Был у меня в школе дружок, Петька Лапшин. Учился он абы как. Не признавал ни расписаний, ни контрольных. Что взбредёт на ум, тем и занимался.
И пропусков у него была уйма, на второй год грозили оставить. Однажды три дня не появлялся. Я решил навестить: может, заболел. Случалось и такое. Богатырским здоровьем он не обладал, однако к врачам никогда не обращался, справок не приносил, и поэтому даже болезнь засчитывалась, как прогул. Я зашел к нему днём, после уроков. Он сидел один - родители были на работе или в гостях, что тоже часто бывало.
- Петь, ты чего в школу не ходишь?
- А разве обязательно? - беспечно спросил он.
- Смотри, Николай Иванович оставит тебя на второй год.
Николай Иванович Быков - это наш классный руководитель, преподаватель физики и математики. Он был участником войны и оставался для нас человеком закрытым, о своих подвигах никогда не рассказывал. Иногда болезненно морщился, клал руку на затылок и держал, прижимая ладонь, с полминуты. И еще: он заметно прихрамывал. Наш добровольный шут, Игорь Лосик, подхватив выражение от кого-то из взрослых, утверждал: "Наш Николай Иванович кровь мешками проливал".
...Моя угроза на Петьку не подействовала.
- И чего ему надо? - отмахнулся он.
- Вчера на физике новую тему объяснял.
- Подумаешь...
- Задачку задал!
Я дружка нарочно подогревал. Николай Иванович всегда задавал нам задачки по новой теме, вовсе не из задачника. И на этот раз продиктовал, не заглядывая никуда, словно зачитывая из воздуха. Так вот, Петька в охотку брался решать его задачки только тогда, когда узнавал, что никто не мог справиться.
- Ну и чо?
Чувствую, что гончая встала в стойку.
- Я не смог решить. И Боря тоже не смог. Я его спрашивал - хотел списать.
Боря - Борис Румянцев - это наш первый отличник, учился без пропусков; почти все учителя пророчили ему золотую медаль.
И ведь Петька клюнул!
- А ты запомнил? Ну, продиктуй.
- Запомнил. Диктую. Мальчик растягивает пружину длиной десять сантиметров до длины в полметра. В конце он прилагает силу в десять килограмм. Спрашивается, какую работу он совершил?
- Ну, пустяки. Пружина растянулась на сорок сантимов. Умножаем на десять, получаем работу. Элементарно... Хотя постой...
- Дотумкал? - подхватил я. - Сила-то переменная! Это в конце - десять кило. А в начале - ноль. Пружина ведь сопротивляется постепенно. Чем дальше, тем больше.
- Да, действительно, - признал Петька и почесал затылок.
Ага, кажется, клюнул. Я ушел в полной уверенности, что Петька сейчас же сядет за стол. И, конечно, решит эту задачку, а назавтра явится в школу победителем. Времени у него достаточно. Как-то он признался мне, что какую-то головоломку разгадывал всю ночь.
Я ошибся.
На другой день, в пятницу, он опять прогулял. Потом были два выходных. Во дворе Петька не появлялся, в хоккей с нами не играл. В понедельник тоже отсутствовал. И только во вторник, как раз к уроку физики, нарисовался. Мне показалось, что за эти дни он похудел, осунулся. Да что там показалось - так и было!
Когда Николай Иванович прошелся меж рядами, проверяя домашнее задание, Петька молча раскрыл свою тетрадку. Я сидел с ним за одной партой и, естественно, увидел, что оба листа на развороте были исписаны. Это меня удивило.
- Что у тебя тут? - Николай Иванович тоже был озадачен.
- Ваша задача. Я решил.
Николай Иванович надел очки, взял в руки тетрадь и с минуту изучал. Потом сказал:
- Да, действительно. Ответ правильный. Ну не знаю, Лапшин, что тебе поставить. Кол или пять с плюсом. Задача легко решается графически. Надо только знать, что работа равна площади.
- Так я ж не знал про площадь, - угасая, оправдался Петька.
- Ещё бы! Ты прогулял урок, когда я объяснял эту тему. Присутствовал бы, так за полминуты одолел. А ты тут такого наворотил. Ну, объясни нам. Может, к доске выйдешь?
- Да нет, я на месте. - Петька всё же поднялся с парты. Конечно, неудобно, когда рядом стоит взрослый мужчина, орденоносец, да ещё и хромой.
- Так я это... Раз сила, приложенная к пружине, менялась в зависимости от растяжения, то мне понадобилось разделить расстояние на десять отрезков, в которых она как бы почти не меняется. Потом я всё суммировал...
- Понятно. У тебя всё?
- Нет, не всё. Потом я её разделил на двадцать частей, чтобы, значит, результат вышел точнее.
- На этом-то ограничился? - наш учитель почему-то стал настырно его пытать.
- Нет, - потупясь, словно он совершил нечто непотребное, ответил Петька. - Я это... потом разделил на пятьдесят частей.
- Сколько бумаги исчеркал?
- Да бумага у меня есть, не проблема. Я остановился, потому что последний результат изменился всего лишь на одну десятую. А в целых - всё одинаково.
- Надо было разделить на бесконечное число отрезков, - проворчал Николай Иванович. - Тогда вышло бы совсем точно.
Мы прислушивались к их разговору и не понимали: с чего это вдруг наш учитель возникает. Ну, воспользовался Петька своим способом. Так ведь Николай Иванович, помнится, это даже приветствовал. А дальше произошло и вовсе неожиданное. Николай Иванович переменил тон.
- Поздравляю, Лапшин! - торжественно и чуть насмешливо сказал он. - Вы самостоятельно дошли до идеи интегрального исчисления. Жаль, что опоздали. Ньютон и Лейбниц сделали это ещё триста лет назад.
- Эх, Петя! Припоздал ты с рождением, - с места, с задней парты бросил Лосик, наш признанный клоун. - А так бы мы, вместо их, изучали бы Петра Лапшина.
Посмешил нас, конечно. Даже Николай Иванович улыбнулся и, не опрашивая нас, отвлекшись от темы урока, стал рассказывать об упомянутых ученых и их трудах. Петька стоял растерянный и слегка огорченный, точно в самом деле сожалел, что не родился триста лет назад.
- Садись, - разрешил ему Николай Иванович. - И больше уроки не пропускай.
Сам же прошкандыбал к доске и за минуту исчеркал её мелом - занятными символами, прежде нам незнакомыми. Один такой, загогулистый, был похож на дверную ручку в кабинете директора.
Это было наше первое и совершенно неожиданное знакомство с высшей математикой. Я впервые услышал о бесконечно малых величинах, приращении функции, производной. Потом всё, спустя пять лет, проходил в институте и - благополучно забыл. Для работы диспетчером на заводе эти знания оказались избыточными.
Но самое интересное, что наш учитель в тот день наконец-то "приоткрылся" и рассказал о себе. Это после того как опять влез Лосик. Ему тоже светил второй год. Надеясь выпутаться, он льстиво спросил:
- Николай Иванович, а откуда вы так много знаете?
- Я учился в МГУ. Но сразу с объявлением войны ушёл на фронт.
- Добровольцем? - не унимался Лосик.
Николай Иванович вместо ответа поморщился и прикрыл затылок ