я и тут же вскочила, оставив на полу книжку. Какое неприятное, двоякое чувство: сожаление, вперемешку со жгучим стыдом. А чего я ждала, согласившись снова войти в этот дом?! Но первый поцелуй с Вилфридом Гессом — это лучшее, что могло бы со мной случиться. Но, увы, уже не случилось. Как и тайное свидание в запустевшей часовне.
     — Неужели?! — со странной ухмылкой процедил Гесс, вскочивший следом.
     — Глядите-ка, какое самомнение! Да, представь себе, не все сходят по тебе с ума!
     — Само собой. А уж мои карточки так вообще никто не ворует.
     Как! Он заметил?! Я остолбенела и едва могла дышать. Какой позор! В голове застучало, горло сдавила обида, язык онемел, и казалось, резко заимел те самые кости, которых ему так не хватало.
     — И? Что, нечего сказать, воришка?
     — Извини, я правда больше ничего не брала, — лепетала я, едва слыша саму себя и хватая тулуп оцепеневшими руками.
     — Зачем она тебе?
     Накинув одёжу, я устремилась к выходу, но внезапно, остановилась, осознав, что нужно вернуть фото. Дрожащие пальцы сунулись в карман и протянули карточку владельцу.
     — Я не просил возвращать. Я спросил: зачем взяла?
     Так вот для чего я должна была приберечь эмоции! Он ждал этого момента с самого начала и именно поэтому предложил эту игру, отказавшись от всех предложенных мною. Интересно, если бы мы поцеловались, и я не передумала встречаться, он всё равно спросил бы о карточке? Конечно, спросил бы! Это и был его хитроумный план.
     — Отвечай. Твой черёд.
     Ничего не воспринимая, я, будто оплёванная, подошла к комоду, поставила украденный снимок на место и, словно в тумане, ринулась к двери.
     — Это не по правилам, — мигом нагнал он, преградив проход. — Правда или действие?
     — Мы больше не играем. Пусти, — со всей силы попыталась оттолкнуть я Фрида, но он по-прежнему закрывал проём.
     — Пущу, когда закончим этот кон. Правда?
     — Действие, — едва сумела выдать я, мечтая сбежать.
     — Раз так боишься лишних толков — натрёшь свёклу, а потом отожмёшь сок, — командным тоном произнёс Фрид, отойдя от прохода. — Почищу, так уж и быть, я.
     Он снова меня обставил и практически выбил признание в чувствах. Вилфрид Гесс, как же ты хитёр и изворотлив! А может просто я форменная дура? Пела ему дифирамбы и едва не позволила себя поцеловать. Довольно! Этот раз был последним. Ох, уж эта чёртова карточка! Всё из-за неё.
     Я тёрла свёклу до боли в пальцах, до ярко малиновых, обветренных рук и то и дело мелькавших в глазах розовых пятен. Затем кропотливо процеживала сок через марлю и, устав до потери памяти, вернулась домой. Заплаканная, без рыбы и желания заводить новых друзей, я привезла на салазках лишь пустой мешок и снасти. Какой там сахар?! Я не получила даже благодарности за свой труд. Простого слова «спасибо». Имя Синицыной он выводит на тротуаре, а надо мной лишь смеётся. Цинично и жестоко. Предсказание Лягушонка не сбылось, а в формуле дружбы была допущена грубейшая ошибка. Азот не та переменная, которую следовало поставить в это уравнение. Он несовместим с германием. Ни при каких условиях, и ни в каких состояниях!

Глава 15 — Непочатый край

     Пережив почти бессонную ночь и наконец уснув на некоторое время, я увидела в грёзах очередную нелепость: будто бы сижу на сцене за огромным концертным роялем, а рядом стоит мой вчерашний обидчик со скрипкой, облачённый в тёмно-коричневый костюм. Негодяй так красив, а ненавистные пальцы так нежно держат смычок. В ушах то и дело звучит его бархатный голос: «Лиза, Лизонька!» и музыка. Волшебная и восхитительная мелодия! Нет, нет, я не должна просыпаться! Я упущу эти сладкие звуки, едва успев открыть глаза. Сознание упрямо сопротивлялось, но зардевшийся рассвет своенравно рассеивал следы наивных грёз. О, милые сны, зачастую вы гораздо прекраснее реальности. Вы, пускай, и совсем ненадолго, делаете мечты явью. Но теперь, вместо величественной сцены и рояля, я вижу лишь тесную спальню с маленьким оконцем. Вместо Вилфрида со скрипкой, под боком сопит сестрица в обнимку с тряпичной куклой. А от дуэта с Гессом осталось лишь несколько напевов. Если бы я только знала, как записать эти крохотные кусочки! Как обозначить каждый волшебный звук?! Несколько раз мать показывала мне ноты, но с такими крупицами знаний, получаемых урывками или не получаемых вовсе, мне никогда не удастся зафиксировать ни единого мотива. А раз так, отныне стану напевать эту мелодию каждый день, чтобы не забыть ни за что на свете!
     Вздохнув, я поднялась с постели и привела себя в порядок. Промёрзшие от ледяной воды, а после уставшие от бесконечного натирания свёклы пальцы едва держали расчёску и заплетали косы. Будто причёсываюсь чужой рукой. А ещё кажется, что лицо, руки, волосы, да и вообще всё вокруг окрашено в малиновый цвет. Я пыталась забыть вчерашний день, но мерещившийся свекольный оттенок, напоминал о неотступной обиде, а стыд за украденное фото и скорое разоблачение вызывали желание снова залезть в постель, накрыться одеялом с головой и никогда больше не вылезать, одно за другим глядя красивые и беззаботные сновидения. Наша дружба с Гессом закончилась, не успев начаться. Замечательно, что вокруг полно хороших людей, которые дружат со мной просто так, а вовсе не ради каких-то странных интересов или желания заиметь подле себя восхищённую поклонницу. Зато теперь ясно, почему у этого «сказочного принца» нет друзей. Ему нужна только свита. В сенцах громко скрипнула дверь. Наверное, мать. Надо помочь с козами. Хорошо, хоть успела умыться и одеться.
     — Лизка-а-а!
     Я радостно выскочила из спальни. На пороге стояли Андрей и Мишка. Недолго же они дулись из-за сценки.
     — Ёклмн, Большаков, чего орёшь?! Сестру разбудишь!
     — На рыбалку пойдёшь? — виновато шепнул он.
     Я поморщилась. Вчерашняя «рыбалка» ещё долго будет скрести на душе.
     — Пошли! Или из-за сценки все каникулы дома торчать будешь?!
     Если бы из-за сценки. Но спасибо, что напомнил. Теперь моё настроение стало ещё «прекраснее».
     — Пусть торчит, — сквозь зубы буркнул Мишка. — Найдём дядь Петю — попросим мотылей и пойдём без неё.
     Ты смотри какой! Но оправдываться не собираюсь! Он ведь не оправдывается, когда не учит литературу или историю и ждёт моих подсказок. Меня, между прочим, из-за него уже три раза с урока выгоняли! И это только в этой четверти! Правда, Шумилина выгоняли следом, но мне от этого ни капельки не легче, а последний неуд за поведение уже набил на мамином языке оскомину.
     — Идите-ищите. Как найдёте — кричите, а не услышит — лезьте на столб. Пока милиционеры уши не надерут, — посмеялась я.
     — Так ведь не его смена! — недоверчиво прищурился Мишка.
     — Так вызвали! Вдоль площади ЛЭП чинят.
     — А что там?
     — Замыкание, Шумилин, замыкание. Говорят, из-за вороны.
     — Значит, сама червей тащи, — дёрнул за косу Андрей. — И собирайся!
     — Ай, Большаков, сдурел что ли? Больно! Шиш вам, а не червей, — проворчала я, показав кукиш.
     — Ты погляди, Андрюх, ещё и жадничает! Пойдём. Ну её. Сами намоем.
     — Мишка! Лизка! Хорош уже сердиться! Подумаешь сценка. Дудки! Зато вы вожатому галстук не рвали в отчаянной попытке спасти Ленина.
     Мы дружно рассмеялись, вспомнив прошлый Первомай. Вернее его незаурядное завершение. А именно: товарища Большакова, вздумавшего показать всем «соплякам» молодецкую удаль. В одиночку величаво и чинно заносил он по лестнице в школу здоровенный бюст Ильича. И надо же было в такой ответственный момент мелкому хулигану — горнисту дунуть в трубу что есть мочи. Бедняга Большаков тотчас же оступился и чудом сберёг скульптуру вождя мирового пролетариата, ухватившись за галстук спешившего вниз пионервожатого. Галстук, перила, пиджак вожатого, снова галстук, издавший звонкий треск, дикое восклицание приземлившегося на мягкое место Большакова. Но самое главное, не приземлившееся рядом изваяние. И всё это на глазах целого отряда! В общем, вместо восхищения, удальца ждало распекательство и всеобщее порицание за нерадивое отношение к ценнейшей скульптуре, ну и ругань за порванный галстук товарища. Наверняка, урони Большаков Ленина — с пионерией пришлось бы попрощаться. Народ бы куда благосклоннее принял, если бы Андрюшка попрощался со школой на пару-тройку месяцев из-за перелома ноги. Да, бравада в сочетании с чрезмерной пугливостью крайне опасна. К счастью Большакова, справедливость не обошла и чудаковатого горниста, впредь лишившегося своей почётной обязанности.
     — Ну, так что, идёшь? — всё ещё слегка сурово спросил Шумилин. — Шевелись! А то будешь копаться, пока глухозимье начнётся. И мотыль не забудь.
     — Пешню26[26] не бери, тяжело будет, — проговорил вечно сердобольный Андрей. — Мы с Мишкой возьмём. Двух штук нам хватит.
     — Чёй-та? Вы, значит, берёте, а я нет?! Буду стоять — ждать, пока вы лунок набьёте и всю рыбу переловите?! Ищи дурочку, Большаков!
     — А что ты всё Большаков, да Большаков? Меня вообще-то Андреем зовут, — немного обиженно проговорил школьный товарищ. — Давай тебе свою пешню дам, а сам после бить буду.
     — Да, ну её, Андрюх, пусть берёт. Бить всё равно нам придётся, но ей же бесполезно что-то доказывать. Упрямая овечка, — констатировал неоспоримый факт Мишка.
     — Ну, тогда уж козочка, — смеясь, сказала я. По кличке Аза. Чёрт! Опять вспомнила об этом негодяе.
     — Собирайся, давай, козочка. Там пацаны с «А» класса, поди, уже всю рыбу распугали.
     Мальчишки посмеялись и направились на выход. Так, надо и мне поднажать, а то не поспеем до конца утреннего клёва.
     — Здравствуйте, ребята! — раздался мамин голос.
     — Доброе утро, Елена Ивановна, — хором ответили друзья.
     — Опять на рыбалку?
     — Опять?! Так мы с начала года ни разу не ходили.
     — Дней пять тому назад были.
     Я затаилась в комнате, но хотелось разбить окно табуреткой и сбежать. Теперь мать не оставит меня в покое, пока не выяснит, где была. Я так радовалась, что вчера никто не спросил про отсутствие рыбы, но теперь моя ложь всё равно вскрылась.
     — А я думала, только вчера были. Вот время летит! Ну, ступайте-ступайте. Ни хвоста, ни чешуи.
     — К чёрту, тёть Лен, к чёрту! — хором крикнули ребята, окончательно разбудив Веру.
     — Лиза! — раздался мамин голос следом за скрипом закрывшейся входной двери.
     Ой, что сейчас начнётся! Едва переставляя ноги, я направилась к сеням через проходную комнату.
     — Где, говоришь, вчера была? Ребята о вашей «рыбалке» ни сном, ни духом.
     — Мам, я…
     — Лиза, у меня всего две простые просьбы. Во-первых: больше не врать, а во-вторых: не делать того, за что всем нам, а главное тебе самой, будет стыдно.
     — Прости. Я не сделала ничего дурного, просто сглупила.
     — Не знаю, что ты опять затеяла, но прекрасно вижу твои розовые руки и изрядно поубавившийся запас свёклы.
     — Я проспорила одному человеку.
     — А разве это повод воровать?! Не можешь честно выполнить условия — признайся, а лучше вообще не спорь. И насчёт платья повторю ещё раз: вещи просто так не выбрасывают! Ну, выпачкалось после выступления, так что ж теперь? Может, и отстирали бы или ещё подсинили — будто так задумано. А нет — так хоть на тряпки бы изорвали — стол вытирать. Ты — будущая хозяйка! Всё должна уметь в дело пустить, а не швырять и раздавать напропалую. В общем, пора бы тебя, дорогуша, наказать.
     Я покосилась на давно пустовавший и очевидно соскучившийся по мне угол.
     — Розги, крапива, стояние в углу — от этого и раньше-то не было толку, а теперь, когда ты выросла… Поплачешь, забудешь и так и не поймёшь, что такое ответственность за свои поступки. Сделаем иначе: с лета свёкла будет исключительно твоей работой. От посева до уборки.
     — И сахарная для колхоза?!
     — И сахарная. Непочатый край работы! А если снова замечу за тобой воровство и обман — расскажу обо всём отцу.
     Етижи-пассатижи! Вот это переплёт! Ну, спасибо, Вилфрид Гесс. Это не сойдёт тебе с рук, будь уверен! Хорошо хоть сегодня вечером не нужно никуда тащиться, а значит и врать. Иначе из школьницы сразу стала бы колхозницей. Охота рыбачить снова пропала, на этот раз окончательно. Сходив до Мишки и отдав ему червяков, я провела весь оставшийся день над составлением плана расплаты с Гессом за все его издевательства и шантаж. Рассказ о мамаше, что таскает кондитерские изделия с комбината — приберегу на крайний случай, всё-таки в этом случае пострадает и Вальдемар. Сперва лучше выведаю у Лягушонка слабые стороны товарища «собачье имя», а дальше будет видно.

Глава 16 — Рождество

     Дни шли своим чередом. Несмотря на малоприятное начало зимних каникул, я их просто обожаю! Зимой и по хозяйству дел меньше, и столько забав можно придумать! Мы с ребятами играем в снежки, лепим снежных баб и снеговиков, а иногда строим целые городки с тоннелями и мостиками, ездим на санках и лыжах, и часто отправляемся гуртом кататься на санях — в лес к Сазанке. У Большаковых есть просторные сани и пара вороных — Закат да Зорька. А вечерами, нарезвившись за день, мы собираемся на кухне у нас или у кого-то из соседей, чистим и жуём одного за другим сушёных окушков, иначе называемых «матросики», рассказываем разные истории и смеёмся. К нам часто приходят в гости соседи: Шумилины, Большаковы, Бобровы, Черных.
     Отец Мишки Шумилина — Степан, работает машинистом. Он — заядлый рыбак и в этом деле верный соратник отца. Мама Мишки — тётя Зоя — продавщица. Она отменная хозяйка: вкусно стряпает, отлично шьёт и всегда охотно делится своим опытом с мамой и со мной. Кроме старшего сына — Мишки, у Шумилиных растут три дочурки — Дарья, Светлана и Прасковья. Девочки играют с моей Верой.
     Родители Андрея — Большаковы Иван и Татьяна — очень весёлые и жизнерадостные люди. Если они приходят в гости, скучно не бывает никому. Они знают очень много забавных историй, песен, частушек, стихов, могут занять и детей и взрослых, а ещё они очень красиво поют, а дядя Ваня играет на гармони! Он работает в клубе, а тётя Таня — продаёт билеты в кино. У Андрея есть старший брат — Алексей — курсант 14-й лётной школы и сестрёнка Зиночка — ровесница Веры.
     Бобровы Борис и Ирина — родители Алевтины тоже иногда приходят к нам гости с детьми — Юрой, Алёной, Алей, Игорем и маленькой Анечкой. В общем, со всеми, кроме старшего — Фёдора. У него уже своя семья, да и живёт он в другой части города.
     У Черных Савелия и Зои, работающих на машиностроительном заводе, тоже большая семья. Кроме Кати и Вани, есть ещё сын — Семён — одноклассник Бобровой Алёны и Коленька, пяти лет от роду.
     Дом у нас просторный, и места хватает всем. Родители и старший сын Большаковых — Алексей обычно выпивают и ведут взрослые разговоры: о коммунизме, Ленине, работе, авансе, получке, учёбе, о лётной школе, о строительстве аэродрома и многом другом. Взрослые шутят и смеются, поют песни и пляшут. Младшие дочки гостей играют с Верой в куклы. Мы с девочками без умолку щебечем и гадаем на картах на суженого и на судьбу. Ребята иногда проводят время с нами, играя в карты и фанты, отгадывая слова, болтая о школе и учителях, и пытаясь доказать кто лучше всех помнит правила, стихотворения, лозунги или песни. В играх на проверку школьных знаний, меня обыгрывали в основном старшеклассники, задавая вопросы о том, чего мы ещё не проходили. Но, чаще всего, ребята вообще не хотят принимать меня в эту игру, ведь им нравится похохотать над особо забывчивыми, когда те нет-нет, да сморозят глупость. Я же сходу всё вспоминаю и отвечаю правильно, и потому со мной совсем неинтересно. И только с Вилфридом Гессом я забываю не только правила из учебников, но и правила поведения. Ну, ничего, завтра уже Рождество, а значит, я увижу его брата и попробую найти управу на плутоватого скрипача-всезнайку.
     На рождественский вечер всех созывали Большаковы. Мама наводила марафет и собирала Веру. Я же, тяжело вздохнув, натесала висевшее на стуле шерстяное платье — напоминание о «свекольном споре» и нехотя подошла к зеркалу. Нужно заново заплести растрепавшуюся косу и поправить воротник. Стоп. А где брошь? Она же была прикреплена на груди справа! Я точно помню, что не откалывала её и не относила в спичечницу, лежащую в шкафу в родительской комнате. В тот вечер я вообще старалась не попадаться на глаза отцу и матери. Похоже, потеряла! Но где? В доме Гессов она ещё была на мне. Может, когда опрометью выскочила из их хором на улицу? Или в гараже, когда тёрла свёклу? Или по пути домой? А может, дома, когда снимала платье? Рыскание по углам в поисках «укатившегося карандаша» оказалось безуспешным, зато мать явно что-то заподозрила, не веря, что можно так отчаянно елозить по полу и переживать из-за потери письменной принадлежности. Но я снова не могу рассказать ей правду. Тогда придётся объяснять, зачем вдруг решила нацепить брошь и где была. Как я умудрилась потерять своё первое и единственное действительно ценное украшение, надев всего дважды?! Может плохо закрепила? Или обветшалая пряжа платья оказалась слишком ненадёжной основой? Я злилась на свою извечную невезучесть в подобных делах, но на вопросы матери продолжала упорно отмалчиваться. Вот только рано или поздно всё равно придётся во всем ей признаться. Но, надеюсь, я всё же найду подарок Полянской. Как бы ни хотелось, но при встрече придётся расспросить товарища «собачье имя» о том, не находил ли ту самую, показавшуюся ему интересной, вещицу. А если нет — значит, брошь отцепилась где-нибудь по пути домой и упала в сугроб. В таком случае — пиши пропало. Кто-нибудь её наверняка уже подобрал или подберёт по весне. Такое украшение! Сразу видно старинное, дорогое. Вот же повезёт кому-то… Как знала, что когда-нибудь провороню эту красоту! Форменная растяпа!
     Этим вечером многие взрослые работали и поредевший круг соседей — без Черных, Бобровых, отца Шумилина Мишки и моего отца, собрался в доме Большаковых, на окраине нашей улицы. Последними пришли Юра, Ваня, Вальдемар и Семён. Младшие Бобровы остались дома с тётей Ирой. Мишки тоже не было — тётя Зоя наказала его за то, что накануне они с Андреем весь день проторчали на реке, и некому было присмотреть за приболевшими сестрёнками. Не пришла и Черных Катя — осталась с младшим братом Колей. Но, несмотря на то, что нас сегодня мало, праздник сулил быть весёлым, потому что взрослые в компании тёти Тани и дяди Вани забудут про нас вовсе, а мелюзги с нами почти нет, только Вера и Зина, за которых будет отвечать Алёна как самый серьёзный и любящий детишек человек. Да, праздник точно должен быть весёлым, вот только, увы, не для меня. Навязчивые мысли о потере броши и беспрерывные укоры в собственный адрес не давали покоя. Может спросить у Лягушонка не находил ли ту цацку, которая была на мне в новогодний вечер? Нет, не хочу, чтобы он знал, что приходила в их дом — к Фриду. К тому же Вальди, наверняка, вообще забыл, что на мне была какая-то там брошка или просто не запомнил, как именно она выглядела. Мальчишки редко обращают внимание на подобные «безделушки».
     Поужинав с родителями, мы отправились в небольшую комнатку Андрея и Алексея. Вальдемар стал доставать из сумки обещанные подарки. Юре и Ване он преподнёс какие-то свои рисунки, никому их не показав, хотя мы возмущались и просили. Андрею и Семёну — открытки с автомобилями. Мне — фотокарточки с красивыми видами Энгельса, а Алевтине — зеркальце и щётку для волос, что очень удивило ребят и просто несказанно обрадовало саму Алю. Замечательно! Ведь подарок для меня скорее дружеский, а для Лисёнка с явным намёком на симпатию, особенно после того гостинца в виде конфет. Хорошо, что год начался так. Мы с Вальди будем друзьями, а Алина влюблённость не останется без ответа. Мы дружно отблагодарили Вальдемара за щедрые подарки и вручили от всех нас добротный кожаный шлем для катания на велосипеде, чему он тоже был очень рад.
     Присесть в маленькой, тёмной и душной комнатке Андрея и Алёши было решительно некуда, и ребята стянули на пол матрацы с двух кроватей, а ещё Андрей с Юркой и Ванькой притащили со двора старенькую скамейку, которая, казалось, вот-вот рассыплется. Гости разместились как придётся и стали играть в карты. Я сразу отказалась, сославшись на сонливость и рассеянность. Сосредоточиться всё равно бы не вышло. По-прежнему коря себя за потерю, я безотчётно наблюдала за игравшими ребятами, через время невольно заметив, что Аля, усевшаяся напротив Вальди, всячески пыталась привлечь его внимание, улыбаясь и неумело кокетничая. Вальдемар, в свою очередь, так же неумело, поддерживал её попытки строить глазки, но его общение с ней больше походило на снисходительную вежливость. В мою сторону он старался не смотреть, но я всё же несколько раз ловила робкий взгляд, который он тут же быстро отводил. После Алиных слов я, как-то само собой, стала за ним наблюдать, и ещё яснее убеждаться, что его отношение ко мне явно не просто дружеское. К Бобровой же он, с моего неявного поощрения, пытается изображать нечто вроде симпатии. Вот только выходит пока весьма неважно! Плевать. Научится. Ведь я собираюсь лишь дружить с ним, да и то по большей части против его братца.
     Игра в карты у Вальди не складывалась и он то и дело проигрывал.
     — Ничего, дружище, не везёт в картах, повезёт в любви, — поддерживал, раздосадованного и немного разозлившегося Гесса, Ваня.
     — Б-белиберда и враки! — буркнул Вальди.
     — Ты прямо один в один как Лизка, — хихикнул Андрей.
     — Так они вместе и проверяли! — с кривой ухмылкой подмигнул Андрею Юрка.
     — Так Лизке, вроде как, не везёт в любви с Вовкиным братцем? А Вовке тогда с кем? — с любопытством спросил Андрей, на что некоторые из ребят усмехнулись, а другие неловко приумолкли, отведя от нас с Гессом глаза.
     — С-с В-виллом? — заикнувшись, переспросил, Вальдемар.
     — Тебе тоже с ним? Вот это да! — поддел горе-картёжника Юрка.
     Ребята смеялись, а мне стало не по себе. Ну, ты и поганка, Андрюша! Мог бы и промолчать! Домашку по геометрии теперь сам решать будешь. Вальдемар опустил глаза и опять стал как в воду опущенным, что заметила только я, а Аля, довольная его подарком, улыбками и разговорами ни о чём, не обращала никакого внимания на Володино внезапно изменившееся настроение. Не стану зацикливаться и я. В конце концов, так даже лучше. Пусть Лягушонок думает, что мне по-прежнему небезразличен его братец — будет проще свести этого скромника с Алей.
     Вскоре ребятам надоело сидеть в маленькой душной комнате, тем более, что на улице был прекрасный зимний вечер: тихо и не слишком холодно, лишь медленно падали мелкие снежинки. В общем, мы весёлой компанией вышли во двор, собираясь поиграть в прятки. Андрей принялся нас отговаривать, убеждая, что уже темно и опасно, и, мол, родители будут ругать за то, что станем носиться по двору мимо сараев, пугая кур, коз, поросят и Заката с Зорькой. Вот только ребят, приметивших множество хозяйственных построек в качестве отличных мест для маскировки, было уже не остановить. Собаки во дворе не было, и лай не мог выдать наши планы родителям.
     У Большаковых было всего два керосиновых фонаря, и мы с ребятами побежали по домам и к соседям, чтобы раздобыть ещё. Всего получилось шесть фонарей на семь игроков, поэтому было решено поочерёдно прятаться с одним фонарём на двоих. Пачек со спичками тоже удалось наскрести в аккурат шесть штук. У игры в темноте есть свои особенности: нужно вовремя спрятать или погасить фонарь, чтобы его свет тебя не выдал. И ещё: чем ближе фонарь того, кто за тобой охотится, тем ярче его свечение, и чем сильнее захватывает дух и бьётся сердце, тем вероятнее шанс оказаться пойманным.
     Я, Алевтина, Юра, Ваня, Вальдемар, Семён, и гундящий себе под нос о нашем непослушании и несерьёзности, Андрей, столпились во дворе и решили, что водить начнёт самый взрослый — им оказался Ваня. Он повернулся лицом к задней стене дома и стал неспеша выкрикивать слова считалочки:

     Раз, два, три, четыре, пять,
     Негде зайчику скакать,
     Всюду ходит волк, волк,
     Он зубами — щёлк, щёлк,
     А мы спрячемся в кусты,
     Прячься заинька и ты.
     Ты волчище погоди,
     Как попрячемся — иди!

     Юра и Вальдемар побежали за курятник, Семён спрятался за сараем с поросятами, а мы с Алей за летней кухней. Первым Ваня нашёл Сёмку, но не успел застукалить, потом нашёл меня, но я его тоже опередила, подбежав к задней стенке дома и хлопнув по ней ладонью. А потом застукалили Алю и она пошла водить. Аля застукалила Андрея, Андрей застукалил Юрку, Юрка — Вальдемара, Вальдемар — Сёмку.
     Главной целью стало, наконец, застукалить меня, но я была очень шустрой, а среди собравшейся компании быстрее меня бегал только Сёмка, который не умел прятаться. Игра становилась всё интереснее, мы выбегали из двора Большаковых, прячась за соседними заборами и колодцами. Андрей, наконец, развеселился, престав нас одёргивать, и мы, совсем потеряв стеснение, стали забегать в сараи и амбар. В курятник не забегали, потому, что даже когда кто-то проносился рядом, глупые птицы, с перепугу, начинали кудахтать без умолку. Мы пытались прятаться у поросят и у коз, но одни начинали панику, хрюкая и бегая в загоне по кругу, а другие, бросаясь врассыпную, забивались в углы, громко бякая. Лошади испуганно ржали и фыркали. Поэтому, чтобы живность не выдала нас родителям, громко говорившим и поющим песни, чаще всего мы заскакивали в летнюю кухню, залезая под кровать, в шкаф, за шкаф и под стол. Или бежали в амбар и, затаив дыхание, ждали «волка».
     Юра нашёл Вальдемара у дверей амбара, где Гесс осмелился спрятаться первым. Вальдемар стал водой и нашёл Семёна, Семён стал водой, застукалив Алю, Аля застукалила Ваню, Ваня — Вальдемара, который снова стал водой. На этот раз очередь бежать с общим фонарём была наша с Алей и мы, недолго думая, тоже решили спрятаться в амбаре, как и парочка ребят до нас. Фонарик был у меня, но я слегка замешкалась у входа, вытряхивая снег из валенка, а Аля побежала вперёд вглубь амбара, затем раздался вопль и грохот. Направив фонарь в противоположный угол, я увидела лежащую на полу Боброву. По лицу подруги стекала капля крови и на мой оклик она не шелохнулась и не издала ни звука. Я тотчас ринулась звать на помощь ребят. На выходе из амбара Вальдемар поймал меня за руку и довольно крикнул:
     — Gefangen, Libbet!27[27] Я т-тебя нашёл!
     — Там, там… там… Аля! Она упала и не отзывается!
     Гесс опрометью влетел в амбар. Я окликнула ребят и вернулась к злополучному, заострённому по краям бревну, об которое Боброва с размаха ударилась головой, споткнувшись о деревянный ящик. Склонившись над Алевтиной, Вальди пытался её поднять. Пуховый платок слетел, обнажив рыжие, окровавленные волосы. Сдались нам эти чёртовы прятки!
     В амбар в панике заскочили ребята. Юра с помощью Вани и Вальди поднял на руки сестру. Она пришла в себя и слабо застонала, несколько раз произнеся что-то очень похожее на «Вальди». Мы с Вальдемаром переглянулись и всё поняли, но виду не подали. Остальные подумали, что она просит воды. На шум и крики вышел из дома Иван Большаков. Увидев, как Юрка выносит из амбара Алю, по лицу которой течёт кровь, Иван Никанорович побледнел и, забрав Боброву у Юры, быстро внёс в комнату Лёши и Андрея, положив на один из лежащих на полу матрасов. Малышки Вера и Зина, игравшие в куклы, испугались и стали кричать, а Алёна, увидев сестру в крови и без сознания, начала причитать и плакать:
     — Сестричка, Алечка! Как же так?! Сестрёнка, как же это…
     Выпившие родители не знали, что делать, и принялись спорить, нести ли Алю до дома или оставить на ночь у Большаковых.
     — Её нельзя никуда нести! Надо бежать за врачом! — в панике выкрикнула тётя Таня.
     — Танька, что ты мелишь, тупая баба?! — рявкнул на неё Иван. — Позовём врача, и тот догадается, что мы тут Рождество справляли, слухи до парткома дойдут! Такое начнётся!
     — Какие слухи, Вань?! Девочка без сознания и кровь не останавливается — надо звать врача, у неё травма! Срочно за врачом! — прокричала разволновавшаяся мама Мишки.
     — Подождите! — встряла я в разговор взрослых. — Давайте позовём Нину Захаровну, она точно никому не расскажет.
     — Что не расскажет — верно, но быстрее будет отвезти Алевтину к ней. И ехать недалеко, — справедливо заметила мама.
     На том и порешили. Мама и тётя Зоя хорошенько забинтовали голову Али простынёй, надели сверху ушанку, усадили на санки, хранившиеся в том самом злополучном амбаре Большаковых. Под спину Алевтины подложили подушку, а её слабое тело плотно привязали верёвкой к поручням салазок. Дядя Ваня потащил санки по занесённой снегом дороге в сторону дома Нины Захаровны. Ехать было всего-то около километра.
     Старший сын Большакова пошёл с нами. Алёнка побежала домой — рассказать маме о случившемся несчастье. Мать, тётя Зоя, тётя Таня и Андрей остались, так сказать, сворачивать банкет. Мать Андрюшки тут же начала читать ему ликбез о правилах поведения и играх во дворе. Теперь страшно даже подумать, как накажет его дядя Ваня, когда вернётся. А виноваты ведь мы. Андрей же просил не бегать и предупреждал, что прятаться в амбаре опасно и сам не спрятался там ни разу.
     По пути к дому Нины Захаровны, нам встретился только добродушный и слегка поддатый сосед — дед Митя, который совершенно не отличался любопытством и наутро вряд ли бы вообще вспомнил увиденное. Но почти перед самым домом Полянской навстречу из-за поворота вышли двое. Одним из них оказался Василий Антошин — отец одноклассницы Машки. Второй — незнакомый мне мужчина, вероятно, южных кровей. Антошин окинул подозрительным взглядом сидящую в санках Алевтину и тут же с пристальным недоверием, обратился к Большаковым:
     — Здорова, Вань! Здорова, Лёх! Куда это вы на ночь глядя намылились? А с Бобровой что, пьяная что ли?
     Дядя Ваня отвёл Антошина и незнакомца в сторону и стал с ними о чём-то толковать.
     — Не нравятся мне эти Антошины. С нами учится их сын — Савелий, выродок тот ещё. Кто не по нраву — в раз учителям сдаст, да приврёт ещё, а те поверят. Весь в папашу. Только в чекисты. И сестрица младшая у них, говорят, такая же, — шёпотом рассказывал Юра.
     Как и Аля, Юра знал всё обо всех, но не сплетничал, лишнего не болтал и всегда говорил как есть, без прикрас и выдумок. А ведь и Машка Антошина тоже та ещё гадина.
     — Василий Сергеевич — начальник НКВД. Завтра же отчитается в район, что видел подвыпившего батька и пьяную восьмиклассницу без чувств. Скажет, что отмечали мы Рождество, а потом шли к дому — врачихи Полянской, чтобы та по-тихому привела в чувства пьяную в умат девку. Антисоветское поведение! Растление молодёжи! — испуганным голосом проговорил Алексей.
     — Подожди переживать, Лёшка. Всё обойдётся! Батю твоего в Энгельсе уважают. Договорятся они, и Антошин будет молчать, — обнадёживающе сказала я. — Нам сейчас за Алю волноваться надо.
     — Тебе легко говорить, Лизка. Твоего бати здесь нет. Разве не слышала про аресты да суды по городу? Этим ищейкам только повод дай, а там смотреть не будут, что дети в одном классе учатся, и что человек поёт и играет, — пугливо шептал Большаков. Вот вроде взрослый малый, будущий лётчик, а дрисливый, что пятиклассник. Тьфу! Как самому не противно?!
     — Отстал чекист! Ушёл восвояси, — победно произнёс вернувшийся Большаков, успокоив главным образом собственного, чуть живого от страха сына.
     До самого дома Полянской все молчали. Всё же после такой внезапной, неприятной встречи стало как-то тревожно.
     Когда мы подъехали к дому Нины Захаровны, время было уже за полночь и старушка, всегда отходившая ко сну не позже девяти вечера, давно спала. Мы вошли во двор. Дворняга Букет из всех вошедших знал только меня, но этого было крайне мало, чтобы он оставался спокоен и не поднял дикий лай. Несколько раз мы постучали в окно, но Полянская не открывала. Не слышать звонкое гавканье и наш стук она не могла, вероятно, просто боялась отворять, памятуя как почти двадцать лет назад, её с семьёй выставили из родового поместья, как скот из загона.
     — Нина Захаровна, это я — Лиза, — крикнула я, подойдя к окошку её спальни. — Со мной Иван Никанорович Большаков и мои товарищи. Откройте! Дело важное!
     В оконце загорелся свет, а в сенях раздались шаркающие шаги. Услышав, что мы привезли потерявшую сознание Алю, старушка, не мешкая, впустила всех в дом, тут же принявшись проверять, есть ли у Бобровой пульс и дышит ли, пока мы наперебой выкрикивали, как всё случилось.
     — Ребятки, тише! Ничего не могу разобрать, — вкрадчиво успокоила нас Нина Захаровна и обратилась ко мне: — Расскажи, что случилось, дорогая.
     — Мы играли в прятки во дворе Большаковых. Андрей запретил нам бегать по сараям и в амбар — там много утвари и можно споткнуться. Но мы его не послушали!
     Продолжая рассказывать всё Нине Захаровне, я, будучи спокойной всё это время, мало-помалу начала реветь и строгие наказы Полянской о том, что надо успокоиться, потому что сейчас в пору помогать Але, а не мне, уже не действовали. Я понимала, что старушка права, но остановить слёзы уже не могла. Нина Захаровна спросила у ребят: двигала ли Алевтина после падения руками и ногами и те ответили, что да.
     — Это я во всём виновата! Нашла время трясти этот проклятущий валенок! Надо было осветить ей путь или удержать за руку. Остановить, чтобы не забежала далеко и ни на что не наткнулась, — всхлипывая, не унималась я.
     — Не в пору искать виноватых. Ступайте в сени! — слегка сурово урезонила Полянская. — Я должна осмотреть девочку неспеша и в тишине. Но могу сказать одно: её жизнь оборвалась бы сразу, если бы оказался пробит или сильно задет висок. Так что, самого страшного мы уже избежали!
     Юра, Ваня, Вальди и Сёмка, усевшись за стол в сенях, живо принялись обсуждать произошедшее. Иван Никанорович вместе с сыном отправились навстречу маме Али. А я вышла следом, дабы остудить голову и прийти в себя. Вот только переживания за подругу не отступали. Почему она опять без сознания? Что будет дальше? Сможет ли Полянская её вылечить? Букет сопроводил Большаковых усталым, отрывистым лаем, а их силуэты, сквозь слёзы, казавшиеся крохотными и размытыми, быстро растворились в уличном мраке. Голоса затихли. Я спустилась с крыльца и подошла к будке, присев рядом с псом. Букет, будто всё понимая, опустил голову мне на колени.
     — Вот так вот, пёс. Алечка — моя лучшая подружка, я могу доверить ей всё. Всегда утешит, даст совет. Вместе со мной посмеётся над врединами-одноклассницами и позлится из-за плохих отметок. Вместе помечтает и погрустит. Она ведь поправится? Она меня не оставит? — всхлипывала я. — Сегодня она была так рада подарку Володи, улыбалась ему, шептала имя. Она должна очнуться и встать на ноги, а я буду гулять на их свадьбе.
     Пёс привстал на задние лапы, потянулся ко мне и положил морду на плечо.
     — Умный, — произнёс бесшумно подошедший сзади Вальди, погладив по голове собаку. — Утешает на с-свой лад, с-слушает.
     Я чуть вздрогнула от неожиданности и смутилась от того, что Гесс наверняка слышал мои пожелания. А разиня-Букет даже не тявкнул, предупреждая о появлении незнакомца! Хотя это ничуть неудивительно — животные всегда принимают Вальдемара так, будто знают его всю свою жизнь. Их не обманешь — у этого паренька, и в правду, золотое сердце.
     — П-пойдём в дом, Либбет! Замёрзнешь, — проговорил он, протянув мне руку и снова назвав этой необычной, немецкой версией моего имени. Едва мы вошли в сени, как Ваня что-то шепнул Юре и Семёну, и они собрались покурить. Вальдемар дал им по папироске и остался со мной вдвоём в полупустой, холодной веранде, освещённой тусклым светом керосиновой лампы. Вспомнив предсказание для Али, Гесс проговорил:
     — У неё был с-свинцовый гриб — з-знак з-здоровья и долголетия, она точно п-поправится. Не п-плачь. Bleigißen sagt die Wahrheit28[28].
     Но я, сидя на корточках и дрожа от холода, продолжала распускать нюни. Гесс присел рядом, прижавшись к холодной стене у широкого окна. Не зная как успокоить и согреть, он снял и накинул на меня тулуп, а потом робко взял за руку. С солнечной улыбкой, глядя в мои глаза, Вальди произнёс:
     — Ты очень х-хорошая п-подруга. Вытри с-слёзы.
     Он продолжал смотреть в мои глаза ещё несколько секунд. Взгляд Вальдемара был по обыкновению наивным и искренним. Зелёные глаза, в тёплом свечении керосиновой лампы, казались бархатными и обволакивали добротой. Так хотелось продолжать плакать, чтобы он продолжал меня жалеть и успокаивать, но всё же впору отставить панику и слёзы, а то прямо кисейная барышня, ей-богу! Продолжая рассматривать Гесса, я непроизвольно изумилась чистоте и кристальной прозрачности его кожи. Веснушки с приходом зимы исчезли и оттого все черты лица стали словно ярче и заметнее. Пожалуй, Аля права — он красивее Фрида. А главное — это неповторимая искренность и сердечность в глазах. Кажется, он любит весь мир. А когда улыбается, пусть и совсем не идеально, как брат, всё вокруг будто озаряется лучами тёплого света его золотого сердца. Но Вальди, робко прячет это лучезарное сияние рукой, мешая разглядеть и проникнуться своим порой слегка излишним и глупым добродушием и благородством. Ни капли зависти, ни тени фальши, ни щепотки злорадства или вредности. Разве такое возможно?! Неожиданно, ладонь Вальдемара стала влажной, а щёки вспыхнули, и он, смутившись, отпустил руку. Что такое?! Неужели, между нами, действительно, есть нечто необъяснимое, нечто большее, чем дружба?! Только этого сейчас не хватало!
     — Принеси мне, пожалуйста, воды, — выдавила из себя я, чтобы он вышел из сеней. Нужно прийти в чувства.
     Мне показалось, он был рад моей просьбе, желая сократить минуты смущения. Когда он обхватил мою ладонь своей и с такой добротой смотрел в глаза, казалось, будто сердце тоже побывало в чьих-то заботливых руках, а душа словно летела. Я пребывала в смятении и при этом испытывала какой-то невероятный подъём. Это были совершенно иные эмоции, нежели те, что вызывал во мне Фрид. Светлые, добрые, лёгкие, трогательные, с искорками душевного тепла, покоя и некоторой грусти. Чувства к Фриду были другими: всепоглощающими, болезненными, горькими, пылкими, загадочными и неизведанными, завораживающими и пугающими. Я восхищалась им и ненавидела, злилась и робела до дрожи, ликовала при встрече, а после ощущала горечь разочарования. Как тяжело разобраться в себе, и поделиться этим фонтаном захлестнувших эмоций совершенно не с кем. Але, лежащей в этом доме без сознания, нравится Вальди, а я — лучшая подруга, всё чаще и чаще думаю о её избраннике. Мне нужна ревность Фрида? Или подробности о прорехах в его «броне»? А может… Нет! Как стыдно. Надеюсь, что Вальди поддерживает и успокаивает меня просто из вежливости, по-дружески, и меня тянет к нему исключительно как к другу. А эти мысли о симпатии — просто выдумки. Внезапно всплывшее воспоминание о потерянной броши, повернуло мысли в совершенно иное русло.
     Начав корить себя за пропажу украшения и злиться, я окончательно перестала всхлипывать, уловив, что Вальдемар о чём-то говорит с Ниной Захаровной. Затем он вернулся в сени с кружкой воды и, стараясь на меня не смотреть, смущённо подал напиться.
     — Аля п-пришла в себя! С ней всё х-хорошо! Она п-помнит, что было п-перед п-падением и её руки и ноги работают! — радостным голосом отрапортовал Гесс. Хотелось взглянуть на него, но я не смогла побороть непривычно сильное стеснение. Наряду с радостью за Алю, сердце наполнились счастьем оттого, что Вальдемар снова рядом в тяжёлый для меня момент. Снова терпеливо слушает и искренне сочувствует. Как я могла так упорно не замечать красоты его души и отмахиваться от очевидного?! Вздор! Меня что подменили?! Никак переволновалась… А та неловкость, произошедшая несколько минут назад между мной и Вальди — точно, что-то нервное. Этот вечер и ночь были слишком недобрыми.
     В дом вошли Алексей, Иван Никанорович и Ирина Боброва, которая, плача и причитая, тут же ринулась в комнату, где лежала Аля.
     Спустя некоторое время, уже немного успокоившаяся, тётя Ира вместе с Ниной Захаровной вышли в сени.
     — Идите домой. С Алечкой всё будет хорошо. Но пока она очень слаба. Было сотрясение. Её тошнит и нужно лечить рану на голове.
     — Когда мы сможем её забрать? — с беспокойством спросила Боброва.
     — Пусть останется у меня на пару дней, я должна понаблюдать за её состоянием, но оснований для переживаний у вас нет, — обнадёжила нас старушка.
     Окончательно убедившись, что у Али всё относительно хорошо, я полностью успокоилась и ощутила внутри мирную радость. Скоро я сведу её с Володей, и всё будет замечательно! Ведь, несмотря на то, что творилось некоторое время назад в моей садовой голове, я давно представляла, какой красивой они будут парой — высокие, миловидные, а главное здоровые и счастливые!
     — Поправляйся, Алечка! — прошептала я, войдя вместе с тётей Ирой в дом и подойдя к постели, где лежала подруга. Сил что-нибудь ответить у бедняжки не было. Наполненные слезами, медовые глаза остановились на накинутом на меня Володином тулупе. Внутри вздыбилась волна стыда и страха, и я поспешно выбежала во двор. Чёртов ватник! Дырявая голова! Ну почему всё так?! Следом за мной на крыльцо потихоньку вышли остальные. Тотчас, сняв тулуп, я протянула его Вальдемару, по-прежнему не поднимавшему на меня глаза. С заднего двора вышли пропахшие табачным дымом ребята, но никому из взрослых сейчас не было до них никакого дела. Под уставший лай Букета мы все отправились по домам. На развилке парни разбрелись по кучкам, собираясь расходиться, и только Вальди остался один — на его улице из наших никто не жил. Внезапно охваченная неясным беспокойством, я бездумно ляпнула:
     — Ребят, проводите Вову.
     — О-о-о, чего это ты так за него волнуешься? Чай не маленький, сам дойдёт, — пробурчал расстроенный из-за случившегося Юрка.
     — Она боится, что Вовка-шифровка другую встретит. Не переживай — он весь твой! — шутя, сказал Ваня.
     — Уймись! — со стеснением в голосе толкнул его Вальдемар.
     Шутки шутками, но всё же интересно, как давно он стал «весь мой», если успел заметить даже Ванька? А как же Аля?! И почему это он «шифровка»? Шифруется-то, мягко говоря, не важно, в отличие от братца. Хотя товарищу «собачье имя» скрывать, скорее всего, совершенно нечего. А если что и есть, то искать наверняка придётся с собаками.
     Дома, пока сестра видела десятый сон, я, сидя на кухне, выслушивала очередной материнский ликбез. Не спорю, хорошо, что всё обошлось хотя бы так. А ещё лучше, что она не знает про брошь. И в ближайшее время я ей точно не скажу. За эти без малого полгода уже более чем достаточно проделок! Я всегда шкодила и делала глупости, но теперь шалости заходят дальше и дальше. Когда мать, наконец, завершила назидания, я легла в постель и ещё долго не могла уснуть, думая о нашей дурацкой игре в прятки. Словно черти дёрнули её начать. Я и без матери понимала, что наше непослушание и любопытство привели к страшным последствиям. Мы заигрались и забыли об осторожности. Так часто бывает. Это хороший урок. Аля — бедняжка. Только бы скорее поправилась! На её месте мог бы быть любой из нас. И лучше всего, если бы это была я, может тогда из дурной головы вылетели бы все глупости, и помимо Фрида, в ней не поселился бы Вальди. Я не разгуливала бы на глазах подруги в его ватнике, ловя источаемый им лёгкий аромат «Беломора» и едва ли не сроднившись с этим уютным, под стать владельцу, предметом гардероба. Не вспоминала бы в очередной раз наш «поцелуй» на озере и доверительную, непринуждённую беседу в пристройке у котельной.
     Вспомнив гадание Вальдемара, я встала с постели и заглянула в родительскую спальню. Убедившись, что мать спит, я тихонько зажгла керосинку и достала из шкафа спичечницу, где хранился цветок из свинца — «символ дружбы». С Фридом скорее вражда, а с Вальди… Всё! Достаточно! Дружба и точка. И раз гадание сбывается хоть и немного иначе, чем казалось несколько дней назад, повешу цветок на шею, чтобы дружба наверняка так ею и осталась. Я прошмыгнула в кухню и, взяв шило, проколола в цветке отверстие и продела внутрь бечёвку. Неказисто, но что ж поделать. Брошки больше нет. Пусть будет хотя бы «кулон».

Часть 4 — Третья четверть

Глава 17 — Малиновое варенье

     На следующий день мать, решившая не ограничиваться выговором, сдала меня вернувшемуся со смены отцу. Наказанием за ночные игры в чужом дворе с плачевными последствиями стал домашний арест до конца каникул. Но приговор возымел действие независимо от родительского решения — тем же вечером я слегла с температурой. Оспа! Кожа нестерпимо зудела. Мать запрещала трогать волдыри, с небывалой скоростью распространяющиеся по телу. На лице их тоже было полно и каждый раз, когда я видела себя в зеркало — сердце сжималось от ужаса. Моя некогда гладкая, белоснежная кожа, была словно измазана подсохшим малиновым вареньем, эдакое красное и бугристое месиво. Я так боялась остаться такой на всю жизнь. Но Нина Захаровна, приходившая на осмотр, сказала, что если это тот вид оспы, которым болеют многие, будучи детьми, в том числе болела она сама и мои родители, когда были как я и младше, то болезнь пройдёт за пару недель и следов может не остаться. Однако от весьма скромного питания мой организм был довольно слаб, и оспа затянулась почти на месяц. Всё это время, я думала о том, что и шрамы всё-таки останутся, превратив лицо и тело во вспаханное поле. Старушка советовала мазать высыпания зелёнкой, а ещё дала маме марганцовку для протирания этих беспрерывно зудящих розовых пятен. Жаль, что это вовсе не следы от свёклы.
     Полянская спрашивала, не ходил ли кто из одноклассников с температурой накануне каникул, и я вспомнила, что за три дня до школьного концерта заболела Степанова Настя. Нина Захаровна заключила, что болеть будет, скорее всего, весь класс, и не только наш. Так и вышло. На следующий же день после того, как я слегла, мать узнала, что вся наша компания тоже заболела. Через пару дней заболели и их родные. Затемпературила и покрылась пятнами и наша Верочка. Интересно, почему мать Насти — Зинаида Львовна, работавшая медсестрой, не смогла определить, чем больна её дочь?! И Степанова притащилась на концерт, заразив нас! А может, Настька припёрлась специально, чтобы мы заболели и мучились и к тому же пропустили весь январь, а она за это время, быстро освоив всё, что мы вынужденно прогуляли, была бы на фоне таких неучей самой лучшей ученицей. Нет, глупость. Просто я терпеть её не могу, вот и сочиняю разные небылицы.
     Школу закрыли на карантин. Я постепенно шла на поправку и помогала матери лечить сестрёнку, со страхом ожидая, когда заживут пятна на наших лицах. Радовало одно: раз мы все заразились от Насти Степановой, значит, это тот же вид оспы, который перенесла я. А вовсе не настоящая оспа. Только спустя полвека мир узнает о данном виде заболевания как о ветрянке и люди поймут, что с оспой эта болезнь имеет мало общего и её смертоносность была серьёзно преувеличена из-за ошибочной диагностики. Все мои друзья, соседи, одноклассники и их родители смогли справиться. Хвала Господу! И хотя я не верила в его существование, когда случалось нечто страшное, мучительное и независящее от нас, всегда просила о помощи или благодарила за лучший из возможных исходов событий. Мне казалось, что Господь где-то глубоко в сердце, ведь вспоминая его в трудные минуты, там, в груди становилось ясно и спокойно от необъяснимого, божественного света и тепла. В сердце зарождалась и тихонько теплилась какая-то, ни на что не похожая радость, лёгкая и непринуждённая, как танец, душевная и добрая, словно песня мамы, счастливая и беззаботная, как детский смех, волнительная и прекрасная, словно любовь. Эта робкая радость словно боялась спугнуть надежду на победу над всем страшным, злым и бесчеловечным. И этот внутренний Бог, в самом главном, меня ещё ни разу не подводил.
     После «старого Нового года» мы принялись разбирать ёлку. Который год подряд, снимая игрушки с веток, я чувствую странное разочарование. Чуда так и не произошло, и ни одно желание не исполнилось. А сколько было ожиданий! И что в итоге? Всё весьма неважно: больная подруга, каникулы взаперти и до кучи внезапно обессилившая Нина Захаровна. Что именно произошло никто, включая её саму, не понимал. Мама говорила об этом состоянии как «окорячила старость». И, пожалуй, такой диагноз был ближе всего к реальности. Мать стала регулярно ходить к Полянской — носить хлеб и помогать по дому. А мне всё чаще думалось, что начавшийся таким образом год, вряд ли сулит что-то хорошее.
     За все эти почти полтора месяца, с учётом каникул, мне не разрешали видеться ни с кем из ребят, хотя Нина Захаровна говорила, что уже переболевшие не могли заразиться повторно, потому что к данному виду оспы вырабатывался иммунитет. Но родители всё же не хотели испытывать судьбу, и я едва ли не на месяц оказалась отрезанной от окружающего мира, почти ничего не зная об Але. Конечно, я спрашивала у матери и Нины Захаровны, как там подружка, и они говорили, что идёт на поправку, но всё же так хотелось её увидеть, поговорить, посмеяться и посплетничать, как раньше. Скучала я и по остальным, и даже немножечко по школе. А ещё, как бы ни пыталась обмануть саму себя, — по Вальди. Бесполезно отпираться, что в тот рождественский вечер во мне будто что-то щёлкнуло и этот паренёк, некогда вызывавший своей нелепостью и робостью лишь усмешку, предстал совсем иным, а его заикание, сутулость и чересчур высокий рост стали сущими пустяками. Буду надеяться, что просто разглядела в нём человека, а не источник папирос, сладостей, бесплатных фотокарточек и безвозмездного велопроката. И уж точно не влюбилась!

     ***
     Третья четверть началась только в первых числах февраля. У-у-у, опять втягиваться и заново привыкать к школьному режиму! И теперь, чтобы нагнать отставание от программы, задавать будут ещё больше. Зато я, наконец, увижу товарищей и Лисёнка! А насчёт тулупа просто объясню ей, что замёрзла из-за того, что решила порыдать на улице, а Володя, как самый неравнодушный, загнал в дом и дал одёжу. Пусть гордиться своим выбором!
     После затянувшегося «отдыха» на уроки пришли почти все, но некоторые, выздоровев после оспы, заболели ОРЗ или гриппом и потому человека 3-4 всё же отсутствовали. Увидев поливающую цветы Алевтину, я очень обрадовалась. Всё в порядке! Медные волосы подружки были заплетены на правую сторону, слегка прикрывая часть лица. Ей идёт, но вот учителям, особенно Пирамиде, такое вряд ли понравится.
     — Алечка, доброе утро! Ты, я вижу, на своих двоих и причёска красивая, новая! — радостно поприветствовала я её, плюхнувшись за нашу парту.
     — Доброе, — с холодком ответила она и, закончив поливать цветы, вышла в коридор.
     Что-то не так? Что могло произойти? Почему спустя столько времени подружке совсем не хочется поболтать? Неужели из-за дурацкого ватника?! Может Юрка рассказал сестре что-то ещё? Например, что они ушли курить, оставив нас вдвоём или о том, что Ванька, шутя, сказал, мол, Володя «весь мой». Но даже если бы та шутка была правдой, Аля уже давно должна была понять, что я не из тех, кто нарушает обещания. Я ни за что не сделаю ей больно и не позволю каким-то глупостям стать между нашей многолетней дружбой. К тому же мне по-прежнему хотелось бы покорить крепость под названием «Мир желаний», а потом разрушить её до основания.
     Прозвенел звонок. Первый урок — родной язык. В класс вошла Лидия Аркадьевна и со спокойной, приятной улыбкой поприветствовала всех и призналась, что ей не хватало нас и хлопот, которые мы приносим. После объяснения нескольких правил пунктуации и проведения небольшого опроса по усвоению нового материала, учительница сказала, что до звонка есть ещё несколько минут, и заговорила о предстоящем концерте, который необходимо готовить к 23 февраля — Дню Красной Армии и Флота. Я очень боялась, что Лидия Аркадьевна заговорит о нашем новогоднем выступлении, напомнив ребятам о моём провале, но учительница, на моё счастье, не обмолвилась об этом ни словом.
     Урок закончился, и Аля опять собралась уйти без меня в коридор. Я схватила её за руку, спросив:
     — Подружка, куда собралась? Почему не зовёшь с собой на переменку?
     Она попыталась отдёрнуть мою руку и её коса, прикрывающая правую щёку, взвилась в сторону, обнажив несколько бугорков на некогда ровном, бархатном лице. Я не смогла скрыть страха и сожаления, как не пыталась. Моя кожа смогла восстановиться и выглядела всё так же — фарфоровая гладь с лёгким румянцем, а Алина, кроме веснушек, за которые некоторые её дразнили, теперь покрыта несколькими глубокими вмятинами. «Малиновое варенье» оставило на её лице вечный отпечаток. Я увидела в её глазах слёзы, и бедняжка убежала в коридор. Через месяц ей уже 16, ещё немного и все девчонки начнут невеститься, а она? Каково будет ей? Совсем юная и с такими шрамами. И я-то дурёха, сказала ей про новую причёску! Если бы знала, почему она её сменила.
     Мы с Алей были словно чужие почти неделю. Катюшки, сидевшие позади нас, тоже заметили, что с Бобровой что-то случилось и предполагали, что мы просто поссорились. Мишка с Андрюшкой в школе разговаривали с нами мало, больше с мальчишками, но и они спрашивали у меня, что случилось с Бобровой, почему такая серьёзная и не поругались ли мы? Мне было очень обидно, ведь я невиновата в случившемся с ней: оспой болели почти все в классе и многие в школе. Да и в её падении виновен случай, ну и понемногу вся наша компания, а не только одна я.
     В пятницу утром, устав от её молчания и неясной обиды, я спросила прямо:
     — Лисёнок, что случилось? Если в чём виновата — так ты скажи!
     — Не ты.
     — Тогда почему избегаешь, не хочешь разговаривать?
     — Не знаю. Я теперь не такая, как вы.
     — Аля, это всё глупости. Изъяны есть у всех. Не физические, так душевные. Все грешны. Ты такая же, как и мы, не лучше и не хуже. Для меня и товарищей — ты хороший и светлый человек, который всегда знает все последние новости, может дать совет и поддержать.
     В глазах Алевтины стояли слёзы.
     — Прости меня Лизка, не хотела обидеть.
     Я вывела её в коридор, чтобы такие, как Настя, Валя и Маша меньше глазели и грели уши. До звонка на урок оставалось не больше пяти минут.
     — Лисёнок, ты не должна плакать, — обняла её я. — Будь сильнее, не доставляй удовольствия тем, кто ждёт твоего поражения.
     Аля тихо всхлипывала.
     — Всё пройдёт, подруга, всё пройдёт!
     — Шрамы не пройдут, — чуть слышно прошептала Алевтина.
     Прозвенел звонок. Боброва сидела на уроке алгебры полностью потерянная, и меня её состояние угнетало так, что предмет, и без того невыносимо трудный, казался и вовсе непостижимым. С особым нетерпением я ждала перемены, но не тут-то было: Пирамида решила вызывать всех по списку, заставляя решать примеры у доски. Мы с Алей, а заодно и Антошина Машка были первыми в классном журнале, и очередь до нас доходила всегда. Подружке за несобранность и «счёт ворон» Ираида поставила два, а мне за неверное решение влепила уже второй за эту четверть трояк. Терпеть не могу эту сумасбродную и вредную тётку! И эти её вечные контрольные и вызовы к доске! Всегда так невовремя! Как будто чувствует момент, когда всё и без того паршиво. Даже тройбан гадюки Машки сейчас совсем не радовал. А пятёрка с минусом Синициной, вызванной к доске в самом конце урока и недорешавшей пример из-за звонка, и вовсе заставляла скрежетать зубами. Уже не первый раз слышу от приятелей, что Фрид помогает этой драной козе по учёбе. И судя по её внезапно улучшившимся оценкам — это не просто слухи.
     После звонка мы, расстроенные ещё и из-за отметок, вместе вышли в коридор под злые комментарии Степановой Настьки:
     — Смотрите-ка, помирились наши подружки. Что двоечница-лапландка, простила свою подружку Герду за то, что оставила без конфет?
     Ребята смеялись, а двоюродный брат Насти — Сашка замахнулся на Алю, но я с силой оттолкнула его к стене напротив. В последнее время наши ребята совсем потеряли страх! Понемногу взрослея и подражая старшеклассникам, они даже пытались пощупать девок, устраивая толкотню у шкафчиков в классе или во время различных построений. Я отгоняла всех прочь, не давая дёргать себя за косы, или тискать, и хулиганы, почти всегда, обходили меня стороной, но иногда приходилось напоминать особо забывчивым о том, что меня и мою подругу лучше не трогать. Вот и в этот раз Сашка надолго запомнит, как щиплют царапины и ноет локоть от удара о стену. Причиной моей немалой силы, скорее всего, был гнев, который я испытывала к людям, ведущим себя подобным образом. Они хамят, издевательски подшучивают, пытаясь проверить на прочность.
     В основном развязным поведением отличались дети из самых бедных семей, но они, в большинстве своём, делали всё не со зла, а будто бессознательно или по указке отпрысков бывших буржуев, которые подучали простых ребят и девочек делать другим гадости осознанно, особым образом, задевая самые больные места. И все эти кодексы, законы пионеров и комсомольцев действовали только при учителях и родителях. Напоказ, в виде красивых и громких слов, незыблемых правил поведения, незапятнанных рук и чести. В школе процветало воровство. Ученики лазали по чужим ранцам, сумкам и портфелям, воруя хлеб, пирожки, и яблоки. Да, в это непростое время многие голодали, но воровство есть воровство, и отнимать у таких же полуголодных сверстников еду — сродни звериным инстинктам.
     Многие ябедничали и подставляли друг друга перед взрослыми, и это почему-то считалось благим делом, ведь ты говоришь о чьих-то недостатках и промахах в воспитательных целях, чтобы этот кто-нибудь когда-нибудь стал достойным комсомольцем и гражданином. Только о своих проступках эти «благодетели» почему-то умалчивали или придумывали очередную ложь для ушей ровесников или взрослых. В последнее время дело доходило даже до клеветы. Любого, кто был «белой вороной» или просто не нравился, кто был в чем-то не согласен или кому тайно, или открыто завидовали, можно было оклеветать, выдумав любую ложь, и найдя как можно больше тех, кто готов её подтвердить. Ни один строй, ни одна мораль и ни одно движение не способны искоренить живущие в человеке пороки, кроме него самого. Ни религия, ни кодекс, ни партия, только ТЫ выбираешь свой внутренний облик. Каким он будет? Обликом человека с большой буквы, оставляющего за собой пусть даже не что-то великое, а лишь добрую память в устах современников? Или низкого существа, живущего даже не инстинктами, а низменными желаниями, которые всю жизнь взращивались, вместо того чтобы искореняться? Решать тебе.
     Мы с Алевтиной вышли в коридор и она, наконец, рассказала, как чувствовала себя после падения, и как, не успев встать на ноги, заболела оспой. После удара у неё часто стали появляться головные боли. Она окончательно разуверилась в себе, своей привлекательности и, кажется, в самой жизни. Наш смех и болтовня на переменках сменились на гнетущее молчание, лишь иногда прерываемое моими вопросами о её семье и о том, нет ли каких новостей о ком-то из ребят. Говорить о Фриде и, тем более, о Вальди я не смела.
     Вот так я и осталась одна, наедине со своими переживаниями и размышлениями. Мне было очень жаль Лисёнка, её судьба несправедлива, а мысли о Вальдемаре и его симпатии ко мне, а не к ней, заставляли чувствовать себя особенно бессовестной. Из-за разных смен я не видела братьев Гессов до сих пор. Слухов о моём визите в их дом, о свёкле и попытке стащить фото тоже пока что не было, и очень надеюсь, что не будет.

Глава 18 — Неясные фразы

     Ещё неделю назад пришло письмо от тётки. Она спрашивала, выздоровели ли мы с сестрой, и в середине февраля обещала приехать вместе с Шурой — погостить. Так что, мы с Верой уже второй день подряд идём на вокзал. Денёк сегодня выдался солнечный, безветренный и не слишком холодный — градусов 10 мороза. А живописный маршрут вдоль набережной оказался настолько идеален для неспешной прогулки, что даже вечно носящаяся сломя голову я мерно шагала по выпавшему минувшей ночью снегу, приятно скрипевшему под валенками, и вскоре остановилась окончательно, в полной мере погрузившись в неповторимость момента. Можно закрыть глаза, зажать нос и укутаться с головы до ног ватными одеялами, но, слыша этот ни на что не похожий хруст, непременно ощутишь ту же бодрящую морозную свежесть.
     Кроме скрипа шагов, я улавливала не меньше дюжины различных звуков, дополнявших пейзаж ничуть не хуже немного скудной зимней палитры. Вот спящая подо льдом водная масса искрится в лучах белого февральского солнца. Я будто слышу, как мерное дыхание этой огромной, сжатой берегами, неподвижной глыбы становится всё более беспокойным. Будто остались последние секунды до пробуждения, до рассвета, именуемого весной. Я слышу шёпот лучей, отражающихся от гладкой поверхности и проходящих через замёрзшую водную толщу. Они светлы и прекрасны, подобно предрассветным снам, и будто бы сулят спящей стихии скорый, бурный ледоход, обещают снова согреть теплом некогда приветливые волжские волны, дать силу прибрежным кустарникам крушин, рябин и ив, и снова привлечь на эти дивные, родные берега множество гостей. Едва слышно бредут по ярко-голубому небесному полю стайки бело-синеватых овечек-облаков. И они терпеливо ждут весны и радуются первому за долгие недели солнышку. Вдалеке, укутавшись в снежные покрывала, будто слегка постукивают зубами старики-дубы и жмутся друг к дружке хрупкие берёзки, считая денёчки до конца жестокой поры, как писал о зиме А.А.Фет. Важно вторят им грачи, устало бродя в поисках снеди вдоль неровной линии заснеженных островков суши, покрытых порослью спящего под снегом тростника и рогоза.
     Я старалась не упустить ни единого звука, ловя колыхание каждой веточки, едва различимое в этот тихий день, вслушиваясь в каждый глоток земли, продолжавшей вбирать в свои недра живительную влагу. Сложившийся в голове оркестр играл что-то протяжное и тяжёлое, напоминая о суровости зимней жизни для всех обитателей здешних краёв. Гул трубы воплощал завывание метелей. Плач скрипки — тоску по солнцу и тёплым дням. Невесомый полёт и приземление снежинок облекало в звук лёгкое, отрывистое подёргивание струн гуслей. Но сквозь гнетущие, исполненные печали мотивы то и дело пробивался несмелый звон колокольчиков, напоминая езду на санях и скрип снега. Нет, нет, да звучал баян — отголоском масленичных балаганов, о которых по секрету рассказывала мама, и верным предвестником весны.
     Наслаждаясь игравшей в голове мелодией, я не упускала из виду и прекрасный пейзаж. Будто вместе с музыкой пытаясь запомнить каждый снежный бугорок, каждое облачко, каждую сверкающую на солнце снежинку, каждую веточку, небесную гладь озера и солнечные блики. Сюда бы Вальдемара! Он наверняка захотел бы изобразить такую красоту. И если Гесс может хотя бы попытаться, то мне, похоже, не судьба облечь всё звучащее в мыслях в ноты и сыграть. Не выйдет дополнить увиденное тем, что можно услышать. Не получится поделиться с людьми тем, что чувствую и различаю сама. Что ж, пожалуй, пора смириться, ведь это по-прежнему не мешает радоваться каждому похожему на этот дню и любить, безгранично любить свою малую родину! Подчас она сурова из-за скудных почв, порой непредсказуема из-за переменчивого характера Волги, но это моя земля! Мой дом! Вот только в душу всё чаще закрадывается какая-то необъяснимая тревога, страх перед будущим. Я стала видеть странные и беспокойные сны. В них слышится рёв и рокот, плач и крики, гнетущие и грозные марши. Грезится выжженная земля и трава, реки алой и багровой крови, свежие могилы и склепы, кости и черепа. Нет, не хочу вспоминать! Мир прекрасен. И наш край — волшебный уголок огромной и непобедимой страны, имя которой — Советский Союз. А те страшные места, совсем непохожие на мою родину, — лишь плод глупого воображения.
     Очутившись на неопределённое время в мире звуков и мыслей, я совершенно оторвалась от реальности, пока Вера не напомнила, что дома нас заждалась мама. Отведя взгляд от Волги, я отмерла и вместе с сестрой зашагала в сторону нашей улицы. Внезапно меня окликнул знакомый голос:
     — Либбет!
     Я оглянулась и, к своему восторгу, увидела Вальди, ехавшего за нами на лыжах. Чуть позади ехали двое незнакомых парней. Ого! Похоже, это и есть те самые близнецы! Даже одеты одинаково! Проскочив мимо нас, они съехали к реке и принялись резво кружить по припорошённой снегом замёрзшей Волге. Мы с изумлённой Верой только и успели, что разинуть рты и уставиться вслед двум совершенно одинаковым лыжникам.
     — Здравствуй! — встав передо мной, произнёс Гесс.
     — Привет!
     — Д-давно не виделись!
     Он лучезарно улыбался и как всегда глотал окончания слов.
     — Как ты? Б-болела оспой? А с-сестра? Как п-первая учебная неделя?
     Вопросы сыплются один за другим. Хочу тоже поскорей обо всём расспросить!
     — Болели. И я, и Вера. Учёба пока нормально, ещё не втянулась, зато уже забыла всё, что знала. А как ты, Вальди? Болел?
     — Вальди?! З-зови меня так в-всегда. Так з-зовут р-родные и д-друзья, — катаясь вокруг нас с Верой кругами, довольно проговорил он.
     Предсказание сбылось только что, а вовсе не в «свекольный день»! При слове «друзья» будто стало легче, но в душу закралась досада, ведь какая-то малая толика моего самолюбия была слегка задета. Но всё же хорошо, что я для него просто друг. Теперь точно сведу их с Алей! Это поможет Лисёнку стать прежней. Даже веселее. А не переживать из-за каких-то там шрамов. Хотя мне легко рассуждать, у меня ведь всё хорошо.
     — Оспой? Да, б-болел. Мы с Виллом б-болели недели по две.
     — И как он? Мать к вам давно не ходила. Поди и играть разучился?
     — Н-не знаю. Но ч-часто ф-фальшивит.
     — Да он и не умел. Иначе не струсил бы участвовать в том конкурсе, — процедила я. Давно пора перестать идеализировать этого негодяя!
     — Точно! — довольно воскликнул он.
     — А что ты? Есть прогресс в рисовании?
     — Не з-знаю…
     — Чего так?!
     — Не п-привык с-судить сам себя.
     Какой скромняга! Ну, ничего, скоро это сделаю я!
     — А вообще… тренируешься? Не пробовал срисовывать со снимков? Можно аккуратно расчертить фото и полотно на квадраты, увеличив масштаб. Нас учили этому на уроках.
     — Так и д-делаю.
     — Значит, всё должно получаться как надо! Как тебе этот вид? — окинула взором набережную я.
     — Уже здесь! — улыбнувшись, отозвался Гесс, слегка вытянув из кармана футляр с «Фотокором».
     — Даю неделю на воссоздание! И очень желаю увидеть результат! — воодушевлённо воскликнула я. Не зря предполагала, что его впечатлит этот пейзаж!
     — Увидеть?! Н-но к-когда? М-мы п-почти не в-видимся… разные с-смены. Ч-что если в-встретиться в в-выходной? — смущённо предложил он. — Н-например у…
     — Эй, Вальди, познакомь с девушкой! — насмешливо перебил один из близнецов, резко подъехавший к нам.
     Девушка — так непривычно. Значит, мать не зря долдонит, что повзрослела. Этот парень первым меня так назвал.
     — Это П-петер, а это его старший брат — П-пауль, — кивнул Вальди на тут же подъехавшую копию. Точнее оригинал. Творец умеет срисовывать как никто другой! Причём с полным сохранением масштаба! — Разница д-двадцать одна м-минута.
     Они вполне хороши собой и больше похожи на родных братьев Вальдемара, чего не скажешь о будто бы двоюродном Фриде. Высокий рост, удлинённые лица, тонкие прямые носы, бледная кожа, небесно-голубые глаза, светло-золотые волосы, слегка выглядывающие из-под шапок — всё выдаёт чистокровных арийцев. Нацистские идеологи без сомнений приняли бы их в ряды представителей высшей расы.
     — А это Лиза. Она учится со м-мной в н-новой ш-школе. Б-быстро б-бегает, хорошо п-поёт и, п-представляете, любит стрельбу и рыбалку!
     Послушать его, так я просто сверхчеловек какой-то. Стало слегка неловко, к тому же один из близнецов, кажется, Пауль, внимательно и с интересом смотрел на меня, одобрительно кивая при каждой реплике Вальдемара.
     — А ребята, как и я, обожают с-самолёты. Мы с дядькой у них во д-дворе п-прошлым летом И-15 П-поликарпова29[29] сделали — из д-дерева! Р-размер один к одному! А ещё у нас есть к-коллекция к-карточек с с-самолётами, много журналов, и в-вырезки из газет — про п-подвиг Челюскинцев30[30]. Ты о них с-слышала?
     — Спрашиваешь?! Герои! Стольких людей из ледяного плена спасли.
     — Да! Вот это мужество, достойное советского гражданина! Какой пример, нам, молодым! Мы с Вальди тоже лётчиками будем. В 14-ю школу пойдём. Нужно покорить небо! — воодушевлённо проговорил Пауль, которого я, наконец, смогла отличить от брата. Правда, лишь по ярко-синему шарфу.
     — Зря Фрид не хочет, — с досадой вздохнул Пауль, снова напомнив о товарище «собачье имя».
     — Ну, у него же химия! — с усмешкой закатил глаза Петер.
     — Когда-нибудь д-доэкс… экс… п-п-периментируется, — раздражённо буркнул Вальдемар.
     — Опять начал?! — удивлённо воскликнул один из близнецов.
     — Да он и не з-заканчивал. И всё тайком.
     — Ему что, мало августа?!
     — А что было в августе? — полюбопытствовала я.
     — С ядами опыты с-ставил! Еле откачали! — обеспокоенно отозвался Вальдемар, напомнив историю, которую я слышала в день нашего с Фридом знакомства, и мне снова стало не по себе от мысли, что товарищ Бобик мог умереть. То есть сдохнуть. А что если он продолжит «эксперименты»? И пусть! Меня не должно это заботить. Одного совместного опыта вполне хватило.
     — А ты, Лиза, куда учиться пойдёшь? — прервав мои мысли, поинтересовался Пауль.
     — Не знаю. Пока думаю.
     Ребята слегка удивились. У немцев подобные вопросы обычно решались заранее, и им было нелегко понять нашу необдуманность и некую сумасбродность. Да, я планировала уехать поступать в Саратовский мед. институт после окончания школы, но окончательное решение ещё не было принято. К тому же Алевтина, собиравшаяся учиться со мной, до сих пор колебалась. А если Боброва узнает, что Вальди останется здесь — она вряд ли поедет со мной. Хотя я тоже, скорее всего, не поеду, если поедет горе-химик. Не хочу даже знать, что он в том же городе!
     Вера, устав слушать наши разговоры, сказала, что замёрзла и хочет есть. И мы, попрощавшись с Паулем и Петером, пошли домой. Вальдемар же поехал за нами, сославшись на то, что ему надо что-то передать моему соседу Мишке. Интересно, что? Они с Мишкой особо не дружат. Может это предлог, чтобы проводить? Вздор! Мало ли какие у них дела. Мы снова говорили об оспе и затянувшихся каникулах, о школе, уроках и Пирамиде. Обо всех последних новостях и событиях, кроме одного. Неужели ему неинтересно?!
     — Ты даже не спросил, как Лисёнок, — слегка сердито отметила я.
     — Дык мне всё Юра рассказал.
     Любопытно, что именно. Надеюсь, не о шрамах.
     — Либбет, п-приходи на н-набережную в это в-воскресенье. Утром. Часов в д-десять. В-встретимся т-там же г-где с-сегодня и п-пойдём в гости к б-близнецам. Я п-принесу рисунки. П-посмотришь на наш с-самолёт. М-можем во что-нибудь п-поиграть, — взволнованно тараторил Вальди, ещё сильнее глотая окончания слов и заикаясь. — П-придёшь?
     Гесс столь неожиданно перевёл разговор, что я так и не выяснила, что он знает о Лисёнке. Пойти с ним?! Только вместе с подругой. Иначе это предательство.
     — Не знаю. Ко мне приедет сестра. Из Саратова.
     — П-приходите с сестрой! Б-будет веселее.
     — А Аля?
     — Как хочешь, — с неясной эмоцией на лице ответил Гесс. Он смущён? Или озадачен? Но от былого воодушевления не осталось и тени. Ничего не понимаю!
     — До воскресенья?
     — Будет видно.
     — Я б-буду ж-ждать!
     Он уже отъезжал, пробормотав что-то похожее на Либбет, но впереди было ещё что-то на немецком. Meine Liebe?! Вздор! Может что-то похожее? С моим-то рвением по этому предмету я, наверняка, услышала что-то не то, а может просто додумала. Вот только где-то глубоко внутри всё равно забилось трепетное счастье.

Глава 19 — Коляска и библиотека

     Сегодня после уроков заберу сестру от всё ещё хворавшей Полянской, у которой сестрица всё чаще перехватывала роль няньки, и опять пойдём на вокзал. Надеюсь, не встречу по пути Вальдемара. Лучше пойдём другой дорогой, а сейчас нужно дослушать урок Марии Алексеевны про Северный Ледовитый океан и примыкающие к нему территории. Глядя в блёклый, старенький атлас, я внимательно следила за рассказом.
     — Граница океана проходит от Гренландии через Исландию, затем к Шпицбергену, далее через Медвежий остров до побережья Норвегии. Какие моря мы здесь видим? Азарова!
     — Норвежское и Гренландское! — с ходу ответила я.
     — Правильно. А к какому океану они относятся?
     — К Атлантическому! К северной части.
     — Хорошо, Лиза.
     — А где проходит граница с Тихим океаном? Степанова!
     Мы с Бобровой уткнулись в атлас, прослеживая границу по Северному полярному кругу. Вдруг на парту приземлился маленький бумажный самолётик. Опять Шумилин пишет Але разные глупости! Да когда он уже вырастет?! Надоело их мирить. Подружка развернула листок со своей карикатурой и огромными кляксами на лице. Думаю, это были веснушки, но Аля, наверняка, решив, что Мишка заметил её шрам, едва не плача, склонилась над посланием.
     — Вот ядрёна вошь! Дай сюда, — шепнула я. — Я его сейчас так нарисую! Сразу дурью маяться перестанет!
     Я изобразила нечто среднее между шестнадцатилетним мальчиком и тюленем, раз уж мы говорим о Северном Ледовитом океане. Зато теперь он совсем взрослый. Даже усы есть! Длинные-предлинные, а не какой-нибудь там пушок. Аля воспрянула духом и шепнула:
     — Здорово! И Андрюшку нарисуй. А то ему тоже очень смешно.
     Художник из меня, конечно, тот ещё. Но я быстро сумела нарисовать нечто похожее на белого медведя с вытянутой Большаковской физиономией.
     — Надо было наоборот, — шептала Аля, едва сдерживая смех. — Медведем должен быть Мишка!
     — Сейчас подпишу, чтоб не запутались кто где!
     Дождавшись, пока Мария Алексеевна отвернулась, слушая ответ Поповой Иры, я метко запустила бумажный самолётик на парту приятелей. Шумилин открыл послание, а следом рот. Большаков с медвежьей грацией придвинулся к другу и уткнулся в карикатуры, широко раскрыв едва ли не слипшиеся к концу занятий глаза. Мы с Лисёнком, не удержавшись, рассмеялись в голос.
     — Азарова! Боброва! — грозно крикнула Мария Алексеевна. — Встали обе!
     Мы с Алей вмиг замолчали и вскочили со стульев. Похоже, опрос с места окончен и нас ждёт распекательство. Ну, Шумилин, чтоб тебе пусто было!
     — Какая территория Северной Америки имеет морскую границу с Россией в Беринговом проливе?
     С задних парт послышался шёпот. Что они говорят?! Бред какой-то… Ладно, была не была:
     — Коляска! — повторила я едва расслышанную подсказку.
     — Коляска! — вторила мне Аля.
     Класс во главе с Марией Алексеевной повалился со смеху, а потом учительница, взяв перо, строго проговорила:
     — Ставлю обеим по коляске! К следующему уроку подготовите рефераты. Про Аляску! Боброва про географическое положение, население и климат. Азарова про экономику, полезные ископаемые и золотую лихорадку.
     Прозвенел звонок, и вместо долгожданной свободы мы с Алей потащились в библиотеку. А тюлень Шумилин вместе с белым медведем Большаковым понеслись домой. И где справедливость?! Прокорпев над книжками около получаса, я исписала почти два листа, так и не сумев выбрать основную информацию. Зато Алька, похоже, ограничилась всего одним, начав складывать чернильницу и тетрадь в портфель.
     — Ты всё?! — довольно громко спросила я, едва Евдокия Викторовна успела выйти за порог.
     — Всё, Лизка! Некогда мне.
     — Завтра же спросят!
     — Пускай! Мои сегодня поросёнка режут — помогать надо! А ты никак с ночёвкой?
     — С ночёвкой… а собиралась на вокзал. Едрит Мадрид! Двойка по географии! Позорище! Надо же было такое ляпнуть!
     — Ага. Коляска!
     — Только не Коля, а Аля!
     — Точно! Прямо шарада. Это что третий?! — воскликнула Боброва, пролистав исписанные мною листы. — Зачем так много? Только бумагу мараешь.
     — Знаю! Переписываю всё подряд, — вздохнула я. — В этих книгах столько всего! Видишь? «Золото дураков». Это когда думаешь, что выбрала что-то ценное, а на деле без толку потратила силы.
     — О чём это ты? — подмигнула подружка. — То есть о ком?
     — Ни о ком! Не отвлекай! Если мать узнает про коляску — из дома выгонит или, кроме свёклы, до кучи и картошку на меня повесит.
     — За свёклу скажи спасибо своему Вилфриду.
     — Не напоминай! Убила бы… И он не мой!
     Конечно, прошло уже много времени, но меня по-прежнему злит та история. Но ещё больше перспектива обрабатывать свекольные плантации.
     — Кстати, нас с тобой кое-кто пригласил в гости. В это воскресенье, — от избытка эмоций громко прошептала я.
     — Кто?!
     — Девочки! — тут же выкрикнула, вошедшая Евдокия Викторовна. — Вы что сюда болтать пришли?!
     Мы разом умолкли и, сгорая от стыда, опустили головы. Что ж за день-то такой?! Эдак и по поведению «коляску» схлопотать недолго. Когда Аля ушла, я всё ещё продолжала читать и писать о золотых приисках в Аляске, сожалея, что Российская империя отдала такие благодатные земли Америке. Реферат вышел просто огромным. Когда мне всё это учить?! Ещё дуть за Веркой, обедать и решать кучу задач по ненавистной алгебре! А если приехали сестра и тётка — будет вообще не до уроков! Ладно, перечитаю писанину и подчеркну главное. Может, так будет проще. Тем временем, народ разбредался по домам, а за окном начало смеркаться. Евдокия Викторовна, снова вышедшая в коридор, успешно «зацепилась языком» с кем-то из учителей. Под их продолжительный, монотонный бубнёж веки стали непроизвольно смыкаться, а голова ощущала острую нехватку подушки. Пора идти, пока не захрапела. Вера и Нина Захаровна давно заждались. Задвинув стул, я расставила книжки по местам. Стоп, этот справочник с другой полки. Потянувшись в крайний угол стеллажа, я заметила по другую сторону шкафа знакомую светло-медовую шевелюру. Сердце бешено застучало, а сонливость в тот же миг испарилась. Я тихонько шмыгнула назад, собрала портфель и надела пальто.
     — Можешь не прятаться, двоечница, — с улыбкой выглянул из-за стеллажа товарищ Бобик. — Так в чём там повинен твой Вилфрид?
     Мой Вилфрид! Чёрт, это совсем не звучит, но он, скорее всего, всё слышал! Ещё бы, всё это время нас разделял только стеллаж. Мой позор в его глазах будет длиться бесконечно. Что б ему было пусто! Или хотя бы также горько, как мне в тот злополучный «свекольный день».
     — Скройся! Не хочу с тобой разговаривать!
     — А как же наша дружба?! — подошёл он ко мне и удивлённо вскинул тёмные брови.
     — Да пошёл ты! Уже хватило. Мать заметила пропажу свёклы и узнала о брехне про рыбалку. Теперь мне светит посадка, прополка и уборка клубней до скончания века!
     — Это я уже понял. Ты так громко возмущалась!
     — Ещё бы! Так что дружи со своей Синицыной, Антошиной, ну или кто там у тебя ещё, — с ненавистью выпалила я, направившись вдоль стеллажей — к выходу.
     Фрид преградил мне путь.
     — Ревнуешь?!
     — Ещё чего! Дурак! — толкнула его я и резко развернулась, вспомнив о забытом на столе портфеле. Вот проклятье! До такого ещё не доходило! Кто ещё дурак…
     Гесс, насмешливо наблюдая за моими раздражёнными движениями, снова принялся язвить:
     — Памяти нет, учишься на двойки, воруешь, обзываешься, дерёшься, а я плохой.
     Схватив портфель, я ринулась обратно, собираясь снова толкнуть товарища «собачье имя». Нет, сперва надо спросить о своей потере, а то ещё обидится и покусает.
     — Плевать какой! Один вопрос: не находил мою брошку? Ту, бирюзовую, помнишь?
     — Потеряла?! — снова язвительно спросил мой «добрый друг». — А может, где-нибудь забыла?
     — По-твоему, я совсем дурная?! Она пропала в тот день! Всё, ладно! Уйди с дороги!
     — Да погоди злиться! Поищу. Если найду — принесу. Сам носить так уж и быть не буду, — рассмеялся Фрид и тут же неожиданно протянул руку к моей шее. — А это что за дрянь?! Свинец?! — его пальцы обхватили тёмную фигурку, и слегка коснулись моей кожи. Головокружение, волнение, вмиг вспыхнувшие щёки. Как гнусно! Я должна его ненавидеть, но едва могу дышать от счастья лишь после единственного мимолётного прикосновения.
     — И давно таскаешь?
     — С Рождества.
     — Небось братец подогнал? Ясновидец, мать его. Столько времени! Пусть и непрямой контакт.
     Ни разу не слышала от Фрида бранной речи. Комсомолец из него весьма и весьма так себе. Какой контакт? Неужели он тоже ревнует?!
     — У тебя есть слабость? Спутанность мыслей? Головокружение?
     «Только рядом с тобой», — подсунуло самый нелепейший вариант ответа подсознание. Разум негодовал, побуждая немедленно оттолкнуть причину моих злоключений, а кровь кипела от того, что его пальцы по-прежнему касались меня, держа цветок. «Лиза, Лизонька»… скажи это так же ласково, как тогда — у камина. Нет! Пусть идёт к чёрту!
     — Ясное дело! Полдня проторчать на уроках, а потом в библиотеке! — со злостью буркнула я.
     — Причина в другом, — он с силой дёрнул «символ дружбы» так, что хрупкий металл рассыпался на кусочки.
     — Ёклмн! Ты ненормальный?!
     — Сама ненормальная: носить на шее такую ядовитую и уродскую безделушку!
     — Ядовитую?!
     — Да. Свинец ядовит. Школьная программа, между прочим. Вам, девкам, лишь бы побрякушки цеплять, а что к чему — неважно!
     — Врёшь! Мы это не проходили.
     — Проходили! Просто двоечница Аза, как всегда, прошла мимо. Хорошо хоть одежда немного защищала от воздействия.
     — Вальди бы мне сказал!
     — Дык — почти такой же неуч, как и ты. Были бы одноклассниками — подумал бы, что вместе один и тот же урок прогуляли.
     — А почему взрослые ничего не говорили?!
     — Безграмотные потому что или дела нет до всяких чепуховин. А раз не веришь, выплави новую дребедень. И носи, пока спать на ходу не начнёшь и в обмороки падать, — чуть раздражённо проговорил Фрид, присев и собрав кусочки цветка с пола. — Но я бы всё-таки посоветовал лечить отравление, - Гесс с издевательской улыбкой протянул мне руку с металлом.
     — Выбрось. Раз ядовитый.
     — Выбросить проще всего, сложнее дать вторую жизнь. Например, выплавить грузик для рыбалки или отдать отцу — он у тебя электрик, должен знать, что с этим делают.
     — Тогда давай.
     Фрид тут же высыпал кусочки свинца в мою ладонь.
     — А что насчёт нашей дружбы? Ты дашь ей вторую жизнь?
     — Зачем?
     Чтобы опять мучить меня со свёклой? Или разными вопросами и экивоками? Особенно про украденную карточку.
     — Ну хотя бы чтобы узнать некоторые вещи, — слегка сжав и разомкнув губы, произнёс он и тут же загадочно улыбнулся. Что это значит?! Он всё ещё хочет меня поцеловать? Это точно не самое удачное место и время для подобных намёков. Дыхание перехватило, и я едва сумела снова заговорить:
     — Какие же?
     — Например, как вывести из организма свинец.
     — И как? — машинально спросила я, продолжая любоваться его губами и думая, каким мог бы быть поцелуй с Вилфридом? Уж точно не таким, как с холодным и едва живым от страха Лягушонком! Фрид, наверняка, будет гораздо смелее и, думается, он всё отлично умеет. Просто не хвастает скромнику-Вальдемару, чтобы тот не завидовал.
     — Чтобы устранить подобный яд, нужны железо и кальций. Творог, печень, орехи, рыба. Головокружение быстро пройдёт.
     Не пройдёт, пока ты не уйдёшь. Разве такое бывает: умный, красивый, талантливый? Если бы хоть немножечко убавить самовлюблённость и хитрость, Вилфрид Гесс — стал бы бесспорным идеалом. А если бы это была не библиотека, а, например, его комната — я бы точно его поцеловала. В конце концов, где написано, что первый шаг непременно должен сделать парень? Тем более, что он уже пытался. А я — садовая голова попросту струсила.
     — Почему ты так смотришь? Ты хоть что-нибудь поняла? — менторски спросил Фрид, самодовольно скрестив руки.
     Ах ты, треклятый умник! И о чём я только думаю?! Снова и снова! Сама не знаю, чего хочу! Но одно ясно точно: стоит сейчас же прекратить его кичливые речи!
     — Я… я… пытаюсь понять, возможно ли вывести яд из тебя и что для этого нужно?
     — Бесполезно!
     — Так много яда?
     — Нет. Так мало мозгов.
     — Да пошёл ты к черту! — довольно громко выкрикнула я, заметив удивлённый и осуждающий взгляд нескольких, засидевшихся за книжками, ребятишек и, вспыхнув от неловкости, устремилась к выходу, торопливо обходя стеллажи.
     — А ещё вежливости, — продолжал лаять Бобик, следуя по пятам. — Стоит быть более сдержанной и научиться говорить «спасибо».
     — За то, что назвал тупицей?! Спасибо. Сегодняшняя двойка и без тебя это прекрасно подтвердила!
     — Пожалуйста. Только ты сама себя так назвала, а теперь ищешь доказательства.
     Тю, «спасибо»! Ещё чего!
     — Неужели за оказанную честь возиться со свёклой до ряби в глазах и стёртых пальцев?!
     — Химические опыты требуют упорства и терпения.
     — Значит, я точно не подхожу. Найди другую лаборантку.
     — Не хочу. У тебя есть не менее ценные качества. Ответственная, исполнительная, старательная, — издевался горе-химик.
     Ах ты, негодяй! Я схватила с полки первую попавшуюся книгу и запустила ею в подлого эксплуататора.
     — Вот как?! Что за фанатичная ненависть к книгам? Придётся рассказать Евдокии Викторовне о желании испортить библиотечный фонд.
     — Вперёд! Сплетни — по твоей части.
     — М-м-м… «Трое в лодке, не считая собаки», — прочёл Фрид название, пропустив мимо ушей мою реплику. — Повесть о троих друзьях. Это знак! Давай мириться, Аза.
     Тоже мне знак! Не дождёшься! Не всё так просто.
     — Раз знак, то почему трое? Ты, я и Вальдемар?
     Фрид поморщился:
     — Мне больше по душе ты, я и Синицына.
     — А я думаю трое это: я, Синицына и Антошина. Хотя друзья из нас, мягко говоря, так себе. Зато в одной лодке.
     — Тогда я что-то не пойму… А кто я?
     — Ясное дело кто: Монморанси! В нашей истории: Бобик. Или уже забыл? Тоже с памятью плохо? — смеясь, выскочила я из библиотеки.
     Наконец-то! Маленькая победа. Хорошо, что я совсем недавно прочла повесть и узнала кличку того милого фокстерьера. Да и морда у моего обидчика такая же вытянутая, и глаза собачьи — чёрные и будто без зрачков. Хорошо хоть белки видны. А вообще, относительно наших с Фридом взаимоотношений, всё и вправду выходит очень символично: рассыпавшийся «знак дружбы» и книга про «общую» единодушно оставленную персонажами лодку. К несчастью, в отместку за отмёрзшие руки и пугающие огородно-полевые перспективы, состоявшийся диалог был каплей в море. Потому столь подходящая для него кличка непременно будет распространена мною по всей школе.
     

Глава 20 — Ромашковый сбор

     В четверг вечером отец ушёл в ночную смену, а мать к Гессам на урок музыки. Любовь Павловна усиленно взялась за исправление техники игры сыночка и изъявила желание, чтобы, помимо воскресенья, занятия с Фридом были ещё и по четвергам. Видимо надеется, что в следующем году он не струсит участвовать в конкурсе, и может даже победит. А вообще, будь я на месте матери, железно отказалась бы от занятий с сыночком этой мымры. Особенно после тех угроз. Мы с Верой пили чай с блинами и говорили про её учительницу Марию Васильевну и детей из её отряда. Я радовалась исправленной двойке по географии и думала о предложении Фрида помириться — всё это не вслух, конечно. Вера — большая любительница передавать всё матери. Тут в дверь кто-то постучал, и я в предвкушении приезда гостей из Саратова опрометью бросилась открывать. Я никогда не спрашивала «кто там?», и за это иногда нарывалась на родительскую ругань. Не понимаю, зачем спрашивать? Ясное дело кто — тётка и сестра! Наверное, прибыли вечерним поездом. А, может, и соседи — пришли с просьбой, с приглашением в гости или на рыбалку. Хотя они обычно заходят без стука, кроме Бобровых. Вот и в этот раз я, не спросив, распахнула дверь. На пороге стоял Вальдемар…
     — Ты??
     Восторг от встречи с родными сменился на удивление и разочарование.
     — Д-добрый в-вечер. Ж-ждала кого-то д-другого? — спросил юноша с досадой в голосе.
     — Добрый. Да! Тётку и сестру из Саратова.
     А ещё мне на миг показалось, что пришёл твой брат. Хотя это сущая глупость. Во-первых, он сейчас занимается с мамой. А во-вторых, кроме как на уроки музыки, ни за что бы сюда не сунулся. Гусь свинье… точнее пёс козе не товарищ.
     — Извини, я на м-минуту. Вообще-то я искал М-мишу, но его нет дома. Вот и п-постучал. М-может, знаешь, где он? — запинаясь, спросил Вальди.
     Опять он к Мишке. Значит, и правда подружились. Только когда, если у нас разные смены? Да и почему Вальдемар один без Юры, Вани или близнецов?
     — Нет, не знаю. А у Большаковых не был?
     — Нет, я н-не п-подумал. П-пойдём со мной. П-плохо п-помню, где они живут, — слегка дрожащим голосом просил он, умоляюще глядя на меня.
     — Так мы ж были у них на рождество! Через три дома от нашего. Там небольшой пустырь, а потом их дом — на окраине, — недоумевая, объяснила я.
     Что с ним такое?! Пьяный что ли? Как можно было забыть, где полночи пробегал, играя в прятки, а потом получилось то несчастье с Алей.
     — П-покажи, это же н-недолго.
     — Мы с Верой ужинаем, вот-вот вернётся мама. Спроси у кого-нибудь во дворе.
     — Дык я, я…, — запинаясь, пытался что-то объяснить он, копаясь в кармане тулупа.
     — Ну?
     — Л-ладно… извини за б-беспокойство. Д-до свидания.
     — Хм. До свидания.
     Я закрыла дверь. Как-то неловко. Может, зря не пошла? Это и вправду заняло бы не больше десяти минут. В дверь снова раздался короткий стук. Надо пойти с ним. Я быстро выглянула, но Вальди уже не было. У двери лежал какой-то маленький конверт. Я с нетерпением схватила послание и, спрятав в рукав, забежала в нашу с Верой спальню и зажгла лампу. В крохотной записке на клочке тетрадного листка я прочла:

     «Либбет, пожалуйста, сохрани всё в секрете.
     Я никогда не дружил ни с одной девчонкой, кроме тебя.
     Тебя одну могу и попросить.
     Люблю твою подружку — Алю.
     Прими какие-нибудь меры.
     Или замолви словечко.
     Сделай намёк, только не рассказывай про это письмо.
     Несчастным, вроде меня, увы, не дарована храбрость.

     P.S. Прошу, пойми всё правильно, а если потревожил напрасно — прости.
     В.Г.».

     Каждая строчка, выведенная каллиграфическим подчерком, начиналась с контурной буквицы, заключённой в квадратную рамку и, вроде, всё было предельно ясно, но я совершенно не верила своим глазам. Радость за подругу сменилась горькой обидой и будто бы ревностью. Я просто друг и всё! Его общение со мной было лишь для того, чтобы сблизиться с Алей. Да, я и сама собиралась их свести, но не думала, что это признание сделает мне так больно. Его подарок ей на Рождество действительно был с намёком. Зачем тогда приглашал меня в гости к близнецам, поддерживал, утешал, хвалил? Лучше бы вёл себя, как вели все остальные. Либо как Фрид — подло или безразлично. Я ревную Вальдемара к лучшей подруге. А ведь все мои мысли о нём, как о ком-то большем, чем просто друг, начались с её слов. Сама виновата, придумала бог весть что! Вот и пусть будут вместе, а я забуду все эти глупости. Я не нужна никому, ни Фриду, ни Вальди! Один видит во мне прислужницу, другой — сваху! В порыве ярости я схватила с полки ножницы:
     — Вот тебе! — упала на пол коса. — А это тебе! — упала вслед за ней вторая. От волос длиной ниже бёдер остались пряди, с трудом прикрывавшие уши. Увидев своё отражение, я начала плакать и из кухни прибежала Вера. Быстрым движением я смахнула письмо в ящик стола.
     — Что ты сделала?! Твои волосы…
     Пара длинных, густых кос лежала на полу, отливая синевой в свете керосиновой лампы.
     — Зачем отрезала?! Что случилось?! Почему плачешь? Кто приходил?
     Я, молча, легла на постель и, отвернувшись к стене, тихонько всхлипывала. Не знаю, сколько прошло времени прежде, чем забылась сном.
     Наутро родители, в особенности мать, ругали меня, то и дело повторяя, что окончательно превратилась в мальчишку. Ну и что? Не привыкать! В душе я всегда им и была. А как только стала позволять себе глупые мысли, как девчонка, осталась у разбитого корыта и отрезанные волосы — жалкий пустяк в сравнении с тем, что творится в душе. В школе Аля сказала, что я зря отстригла такие шикарные волосы и обиделась, потому что не признавалась, как и зачем. Некоторые ребята признали во мне двойника Шумилина Мишки. Интересно, с чего бы?! Поди, из-за цвета шевелюры. Неважно. Теперь-то у меня точно нет шансов на симпатию Бобика. Увидев меня, он начнёт лишь насмешливо лаять, и уж точно передумает дружить. Ну, пожалуй, так даже лучше — прекращу, наконец, думать о разной ерунде, вместо учёбы.

     ***
     Вечером в пятницу в сенях зазвучали звонкие щебечущие голоса, и мы радостно выскочили навстречу гостям. Ура! Наконец-то! Крепкие объятья и радость от долгожданной встречи — можно ли придумать более счастливое завершение дня?!
     Тётя, по обыкновению, принялась нахваливать:
     — А подросли-то как! Тьфу-тьфу-тьфу. Лизка так вообще невеста. А косы-то, дурочка, зачем обкарнала? Ну, ничего до свадьбы отрастут. Тебя и без кос возьмут. Бесприданница. Заберут, и глазом не моргнёте. Только кому зря не отдавайте!
     Я смутилась, а потом, как обычно, подумав о Гессах, смутилась ещё сильнее.
     — Не трякай, Машка! Не дури девке голову! — сурово процедил отец. — И без того учиться не хочет. То беготня, то рыбалка, то сон до третьих петухов.
     — Так юные ещё! А юность такая короткая.
     Отец бросил на тётку гневный взгляд, и, достав папиросу, вышел из хаты.
     — Вот и ступай! Без тебя разберёмся, — усмехнулась тётя Маша, тут же обращаясь к маме, подавая сумки: — Вот эту, Лен, на кухню — тут гостинцы и кое-что для братика — мигом подобреет! А в этой подарочки для тебя и девчат! — мило подмигнула она, слегка задрав аккуратный, но чуть курносый носик.
     Тётку нельзя было назвать красавицей. Приземистая, светловолосая женщина с широким лицом. Внешне она была полной противоположностью моего отца, но очень схожа с ним по характеру — в особенности по любви к труду. В руках тёти Маши горела любая работа. Всегда весёлая и даже слегка несерьёзная, она кардинально отличалась от моей вдумчивой и основательной матери. Тётка пела, плясала, знала много интересных историй и, когда она гостила у нас, и об этом узнавали Большаковы, то гуляла вся улица! В юные годы Иван Большаков, как и многие соседские ребята, ухаживал за ней, но все они были для неё просто друзьями. Замуж она вышла в Саратове — за сокурсника — высокого и стройного красавца по имени Анатолий Лопухов.
     Но Анатолий Никитич оказался изрядно ленив и далеко не являлся душой компании, а ещё дядю Толю очень задевали шутки над его фамилией и прозвище «Лопух», прилипшее к нему навсегда. Мои покойные бабушка Марина и дед Иван были против этого союза, но тётя не желала прислушиваться к их мнению. Сейчас её жизнь трудно было назвать счастливой. Анатолий Никитич, освоивший профессию медбрата, часто менял места работы, а иногда сидел у тётки на шее до тех пор, пока у органов правопорядка или неравнодушных соседей и приятелей не начинались вопросы о том, по какой причине он тунеядствует. Тогда Лопухов быстро устраивался куда придётся. По причине безделья от былой красоты мало что осталось — Анатолий Никитич внушительно прибавил в весе, а выражение его лица выражало полное безразличие к чему-либо, кроме лежанки и еды.
     Примерно таким же вырос и старший сын Лопуховых — Евгений. Конечно, чуточку трудолюбия от тётки он всё же унаследовал, но там, где можно было пошалопайничать — с удовольствием пользовался моментом. Трудился Женя гардеробщиком в педагогическом училище, которое год назад закончил. Зачем показывать детям, как прыгать через козла и метать снаряд, если можно неспеша ходить от вешалки к вешалке и метать колкие фразы в тех, у кого на куртке нет петельки? Хотя в последнее время Лопух младший, всё же взялся за ум, начав в свободное время подрабатывать грузчиком в мясной лавке. Тётка трудилась медсестрой в городской больнице — в отделении педиатрии, а вечерами делала малышам физ. процедуры, за что соседи и знакомые, в качестве благодарности, обязательно приносили какие-нибудь гостинцы или предметы гардероба и быта. Ещё у Лопуховых был приличный участок — соток двадцать, который тётя обрабатывала почти в одиночку, умудряясь при этом собрать вполне неплохой урожай и даже сдать часть продуктов в колхоз.
     Но, несмотря на все тёткины труды, с деньгами у Лопуховых всегда было туго. Экономить она совершенно не умела и не любила. Вот и сейчас за последние деньги купила для нас продукты, игрушки и одежду. Хорошо хоть её подруга, заведующая кооперативным магазином, могла отпустить всё это по оптовой цене. Отцу к 23 Февраля тётя привезла хороший коньяк и фабричные ботинки в качестве подарка, к прошедшему в январе дню рождения. Маме она преподнесла добротный пуховый платок, Вере очередную куклу, а мне синее шерстяное платье, будь оно не ладно. Лучше бы лыжи подарила! Из своих-то я давно выросла и каждый раз беру отцовские, особенно сильно боясь поломать. Ладно, дарёному коню в зубы не смотрят. Мама долго отказывалась принимать подарки, но тётя настояла, сказав, что всё это нам заранее к 8 Марта, потому что потом они наведаются в гости не раньше июля. Но больше всего меня радовали ни гостинцы, а их приезд. Приезд моей любимой сестрёнки Шурочки!
     Александра — красивое имя для красивой семнадцатилетней девушки. Круглолицая и черноволосая — она была похожа на моего отца — своего крёстного и, само собой, на дядю Толю. Потому внешне мы очень походили на родных сестёр и были гораздо более схожи с ней, чем с Верой. Характер у нас тоже был довольно похожим, за исключением большого «но», Шура была девочкой до мозга костей — жеманной и беззаботной модницей. Она смотрела на многие вещи гораздо проще, чем я, и не выдумывала того, чего нет. А если ей было что-то неясно — спрашивала прямо и сама всегда говорила то, что думает. Даже там, где я могла сдержаться и смолчать. Рядом с ней и я тоже становилась более открытой, весёлой и беспечной. Наверное, такой и следует быть девочке моего возраста. С Александрой я делилась всеми переживаниями и мыслями, мы гадали на картах, ромашках, ловили и читали «любовные» письма из одуванчиков. Я могла полностью ей доверять. И, признаться, с нетерпением ждала её приезда, чтобы поговорить о запутанных чувствах к братьям Гессам.
     Возможно, Шура сумеет меня понять — у неё ведь уже было с полдюжины женихов. Правда, всё как-то в шутку как игра. Совсем не так, как у меня: настолько серьёзно и сложно, что даже я сама уже давно ничего не понимаю. Но пока придётся молчать, не хочется, чтобы Вера грела уши, а потом рассказывала всё маме. Тем более времени, чтобы поговорить у нас ещё будет достаточно — Шура останется у нас на неделю! Я приглашу её на школьный концерт и покажу Вальдемара и Вилфрида. Уверена, она разберётся во всем гораздо быстрее, хотя сперва придётся сполна наслушаться её критиканства и насмешек.
     Мы собрались в просторной кухне. Справа стояла большая русская печь, которую выложил ещё мой дед. Большая часть печей на нашей и нескольких соседних улицах — тоже были результатами его работы. Мы разместились на низких деревянных лавочках вокруг широкого дубового стола, тоже доставшегося от деда с бабушкой. На столе красовалась льняная скатерть из маминого приданного с выбитым по краям узором, которую мы стелили только по особым случаям.
     — Всем приятного аппетита! — произнёс довольный почти что праздничным ужином отец. К застолью мать открыла соленья и запекла в печи нескольких крупных лещей, поутру пойманных отцом на Сазанке. К чаю были привезённые тёткой ватрушки.
     — Спасибо тебе, Машенька, за гостинцы, — благодарила золовку мама. — Мы давно такого не ели!
     — А зря! Жизнь — мгновенье. Не стоит лишать себя маленьких радостей. Я никогда не морочу себе голову: есть деньги — покупаю, нет денег — работаю. Копить — не для меня. Не понимаю, как у тебя, Ленусь, терпения хватает, — щебетала тётка.
     — Зато маленький барышок на чёрный день всегда в загашнике есть, — отвечала мать.
     — Попробуй лучше вот эти колбаски, — словно не слыша маму, проговорила тётка. — Охотничьи. Анастаса Микояна.
     Мы съели по небольшой колбаске, и мне показалось, что никогда не ела ничего вкуснее.
     — Вот это я понимаю, — начал отец, — укусил кусок, пожевал и полон рот мяса! К следующему дню рождения — вези ещё! — заказал он тётке.
     — Это аж в следующем январе. Я не доживу, — ляпнула я, и все, кроме мамы, строго взглянувшей на меня, рассмеялись.
     — Приезжай в гости — угостим, — отозвалась тётя. — Ну что, Ленусь, эти колбаски смогли убедить тебя в том, что экономить вредно для здоровья? — шутя, спросила тётя.
     — Машенька, спасибо — всё очень вкусно, — обтекаемо ответила мама, не желая вступать в спор. Она, как всегда, осталась при своём мнении.
     Непривычно плотно поужинав, скорее даже объевшись, все разошлись по комнатам, чтобы прилечь. Мы с Сашей устроились на моей постели, а Вера влезла в свою детскую кроватку, в которую до сих пор умещалась. Тёте Маше постелили на широком топчане в кухне. Она будет гостить у нас до вечера 23-го, а потом уедет.
     Мы говорили об учёбе, Шура спрашивала, как учится наша первоклашка, потом вспоминали свой первый класс, а позже стали думать, как провести время завтра, когда вернусь из школы. Я предлагала разные варианты времяпрепровождения, связанные в основном с прогулками по Энгельсу, но Саша только и делала, что кривилась и отнекивалась. Ей вообще не особенно нравился наш город. Особенно зимой. «Скукота!» — говорила она. Другое дело Саратов — большой и многолюдный, в нём всё развивалось и двигалось быстрее, иногда даже приезжала погостить из крупных городов и столицы молодёжь. Были многочисленные кафе и булочные, дома культуры и клубы, куда Сашу, вместе с подружками и старшим братом Женей, тётка отпускала безо всяких разговоров. А в Энгельс Шура с Евгешей могли приехать разве что летом. И тогда мы все вместе, дружно и весело проводили время на реке или на Сазанке. Но вот уже два года как Женечка перестал к нам ездить. То ли оскорбили упрёки дядьки Пети относительно дальнейших планов на жизнь и небольшого рвения к работе, то ли просто вырос, и стало здесь скучно, а ещё Саша говорила, что у него появилась невеста.
     В общем, без обожавшего и всегда развлекавшего сестрицу старшего брата, Шуре стало у нас ещё скучнее. А, всё, чем мы могли развлечь её теперь — это игра маминых учеников, разумеется, самых криворуких, ведь к главному, неоспоримому талантищу мать ходила сама. Ну, или тем, как Вера пытается учить и рассказывать стихи. На рыбалку Шура не пошла бы ни за что на свете и, перебрав варианты вроде кинотеатра, библиотеки, музея и даже дома Полянской, я внезапно вспомнила, что есть лыжи! На такое предложение Её Высочество капризная принцесса Лопухова, к моему восторгу, изволили согласиться! Позовём моих товарищей и замечательно проведём время! Александру знали все мои приятели, одноклассники и соседи и, конечно, Алевтина. С ней Саша ладила довольно плохо. Да и вообще, она, как и я, лучше находила общий язык с ребятами. Они дружили с Шурой с самого детства, с тех пор, как Лопухова приезжала сюда с Женькой. Теперь же ребята то и дело о нём расспрашивали, передавали «приветы», вспоминали забавные истории. Но и с Александрой мальчишкам тоже было интересно. А ещё перед сестрой, порой прикидывавшейся беспомощной и слабой, они могли почувствовать себя героями. А вот я, со своей вечной самостоятельностью и некой бравадой, их частенько раздражала.
     Мы с сестрой легли спать валетом, но перед сном ещё долго ворочались и смеялись. Мама заглянула к нам и строго приказала угомониться, ведь завтра мне и Вере идти в школу, ей на работу, а отец с утра пораньше собирался на реку с дядей Стёпой Шумилиным. Но едва она ушла, как мы с Шурой снова продолжили шептаться и хихикать, пока Вера не начала пугать нас тем, что позовёт мать снова. Пришлось прикусить языки и попытаться заснуть. Закрыв глаза, я, не желая портить вечер размышлениями о письме и отрезанных волосах, по привычке представила себя идущую по улице под руку с Фридом, и сопровождаемую завистливыми взглядами Синицыной, Антошиной и всех остальных обожательниц товарища Бобика.

     ***
     Утром проснулась сама. Ночь была беспокойной, потому что привыкла спать с Верой, а не с кем-то более крупным, да и кошмары, дополняемые вызывающими страх мелодиями, всё ещё продолжали сниться. Я тихонько встала, стараясь не беспокоить Шуру, и разбудила Веру. Мы взяли наши собранные с вечера портфели и форму и ушли переодеваться в кухню — за печку. Завтракали вместе с матерью и тётей, и только Саша всё ещё спала. Она была большой соней — раньше десяти утра никогда не просыпалась, что всякий раз жутко злило отца. Ведь нас он даже по выходным поднимал не позже восьми. И я, признаться, немного завидовала сестре. Тётя Маша никогда её не будила, почти не ругала, ну разве что в раннем детстве, ни разу не давала оплеух и не ставила в угол. С Евгешей она обращалась примерно так же, ну разве что чуточку построже: он рассказывал, как целых два раза в жизни стоял в углу и как-то раз в наказание полол едва ли не гектар бахчи! Отец такого гуманного воспитания не приветствовал, мать говорила, что у тётки просто не остаётся сил учить уму разуму увальня мужа и его избалованных отпрысков, я же считала, что она просто очень любит и жалеет своих детей. Вот только вам, мои дорогие мамочка и папочка, этого никогда не понять. А возражать и спорить у меня пока что редко хватает духу, к тому же после бесконечных промахов, порой доставляющих кучу хлопот. Ну, ничего, скоро уеду учиться, потом поступлю на работу и, наконец, буду жить, как хочу!
     В школе снова схлопотала трояк по алгебре. Я так до сих пор так и не освоила толком все эти синусы и херосинусы, тангенсы и херангенсы, а до конца четверти осталось уже не так много времени, чтобы исправить уже четыре полученные тройки. Не хочется портить аттестат, а тут ещё и Саша приехала и делать уроки вместо того, чтобы болтать и развлекаться будет настоящей пыткой. И если устные предметы я могу ответить, послушав рассказ учителя на уроке, то точные науки нужно понимать. Освоить основы физики, особенно законы электричества, помог отец. А вот объяснять мне алгебру и химию у родителей не хватало ни времени, ни знаний, ни терпения. Если бы некто вместо своих дурацких экспериментов объяснил бы мне хотя бы азы, тогда я бы, не раздумывая, дала второй шанс нашей дружбе и, возможно, смогла бы хоть немного ему доверять.
     Сегодня уже второй день с того вечера, как Вальди принёс письмо, но я до сих пор не обмолвилась с Алей ни единым словечком о её подпольном, новоиспечённом воздыхателе и не попыталась устроить их встречу. Пора начать. Я не знала, до которого часа учится 10 «Б» и понятия не имела, как передать Вальдемару наши планы покататься на лыжах, да и, признаться, передавать ничего не хотела. Почему бы ему самому не подбросить Альке любовное письмо? Зачем делать это через меня? Чтобы показать, насколько доверяет? Или вызвать ревность? Какая-то глупая трусость и перекладывание ответственности на чужие плечи! Одно дело самой изъявить желание заделаться свахой, но другое по поручению. Или это плата за «Казбек» и «Беломор»?! Так мне от него больше ничего не надо! Перебьюсь. И так не курила почти месяц. С нетерпением жду вечера, чтобы рассказать об этом треклятом письме Саше и узнать её мнение.
     Настроения не было, и кататься на лыжах совершенно не хотелось. После очередных комментариев от Синициной и Антошиной по поводу моих волос, на которые я почему-то не смогла ничего ответить, появилось желание просидеть весь день дома за столом, «играя» пришедшую на ум музыку. Сашу такое занятие, очевидно, заставило бы икать от смеха, а после сделать вывод, что её сестра совершенно сумасшедшая. Боясь разочаровать Шуру, я сказала друзьям о её приезде и нехотя предложила после занятий и репетиции покататься с нами на лыжах. Миша с Андреем — большие любители лыжных прогулок, поддержали нашу затею и пообещали позвать Юру, Ваню и Вальди. А вот девочки стали отказываться — им не нравилось, что Саша, как обычно, будет в центре внимания. Нет, так не пойдёт. Придётся начинать действовать: Аля и Вова должны встретиться.
     — Лисёнок, я очень хочу, чтобы ты тоже поехала с нами. Саша, как всегда, будет впереди — с ребятами, а мы с тобой — плестись в конце. Я ж ей ещё и отцовские лыжи уступила. А сама попрусь на старых — коротких. Не оставляй меня одну! И потом… Ты разве не хочешь увидеть Вову? — симулируя воодушевление, приговаривала я, прогуливаясь с Алей по школьному коридору и опасливо озираясь по сторонам, боясь внезапно встретить одного из Гессов. Они, наверняка, будут в ужасе от моей новой «причёски».
     — Тем более не поеду! Он увидит моё лицо.
     Удивительно, как похожи сейчас наши с ней переживания. Аля до сих пор тщательно скрывала за волосами часть щеки, покрытой рытвинами. Пока у неё это получалось, несмотря на тройки и неуды по физкультуре за отсутствие скорости и усердия в занятиях и замечания со стороны большинства учителей из-за волос, мешающих писать и портящих зрение.
     — Завяжешь и слегка сдвинешь на щёку ушанку. И я тоже надену её вместо платка. Мне теперь вообще впору всё время шапки с платками таскать, а то Валька с Машкой ослепнут, — с насмешкой процедила я, проведя рукой по оставшимся ошмёткам волос. — Так что, потерпишь! Ты ведь хочешь увидеть Вову?
     — Угу, — промычала Аля, слегка воспрянув духом.
     — А ещё… Тогда в библиотеке… я говорила, что нас пригласили в гости, - начала я, чувствуя, что внутри всё будто коробит. — Догадываешься, кто?
     — Неужели Вова?!
     — Ага! Представляешь?!
     — А когда ты его видела? — снова эти нотки ревности в голосе, которые теперь точно не смешат, а будто пристыжают. Но почему?! Мне ведь нечего стыдиться. И Вальди, как выяснилось, втрескался не в меня, а в Боброву. А она тут ещё и допросы устраивает! Ещё немного и я умываю руки! Быть сводней — явно не моё.
     — Дня четыре назад. Шла с вокзала, а они ехали на лыжах по набережной.
     — Они?!
     — Ага, он и его двоюродные братья — близнецы. Вот к ним меня и позвал.
     — Тебя?!
     — Ну, ё-маё, не меня! Нас! И Шуру.
     — У-у-у, — поджав губы, многозначительно потянула Аля, и, отвернувшись, буркнула сквозь зубы: — Вот пусть меня сам позовёт. Например, когда будем кататься.
     Чёрт! Мои жалкие потуги с треском провалились. «Позвал меня» — ну надо же было ляпнуть?! Хотя, по сути, так оно и было. Надо сказать Вальдемару, чтобы сам подбивал к ней клинья. Пусть спросит у «вертопраха» братца, как решаются подобные задачи! Авось Генрих не зря назвал так своего треклятого младшенького отпрыска. А я пас! Довольно!
     Встретиться решили после трёх часов дня у дома Шумилиных, и покататься пару-тройку часиков, пока не начнёт вечереть. Погода была неважной. Сильный ветер крутил позёмкой, а мороз жёг щёки, но мы, невзирая на этот неприветливый денёк, были решительно настроены весело провести время. Разумеется, за исключением меня. Эх, если бы не Шурка…
     Когда мы с Сашей выехали, Мишка и Андрей уже вовсю кружились на лыжах вдоль нашей улицы. Шуру они знали хорошо, но всегда немного побаивались. При виде сестры ребята попытались изобразить радость встречи, но потом быстро умчали подальше. Александра и я стояли у калитки Шумилиных, держа в руках лыжи и дожидаясь остальных ребят. Сестра уже такая взрослая, но в туго повязанном пуховом платке была похожа на матрёшку. Розовощёкая, чернобровая красавица. Взгляд её всегда был немного колючим и сердитым. С характером девица. Малознакомым людям она казалась высокомерной и грубоватой, и отчасти это было правдой. Тётка избаловала их с Женей. Тем более Шура знала, что красива и иногда с её языка срывались колкости в отношении других девочек. Только бы она ненароком не обидела Лисёнка. Подруге сейчас будет особенно неприятно слышать язвительные замечания. Надо как-то отвлечь Сашу от критики в адрес посторонних. Расскажу ей обо всём, что хотела, прямо сейчас.
     — С нами поедут не только Юра и Ваня.
     — А кто ещё? Неужели у кривоногого Ванюшки появился ещё один паж, кроме конопатого Юргена балабола?
     — Ёклмн, Саша! Смотри не назови их так. Они повзрослели, могут и вспылить.
     — Ха, повзрослели. Целы будут. Раньше терпели. Так кто, говоришь, с ними? Семён? Или Спицын-тупицын?
     — Нет, ты его не знаешь.
     — Неужели?! Да я в этой дярёвне всех знаю, — заносчиво выпалила сестра. Она всегда звала Энгельс «дярёвней». Поначалу меня это забавляло, затем злило, но в последнее время я привыкла.
     — Это новый друг и одноклассник Юры и Вани. Зовут Вальдемар.
     — Чего-о?! Вальдема-а-ар? Фриц что ли?! — с некоторым презрением процедила Александра.
     — Саша, он неплохой парень. Только стеснительный и чуть заикается. Ты только не груби ему, пожалуйста!
     — А я что, разве кому-то грублю?! Какие все нежные! — закатила глаза сестрица.
     — Он мой друг!
     — Ого! Фриц и друг. Да они же все один чуднее другого.
     — Может быть, но в одного из них я в-влюбилась, — чуть заикнувшись, ответила я.
     — Лизуха, ты с ума сошла?! В этого что ли, как его… Вальдемара? — удивлённо и слегка смеясь, предположила Саша.
     — Нет, в его младшего брата. А может, и в обоих сразу.
     — Ещё лучше! И как же это вышло? Тебе ж про женихов ни-ни! А тут сразу двое! Второй тоже прикатит?
     — Нет, и они не женихи!
     — Ну-ну, — рассмеялась Лопухова. — А второй-то чего не приедет? Я хоть сравнила бы!
     — Он не дружит с нашими школьными приятелями.
     — Ну, значит, точно чудило какой-то. А с кем дружит?
     — С девочками из своего, из нашего и из параллельного класса.
     — Ого?! Многовато будет! Бабник, значит? — рассмеялась Саша.
     — Их семья из буржуев, вот ребята его и не приняли.
     — Он больше любит девчонок, вот ребята его и не приняли. А зовут как?
     — Бобик, — безотчётно озвучила я то «имя», которым зову Фрида в своей голове. — Ой, то есть Вилфрид!
     Сестра залилась смехом, согнувшись пополам и едва не упав в снег:
     — Ой, мамочки! Это… это… Это что за имя? Вилбик… Бофрид… — на собачий манер выкрикивала Шура, сквозь безудержный хохот.
     — Тише! Тише! Хватит! Вон они!
     В начале улицы показались трое ребят, стремительно ехавших в нашу сторону.
     — Вальдемар это вон тот, дистрофик что ли? — снова хватаясь за живот, захохотала Саша. — Какой длинный! Как шпала! Я точно лопну!
     — Шурочка, пожалуйста, тише. Он мой друг, друг Али и её брата.
     Саша с трудом перестала хохотать, лукаво подмигнула и, поджав губы, кокетливо опустила глаза, увидев подъехавших к нам ребят.
     — Привет, девчонки! — весело поприветствовали нас мальчики.
     — Шура, это Вальдемар — наш школьный товарищ, Вальдемар это Александра — моя двоюродная сестра — из Саратова.
     — Очень приятно! — дружелюбно протянул ей руку Вальди.
     — Взаимно, — понизив голос и жеманно улыбнувшись, пожала ему руку Саша. Можно я буду называть тебя Вова? Вальдемар всё равно не запомню, — мило хихикнула она.
     — Не возражаю, — немного ошарашено ответил, удивлённый такой непосредственностью, Вальди.
     — С приездом, Сашунь! Надолго в нашу «дярёвню»? — слегка поддев сестру, спросил Ваня.
     — Как только услышишь тоскливый мой вой — знай, я решила вернуться домой! — на ходу срифмовала Шура, вызвав задорный смех ребят. Она не лезла за словом в карман и легко могла съязвить, мило улыбаясь и хлопая ресничками так, что ребята ей всё прощали. Вот и сейчас они снова её окружили и без умолку стали тараторить о разных вещах, и казалось, что Саша всегда была здесь и никуда не уезжала. И только мы с Вальди стояли, как неприкаянные, не глядя друг на друга. Он что-то выводил на снегу лыжной палкой, а я, отвернувшись в другую сторону улицы, высматривала, когда же, наконец, появится Аля. После прочтения письма видеть Вальдемара совсем не хотелось. Думала, он не осмелится приехать. Гесс же, увидев меня, вёл себя как-то по-другому, и несколько раз вопросительно присматривался, очевидно пытаясь понять, не выдала ли я кому-нибудь его секрет.
     — Юр, а где Лисёнок? Она придёт? — едва сумела вставить в разговор ребят с сестрой я.
     — Собиралась. Поехали до нас, по пути встретим, — предложил Юра.
     Мы живо понеслись в гору вдоль по улице. Нас догнали затерявшиеся где-то Миша и Андрей и, промчавшись рядом пару минут, снова свернули в другую сторону. Они ещё совсем мальчишки, и более взрослые беседы, Шурины улыбочки и кокетство им не очень-то интересны.
     Наша толпа подъехала к дому Бобровых. Юра побежал в дом за сестрой, но с недовольным видом быстро вернулся.
     — Алька не поедет, — с досадой буркнул он.
     — Ну, ёлки-палки! Что такое? — негодовала я.
     — Передумала.
     — Может, голова болит? После падения она часто жалуется на головную боль, — обеспокоенно предположила я.
     — Ей н-нужно лечение. У н-нас есть очень х-хороший знакомый врач. М-могу попросить м-маму прислать его к Але, — с участливым беспокойством предложил Вальдемар, а Юра метнул в мою сторону недовольный взгляд, и я поняла, что реплика об Алином здоровье была лишней. Видимо, он не хотел, чтобы Вальди знал о головных болях сестры.
     — Ну, может, это из-за погоды, сегодня ветрено. У матери в такую погоду часто мигрени, — неумело попыталась я исправить свою оплошность.
     — Да, наверное, погода. В последнее время так быстро меняется, — подхватил Юра.
     Хорошо, что Шура не вставила какой-то неуместный вопрос про падение, пропустив мою фразу мимо ушей, или специально сделав вид, что ничего не услышала. Как бы то ни было, она снова начала о чем-то щебетать, подтрунивая над Ваней и Юрой, и все благополучно забыли об Але. Все, кроме меня и Вальди. Я размышляла о провалившейся попытке организовать их встречу. Не думаю, что Аля отказалась бы увидеть Вальдемара, значит, голова и вправду болела. Он, по всей видимости, тоже был расстроен, что её нет.
     Всю дорогу по заснеженному лесу в сторону Сазанки мы с Вальди ехали рядом, но не обменялись даже парой фраз. Неужели ему не любопытно, как я выполняю задачу свахи, которую он передо мной поставил. Мог бы тогда хотя бы начать разговор на привычные для нас темы. Мне тоже не хотелось говорить, но на обратном пути, я всё же не сдержалась и, старательно изображая равнодушие, произнесла:
     — Как видишь, я пыталась организовать вашу встречу! Говорила, что ты приедешь с остальными.
     Но в моей интонации, вероятно, всё же слышалась обида, потому что Вальди как-то задумчиво и грустно посмотрел на меня и, покачав головой, чуть слышно произнёс:
     — Ты так н-ничего и н-не поняла… — и, сделав паузу, с неожиданным воодушевлением продолжил: — У неё б-болит голова, п-причём здесь ты? А м-может, не очень-то я ей и н-нужен.
     Мне так хотелось возразить, рассказав об Алиных чувствах, но язык словно примёрз к небу. Не могу! Пусть встретятся, и предупрежу, чтоб разбирались сами! Мне и без того надоело ломать голову по поводу и без. Треклятая любовь!
     Остаток пути мы ехали молча, хотя Ваня и Саша, заметив нашу обособленность, стали уже подшучивать, называя нас голубками, что почему-то смущало Вальди и не на шутку злило меня.
     Начало потихоньку смеркаться, и мы, прибавив темп, съезжали под горку по лесной тропе вдоль озера — в сторону города. Воздух становился всё холоднее. Дома нужно будет непременно выпросить у мамы капельку гусиного жира, чтобы смазать иссушённое морозом и ветром лицо.
     — Хорошо покатались! — на удивление восторженно выдала Шура. — Если так и дальше пойдёт, то мой вой от скуки вы можете и не услышать. Останусь в этой дярёвне и придётся искать жениха. Ванечка, возьмёшь меня в жёны? — кокетливо спросила сестра.
     — Возьму, чё ж не взять-то? Мы, ребята из дярёвни, не гордые, — шутя, ответил Черных.
     Они часто так шутили, даже в детстве. Но, в отличие от меня, Шура относилась к подобным шуткам, взглядам и комплиментам легко, не испытывая всяких глупых переживаний и прочей дребедени. Если бы и я так могла, то в моей душе не было бы обиды на Вальди и злости из-за Фрида.
     Вальди слегка отстал от остальных и, выехав мне наперерез, тихо спросил:
     — Придёшь к Веберам з-завтра в десять? Н-ну к б-близнецам?
     — С Алей?
     — Одна. Или с Шурой. Буду ждать на набережной, — ответил он и тут же развернулся, не дав сказать и слова. Кричать вслед и устраивать разборки при ребятах я не решилась, но внутри всё закипело от недоумения и гнева. Это несерьёзно! Он сам не знает, что ему надо!

     ***
     Ребята едва успели разъехаться, как Шура, с нескрываемым любопытством, начала расспрос:
     — Так, рассказывай по порядку, сестрица. Как так получается, что влюбилась ты в какого-то бабника Вил… фил… ну, в общем, неважно, а Володю, который с тебя всю дорогу глаз не сводил, в упор не замечаешь?
     — Когда?! — изумлённо спросила я, притормозив у нашей калитки и сняв лыжи. — Он на меня и не глянул, и молчал, как рыба.
     — Невнимательная ты, и глупенькая ещё, — покровительственно отозвалась Александра, семеня за мной по тропинке — к сараю — ставить на место лыжи и палки.
     — Здрасте-мордасте! Сама ты глупенькая! — буркнула я, торопливо разместив спортивный инвентарь. — У меня письмо есть! От него.
     — Ого! Любовное?! Ну вот! — перебила меня Шура. — Покажешь?!
     — Любовное, любовное… Только вот любит он не меня, а Алю, — с силой пнула я плохо закрывавшуюся дверь. — А признаться боится и просит, чтобы помогла.
     — Альку?! Эту плутовку рыжемордую? На черта она ему сдалась?
     — Шура, не говори так. Она не плутовка, а милый Лисёнок, и моя лучшая подруга и вообще… не чертыхайся, — перешла я на шёпот, войдя в дом.
     — Так, ты меня не учи и зубы не заговаривай, а живей в комнату и показывай письмо!
     Изрядно задубевшие, мы проскочили пристройку и кухню, где с суровой сосредоточенностью чинил рыболовный чемодан отец. Из родительской комнаты доносилось заунывное «пили» маминой ученицы, а в нашей спальне торчали Верка и, читающая ей сказку, тётка. Всеми правдами и неправдами Александра принялась выпроваживать мать и Веру на вечернюю прогулку. Мол, и погода замечательная, и аппетит нагуляют перед ужином, и спать будут лучше. Поупрямившись некоторое время, тётка всё же согласилась. Она быстро одела сестрицу и, подмигнув нам, прикрыла дверь в спальню. Очевидно, догадалась, что нам очень срочно надо посекретничать.
     — Мировая у меня тётка! — довольно отметила я.
     — А то! Мамка у меня — шик, — подтвердила Александра и с требовательной настойчивостью напомнила: — Письмо!
     Я с бахвальством выдвинула ящик стола, куда кинула конверт с письмом в тот вечер. Сейчас я ей докажу! Ишь, вздумала поспорить! Привыкла, что всё по её. Шаря рукой из стороны в сторону, я не нашла ничего, кроме какой-то столетней шпаргалки по алгебре и Веркиных каракуль с буквой «я», напомнивших о дне, когда впервые встретила скрипача, «я» которого оказалось в сто раз кривее любой каракули!
     — Оно было здесь! Может, выпало?!
     Вытащив ящик, я потрясла его опустевшие недра и, заглянув в каждый угол вокруг стола и рядом, с прискорбием осознала, что письмо исчезло.
     — Верка! Стопудово нашла и показала матери! Малолетняя шпионка!
     — Так, а тебе-то что, раз там про Альку?!
     — Не знаю! Она всё время меня сдаёт! Надоело!
     — Да обожди! Найдём! И с Вовкой разберёмся! Саша Лопухова не будет Сашей Лопуховой, если не выкрутится из всей этой запутанной истории, — повеселила и обнадёжила меня Шура. — Так как говоришь написано в том письме?
     — Синим по белому! Мол, влюблён в Алю и нужна моя помощь, ведь доверять в таких делах больше некому.
     — А что ж он тогда на тебя так таращится и краснеет, как варёный рак? Давай всё по порядку! Как познакомились? Что потом было?
     Я тихонько рассказала ей всё как есть, все свои мысли и ход событий, связанных с братьями Гессами, с июня прошлого года. О встрече с Вальди в лесу у Сазанки, о катании на велосипеде и совместном времяпрепровождении в нашей компании до того времени, пока ему это не запретили. Про первый урок самовлюблённого скрипача у мамы. О том, что всё лето не знала его имени. О знакомстве в парке. О встрече с Вальди в сентябре у их дома, когда выследила, где живёт их семейка. Потом у немецкой школы. О сплетнях, которые Фридли распространил по школе. О праздновании Нового года у нас дома и гадании на свинце с предсказанием дружбы и неразделённой любви. О том, как перед новогодним концертом столкнулась с Фридом в дверях учительской. Об испачканном чернилами платье, о его помощи с новым нарядом и споре на свёклу. Рассказала историю моего провального выступления и про поддержку Вальди. Затем подробности «свекольной истории», не скрывая даже провалившуюся попытку украсть его карточку. О том, как по глупости задумала подружиться с Фридом и едва ли не пошла на свидание непонятно куда. Про рождество у Большаковых, подарки Вальдемара мне и Але. О немецкой версии моего имени. И игре в прятки, закончившейся падением подруги. Про мои слёзы и очередные утешения от Вальдемара. О том, как он согрел меня, накинув свой ватник, и как взял за руку, а потом смутился. О болезни оспой и шрамах на Алином лице. Потом о встрече с Вальди на набережной и его непонятной и плохо расслышанной мною фразе, похожей на meine Liebe, вместо моего имени. Про историю с «Коляской», библиотекой и свинцовым цветком. А после про письмо, отрезанные волосы и приглашение к близнецам Веберам.
     Закончив, наконец, свою историю, я почувствовала себя так легко, будто камень с души свалился. Главное, чтобы отец ненароком не стоял всё это время под дверью. Хотя, похоже, в нашей семье подобные замашки есть только у нас с Веркой. А ещё, как выяснилось, не гнушаемся и воровством. Одна — писем, другая — карточек… Саша всё это время лежала на кровати и, задумчиво глядя в потолок, перебирала пальцами. Выслушав мою исповедь от начала до конца, она, немного помолчав, выдала:
     — Всё ясно. Ромашковый сбор развели.
     — Чего? Не поняла.
     — Ну как? Любит, не любит и всё такое. Одна вбила себе в голову какого-то смазливого, но якобы «очень талантливого» хвастуна и хама. Другой боится глупых предсказаний о неразделённой любви и друга обижать не хочет.
     — Какого друга?
     — Ну, Юрку! Ясно же — надумал удачно устроить будущее твоего рыжемордого Лисёнка. Когда ты сказала, что Вовкин отец — член партии, председатель потребкооперации и хозяин самого красивого дома в городе — всё стало ясно. Вот Юрец на тебя сегодня и обозлился, когда сболтнула, что у Альки голова болит. А если б они ещё от Володьки её шрамы не прятали, был бы вообще каюк.
     — Дело не в том, кто отец Вальдемара, Аля влюбилась в него с первого взгляда.
     — Как влюбилась, так и отвалилась. Он втюрился в тебя, а ты в него — всё ведь ясно! Остальные идут лесом.
     — Ещё чего! Неправда! Он был другом, а теперь разочаровал.
     — Ты вот что: разберись в себе! А даже если не втюрилась, главное, что втюрился он. А всякие нарциссы, вроде его братца, пусть под мелодию своей скрипки гуляют вальсом, ну или натирают мешок свёклы, а лучше сразу два!
     — Ш-ш-ш! Тише. Вдруг батя услышит, — испуганно зашептала я.
     — Да я за этим тошнотным пиликаньем, — слегка раздражённо кивнула Саша в сторону родительской спальни, — себя еле слышу! Этот твой Бобик также играет?!
     — Если бы… Он такой…
     — О-о-о… Плохо дело! Лучше послушай, что скажу: моя мать влюбилась и вышла замуж за первого красавца и что? Теперь работает за двоих и света белого не видит, хоть в отпуск на эти несколько дней вырвалась, чтоб на отца не глядеть. Батя, кроме себя, никого не любит. Себе такого счастья хочешь? Спасибо хотя бы мы с Жекой внешность отца взяли, жаль только что фамилия лопушиная в комплекте шла. Недаром же говорят: с лица воды не пить! А на твоего прынца ещё поглядеть надо. Но, судя по Володьке, ничего особенного в его братце точно нет. Поди, такой же дрищ. Ты достойна самого лучшего, сестрёнка. Ты у нас такая красавица, только вот волосы зря обкорнала. И не говори, что не из-за Вовки. Был бы безразличен, неужто косы бы резала, ревела, голову бы морочила?! А Володька твой хоть и не красавец, зато на руках тебя носить будет! Только больно тощий. Надуем, чтоб не надорвался, но лишь слегка, чтоб не взорвался.
     Вот же рифмоплётка. Мы дружно захохотали. Но я осталась при своём мнении, сказав:
     — Лисёнок и Вальди должны быть вместе! А я буду одна.
     — Значит, всё-таки Бобик? — разочарованно и слегка пренебрежительно вздохнула Шура.
     — Он мне не пара. Но, как на меня смотрит, как улыбается! Не верю, что это ничего не значит.
     — Значит. Я могу тебе рассказать, что это значит и к чему приведёт, если не одумаешься. Правда мой рассказ тебе вряд ли понравится, — слегка ухмыльнувшись, она прищурила глаза, и её намёк стал более чем ясен.
     — Саша! Я не такая! — оскорблённо выдала я, но тут же осознала, что это полнейший самообман. Я такая же, как и все, и не смогла бы устоять, если бы в тот первый раз внезапно не появился отец Вилфрида. А вторая попытка, о которой, я тоже тактично промолчала… При более удачных обстоятельствах я бы, не раздумывая, приняла тот поцелуй. Зачем врать себе, как давно и упоённо о нём мечтала?! Так же как и о тайном свидании. Если бы только Фридли не был столь ветреным, если бы сказал те слова, которых так жду, я непременно подарила бы ему всё, абсолютно всё, что может подарить девушка своему возлюбленному, как бы стыдно мне сейчас не было. И да, я снова схожу с ума, мечтая о нашей встрече. Я непременно должна сказать, что согласна на перемирие! Может, со второй попытки всё сложится иначе.
     — Последний раз была не такая, а за два предыдущих сильно подкачала. Лучше забудь от греха подальше этого Бобика или как там Ви… Ва… тьфу ты… Вивальди. Он и так уже слишком долго играет на струнах твоей души и нервах.
     Мы ещё долго тихонько спорили об отношениях Фридли к девушкам, о дружбе «по расчёту», как вдруг услышали голоса Веры и тёти, вернувшихся с прогулки, и Шура решила завершить нашу беседу напутственными словами:
     — Рано тебе ещё о ребятах думать. Присматривайся, дружи, но сердце держи на замке. И не ходи больше к нему домой! Не давай повода для сплетен. У тебя в этой дярёвне ещё сестрёнка подрастает, да и тёть Лена с дядь Петей не должны стыдиться, что ты их дочь. Ты слишком эмоциональная и поспешная в поступках — можешь легко наломать дров, только вернуть всё назад будет поздно. Уж извини за прямоту.
     Не ожидала от неё подобных поучений и серьёзных речей. Не хуже мамы. Хорошо, что не рассказала ей большего. И про «поцелуй» с Вальдемаром на озере тоже. Ну и, конечно, про две несостоявшиеся попытки сделать это с Фридом. Саша, наверняка, начала бы ещё больше за меня переживать или записала бы в форменные распутницы. Хотя, пожалуй, в своих мыслях, я такая и есть.
     Переведённый на тему учёбы разговор стал облегчением, но стыд продолжал незримо грызть нутро. Из прихожей было слышно, как тётя Маша велела Вере снять пальто, варежки и валенки, чтобы просушить. Следом тётка пошла в кухню и, скомандовав собирать ужин, вместе с отцом начала хлопотать у печи. Раздалось грюкание открывшейся заслонки31[31], посыпались глудки угля, заскрежетала кочерга и скрипнула ручка чайника. В спальню вошла сестрёнка с красными от мороза щёчками и немного неуклюже принялась снимать гамаши и свитерок.
     — Верочка, как провели время? — спросила Александра.
     — Хорошо! Слепили снеговика.
     — Наша маленькая скульпторша, — Шура обняла её и усадила на колени. Сестре уже шёл девятый год, но мы до сих пор воспринимали её совсем крохой, как самую младшую в нашей семье. Да и ростом она, по сравнению со сверстниками, совсем мала. Я и сама небольшого роста и не расту уже второй год, видимо, так и останусь не выше полутора метров.
     Вера тихонько сидела на коленях Саши, играясь с её косичками. Она такая спокойная и милая — настоящий ангелочек. Ещё по-детски пухлые щёчки, крохотные ручки, наивный и добрый взгляд. Даже не верится, что умудрилась стащить и спрятать письмо Вальди. Шура, словно прочитав мои мысли, тихонько спросила:
     — Верочка, ты случайно не видела моё письмо в маленьком конвертике. Вон там — в выдвижном ящике?
     — Нет. Письма от вас не здесь, они у мамы в тумбочке, — растерянно отозвалась сестрица, и было ясно, что она совершенно не знала, о каком письме идёт речь.
     Саша сочувствующе вздохнула, видимо, как и я, заключив, что письмо нашёл кто-то из родителей.
     То и дело пищащая невпопад скрипка, наконец, смолкла. Сейчас мать проводит ученицу, и сядем ужинать. Вот и пронаблюдаю за тем, как ведут себя родители. Но скорее всего, пока у нас гости, мне не будут устраивать разнос за переписку с мальчиком, даже если она касается вовсе не меня и в ответ я не писала ничего. А, в самом деле, может, стоило бы ответить?! Они вряд ли бы узнали, но было бы уже не так обидно выслушивать ругань в свой адрес. Написать бы Вальди, что я, конечно, друг, но не сваха, так что пусть преодолевает страх и признаётся во всем сам! Спрошу мнение Саши на этот счёт. Но мне кажется, будущий лётчик должен быть орлом, а не зябликом! В 14-ой лётной уже есть один засеря в лице Большакова Лёшки.
     Мы сели ужинать. Трапеза была гораздо более скромной, чем вчера — жиденькая уха из стерляди и ватрушки, оставшиеся со вчерашнего дня. Но и это было за счастье. Конечно, рыба у нас всегда была вволю и иной раз даже начинала надоедать, а вот ватрушки мама пекла только по особым случаям. С мукой было тяжело. В магазине её, как и многие другие товары широкого спроса, часто отпускали по карточкам32[32] или продавали втридорога из-за постоянного неурожая, вызванного засухой. Порой становилось страшно, что повторится такой же голодомор, как четыре года назад. И тогда почти на все товары снова введут продовольственные карточки, а вместе с ними вернутся многотысячные очереди за буханкой хлеба. Мама и отец стояли в них ежедневно по несколько часов, так, что и работать было некогда. В тех очередях случались и драки. Старушка Нина Захаровна очень тяжело перенесла то время, мне было бы очень трудно пережить её уход. С мыслями об этом я снова безмолвно стала молить Бога о хлебе на столе. Вот в этом братья Гессы меня ни за что не поймут. Эта беда никогда не коснётся их в той мере, в которой затронет таких, как мы.
     После ужина я и Шура принялись гадать на картах, изъясняясь жестами и намёками, дабы не выдать лишнего «шпионке» Верочке. За картами время пролетело так быстро, что мать с отцом то и дело принялись сновать мимо нашей комнаты, всем видом показывая, что пора отходить ко сну. У нас было заведено укладываться не позже 10 вечера, а мы с Сашей, снова, как и вчера, нарушаем все правила и мешаем Вере. Так что нужно немедля отложить все разговоры и предсказания на другое время, и разобрать постель.
     Моя кровать всегда была аккуратно заправлена, и лежать на ней днём было не принято, чем часто пренебрегала Шура. Постель в комнате — целое произведение искусства. По утрам на её заправку уходило не меньше пяти минут. Сперва я взбивала высокую пуховую перину, разглаживала и встряхивала белоснежные хлопковые простыни и одеяло. Каждые две недели мать тщательно стирала бельё, тратя на это всю субботу, после того, как заканчивала работать и часть воскресенья, после завершения дополнительных занятий с учениками. Она вымачивала простыни, пододеяльники и наволочки в растворе соды и мыла, добавляя в смесь скипидар и нашатырный спирт. Затем тщательно вываривала примерно полтора часа, стирала на доске и подсинивала при последнем полоскании. Поэтому, заправляя постель, я не только любовалась белизной ткани, но и чувствовала приятный хвойный аромат, который придавал белью раствор скипидара. Встряхнув и расправив простынь, я идеально ровно расстилала её поверх перины. Сверху простыни — одеяло, формируя одинаковую высоту конструкции. Затем стелила на край белый подзор с выбитым внизу узором, потом плотное, красное с чёрным и белым покрывало. Мама называла его конёвым. Затем ставила в крайний левый угол постели две подушки, предварительно хорошо их взбив, а после завешивала атласной тканью красного цвета, поверх которой стелила вывязанную коклюшками накидку с красивыми цветочными узорами.
     В нашем доме было много подобных накидок, воротничков, скатертей, платков. Моя бабушка плела коклюшкам и до революции продавала свои изделия, выручая хорошие деньги. Мама иногда жалела, что не научилась у неё этому виду рукоделия. А бабушка, между тем, и на фортепьяно успевала играть так, что в их доме часто собиралось множество гостей. Маме же в наше время всё равно не позволили бы продавать изделия ручной работы. Нынче коль хочешь вязать или шить — милости просим в швейный да ткацкий цех, а торговать, да капиталами ворочать ни-ни.
     Кроме салфеток, скатертей и остального убранства комнаты, плодом бабушкиных трудов был белоснежный кружевной воротник-пелерина, ещё ни разу не надетый ни в пир, ни в мир, ни в добрые люди. Мама рассказала, что когда я родилась, бабушка связала его специально для меня. И этот подарок, конечно, был мне очень дорог, но вешать на себя все эти кружавчики всё равно претило.
     Расстелив постель, мы с Шурой снова расположились валетом. Вера уже давно была в кроватке, снова недовольно ворочаясь, из-за наших с Сашей затянувшихся посиделок. Дождавшись, когда сестра, наконец, засопела, я тихонько спросила Шуру:
     — Как думаешь, стоит ли идти к близнецам? Без Али как-то неправильно. Она ждала, что Вальди сам её пригласит, но не приехала кататься.
     — Ну, пусть ждёт дальше. А мы пойдём! Должна же я оценить красоту настоящих арийских парней, — шептала Саша.
     Внутри что-то запорхало, и вместо братьев Веберов, я представила братьев Гессов.
     — Дурочка! То говоришь, с лица воды не пить, то собираешься посмотреть, как выглядят близнецы, — возмутилась я, заодно вразумляя саму себя. — Одно скажу точно: одинаково! Так что не вижу смысла тратить время.
     — Очень остроумно! А раз не видишь — пойду одна.
     — Да спи уже!
     — Сама спи!
     В отличие от меня, Шура заснула почти сразу. А в моём неуёмном котелке, как обычно, роились тучи мыслей. О предстоящем концерте, идти на который совершенно не хотелось, даже, несмотря на то, что не задействована в выступлениях и Шура, скорее всего, пойдёт со мной. О том, что придётся играть роль свахи для Али и Вальдемара, пока Вилфрид по-прежнему будет вызывать ревность и произносить едкие замечания, для коих моя «причёска» станет очередным, прекрасным поводом. Даже не знаю, что из этого перечня неприятных вещей поставить на первое место. Но одна мысль по неясной причине грела и одновременно тревожила душу сильнее всех прочих — приглашение к Веберам. И, пожалуй, как бы я ни хотела посмотреть рисунки Вальди, не стоит предавать подругу.
     

Глава 21 — Приятель, не злись

     Утром меня разбудил мамин шёпот:
     — Надень вот эти, Петя. Они суконные. Тебе вязала. Обед принесёт Лиза. Хорошего дня!
     Раздался звук поцелуя.
     — Отстань, Ленка. Некогда! — сурово буркнул отец.
     Мать любила его, но в ответ он никогда не был нежен, отталкивая и осекая почти любые проявления чувств. Неужели все взрослые такие? Не может быть. Шура права: Вальди совсем другой. Он и в правду мог бы носить меня на руках. Но, увы, я всего лишь сваха.
     Из кухни доносился запах пирожков. Видимо тётка выпросила у матери муки и решила нас побаловать. Манящий аромат быстро заставил нас вылезти из-под одеяла. И Вера тут же отправилась на разведку в кухню, где после неудачной попытки выклянчить пирожок, принялась громко рассказывать маме и тётке про то, как вчера мы опять не давали ей спать. Мы с Шурой рассмеялись и тут же стали воодушевлённо шептаться о предстоящем дне и по очереди глядеться в привезённое сестрицей небольшое настольное зеркальце.
     — Хватит тянуть: длиннее не станут!
     — Всё так невовремя. 23-го первые танцы. Скажи честно, я уродина? — обречённо вопрошала я, натягивая старенькое платьице.
     — А-а-а… — потянула Шура, закатив глаза. — Ну, сколько раз тебе говорить: это самый никудышный способ получить комплимент. С волосами, конечно, сама виновата. Теперь только ждать, когда отрастут. Ну, хоть с платьем не напортачь: не надевай это убожество! — со смехом и нескрываемой брезгливостью воскликнула Лопухова, глядя на моё единственное «парадное» платье. — И сегодня тоже. Снимай сейчас же!
     — Другого нет.
     — А вот это? — вытянула Шура из шкафа подарок Полянской.
     — Стало узко в груди.
     — О! Неужто всё-таки надумали вырасти?! — хихикнула сестра.
     — Отстань, дурочка! Вот это платье в самый раз. У меня нет белья, а оно плотное. Да и вообще, что не так?
     — Оно выцвело, и латка на подоле!
     — Ну и что?! А латка и не видна.
     — Видна, она не такая блёклая, как всё остальное. Снимай! Не позорься! Сегодня наденешь одно из моих. А на концерт то, что привезла мама. Оно тоже плотное.
     — Нет, это!
     — Не спорь — скоро пойдём. Выбирай: серое или жёлтое.
     — Серое, — нехотя взяла я более простой и неброский наряд, в котором эти пару дней ходила сестра.
     — Зря! Ребята любят яркое, — хихикнула сестрица, отложив для себя жёлтое платье из шерсти с выпуклым фиолетовым цветком справа на груди, вышитым в технике рококо. — Пошли пока что завтракать. Тёть Лена уйдёт и наденешь. И хватит нервничать! Это же не свидание тет-а-тет. Как, например, со всякими Бобиками.
     — Саша…
     — И потом, Вовка явно не такой нахал. И ведёт себя совсем наоборот.
     — Да, он всегда так взволнован. Иногда даже раздражает.
     — Напрасно. Это — явный признак…
     — Признак?
     — Парни робеют, когда им нравится девушка, — подмигнула Шура, назвав меня девушкой, как один из близнецов. Похоже, я действительно совсем взрослая! А вывод о Фриде, увы, напрашивается сам собой, — рассудила я, тяжело вздохнув.
     — Одного не пойму, почему передумала?
     — Не спрашивай, а то опять передумаю! А без Али всё равно не пойду.
     — Нет, пойдёшь! Прекрати уже с ней нянчиться. И вообще, что тут такого? Просто идёшь весело провести время.
     — Я должна её поддержать, ей сейчас нелегко.
     С той злополучной Рождественской ночи Аля, и правда, стала совсем иной, что-то в ней изменилось, сломалось, глаза потухли.
     — Легко, нелегко, а особое приглашение подавай! По мне так: зовут — иди, без лишних выкрутасов.
     — Но Вальдемар её не звал.
     — А раз не звал, зачем ты ей вообще сказала?!
     — Так он же свести просил!
     — Да как ты не поймёшь?! Он тебя проверял! То-то вчера поглядывал, обиделась или нет. А раз обиделась — значит, нравится, раз нравится — значит можно приглашать. Осторожничает. Железная отливка — тебе не шутки! — издевательски усмехнулась Шура, а я испытала невероятно странный внутренний восторг. Что ещё за ерунда?! — А подружку твою и звать-то никуда не охота. Вечно надутая, как мышь на крупу. Завидует, ревнует. Ребята таких не любят. И шрамы тут вообще не причём. У меня, например, нос курносый и обувь разного размера и ничего. Друзей хоть отбавляй. А ты, если бы не мои вразумления, стала бы не хуже Бобровой!
     — Ой, ой, ой… прям пропала бы.
     — Не зли меня и давай топай! Пока там без нас все пирожки не съели.
     Мы сели завтракать большой девчачьей компанией, смеясь над Верой, щёки которой были почти с идеальной симметричностью вымазаны повидлом. Вдруг скрипнула дверь, и мне на секунду показалось, что Аля, передумав, решила пойти к Веберам вместе с нами. Но это была вовсе не Боброва, а Черных.
     — Доброе утро, Катюша. Садись с нами завтракать, — с улыбкой пригласила за стол мама.
     — Нет. Спасибо. Я позавтракала. Я на минуту. Лиз, скажешь задания на завтра?
     — Скажет-скажет, но сперва съешь пирожков. Таких ты точно не ела, — защебетала тётка.
     — Давай, Катюх, пока чай горячий! — подмигнула Шура. — Мамка — мастер по пирожкам.
     Я, подбежав к Кате, принялась стаскивать с неё полушубок и толкать к столу. В голове возникла одна очень неплохая идея.
     — А что сама задания не знаешь? Болела? — дёрнул чёрт Шуру.
     Катя, угнувшись, отрицательно покачала головой. Вчера ей вздумалось удрать с двух последних уроков.
     — Нам почти ничего не задали! Одно упражнение и пару задач. Я тебе всё объясню, — тут же проговорила я, спасая ситуацию, но, как и ожидалось, мать не преминула вмешаться с ликбезом:
     — Катя, ты хорошая девочка. Прогуливать уроки — очень пагубная привычка. Советским школьникам не пристало такое поведение. Как вас в комсомол принимать будут?! — тут же обобщила она, имея в виду, прежде всего, меня. — Вспомните дедушку Ленина: учиться, учиться и ещё раз учиться. Знание — сила.
     Да, да, да. Как можно забыть эти набившие оскомины фразы, даю голову на отсечение, что каждый из нас слышит их по сто раз на день.
     — Мне пора к Гессам, — неожиданно резко завершились нравоучения. На наше счастье Бобик ждал дрессировки. — Лиза, отнесёте отцу обед. Всё в сумке — на веранде. Пирожки на печи. Заверни получше, чтоб по дороге не остыли. Всем хорошего дня.
     Быстро объяснив Кате домашнее задание, я предложила ей пойти к Веберам вместе с нами. В отличие от Бобровой, Черных любила новые знакомства, и особого приглашения ей точно не требовалось. Её даже не волновало старенькое платьице и растрепавшиеся косы, которые я всё-таки переплела. Шура в это время успешно сбагрила Веру на тётку и перепоручила им отнести отцу обед. А пока Вера побежала за нарядом для куклы, Саша воодушевлённо шепнула матери, что мы идём в гости к немецким близнецам и их двоюродному брату — художнику.
     — Интересно! Глядите не чудите, — с лёгкой строгостью и добротой наказала тётка, без вопросов согласившаяся нас «прикрыть». Как же я всё-таки люблю тётю Машу!
     Мы поздно вышли и я, быстро семеня впереди, принялась торопить девочек:
     — Чего плетётесь как сонные?! Шустрее! Нас давно ждут!
     — Это я вас задержала. Со своими уроками, — сокрушённо повинилась Катя.
     — Спокойно! Подождут. Сам виноват, что так рано позвал. Чего не в восемь?! — возмутилась Саша и тут же подмигнула: — Девушки могут себе позволить немножко опоздать. Особенно Лизка.
     Она издевается?! Ещё не хватало слухов про меня и Вальди. С другой стороны, Катюшка — человек проверенный — болтать не будет.
     Мы вышли на набережную и сразу заметили трёх высоких парней. Забавно, что мы втроём, напротив, такие коротышки.
     — Ну, симпатичные. Шнобеля чуть тяпкой подрубить и можно в артисты, — усмехнувшись, шепнула Шура, подходя к ребятам, те в свою очередь тоже о чём-то смущённо хихикали. Вова определённо очень ждал нашей встречи, так робко и радостно поглядывая на меня, что я вдруг ощутила, как внутри, словно птичка, бьётся трепетное счастье. Я вмиг забыла о Шуре, Кате, Веберах. Казалось здесь — посреди утренней заснеженной набережной в этот миг только я и этот застенчивый, непорочный ангел. Неужели это и есть любовь?! Нет, не может быть! Я ни за что не предам подругу! Что бы ни говорила Шура, в письме было написано совсем другое.
     — Всем доброго утра или дня! Это моя двоюродная сестра — Александра, из Саратова. А это Катя — моя подружка, мы в одном классе.
     — Пауль.
     — Петер.
     Наперебой представлялись ребята, пожимая девочкам руки. Оба брата до самого дома то и дело поглядывали на Шуру. Кажется, она и здесь скоро завоюет целую армию поклонников. Я же продолжала ловить счастливый взгляд Гесса, поминутно прятавшего застенчивую улыбку. Как же его понять?!
     Мы вошли во двор Веберов и ребята тут же потащили нас в огород. Здесь, рядом с дровником, красовался тот самый полноразмерный И-15, которым мальчишки так хвастали в прошлую встречу. Я много раз видела карточки, рисунки и схематичные чертежи бипланов. Эти этажерки, как называли их в простонародье, сыграли большую роль в спасении челюскинцев. С тех пор почти каждый мальчишка, да и многие девчонки грезили небом. Но одно дело книжки, рисунки и модельки, но другое дело это! Почти настоящая машина! Даже кабина с креслом и какими-то рычагами! Роль козырька выполняли соединённые полукругом стёкла, в качестве сидения — старое кресло с мягкой спинкой. Ребята даже обшили конструкцию брезентом. Защитный цвет материала с нарисованными краской тёмно-зелёными разводами и полосками придавал машине, пожалуй, даже слегка пугающую натуральность, насколько я вообще могу об этом судить. А тройка на хвосте и большая красная звезда на фюзеляже делали истребитель чуть более «дружелюбным». Мы с девчатами принялись восторженно восклицать, какая же прекрасная вышла машина и сокрушаться, что она, увы, не летает. По очереди усаживаясь в кабину и деловито крутя рычаги из старых трубок, железок и деревяшек, мы мнили себя опытными лётчицами, а наводя длинный черенок от лопаты на соседский забор ещё и отменными стрелками из «пулемёта». Мы гудели, трещали, гремели и, на славу повеселившись и немного успев заморозить сопли, направились в дом.
     Небольшой домишко был похож на барак — вытянутый, но узкий. В одной его части жили хозяева, а в другой был хлев, в котором содержали скот. Интересная задумка. Они могли легко кормить свою живность в любое удобное время, и для этого не нужно было надевать что-то тёплое и идти в стоящие особняком сараи, как заведено у нас. Жилая часть дома оказалась совсем крошечной, а у Гертруды — матери Веберов, дающей уроки немецкого языка, сегодня было сразу несколько учеников. В общем, яблоку упасть негде. Только нас тут не хватало. Тихонько поздоровавшись, мы прошмыгнули в уголок за печкой.
     — Пойдём на веранду, — вполголоса проговорил Пауль. — Прохладно, зато есть стол и лавки. Места всем хватит.
     Прекрасно. Хорошо, что я ещё не успела снять шапку и не сниму — причина теперь есть. И платье вполне могла бы оставить своё.
     — Вальди, бери альбом, — протянул Петер рюкзак Гессу, и тут же с лукавой улыбкой достал из ящика стола какую-то красную коробку, — а я возьму вот это.
     — А это что?
     — «Mensch, ärgere Dich nicht» иначе говоря «Приятель, не злись». Это немецкая настольная игра, Александра, — ответил Пауль.
     — Как интересно, как интересно! Научишь играть, Паша? И можно просто Шура, — кокетливо улыбнулась сестра, слегка смутив Пауля.
     — Научим-научим! Лучше всех играть будешь, — обнадёжил более непосредственный и улыбчивый Петер.
     — Пойдёмте, маме мешаем, — поторопил Пауль.
     Мы вышли на веранду, и расселись по лавкам — мальчики напротив девочек. Катя ухватила коробку с игрой:
     — О, знаю похожие игры! Брат рассказывал. Нужно кидать кости и двигаться по полю до финиша. Кто первый пришёл — тот победил.
     — Почти что так, — ответил Петер. — Но в этой игре есть особое правило. Если двое участников, оказались на одном поле, то тот, кто пришёл на него первым, должен вернуться на старт.
     — Ещё чего! Я же невиновата, если чьи-то руки-крюки выбросят кубики так, что этот некто окажется на том же поле, что и я. И почему это я вернусь в самое начало?! Я же пришла первая! Это не честно! Пусть сам идёт назад!
     — Потому и название такое — «Приятель, не злись», — пояснил Петер.
     — А Лизка ещё и играть не начинала, а уже злится, — хихикнула Катя. — Это же просто игра!
     — Ну, вот и играйте сами, а я лучше Володин альбом посмотрю.
     — И я, и я! — подхватили девочки. — Игра подождёт.
     Вальдемар слегка взволнованно протянул нам жиденький альбом, со связанными верёвкой страницами. Кто-то явно убрал или выдернул отсюда добрую половину художеств. На первом же листе красовался берег родной Волги в тот самый день, когда мы с Вальди встретились после затянувшихся каникул. Так натурально! Будто открытка или карточка!
     — Красота! — дружно воскликнули мы.
     Какого чёрта было так скромничать?! Его рисунки ничуть не хуже, чем игра брата на скрипке! Если вообще можно сравнивать одно с другим! Боже мой, как теперь вообще возможно разобраться в своих чувствах, если оба брата просто до безумия талантливы и интересны?! Ну почему Вальдемар не похож на Вилфрида так же, как Пауль похож на Петера?! Я вот-вот сойду с ума!
     — Очень здорово! Ты давно рисуешь? — поинтересовалась Катя.
     — С д-двух лет, — усмехнулся Вальди. — Начинал с к-клякс.
     — Прогресс налицо! — хихикнула Шура, продолжая быстро переворачивать страницы.
     — Пока я б-больше п-пейзажист, — смущённо ответил Гесс. — Но в планах освоить портреты.
     — А ещё моделист. Где альбом с самолётами? — спросил брата Петер. — Там не меньше полусотни! И эскизы чертежей есть!
     — Дык н-не п-принёс. Д-девочкам это неинтересно.
     — А я уже… — на радостях начала я, едва не брякнув, что уже видела несколько рисунков с самолётами в комнате Вальди. Вот садовая голова! Чуть себя не выдала. — Уже их представляю. И очень даже интересно! Вживую ведь показали. Пусть и нелетающий. Я вообще обожаю самолёты!
     — А м-может тоже п-пойдёшь в лётную школу?! Там з-здорово!
     — Ну не знаю. Как-то не думала.
     — З-запишись в аэроклуб! Там интересно! Мы т-туда уже д-два года х-ходим! Если ч-что п-поможем, ч-чем можем! Да, рябят?
     — Конечно! Без вопросов, — отозвались близнецы.
     — Лучше как-нибудь прокатите по небу! Всегда мечтала полетать.
     — Не налеталась прошлым летом? — рассмеялась Катя, вспоминая мои полёты с велосипеда.
     — А вообще, способности к рисованию у Вальди от отца. Дядька даже у нас в музее выставлялся. Когда молодой был, — с гордостью проговорил Пауль.
     — Ж-жаль без толку, — сокрушённо вздохнул Вальди.
     — А что рисовал? – поинтересовалась я.
     — П-пейзажи.
     — Ну, тогда неудивительно, что без толку. Теперь идейность нужна. Народность. Про соцреализм33[33], думаю, все слышали?
     — Об искусстве, Лизка, вы с Вовкой тет-а-тет поговорите. Без всяких там невежд. А пока давайте поиграем! — шутливо перевела беседу Шура, заодно наведя мостик, для наших будущих встреч. Ну и хитрая же ты бестия! Ещё и рисунки толком рассмотреть не дала. Всё пролистала и отдала Гессу альбом. Хотя, пожалуй, встретиться с Вальди и неспеша поговорить о рисовании — прекрасная идея — с восторгом заключила я, но тут же вспомнила об Але. Возможно ли после подобных рандеву с возлюбленным лучшей подруги оставаться таковой для неё? Сегодняшние посиделки и без того терзают мою совесть даже несмотря на наличие компании.
     — Ага! Позлимся! — нетерпеливо потирая руки, отозвался Петер.
     — Либбет, давай с нами. Б-будет весело!
     Нам выделили три камушка, на которых каждая нацарапала монеткой свои инициалы. Все «встали на старт» и первыми шестью ходами ввели камушки в игру. Всё закрутилось, зазвенели кости, послышались первые возмущения отброшенных в начало. И в правду весело, а время летит стрелой. Особенно радует, что два кона подряд я финиширую в первой тройке. Мало по малу солнце перестало слепить глаза, а в желудке заурчало. Похоже время обеда! Пауль притащил каждому Berliner или Berliner Pfannkuchen или Берлинский пончик. От нашего пирожка он отличался только идеально круглой формой и начинкой: обязательно сливовое или клубничное повидло. С аппетитом умяв угощение, мы продолжили игру.
     — Твой ход, Лизка. И только попробуй выбросить меня во второй раз! — сквозь зубы пригрозила Катя.
     — Смотрите-ка, сама доброта. Это же просто игра! — повторила я Черных её же фразу.
     Мы продолжали смеяться и оживлённо комментировали игру. Внезапно дверь с силой отворилась, ударившись о стену, и на пороге появился Бобик. Получается, что дрессировка завершилась, и мама уже вернулась. Надо бы тоже поторопиться, некрасиво подставлять тётю, да и треклятое домашнее задание само себя не выполнит.
     — Ну, зачем каждый раз так хлопать?! — возмутился Пауль. — Как ненормальный!
     — Так он и есть ненормальный. Бешеный Бобик!!! Вы разве не знали?! — издеваясь, захохотала я, вспомнив рассказ Вальдемара о бешеном соседском псе, заколотом вилами.
     Саша и Вальди залились смехом. А Веберы и Катя с недоумением и неким осуждением поглядели на меня. Плевать! Уж я-то наверняка знаю, какой Бобик на самом деле. И Вальдемар знает.
     — Да и как тут не сбеситься: такой мороз, а он без шапки.
     — Дык он же п-пёс — его ш-шерсть греет, — подхватил Вальдемар. — Вон к-какой л-лохматый.
     Незваный гость, ухмыльнувшись, со всей силы, вернее дури, постучал валенками об порог, сбивая снег и подошёл к нам.
     — Слышь, псиный брат, мать в конуру зовёт. Уроки учить надо, — обратился он к Вальди так, будто остальных здесь и вовсе не было. Вот это хвалёная немецкая вежливость! Открыл дверь чуть ли не с ноги, очевидно не в первый раз пренебрегая хозяйской просьбой, и даже никого не поприветствовал. И ещё смеет называть меня невоспитанной?!
     — А тебя надо учить здороваться!
     — Здравствуй, Аза! — с мягкой вкрадчивостью обратился ко мне Вилфрид, словно к душевнобольной. — Полегчало?
     — Полегчало! Только я здесь не одна. Поздоровайся со всеми, Бобик. Или столько команд сразу ты не осилишь? Понимаю, бешенство — тяжкое бремя.
     — Конечно, понимаешь. Вон как с порога набросилась. Ты бы прививку сделала! Время идёт, — усмехнулся Фрид, а я, растерявшись, слегка толкнула Сашу в бок, мол, выручай, но сестрица до сих пор продолжала хохотать. — Пошли, братец, спасайся от укусов! Опаснее всего шея и лицо, особенно губы. Бешенство в 90 процентах случаев.
     В одно мгновение все стихли. Шутка оказалась слишком двусмысленной и резала слух. К чему он клонит? Он знает про «поцелуй» на озере или решил, что мы стали влюблённой парочкой и вот-вот повторим это снова?! Это ревность?!
     — П-проваливай! Мы играем не в-видишь?! Доиграю — п-приду.
     — Давай помогу, — Фрид резко плюхнулся на скамейку, потеснив брата и, оказался в точности напротив меня. — Ды-ы-ык, ты выигрываешь?! Неужели?! То-то не хочешь уходить. А рядом… Л.А., — презрительно прочёл он инициалы на камушке. — Того и гляди вырвется вперёд.
     — А тебе что жалко?! — возмутилась я.
     — Конечно! Разве можно обставлять немца в немецкой игре?! Слушай сюда: теперь это я, — холодным металлическим голосом проговорил Вилфрид, указывая на камушек с инициалами В.Г. По телу прокатилось подобие страха. Игры с ним для меня заканчиваются крайне неприятно. — Проиграешь — попросишь прощения за кличку и забудешь о ней насовсем. Выиграешь — расскажешь всем присутствующим историю про фотокарточку или про платье. Любую на выбор. Хотя нет. Обе! Для прослеживания взаимосвязи.
     — Может наоборот: расскажу, если проиграю?
     — Нет, всё правильно. Люблю побеждать. Так что тебе придётся мне поддаться. Если, конечно, не хочешь посвящать народ в подробности. Стратегия. Учись, пока я жив!
     — Дык ты и так в-всегда в-всех обставляешь! — возмутился Вальди, и следом с непониманием и явной обидой, взглянул на меня. — И играл с-сто раз, а она т-только н-научилась!
     — Новичкам везёт, — уклончиво ответил Фрид. — Должен же я перестраховаться.
     — Ну, проиграть-то я в любом случае смогу!
     — Нет, ты играешь с нами! А тебя, наглец, сюда никто не звал, — резко вступилась за меня Шура.
     — Что подожмёшь хвост? — не обращая на Сашу внимания, ухмылялся Вилфрид.
     — Хвосты бывают только у Бобиков! Вызов принят! Вот только если победа за тобой — условие моё.
     Пора положить конец всей этой канители, раз и навсегда завязав все дела с Вилфридом Гессом.
     — Валяй!
     — Извинишься, сам знаешь за что и оставишь меня в покое. НАВСЕГДА!
     — Да без проблем! — рассмеялся Гесс. — Оставлю при любом раскладе.
     Так запросто? Похоже, я здорово его достала… Ну и чёрт с ним! Главное — проиграть. Правда, с расспросами о фотокарточке и платье от меня теперь точно не отвяжутся. Ну, Шура и так всё знает, а остальным до этого почти нет дела. Только вот Вальди уже успел расстроиться. Чего собственно и добивался Фрид. Вот только зачем? Задеть брата? Опозорить меня? Интересно, что об этом думает Шура?
     — Чей ход?
     — Ну уж нет! Так не пойдёт! Лично я не собираюсь любоваться вашими разборками! — снова вмешалась Шура, ритмично толкая меня локтем, будто пытаясь достучаться до разума.
     — Да, мы вообще-то тоже играли, — поддержал Петер.
     — Сейчас играем мы! — рявкнул Фрид, бесцеремонно сдвинув их камушки с поля на стол. Ребята в сей же миг замолкли. Да он не просто прирождённый манипулятор, он — тиран. Какой удачный повод, наконец, от него отделаться! — Повторяю вопрос: чей ход?
     — Раз остались только мы с тобой — по очереди, получается, мой, — пропищала я, поглядев на стоящий на три шага впереди камушек Гесса. До финиша мне оставалось двенадцать полей. Только бы не выпало три! Тогда он точно меня не нагонит. А если выпадет двенадцать — пиши пропало.
     — Удачи, — рассмеялся Вилфрид.
     В воздухе повисло напряжение. Ребята смотрели на нас, затаив дыхание.
     — Пять, — огласила я выпавшую сумму и сделала пять шагов.
     Фрид будто бы с неохотой подкинул кости и продвинулся на семь шагов. До финиша Гессу оставалось два шага. А мне до Гесса — пять. Мой черёд. Только бы ни пять и ни больше шести! Кости покатились по столу, и едва слышный стук их приземления звучал в голове набатом.
     — Шесть!
     Как по заказу! Я на шаг впереди! И так как двумя костями невозможно выкинуть единицу, он выиграл в любом случае.
     — Что ж, с поражением, Аза! Поздравляю: я от тебя отстал! НАВСЕГДА! — равнодушно проговорил победитель, встав из-за стола. — Пошли, братец. Я доиграл.
     — Куда собрался, а извиниться?! По условиям ты должен извиниться! — возмущённо напомнила я.
     — Ein Scheißdreck werde ich tun!34[34]
     Слово «извини» звучит немного по-другому. Что он сказал?
     — Ah du S-schwein! Entschuldigung!35[35] — громко выкрикнул Вальди, вскочив из-за стола и толкнув брата в середину веранды. Вот уж не думала, что этот затюканный скромник способен затеять стычку! Похоже, будет интересно!
     — Beruhige dich! Wir werden uns nicht gegenseitig wegen der dummen Possen dieses Mädchens verprügeln,36[36] — усмехнулся Вилфрид. Он попросил его успокоиться. Но что сказал дальше?! Предложение, где явно упоминалось обо мне и о драке, вызывало неистовое любопытство вперемешку с гневом оттого, что не могу разобрать почти ни слова.
     — Hast du Angst? Komm hierher!37[37] — подозвал брата Вальдемар, явно намереваясь почесать кулаки. Фрид сделал шаг назад, приблизившись к двери. Так вот кто на самом деле трус! Надеюсь, Вальдемар отвесит ему знатных тумаков. Давно пора! Пусть сделает это за меня.
     — Lass uns nach Hause gehen, Dummkopf. Sie ist es nicht wert38[38]
     Етижи-пассатижи! Фрид снова сказал что-то про меня и назвал без того взбешённого брата дураком! Он нарвался!
     — Was hast du gesagt?!39[39] — с яростью прокричал Вальди и, резко схватив Вилла за шиворот, выволок на улицу. Скрипач казался беспомощным щенком! Не думала, что Володя такой сильный! К тому же он на голову выше братца. Присутствующие, в том числе и я, выскочили во двор вслед за братьями, а близнецы тут же попытались растащить сцепившихся. Не тут-то было! Гессы явно не собирались завершать начатое. Воспользовавшись моментом, когда Петер тянул взбешённого Вальдемара в сторону, Фрид вырвался и двинул Вальди так, что тот, поскользнувшись, упал в снег и, похоже, рассвирепел ещё сильнее. Ну, Бобик, держись, вот-вот взвоешь!
     — Вставай и двинь его! — войдя в азарт, выкрикнула я. Не понимаю, почему скрипач не сдастся и не попросит прощения. Не позволяет гордыня?! Ничего, сейчас гадёныша наконец поставят на место! — Тресни как следует! Пусть извиняется!
     — Сейчас извинится! — уверенно отчеканил Вальди, ловко поднявшись и сжав кулаки. Так странно. Ни толики боязливости, ни следа робости! Напоминает меня, забывающую обо всём в порыве праведного гнева. Резко подлетев к брату, он оттеснил его к стене дома и, зажав предплечьем шею, с яростным негодованием повторил: — Она сказала: извиняйся!
     — Скажи ей: перебьётся! — отозвался твердолобый нахал.
     — Scheiße40[40]! — прошипел немецкое ругательство Вальдемар и тотчас ударил негодяя в челюсть. Скрипач угнулся, а на снег у завалинки41[41] упали бордовые капли. Кровь! Боже мой, у него кровь!
     — Что ты на хрен делаешь?! — гневно выкрикнула я Вальдемару, и, не помня себя, подлетела к Фриду. Ладонь непроизвольно коснулась окровавленного лица. Изумлённый взгляд тотчас остановился на моих глазах. Разбитая губа блестела сочившейся кровью. Алые капли скатывались на точёный подбородок. Пауль и Петер принялись громко читать нотации Гессам, а мы с Фридом продолжали глядеть друг на друга. Дрожащие пальцы ощущали влажную и тягучую липкость крови вместе с приятной упругостью горячей кожи. Мой бедный мальчик. Чёрт с этими глупыми извинениями! И подумать не могла, что дойдёт до такого!
     — Зубы… зубы целы?
     Невыносимо даже представить, что из-за меня будет испорчена самая красивая на свете улыбка! Вилфрид отпрянул и, выплюнув на снег кровавый сгусток, утвердительно кивнул. Слава богу!
     — Прости, Фридли!
     Окровавленные губы тотчас растянулись в кривой ухмылке, а высокомерный взор устремился на потупившего глаза Вальдемара. Я растерянно погрузила в снег испачканные кровью пальцы. Горящие от необычайно волнительного прикосновения, они тотчас остыли. Как жаль, что нельзя опустить в сугроб и кипящую от произошедшего голову.
     Из дома на шум и крики вылетела хозяйка, тотчас начав громко ругаться по-немецки на всех четверых братьев. Потом быстро переключилась только на Гессов, по которым было совершенно очевидно, кто пострадавший и кто «агрессор». Само собой, Вальди попало по первое число. Я заикнулась было вмешаться, но Шурочка, быстро подхватив меня под руку, потащила в сторону калитки, шепнув, что лучше всего сейчас — по-тихому убраться восвояси.
     — А ведь так и не извинился, гадёныш! — резюмировала сестрица, торопливо отворяя Веберовскую калитку.
     — Зато извинилась я! Пропади он пропадом! — вылетая со двора Веберов, прорычала я.
     Пожалела, испугалась и извинилась! Извинилась перед этим негодяем! А он так ехидно и самодовольно ухмыльнулся! Да лучше бы Вальди пришиб его совсем!
     — Вот бесстыжая! — словно в ответ на мои мысли раздался нам вслед выкрик Гертруды. — Они же братья! Всегда были так дружны!
     — А зря! — буркнула я, тотчас осознав, что немка полностью права: я словно лишилась стыда и вела себя как последняя дрянь и дура! О чём думала?! Что творила?! Я ведь с самого начала настраивала Вальди против брата. Да, Фрид не подарок, но я не хотела для него… для них обоих такого. Господи, как я запуталась! Прошу тебя, пусть они помирятся! Пусть всё будет хорошо. Клянусь, что уйду в сторону и не скажу ни единого плохого словечка.
     — Во грымза! — рассмеялась Шура. — Видать, завидно! За неё-то, корову облезлую, поди, никто в жизни не дрался! Да даже за меня не до крови. Ох, Лизка! Горячий же парень твой Вовочка!
     — Он не мой! Сколько раз говорить?!
     — Фи! А чего ж в драку ради тебя полез?!
     — Мне почём знать?!
     — Ага! А как сказала ему, чтоб Бобика двинул, так вообще прибить готов был!
     — Вы что, не поняли о чём они говорили… ну на своём?! — подключилась Черных, имевшая по немецкому твёрдую четвёрку.
     — А чего тут понимать: два дурака решили почесать кулаки, а я осталась виновата!
     — Да погоди!
     — Вот пристали!
     Отшить бы этих девок с их тупыми разговорами, завернуть в посадки и накуриться! Одна беда — нечем. А бессменный поставщик «Беломора» теперь наверняка перекроет мне кислород, то есть дым. Надо было рассказать Шурке заодно и про курение. Сестрица бы, конечно, очумела, но прикупить папирос наверняка бы не отказалась. Карманные тётушка ей отбашляет исправно. Сказали бы, мол, на кино. Кинохронику. Про Беломорканал имени Сталина42[42] — гордость первой пятилетки43[43]. Обхохочешься, едрить твою налево.
     — Да ты сперва послушай!
     Вот неугомонные! Или ждут, что признаю вину?! Соглашусь, что вместо того, чтобы погасить искру разлада, разожгла драку?
     — Бобик, заместо извинений, послал тебя на хрен! А когда Вовка влез заступиться, заявил: мол, глупые выходки и всё такое и что ты не стоишь того, чтобы они дрались. А Володя доказал, что ещё как стоишь!
     — Вот как… — пролепетала я. А я осекла его и извинилась перед гадом-братцем! И не просто извинилась, а с трепетом, с излишней, недопустимой нежностью, на глазах у всех касаясь наглого лица. То есть рожи. Пока Вальди оставалось лишь в очередной раз наблюдать моё непостоянство. Что ж, прекрасный повод, наконец, перестать колебаться и выбрать Алю. А услуги свахи, тем более, такой, как я, больше не понадобятся.
     — Ух ты, а молодец Вовочка! Перегнул, конечно. Спасибо, правда, зубы не выбил. Зато за таким — как за каменной стеной!
     Толку-то?! Теперь всё кончено! И с одним, и с другим. Кому нужна девица, что сводит драки и не может сделать выбор?! Даже в собственной дурной голове.
     Пока Шура перемывала косточки задире и негодяю Бобику, решившему порисоваться и взбесившему Вову, а Катя, в перерывах между её тирадами, то и дело спрашивала про карточку и платье, я отмалчивалась, стоически пытаясь не зареветь. По возвращении домой мы, к моему величайшему восторгу, были озадачены раскаткой теста и нарезкой лапши. Далее следовали уроки, затем ужин. Спрашивать у Шуры что-то про Вилфрида не было ни возможности, ни желания, ни смысла. Даже если Гесс показался ей красивым или она что-то разглядела в его взгляде на меня — всё в прошлом. Я окончательно сожгла все мосты.

Глава 22 — До вечера

     Понедельник прошёл скучно. Радовала лишь пятёрка по географии. Коляска полностью исправлена, а в четверти должна выйти четвёрка. Если, конечно, не напортачу в марте. Исправить бы ещё тройки по алгебре и, наконец, выйти в хорошистки. Буду думать об учёбе, помогать Але с устранением коляски и привлечением Вальдемара. К слову сказать, подружка ни о чём не спрашивала, очевидно, полагая, что я никуда не ходила. Ну и хорошо. Пусть будет так. Только бы Катя ничего не растрепала. Сведу Лисёнка и Вальди на завтрашних танцах, и как-нибудь потом, когда у них всё наладится — расскажу о вчерашних не самых приятных посиделках.
     День близился к концу, и едва отец успел уйти в смену, как Александра притащила из родительской спальни большое настенное зеркало и, пристроив его на постель, принялась готовиться к предстоящему концерту, примеряя платье. Само собой, сестрица назойливо вынуждала меня последовать её примеру, да и отсутствие отца — самое подходящее время для жеманного верчения перед зеркалом, только вот я по-прежнему не жалую подобного рода девичьих забав. А настроение и без того просто отвратительное. Конечно, есть нечто способное его улучшить. Пусть и ненадолго. Но пока в комнате безвылазно торчит Верка и то и дело снуют по дому мать с тёткой, поговорить с Сашей о папиросах — задача совершенно неразрешимая. Пара вялых попыток вытянуть Лопухову на улицу под предлогом проветриться и покормить скотину были пресечены на корню. Ещё бы, подготовка к выходу в свет — дело, ёперный театр, святое! Как же бесит порой её манерное ломанье. Рюшечки, побрякушечки. Тьфу!
     — Надевай наше платье! — настойчиво требовала сестра.
     — В другой раз.
     — Какой ещё другой раз? 23 Февраля 1937-го второй раз не наступит.
     — Не хочу! Пойду в этом, — схватила я любимое платье с латкой.
     — Не пойдёшь! — решительно возразила Саша, и не менее сурово начала шептать на ухо: — Я запру тебя в комнате, а сама наряжусь и пойду танцевать с этим до ужаса красивым и до безобразия наглым парнишкой.
     Сестрица говорила так серьёзно, что я, мысленно нарисовав себе Сашу в этом броском красном платье в объятьях Фрида, почувствовала жгучий укол ревности. Похоже, его красоту оценила даже её Высочество Критиканство Лопухова.
     — Да, пожалуйста! Могу и дома посидеть. Бобик всё равно ко мне не подойдёт, — бездумно выпалила я, напрочь забыв об игравшей в уголке Верке.
     — Бобик? Какой Бобик? — не преминула спросить наша любопытная Варвара. Куклы куклами, а подслушивать успевает! Видать заметила, что шушукались, и навострила уши.
     — Да есть там один… дворняга бесхозная, — отмахнулась я, а Шурка тотчас расхохоталась. — Ну, Саш, давай серьёзно, — слегка обиженно выдала я из-за невозможности поболтать с глазу на глаз.
     — В этом жутком платье — ни на шаг. Дворняги нынче знаешь какие! Видят латка на одёже — ага, значит в карманах не густо. С такой хозяйкой мигом ноги протянешь, — продолжала хихикать Лопухова.
     — Ты прекрасно знаешь, что я ни о платье.
     — О пари?
     — Угу. И о драке.
     — Драка? За собаку? — снова встряла Вера.
     — Ага! Там столько народу пересобачилось, — слегка войдя во вкус, отшутилась я, снова вызвав дикий хохот Шуры.
     — Если нравишься — не отстанет. Тем более из-за пустякового спора, — уняв хохот, быстро шепнула Шура. — А раны на собаках вообще на раз два заживают.
     — Отстанет! Он гордый, — понуро и едва слышно проронила я.
     — А что, этого Бобика тоже побили? — не отставала Верка.
     — И Бобика и Тузика. Там знаешь какой махач был! Еле их отбили. От тётки-собаколова, — снова отшутилась я, пытаясь хоть как-то подбодрить саму себя.
     — Перестань, я сейчас лопну, — сквозь смех едва сумела выдать Шурка и через некоторое время, успокоившись и улучив момент, когда Вера снова потеряла бдительность, принялась шептать: — И ты будь гордой. Он хотел тебя опозорить, заставить рассказать про платье мамы, кражу карточки и всё остальное.
     — Это был блеф! — принялась шептать в ответ я. — Вальдемар сказал, что он хорошо играет. Значит, я проиграла бы в любом случае. И мы бы помирились, если бы я не изменила условия.
     — Неужели думаешь, что он собирался тебя пожалеть?! Не выдавай желаемое за действительное. Просто нарядись как на бал и иди танцевать с Вовкой, а этот спорщик и шантажист пусть лопнет от досады.
     — Да что вы там всё шепчитесь? — надула губы Вера. — Про мальчиков что ли, врушки? Сейчас маме расскажу!
     — Ну и рассказывай. Скажи, что Тузику такая хозяйка, как я, тоже не нужна. И вообще, его Аля забрать хотела, — строго отозвалась я, пристально поглядывая на Шуру.
     — Значит, завтра вечером будем как две кошки. Сами по себе, — резюмировала Александра, а я окончательно сдалась, согласившись надеть новое платье и накрутить волосы, а точнее то, что от них осталось, на тряпочки и газеты. Жаль, что потеряла брошь. Она была бы здесь к месту. Впереди был ещё целый вторник, который оказался совершенно непохожим на все остальные вторники.

     ***
     Занятия закончились до полудня, а у учащихся во вторую смену до двух часов дня. Концерт в честь «Дня Красной Армии и Флота» начнётся в шесть вечера, но настроя на него идти по-прежнему нет. Как всё пройдёт? Как выступит команда нашего класса? В этот раз я не помешаю им завоевать призовое место. Посмотрим, как покажут себя наши лучшие люди: Валентина Васильевна Синицына (в узких кругах известная как ВВС, она же «синициум»), Анастасия Тимофеевна Степанова (сокращённо АТС44[44]… фи… а ведь тоже не лишено смысла, жаль некому додуматься) и Мария Васильевна Антошина (МВА… хм… вот тут уже, конечно, околесица. Ну да впрочем, у меня ещё «лучше». ЕПА! Почти матерком). В этот раз этим умницам и комсомолкам предстоит выступать с песней и танцем. Вот только кого я обманываю? Выступления заботят меня в последнюю очередь.
     Эти пять сокращённых уроков, казалось, не закончатся никогда. На последнем — арифметике, я снова схлопотала трояк. Будет замечательно, если в наказание меня оставят дома. Так бы и было, если бы ни Шура. Так непривычно едва ли не впервые ощущать досаду от её приезда.
     Мокрый снег валил крупными хлопьями, а я, как всегда, витая в облаках, выскочила без платка, и пышный одуванчик локонов тотчас превратился в сырые, зализанные пакли. Аля даже не напомнила, чтобы покрыла голову и не стала ждать, пока сбегаю в школу за платком и вернусь обратно. Сказала, что спешит помочь маме с хозяйством. А может, узнала про то, с кем встречалась в воскресенье? Непонятно. Я неслась вдоль улицы, то скользя, то спотыкаясь. Но к чему спешить, когда спешить вовсе некуда? Может у меня и в правду бешенство? Просто всегда считала ходьбу самой бесполезной тратой времени.
     Снегопад неожиданно, почти по щелчку чьих-то невидимых пальцев прекратился. Толку-то. Причёска всё равно испорчена. Шурка меня запозорит! А явиться в таком виде на концерт вообще курам на смех. Точнее кобелям. Я уже подходила к дому, как за шиворот внезапно упало что-то мокрое. Где этот негодяй-метатель снежков? Я оглянулась назад, и следующий комок тут же прилетел в лицо.
     — Так нечестно! Вылезай! — нарочито громко кричала я, заметив, как за соседским колодцем промелькнул задник сапога. Ух, сейчас я тебе покажу. Большаков, поди, дурачится. — Ты где? — лукавствовала я, подкрадываясь к колодцу и тихонько скатывая огромный комок снега. — Получай! — запустила я снежок, в быстро увернувшегося противника.
     — Мазила! — смеясь, воскликнул Фрид, поправляя растрепавшиеся, чуть намокшие от снегопада пряди.
     — Ты?!
     — Собственной персоной! — с шутливым самодовольством, ответил Гесс.
     Мои чувства не поддавались никакому описанию. «Если нравишься — не отстанет»?! Выходит, нравлюсь?!
     — А как же уговор?!
     И драка?! Неужели не держит зла?! Хотя он ведь сам обругал вместо извинений. Да так трусливо — на немецком, чтобы не поняла! Может, стало совестно?! Хм. Как-то не верится…
     — Это тебе, — не ответив, протянул Гесс газетный свёрток, замотанный бечёвкой.
     — Это что граната?!
     — Да! — засмеялся Вилфрид. — С сахаром вместо пороха. Всё никак не мог отдать.
     — А брошь? Не нашёл?
     — Пока нет. Надо будет посмотреть ещё. Держи сахар! — снова протянул свёрток Фрид. — Спасибо за помощь!
     — Помощь?! Ты же меня заставил!
     — Ну, ты ведь сама придумала тот спор, проспорила, а потом выбрала действие вместо правды. Я просто воспользовался ситуацией. Не люблю просить. Как и ты.
     — Я?! А причём здесь я?!
     — Притом! Воровка фотокарточек!
     Я ринулась в сторону дороги, но Фрид ухватил мой шарф.
     — Да всё, всё, забыли! Давай мириться, и больше не будем играть и затевать глупые споры.
     — Но это же скука смертная!
     — Значит, будем химичить!
     — Давай как-нибудь сам. Я тебе не Мария Кюри.
     — Было бы неплохо, — подмигнул Гесс и снова протянул свёрток: — Хотя бы оцени плод наших стараний!
     — Ты хотел сказать страданий?
     — Кому как, — продолжал подначивать Вилфрид. Губа почти уже зажила — видимо пора снова подправить.
     Я со злобной резкостью схватила свёрток и, раскрыв газету, увидела золотистые, ароматные кристаллы. Взяв щепотку, я изумилась необычному вкусу. Карамель. А химик-то не зря химичил! Этот сахар в разы вкуснее промышленного.
     — Ну как?
     Не стану хвалить, пусть не расслабляется! Мы пока ещё не друзья.
     — Сахар как сахар.
     — Ну и прекрасно. Попьёшь чайку, — слегка разочарованно ответил Фрид.
     — Данке! Унд ауфидерзейн! — процедила я, сворачивая газету обратно. Не знаю, сколько выходит сахара из 10 кило свёклы, но мог бы принести и побольше. Как от сердца оторвал! А мне ведь нужно возвращать «долги» ребятам. Вальди наверняка бы не жадничал.
     — Подожди! Хотел спросить… — пожалуй, впервые замялся он.
     А уж, сколько всего хочу спросить я! Особенно про игру в «Приятель, не злись». Но если Фрид, боже его упаси, спросит про карточку, весь сахар окажется на его мокрой шевелюре, и причёска будет держаться ещё неделю. Или я завершу начатое Вальдемаром и оставлю его без парочки зубов!
     — Хочешь потанцевать со мной после концерта?
     Я потеряла дар речи. Неужели он серьёзно?! Или я брежу? Ядовитый символ дружбы (или символ ядовитой дружбы) уже три дня как переплавлен в грузик.
     — А как же «синициум»?
     Фрид нелепо хихикнул:
     — Дело прошлое! Говорил же. Надоела. Тупая и скучная. А неделю назад потеряла мою партитуру, и я едва не опозорился на техническом зачёте.
     — А она в курсе, что вы… ну как бы… всё? Или мне ждать налёта ВВС?
     — Ха-ха-ха. Не ждать. Но в случае чего, ты точно отразишь любую атаку!
     Сомнений быть не может! Я всё испортила, поменяв его условия. Он хотел помириться и пригласить меня на танец. А про карточку и платье упомянул из ревности к Вальди. К тому же, Бобику наверняка было лестно, когда испугалась за его безупречные зубки и попросила прощения. А ещё, похоже, что после мордобития бешенство, хвала Небесам, всё-таки отступило, сменившись на чёткое понимание того, что со мной лучше не враждовать! Более того, ничто не мешает снова завязать дружбу!
     — Так что? Потанцуем?
     А судя по этому слегка робкому, но очевидно, очень чаемому предложению, есть надежда даже на нечто большее! Что ж, пожалуй, дам Виллу шанс на реабилитацию, а коль профукает — подыму на вилы и больше не спущу. Не спущу и не извиню ни единой пакости!
     — Давай!
     — Тогда до вечера?
     — До вечера!!! Слушай… а у тебя нет папироски?
     — Сейчас нет. Давай после танцев. Провожу домой и покурим!
     Замечательно! Лягушонок и Лисёнок, Павлин и… хм… ощипанная курица. Н-да. Фрид наверняка будет в ужасе от моей новой причёски. Особенно теперь. Без помощи эксперта по красоте мадмуазели Лопуховой точно не обойтись.

Глава 23 — Амурские волны

     Я вернулась домой, и Шура, не теряя ни минуты, заново нацепила газеты и тряпочки на остатки моей шевелюры. Следом сестрица снова утащила из родительской спальни зеркало. Неужели охота нарываться на ликбез от моего бати, который пока что ошивается где-то во дворе, но может в любой момент заявиться?! Я рассчитывала поскорее заплести ей колоски, чтобы сразу отнести часть трюмо на место, но не тут-то было! Лопуховой нужны были не просто косы. Они непременно должны были быть украшены красными атласными лентами, которые она привезла специально под своё платье! А потом этой капризной принцессе не давали покоя невесть откуда взявшиеся «петухи» или чересчур тугое плетение. Сестрица никак не унималась, одобрив косы раза с четвёртого, да и то только потому, что со двора таки вернулся отец, и мать позвала всех к столу. Слишком поздний и излишне сытный обед был уже скорее ужином, после чего сборы продолжились. Лопухова даже и не думала относить зеркало обратно. Второй день подряд, облачившись в своё красное платье с чёрным ремнём на талии, сестра вертелась у бездушной стекляшки, забыв обо всём на свете, включая домочадцев и уже поджимавшее время. Будто с умом разошлась. И как жила-то здесь столько дней без самолюбования?! Жеманница. Тьфу! Наверняка и Павлин сейчас распушает хвост перед тувалетом45[45]. Ну, поглядеть-то им, конечно, есть на что: платье сидит на фигуристой сестре просто великолепно, а у прекрасно слаженного скрипача, на такой случай, наверняка, нашёлся модный костюмчик. Интересно, что наденет Лягушонок. Хотя… вешало есть вешало. Надо намекнуть Але, чтобы не забывала как следует его кормить.
     Что ж, тряпочки и газеты развязаны, платье надето. Пришёл и мой черёд узреть собственное отражение. Хм… А наряд, подаренный тётушкой, не так уж плох — без всяких там дуралейских бантиков, узоров и рюшечек. Простое, однотонное, тёмно-синее платьице. Но Шура снова не оставляла меня в покое до тех пор, пока не уговорила завязать на талии широкий белый пояс, который шёл в комплекте с серым платьем, в котором приехала, а затем заставила надеть сплетённый бабушкой кружевной воротник. С удовольствием бы надела вместо него брошь, но увы… Надеюсь, Фрид смог её найти. Мою излишне пышную шевелюру, Александра уложила на бок и, с помощью какой-то вонючей мазилы, придала завиткам чёткую форму в виде волн. Марина — невеста Жени, говорила ей, что такая укладка нынче в моде. А щеголиха она та ещё. Марина-то и отдала ей это красное платье, да и жёлтое, скорее всего, тоже. Сестрица всё хвастала и давалась диву, где будущая золовка умудряется доставать такие вещицы. А после всё чинилась, мол, как замечательно, что взяла с собой эту штуковину для укладки… бриолин46[46] вроде. В довершение всего прочего Шурка выпросила у моей матушки белые кожаные сапожки. Эту обувку хранили для особых случаев, и мне она оказалась велика, но мать без разговоров дала добро, обрадовавшись тому, что замарашка-дочка в кои-то веки, наконец, нарядилась.
     Ещё никогда я не была так здорово одета. Стало даже неудобно смотреться в зеркало. Главное, не получить за такой видок нагоняй от учителей. Ну, я же не выступаю. К тому же на праздник должны сделать послабление. В крайнем случае — сниму воротник-пелерину. А может и пояс, что всё равно мешает нормально двигаться. Жаль без сапог никак, а то ведь детского размера стопы ёрзают туда-сюда, а ножки-спички болтаются в голени как всем известный предмет в проруби. Но, несмотря на этот, пожалуй, единственный заметный огрех, Шура, тётя и Вера восхищались мной как писаной красавицей. Мать давалась диву относительно моего, пусть и далеко не безропотного, согласия приодеться, а отец поглядывал искоса и с недоверием. Он, наверное, ни в коем разе не отпустил бы меня в таком виде, если бы не Александра. По неясной причине отец за всё это время ни разу не донимал племянницу воспитательными речами, и не отпустил в её адрес ни единого колкого словечка. Может, наконец, понял, что во-первых — всё это совершенно бесполезно, а во-вторых время давно упущено и Сашка благополучно выросла.
     Пора облачаться в верхнюю одежду. У Александры с этим полный порядок: добротное драповое пальто с плотным шерстяным подкладом, против всё того же изъеденного молью и очень холодного моего. Надевать ещё более удручающий тулп я, при абсолютной поддержке Лопуховой, наотрез отказалась, напялив поверх платья старую, пуховую жилетку.
     Мы с девчатами должны были встретиться у нашего дома в половину шестого вечера, чтобы успеть неспеша дойти до школы по мокрому, чуть скользкому снегу. Вот из домишки напротив вышла Шумилина Дашка — старшая из Мишиных сестёр — шестиклассница. Потом подгребли две Кати и Алёна, чуть расстроено доложившая, что Аля опять осталась дома. Шура, к моему удивлению, не стала расспрашивать почему. И я, разумеется, тоже. Наверняка причина всё в том же — шрамы на лице, а быть может снова головная боль. Никак не удаётся организовать их с Володей встречу. Хоть тресни!
     По дороге к школе мы весело болтали и смеялись, обсуждая предстоящий концерт. Между делом, Саша тихонько шепнула мне, что «Алькина кислая мина только портила бы всем настроение». Ну, Шурка… Иногда она черствей недельного хлеба. Знает же об Алиных шрамах и всё равно судит безо всякого сочувствия! На месте Алевтины могла оказаться любая из нас и Александра не исключение. Но как бы я ни переживала об Але, как бы ни грустила оттого, что она не пошла с нами, большая часть мыслей была вовсе не о ней. И чем ближе мы подходили к школе, тем сильнее я ощущала это неистовое волнение. Я увижу его глаза, улыбку, услышу голос. Мы будем танцевать! Он будет рядом! Близко, как никогда прежде! А потом проводит до дома! До сих пор не сказала ничего Шурке. Не хочу ненароком сглазить такую удачу. Да сестрица, поди, и не поверила бы. Сама-то до сих пор всё гадаю: не почудилось ли.
     Мы дружно ввалились в школу. Алёна и Даша тотчас разошлись по своим классам, а мы с Сашей и двумя Катями, пошли в наш, где Валька, Настька и Машка в бесчисленный раз репетировали свои песню и танец. Сколько можно?! Неужели ещё не надоело демонстрировать всем свою ответственность и правильность?! Их же приняли в комсомол ещё в ноябре. После Октябрьской. Или подхалимаж уже успел войти в привычку? Бросив на меня сперва безмерно удивлённые, а следом завистливо-ревнивые взгляды, скрывать которые было заведомо гиблым делом, репетирующая троица принялась о чём-то шушукаться. Шуре, очевидно, тоже досталось, хоть с ней ни одна из одноклассниц даже не была знакома. Что ж, сестрице, похоже, нет до этих жаб никакого дела. И мне, что удивительно, тоже. Разве что самую малость. Всё наверняка было бы совершенно иначе, если бы не Фрид и его приглашение на танец. Кажется, что за спиной выросли крылья, поднявшие вверх над сплетнями, завистью и прочей гнилью и теми, кто олицетворяет эти пороки здесь — в нашем классе. Погодите, ещё и не то увидите! Жду не дождусь взглянуть на ваши рожи, когда буду кружиться в танце со скрипачом!
     Вначале должны выступить и разойтись по домам младшие отряды, а затем старшеклассники, которые, после подведения итогов выступлений, останутся на танцы. Народ потихоньку стягивался из классов в зрительный зал, оживлённо и радостно обсуждая предстоящую программу. Я же чувствовала абсолютное спокойствие от того, что сейчас могу погрузиться в свои мысли, ни на толику незанятые переживаниями о выступлении. Только мучительно приятное ожидание встречи с Вилфридом. А вся эта суета, гул голосов, смех ребят и щебет Шуры — ни больше, ни меньше, чем рой пчёл в улье. Бесконечная, напрасная возня, обыденная и ничтожно мелкая. А может так и надо — быть приземлённой трудолюбивой и суетливой пчелой, а не порхать, подобно беззаботной бабочке, во сне и наяву грезя о светлых чувствах? Жить правильно: усердно учиться и работать, помогать товарищам, уважать старших, творить добро. И тогда партия, а может и Бог, обязательно заметят все приложенные усилия и непременно пошлют пищу, кров, благоденствие и спутника жизни, который будет рядом в болезни и здравии, богатстве и бедности и пока смерть не разлучит вас. Может так проще?
     Но откуда партия или Бог могут знать какую пишу, какой кров и какого спутника жизни хочу именно я?! Что если они ненароком отвлекутся или что-нибудь перепутают, а может и вовсе забудут обо мне и моих желаниях?! Ведь у партии полно более масштабной работы, идеология не терпит заботы о личном и индивидуализма, а у нашего Небесного Отца так много других детей. Может, я со своими мечтами, стою последняя в незримой очереди на их исполнение, и мой час и вовсе не наступит, а желания расхватают как горячий, свежий хлеб?! Что если последнюю буханку заберёт кто-то, стоящий на шаг впереди?! Не должна ли я оттолкнуть везунчика и взять то, что могло бы быть моим? Или честнее голодать, наблюдая, как он жадно съедает всё до последней крошки? Разве так должна проявляться любовь к себе, описанная в Библии? Или в данном случае надо применить заповедь «не желай того, что у ближнего твоего»? Или нужно дождаться, когда у всех будет равный доступ к благам и ресурсам? Как говорится: от каждого по способностям, каждому по потребностям47[47]. Вот только как быть, если некоторые блага существуют лишь в единственном числе и лице и второго такого лица не существует, а на всех его не хватит и подавно?! Партия не выделит мне персонально из ниоткуда хлеб, закончившийся, когда подошёл мой черёд его получить. И Бог не скинет с небес манну48[48], в качестве справедливой награды за неоправданные ожидания. Никто не спасёт меня от злого рока. Не преодолеет вместо меня всех преград на пути к желаемому. Но ведь чем сложнее получить вожделенное, тем слаще вкус победы! И потому, сегодняшний вечер будет мой! Как и все последующие! Я больше не уступлю своё счастье никому. Я уберу всех новых подружек, сколько бы их ни было. Отодвину пианистку, пианино, скрипку, заумные книжки по химии и встану вперёд! Фрид сам дал мне этот шанс, наконец, завершив затянувшиеся кошки-мышки. Ну, или, в нашем случае, собаки-козы. Так что отныне самый красивый и талантливый мальчик в школе станет только моим! Иначе и быть не может!
     Выступающие мало по малу скрывались за кулисами, а остальные рассаживались по скамейкам. Мы с Шурой быстро застолбили места в центре первого ряда. Отсюда будет прекрасно видно моего избранника, который непременно должен что-нибудь играть. Но пока ни его, ни Вальди ещё не видно. Александра то и дело высмеивала затею использовать спортзал вместо актового, потешалась над убогой бутафорией и безвкусным убранством сцены. Всё было гораздо хуже, скучнее, некрасивее и неинтереснее, чем в Саратове и в её родном медицинском техникуме. Я почти не слушала сестрицу, думая лишь о предстоящем танце. В голове звучал удивительной красоты безымянный вальс, услышанный однажды у НемГосТеатра, а пальцы незаметно касались скамьи. Между тем Шура не унималась, провоцируя спор, в который, в иных обстоятельствах, я бы непременно ввязалась, в отчаянной попытке отстоять свой родной городок. И всё, как и всегда при спорах с Лопуховой, оказалось бы бесполезным. Хотя в данном случае её победа была бы вполне справедливой.
     — В общем, Лизуха, нечего делать в этой «дярёвне». Поступишь учиться и будешь жить у нас, — наконец завершила гневную тираду Саша. — Так же?
     — Ага, — бездумно ответила я, осознав, что не хочу уезжать, если Фрид останется здесь, и моё решение будет зависеть вовсе не от того, поедет ли со мной Аля и буду ли я жить у Лопуховых. Это очередной самообман. Мои дальнейшие действия полностью зависят от планов Гессов относительно их младшего сына. А родителям просто придётся принять моё решение. Тут неведомая сила словно подтолкнула меня оглянуться в сторону входа в актовый зал. В ту же секунду, ощутив волну восторга и бешеное сердцебиение, я увидела в дверях Вилфрида. Рядом с ним был Семён, и они что-то живо обсуждали и смеялись, не глядя в нашу сторону. Неужели Сёмка и Фрид подружились?! Неожиданно, и вселяет надежду на то, что мой возлюбленный, возможно, начнёт проводить время в нашей компании. Внезапно за спиной раздался голос Вальди:
     — Привет, д-девчата.
     — Привет, Вов.
     Зачем он подошёл? Просто из вежливости, или, не увидев Алю, решил спросить, где она и напомнить о «задании» из записки?
     — Привет. Али не будет, — тут же сообщила ему я, дав понять, что не смогу сыграть роль свахи при всём желании. А совесть-то по-прежнему гложет. За визит к Веберам, за подначивание во время драки, за Фрида и то, что сегодня выберу его окончательно. Присутствие Алевтины, наверняка, сгладило бы то, что предстоит испытать Володе. Ну что ж… Мои чаяния относительно его брата остаются неизменны.
     — П-понятно, — произнёс он с некоторым холодком в голосе, быстро взглянув на меня, но тут же отведя глаза. — П-поздравляю с обновками.
     Шура с улыбкой подмигнула, дескать была права насчёт нарядов, и тут же принялась смущать Вову глупыми вопросами:
     — Красивое платье, правда? Мы с мамкой подарили. Тебе нравится?
     Гесс, по-прежнему пряча взгляд, кивнул. Обижен. Ещё бы. Удивительно, что вообще подошёл и заговорил.
     — Но ты даже не посмотрел! — возмутилась Саша.
     — Шура, перестань!
     Зачем пристаёт с расспросами?! Надеется, что этот тюфяк решится меня пригласить? Кишка тонка! А желающий уже нашёлся. Сестрица не поверит глазам!
     — Красивое, — односложно брякнул Вальди, бегло взглянув на меня снова. —П-пойду к ребятам. Х-хорошего вечера.
     — Вот есть же ребята! Стараешься для них стараешься, наряжаешься, понимаешь ли, голову ломаешь, а они… хрен доброе слово вытянешь, — забурчала себе под нос Шура. Ну да, наряжалась-то, можно сказать, она — за нас обеих.
     Я же, глядя вслед устремившемуся к товарищам Гессу, не могла произнести ни слова. Что если после этого «хорошего вечера» он вообще перестанет со мной дружить?! Но ведь я ничего ему не обещала! Не признавалась даже в симпатии. Володе давно следовало перестать трусить и объясниться с Алей. Например, тем новогодним вечером — у нас дома. С ней ведь всё сразу было понятно. Глядишь, перестала бы отсиживаться дома и гуляла бы с женихом. Уж Володя-то, наверняка, нарисовал бы её портрет гораздо лучше, чем горе-карикатурист Мишка. Я снова оглянулась в сторону входа. Вилла уже не было. Ну вот, из-за Вальдемара и этого неловкого во всех смыслах разговора, я упустила свою главную цель! Наверное, скрипач ушёл за кулисы — готовиться к выступлению. Зато очередные подружки Гесса тут как тут! Октябрина и Зоя. Из его класса. Пару раз видела их с ним на переменке — в коридоре. Невзрачные, безликие и блёклые особы, а одеты чуть лучше огородных пугал. А ведь я могла бы быть точно такой же. Не зря послушала Шурку! Сегодня даже сама мадмуазель Синицына не годится мне в подмётки!
     Мероприятие, наконец, началось, но я ждала лишь единственного выступления. Конкурсы, стихи, песни — всё словно проплывало мимо, подобно туману. Но едва на сцену вынесли пюпитр с нотами, как я вернулась из собственных грёз в актовый зал. А вот и Фрид! Его наряд красив так же, как в моих мечтах: чёрный костюм из сукна и тёмно-вишнёвая рубашка с атласным воротничком! А как прекрасно он смотрится на сцене! Вот только этот зал несоизмеримо убог для моего героя. Его место на подмостках шикарного театра. А ещё лучше в кино, которое, как говорил Владимир Ильич, является «важнейшим из всех искусств». Виллу решительно необходимо поступать в театральное училище! Тем более, что актёрскому мастерству его можно даже не учить. Лицедей он просто отменный. Но, как бы то ни было, все обиды теперь в прошлом, а впереди лучший вечер в моей жизни!
     Уверенно взяв в руки скрипку, Фрид встал напротив нот, а я словно заворожённая смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Мы будем танцевать! Спесивицы вроде Синицыной и прочих подружек лопнут от досады. Все будут мне завидовать, давиться злобой и выдумывать разные сплетни. Плевать! Я его заслужила. Он — награда за мою серую жизнь, за все обиды и несправедливость, за неосуществлённые мечты, которые сегодня, наконец, начнут сбываться. Мало по малу. Одна за одной. Как знать, может не за горами шанс попытать судьбу в искусстве?! Быть может я могла бы играть в театре вместе с Фридом или петь, стоя на шикарной сцене где-нибудь в столице! Полилась музыка. Вилл играл вальс «На сопках в Маньчжурии», а несколько девочек из его класса негромко, стараясь не заглушить мелодию скрипки, пели:

     Спит гаолян,

     Сопки покрыты мглой…

     На сопках Маньчжурии воины спят,

     И русских не слышно слез…

     Я не слушала пение, а только смотрела на увлечённого музыкой и не замечающего меня Вилфрида. Хочу, чтобы они закрыли рты, а на сцене были лишь он и я. Я буду петь лучше, звонче и чище, буду ловить каждый звук его скрипки, каждое движение, а потом, после концерта, он закружит меня в танце, слегка застенчиво шепча, как я красива.
     — Да не пялься ты так! И закрой рот! — толкнув меня, шепнула Шура. — Это уже становится неприлично.
     Я гукнула в ответ, но перестать любоваться Фридли было выше моих сил. После танца мы сбежим из школы как тем новогодним утром и проведём морозный вечер в парке. Согретые беззаботным счастьем, мы ни капельки не замёрзнем. Мы будем курить, болтать ни о чём, и смеяться с пальца. Я напою ему мелодии из моей головы, а он, достав из футляра скрипку, их сыграет. Праздный народец столпится, услышав музыку, но мы снова сбежим прочь от мешающих зевак. Он проводит меня до дома и даст про запас с десяток папиросок. А потом посреди безлюдной улицы, в тусклом, будто бы от смущения, свете фонаря скажет, что безумно влюблён и поцелует в губы и в этот раз, я отвечу ему, не боясь совершенно ничего. Когда Вилл закончил играть, мне сразу же стало не хватать этой прекрасной мелодии. Зал взорвался долгими аплодисментами, слышались возгласы о его превосходном исполнении, и я поняла, что влюблена не только в скрипача, но и в то ощущение, которое вызывает у меня его игра, в этот трепет, волнение и красоту музыки, заполняющей даже самые укромные уголки души.
     Шура тоже хлопала, а когда Гесс уходил со сцены, шепнула:
     — Да, сестрица, вкус у тебя есть… осторожнее.
     Даже Саша, то и дело делающая всем едкие замечания, была настолько сражена этим юношей, что не смогла произнести ни единого колкого словечка. Я была не удивлена, ведь с того момента, как Фрид стал учиться в нашей школе, ряды его поклонниц неустанно продолжают расти. Многие обращают внимание на яркую внешность, кто-то на довольно обеспеченную семью, но после сегодняшней демонстрации столь прекрасных музыкальных способностей, очередь за свежим, горячим хлебом, которую я заняла ещё в июне прошлого года, без сомнения, пополнится ещё ни одним десятком желающих его получить. Я же теперь и вовсе стану им одержима и глупая осторожность, вместе с пресловутыми увещеваниями Шуры или матери меня уж точно не остановят. Я пойду до конца! Они ведь сами твердят, что взрослая!
     После нескольких номеров на сцене появились ребята из 10 «Б». Они читали стихи собственного сочинения, пели и показывали акробатические трюки. Вальдемара среди участников не было. Неужто додумались больше не заставлять петь?! К тому же он и сам когда-то пошутил о том, что бездарен. Видимо, его способностей хватает только на мордобой и написание любовных писем. А потом их передачу, да и то через третьи руки. И ещё имеет наглость обижаться! По крайней мере, я не писала этому мямле посланий о том, что люблю его брата и не просила нас свести. А может стоило бы накатать?! В тот же вечер, когда получила то внезапное откровение. Услуга за услугу, так сказать. И почему Вальди вообще дуется из-за произошедшего у Веберов?! Ведь он, если верить посланию, влюблён в Алю. Вот и дрался бы за неё. Например, с вечно цепляющим Боброву Степановым или с Шумилиным. Но с Мишкой он вообще завязал дружбу! Н-да, у Вовочки явные завихрения. А чего стоит его вечная манера плакаться! Ну уж, Аля-то непременно всё поймёт, подставит жилетку и преданное, девичье плечо. А я, пожалуй, больше по части подножек и кулаков, особенно если есть подходящий повод.
     Выступления подошли к концу. Вот-вот объявят результаты, и начнётся самая интересная часть вечера! Пока жюри подводило итоги, играла грампластинка с музыкой Исаака Дунаевского49[49]. Звучали песни из кинофильма «Весёлые ребята»50[50], который мы с Шурой и Жекой смотрели в нашем кинотеатре ещё года два назад. Когда старенький граммофон издавал шум, и мелодии искажались, его на некоторое время отключали, чтобы «отдохнул» и начинал играть и петь Сергей Фортепьяныч, а некоторые учителя, в особенности женщины, ему подпевали. В зале все оживились: защебетали, кто-то подпевал пианисту, кто-то шушукался и смеялся. Мы с Сашей говорили об игравшей музыке. Шура сказала, что некоторые из звучащих здесь песен были из нового кинофильма «Дети капитана Гранта»51[51], который на тот момент успели посмотреть лишь немногие. Интересно было бы увидеть кинокартину. Предложу Фриду сходить вместе!
     Очередные грёзы прервались оглашением итогов. Судя по самому довольному члену жюри — Марии Алексеевне было очевидно, чей класс одержал победу. Так и есть! Я не ошиблась — девятый. Ещё бы ей не сиять от счастья — снова первенство. Второй раз подряд. Все подопечные опять получат сладости и сувениры, а сама географичка, то есть её фото, окажется на доске почёта. Поди, и грамоту вручат! Наверное, каждый учитель сейчас думает о том, что в его классе непременно должен быть такой ученик, как Фрид, даже если других не будет вовсе. Он стоит десяти, а то и двадцати бездарных лоботрясов. Второе место заняли наши. Видимо, выйти в лидеры в прошлый раз, и вправду, помешала я. Третье — параллельный класс. Хотя 10 «Б», по-моему, были лучше.
     Объявили начало танцев, но граммофон снова затрещал и вместо музыки издал режущее уши дребезжание и заикание, а в зале послышалось разочарованное мычание и гудение. Сергей Фортепьяныч и физрук принялись чинить, нежелающий настраиваться на праздничный лад, инструмент. Некоторые, не обращая внимания на казус, стали бойко вытанцовывать под воображаемую ими мелодию, которая видимо была не слишком певучей, потому что движения плясунов больше напоминали какие-то нервные конвульсии. Кто-то, наблюдая за танцующими, хихикал, другие, разбрелись по кучкам и принялись тихонько беседовать, некоторые, не зная, куда себя деть, стояли, таращась в пол или что-то рассматривая на своих руках и ковыряя ногти. В числе последних были Ваня, Юра и Вальди, скучковавшиеся в самом тёмном углу актового зала. Мы с Сашей пока что тоже стояли в сторонке, заговорив о вальсе, исполненном около часа назад, и о его исполнителе.
     — Красиво играет, ничего не скажешь, — непривычно задумчиво и серьёзно выдала Александра. — Да и сам, красив, даже не поспоришь. Низковат и худощав, но его это не портит.
     — Я знала, что тебе он понравится!
     — Да он тут, всем девкам нравится, а больше всего самому себе. Осторожнее, сестрица! Внешность обманчива, а талант вовсе не признак доброй души.
     Мы говорили о Фридли ещё некоторое время, как вдруг я ощутила неистовое волнение, и мой возлюбленный возник, словно из-под земли. Он окинул меня с головы до ног оценивающим взглядом и восторженно произнёс:
     — Mein Gott, du bist schön, Azarova!
     — Danke! — чуть слышно поблагодарила я, едва ли не падая от счастья в его объятья. Напрасно волновалась из-за волос. Он мной восхищён!
     — Ein Moment, — с широкой улыбкой ответил Гесс и тут же направился к граммофону.
     — А по-русски можно!? Или теперь, как схлопотал по морде, так и будешь на своём шпрехать? — тихо съязвила вдогонку Александра. И как это она догадалась, что не стоит портить мне вечер?! Или поняла, что не сможет соревноваться с этим колючкой в остротах? Да, ему ни в чём нет равных!
     Я стояла, глядя вслед Вилфриду, боясь пошевелиться. Его вальяжная, плавная походка была полностью лишена той скованности, которую я приметила раньше. Фридли воодушевлён высокой оценкой своего выступления и всеобщим признанием зрителей. К тому же он, без сомнения, уже привык к нашей школе и своему классу. Шура прервала мои мысли:
     — Что он сказал?! Боже мой, ты щён, Азарова… Что значит «щён»? Хоть убей — не помню! И что это он тебя так обсмотрел?
     — Не знаю… — слукавила я.
     — О-о-о, да ты поплыла. Что он сказал???
     — Я ему нравлюсь, Шурка! Он сказал, что я красива.
     — И что? Это мы и без него знаем. А теперь очнись и отомри. Сейчас будем танцевать.
     — Да! И я танцую с ним!
     — Бредишь?!
     — Сама ты бредишь! Он пригласил меня ещё днём!
     — Новый сон?
     — Нет, представь себе! Всё взаправду!
     — Хм. Так запросто и заранее… Что-то задумал! Как пить дать.
     — Глупости! Да, Фрид не подарок, но и не такой подлец, каким прикидывается.
     — Не знаю, не знаю. Может перестраховаться?
     — Как?
     — Заставь поревновать!
     — Зачем?! Согласилась же — с ним.
     — И что? Пойдём в конец зала. Я буду танцевать с Ванькой, а ты с Вовкой. Тогда этот «Майн Гад» точно никуда не денется. Не может же он — такой идеальный уступить тебя своему неказистому и долговязому братцу.
     — Вот заладила: Вовка, Вовка! Очень надо! Пусть дальше жуёт сопли, и ждёт Альку! А я свой выбор сделала!
     — Ну, пусть не Вовка. Вон Большаков, например. Уже на тебе дыру глазами протёр! Салага, конечно, но позлить скрипача сгодится. Бобик ведь столько раз над тобой подшучивал. Твой черёд! А то быстро расслабится.
     — Завидуешь?!
     — Дура что ли?! У меня в Саратове два жениха! Говорила же! — слегка оскорбилась Лопухова. — А Вовка, между прочим, и сам хочет тебя пригласить, но пока стоит в сторонке и стеснятся. Твой наряд впечатлил музыканта, а этого горемыку и вовсе обездвижил.
     — Его проблемы!
     — Да обожди! Сейчас заведу. Поверну ключик за спиной. Точнее дам волшебного пинка тебе на встречу, — и с этими словами Шура, решительно направилась в сторону ребят.
     Как раз в это время Репин, физрук и Фридли общими усилиями, наконец, починили граммофон-горемыку и поставили вальс «Амурские волны». Вилфрид тут же направился в мою сторону. Как приятно снова ловить на себе выразительный взгляд его чёрных глаз и любоваться нежной улыбкой! Наконец я докажу Шуре, что и она бывает не права! Пусть прямо сейчас убедится, что вполне могу поймать журавля, вместо нескольких чахлых синиц! Я улыбнулась Гессу в ответ, и, забыв обо всём на свете, сделала шаг навстречу своему возлюбленному, протянув руку. Поравнявшись со мной, Фрид чуть наклонился и, оттолкнув моё запястье, заносчиво произнёс:
     — Серьёзно?! Что ты о себе возомнила, пигалица вшивая?! Ты мне совсем не нравишься. К тому же, спор есть спор. Так что, оставляю в покое!
     Ах ты, мстительный подлец! Он даже повторил мои слова, с перепугу сказанные у его камина. Но Гесс не просто прошёл мимо. Он пригласил на танец Синицыну Вальку! У Валентины был платочек, через который скрипач взял её за руку. Его правая рука легла на её идеально прямую спину. Вместо того, чтобы смотреть в одну сторону или в противоположные, как принято в вальсе, тем более здесь, в школе, эти бесстыжие глядели друг другу в глаза и улыбались. Было очевидно, что они по-прежнему вместе. Вероятно, даже тайно гуляют! Да и смотрятся, чтоб им провалиться, очень неплохо! Хоть в кино снимай… Сделав с Синицыной пару лёгких и изящных движений, Вилфрид с вызывающей ухмылкой посмотрел в мою сторону. Он продолжает играть, а меня будто лишили последних сил. Нужно держаться! Он не стоит моих переживаний и, тем более, слёз! К тому же, в этом зале как минимум двое хотели бы закружить меня в танце. Вот только аргументы разума отчего-то уже не действовали. Мокрая пелена застелила глаза, и я безвольно угнулась. Мечты безвозвратно растворились, и теперь хочется лишь одного — сбежать с этого вечера! Стоило ли так наряжаться, чтобы теперь стоять и давиться слезами у всех на виду?! Чтобы оказаться опозоренной и осмеянной?! Чтобы видеть эти укоризненные, ехидные взгляды?! Чтобы получить комплимент на немецком, который был не более чем злобной усмешкой! Очередной. Из бесчисленного множества прочих. А ведь Шура предупреждала. Нужно было подойти к Вальди и ребятам вместе с ней. Тогда я, наверняка, не оказалась бы столь униженной и жалкой, одиноко и растерянно стоя посреди зала.
     А слёзы… слёзы уже не останавливаются! Пора убираться! Довольно радовать скрипача и всех остальных своей болью! Лучше бы всё это, и вправду, было сном, а я бы сейчас проснулась дома. Не нужно было вообще приходить на этот вечер, надо лететь отсюда со всех ног. Отчаянно всхлипывая, я неслась по школьному коридору — к выходу, забыв заскочить в класс за одеждой. Непонятно как и когда оказавшийся у дверей, Вальди накинул на меня пальто, словно догадавшись, что совершенно лишусь памяти. Жилетку заберу завтра. На это старьё всё равно никто не позарится.
     — Н-надевай, и уходим, — с волнением сказал Гесс.
     Я быстро смахнула слёзы и на ходу просунула руки в рукава, застегнув часть пуговиц. Голова осталась не покрытой.
     — Извини, н-не н-нашёл платок. Н-надень, — протянул он свою ушанку. Напялив шапку, я быстро выскочила на улицу. Вальди крикнул вслед:
     — Я п-провожу до дома!
     Я резко остановилась.
     — Провожай Боброву! А сейчас…, — я громко всхлипнула, — позови Шурку!
     — Она т-танцует с Ваней. Не в-видела, что т-ты убежала.
     — Так скажи! Сбегай и скажи, что жду внизу.
     Не отвечая, Вальди подошёл и робко взял меня за руку.
     — Сказала же: позови сестру! — выкрикнула я, отдёрнув руку и устремившись прочь от школы. — И не ходи за мной! Понял?
     — Но Либбет… я… — бормотал Гесс, следуя попятам.
     — Я всё прочла. В твоём письме!
     — Увидела т-то, что з-захотела увидеть.
     — А что ещё?! Что ещё я могла там увидеть?!
     Нашёл время! Разве не видно, что сейчас мне совсем не до того?! То письмо — ничто в сравнении с этим ужасным вечером! Слёзы снова покатились ручьями.
     — Я…
     — Проваливай! — едва сумела выкрикнуть я, продолжая бежать по аллее, некогда исписанной отныне ненавистной мне аббревиатурой. Будто снова вижу те чёртовы буквы. ВВС! Он врал мне, что у них всё, врал, что она скучная и тупая. Но ведь Валька и вправду занудная тугодумка. Вот только выходит, что это и есть его выбор! Она! Вместо меня!
     — П-постой, п-пожалуйста! Твои в-волосы… это в-ведь из-за него?
     Не угадал, Володенька. Из-за тебя! И эти танцы — тоже из-за тебя! Я не согласилась бы пойти с ним, если бы не твоё письмо. Зачем ты меня запутал?! Вы оба! Ты трусил, а он играл! Из-за вас я потеряла разум и покой, потеряла саму себя!
     — Отвянь! Иди к остальным!
     — Н-неразделённая л-любовь — очень больно я знаю, но…
     — Откуда тебе знать как больно?! — с дрожью в голосе, снова срываясь на слёзы, выкрикнула я, развернувшись лицом к Гессу. — Боброва влюблена в тебя. Неужели ты так глуп, что не видишь?! Мне даже не надо тебе помогать. А вот я…
     — Не п-продолжай. Я з-знаю… В-вилл…
     — Да! Но какая теперь разница? Разве я могла на что-то надеяться? Я ему неровня. Можешь посмеяться вместе с ним и со всеми остальными! — выпалила я на одном дыхании и, кинув в снег ушанку Вальди, снова побежала прочь, больше не останавливаясь ни на секунду.
     Раскрытая, в наполовину расстёгнутом пальто, я неслась по городу, сама не зная куда. Поворот на нашу улицу, похоже, остался позади. Хорошо знакомые кварталы и перекрёстки в темноте казались совершенно неизвестными, пугая неприветливым и непривычно пустынным обликом. Будто в округе не осталось ни единой живой души. Ещё бы, коль разыгралась такая метель! Свежий, мокрый снег прикрывал, попадавшуюся местами, ужасную наледь. Скользя по тротуарам, я балансировала и замедлялась, а потом снова мчалась, не оглядываясь, что было сил. Звали ли меня Вальдемар или Шура, бежали ли за мной? Не знаю. Не хочу никого видеть, и пусть они не видят меня, мою боль, мою слабость, мои слёзы. Вилфрид, зачем он так со мной?! То новогоднее утро в его комнате, тот взгляд, пробирающий до мурашек, тот едва ли не состоявшийся поцелуй у камина, сегодняшнее приглашение, комплимент на немецком, произнесённый таким мягким бархатным голосом, а после месть с презрительной ухмылкой. Довольно! Пора прийти в себя, вернуться чуть назад и найти магазин — там поворот на нашу улицу. Дома выпью горячего чаю и попытаюсь уснуть. Родители… что сказать родителям? Почему плачу, где Шура? Это неправильно, я не должна возвращаться одна. Сейчас так темно и поздно. А ещё холодно… так холодно! У меня промокла голова. Нужно вернуться за сестрой в школу, забрать жилетку и найти платок. Он же почти новый! Не в пример жилетке. Стащат на раз два! Такой никчёмной раззяве решительно нельзя ни покупать, ни дарить что-то стоящее. Как ещё мамины сапоги не ухаборила?! Так я ведь ещё и не дома… Слёзы и снег мешали рассмотреть дорогу. Кажется, опять не туда свернула. Форменная бестолочь! Надо перебежать на другую сторону дороги. Внезапно раздался визг тормозов и громкий гудок, глаза ослепила яркая вспышка.

БЛАГОДАРНОСТИ

     Любимым родителям, сестре и мужу, с благосклонностью поддерживающим моё творчество.
Примечания

1
Дукс — марка велосипеда, производившегося на одноимённом Московском заводе до революции. Советский «Дукс» — продукция завода им. Фрунзе, использующая старый бренд для узнаваемости.

2
«Физкультура и спорт» — советский и российский иллюстрированный научно-популярный и литературно-художественный журнал по проблемам физической культуры и спорта, издающийся с 1928 года.

3
Комсомолец — член Всесоюзного Ленинского коммунистического союза молодёжи (ВЛКСМ — 1918-1991 годы).

4
Ихтиандр — главный герой научно-фантастического романа Александра Беляева, написанного в 1927 году о человеке, способном жить под водой.

5
Семафор (фр. Semaphore, от греч σημα — знак, сигнал и ϕορός — «несущий») — механическое средство сигнализации для подвижного состава на железных дорогах.

6
Яша (Иосиф) Хейфец(1901–1987) — легендарный скрипач-виртуоз, которого современники называли «императором скрипки» и «скрипачом века».

7
Народный комиссариат (наркомат) — в Советском государстве (в РСФСР, в других союзных республиках, в СССР) в 1917-1946 годах — центральный орган исполнительной власти, ведающий управлением в отдельной сфере деятельности государства или в отдельной отрасли народного хозяйства; аналог министерства.

8
Потребкооперация или потребительский кооператив — добровольное объединение граждан и юридических лиц на основе членства в целях удовлетворения собственных потребностей в товарах и услугах, первоначальное имущество которого складывается из паевых взносов.

9
ГАЗ-А — советский автомобиль среднего класса, годы производства 1932-1936, лицензионная копия автомобиля Ford-A, первое поколение автомобилей Горьковского автомобильного завода.

10
Мелкокалиберка или мелкашка — мелкокалиберное нарезное ружьё для тренировочной или спортивной стрельбы и охоты.

11
Коклюшка — деревянная, как правило, катушка с ручкой, на которую наматываются нитки для плетения кружева. Плетение на коклюшках также называют «подушечным кружевом».

12
Купеческая гильдия (от старо-нем. gilda, gelda, gildomia — плата; сравн. с совр. нем. Geld — деньги) — основная форма организации людей, занятых торговлей. Купцы второй гильдии могли владеть речными судами, фабриками и заводами, освобождались от телесных наказаний и от рекрутской повинности

13
Промокательная бумага — пористая бумага из слабо расщеплённых хлопчатобумажных волокон, в структуре которой много мелких капилляров, вследствие чего она быстро впитывает жидкости, например, чернила.

14
День Великой Октябрьской социалистической революции — годовщина Октябрьской революции 1917 года, приходится на 25 октября (7 ноября). Государственный праздник Советской России и бывшего СССР.

15
ГорОНО — городской отдел народного образования в СССР — это орган управления образованием в городах, функционировавший с 1930-х до конца 1980-х годов. Они подчинялись горисполкомам и ОблОНО, курировали работу школ, детских садов, а также кадровые и хозяйственные вопросы системы просвещения на местном уровне.

16
Жостовская роспись — русский народный художественный промысел росписи кованых металлических (жестяных) подносов, существующий с 1825 года в деревне Жостово Мытищинского района Московской области. Основной мотив жостовской росписи — цветочный букет.

17
«Казбек» — марка советских папирос. Долгое время являлся одним из символов престижного потребления и высокого уровня жизни в СССР в сталинский период, принадлежности к высшим слоям общества, т. к. стоил «Казбек» в несколько раз дороже других папирос (42—50 руб. за пачку при нормированной госцене 6 руб. 50 коп., по которой его невозможно было купить) и продавался исключительно в коммерческих магазинах и спецраспределителях для партноменклатуры. Там, где табачное довольствие не продавалось, а распределялось — в военных и силовых структурах, «Казбек» могли себе позволить только сотрудники НКВД и СМЕРШ (учрежден в 1943 г.).

18
Махорка (лат. Nicotiána rústica) — вид травянистых растений из подрода Деревенский табак (Rustica) рода Табак семейства Паслёновых.

19
Согласно одной версии, своим названием наградной значок «Ворошиловский стрелок» обязан истории, произошедшей с Климентом Ворошиловым на зачётных командирских стрельбах в 1932 году, когда тот семью выстрелами из неисправного, по мнению одного из командиров, револьвера выбил 59 очков, сказав: «Нет плохого оружия, есть плохие стрелки». Рассказ об этом случае был напечатан в окружной газете и в последующем получил большую известность.

20
«Весёлые ребята» — первая музыкальная кинокомедия, снятая в 1934 году в СССР. Фильм считается классикой советской комедии. Первая из серии музыкальных комедий режиссёра Григория Александрова и композитора Исаака Дунаевского.

21
«Собачий вальс» (фр. Valse du petit chien) — неофициальное название вальса № 6 ре-бемоль мажор Фридерика Шопена (1846-47).

22
«Врагу не сдаётся наш гордый Варяг» — песня на стихи австрийского поэта Рудольфа Грейнца (в переводе Е. М. Студенской), посвящённая подвигу крейсера «Варяг» и канонерской лодки «Кореец».

23
Ротонда (итал. rotonda, от лат. rotundus — круглый) — композиционный тип круглого в плане здания, как правило, окружённого колоннами и увенчанного куполом.

24
С 1937 года на базе пищевого комбината началось основание кондитерской фабрики «Покровск», существующей по настоящее время.

25
Кирха — (нем. Kirche), обычно используется для обозначения лютеранских культовых сооружений. Оригинальное немецкое значение — церковь как таковая, во всех смыслах, как сообщество, так и здание, без какой-либо конфессиональной окраски.

26
Пешня — лом для создания лунок с деревянной ручкой.

27
Gefangen, Libbet! — Попалась, Либбет!

28
Bleigißen sagt die Wahrheit — Бляйгисен говорит правду.

29
И-15 «истребитель пятнадцатый» «лёгкий манёвренный — советский одномоторный истребитель-полутораплан, созданный в 1933 году под руководством советского авиаконструктора Николая Поликарпова.

30
Подвиг Челюскинцев — героическая эпопея спасения 104 членов экспедиции О.Ю. Шмидта, чей пароход был раздавлен льдами в Чукотском море 13 февраля 1934 г. Почти два месяца люди дрейфовали на льдине, организовав быт, научные наблюдения и расчистку взлётных полос. В апреле 1934 г. советские лётчики эвакуировали всех, став первыми Героями СССР.

31
Заслонка — обязательный атрибут русской печи, назначение которого заключается в том, чтобы закрывать дымоотводный канал, когда печь уже истоплена. Изготавливается, как правило, из чугуна и имеет форму полукруга.

32
Продовольственные карточки (талоны) — способ снабжения населения товарами в условиях дефицита, устанавливающий определённые нормы потребления товаров на человека в месяц.

33
Социальный реализм — творческий метод в литературе, кинематографе, архитектуре, театре и живописи начала XX века. Концепция метода заключалась в демонстрации всеобщего оптимизма и идеализации коммунизма.

34
Хрен тебе!

35
Ах ты, свинья! Извиняйся!

36
Уймись! Мы ведь не станем бить друг друга из-за глупых выкрутасов этой девки.

37
А ты что боишься? Иди сюда!

38
Пойдём домой, дурачок. Она того не стоит.

39
Что ты сказал?!

40
Дерьмо, чёрт.

41
Зава́линка(синоним призба — при избе) — сооружение-насыпь вдоль наружных стен в основании по периметру деревянного дома (бани), служит для предохранения постройки от промерзания зимой.

42
Беломорско-Балтийской канал (сокращённо Беломорканал, ББК, до 1961 года — Беломорско-Балтийский канал имени Сталина) — канал, соединяющий Белое море с Онежским озером и имеющий выход в Балтийское море и к Волго-Балтийскому водному пути.

43
Пятилетка или пятилетний план — метод планирования развития стран, включающий разработку целевых показателей социально-экономического развития на срок 5 лет. Пятилетние планы развития народного хозяйства СССР использовались как инструмент быстрого экономического развития СССР с 1928 года.

44
АТС — автоматическая телефонная станция — система устройств, обеспечивающая автоматическое (без участия оператора или телефонисток) соединение и поддержание телефонной связи между абонентами этой АТС, пользующимися для этого специальными конечными устройствами — телефонными аппаратами, факсами и др. В СССР первые АТС производились с 1927 года в Ленинграде.

45
Тувалет — туалетный столик с зеркалом либо само такое зеркало (устаревшее, просторечное).

46
Бриолин или помада для укладки волос — средство на основе парафина, воска, канифоли и масел, дающее сильный блеск и фиксацию.

47
От каждого по способностям, каждому по потребностям — лозунг, отражающий коммунистический идеал производства и распределения его результатов.

48
Манна небесная — согласно Библии, пища, которой Бог кормил Моисея и его соплеменников во время 40-летних скитаний после исхода из Египта. Когда в Израиле закончился весь хлеб, взятый с собой из Египта, Бог послал им пищу, выглядящую как белые маленькие крупинки или похожую на мелкий град.

49
Исаак Осипович Дунаевский — советский композитор и дирижёр; народный артист РСФСР, лауреат двух Сталинских премий. Автор 12 оперетт и четырёх балетов, музыки к нескольким десяткам кинофильмов, множества популярных советских песен.

50
«Весёлые ребята» — первая музыкальная кинокомедия, снятая в 1934 году в СССР. Фильм считается классикой советской комедии. Первая из серии музыкальных комедий режиссёра Григория Александрова и композитора Исаака Дунаевского.

51
«Дети капитана Гранта» — советский полнометражный чёрно-белый художественный фильм, поставленный на киностудии «Мосфильм» в 1936 году режиссёром Владимиром Вайнштоком по одноимённому роману Жюля Верна. Премьера фильма в СССР состоялась 15 сентября 1936 года.

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"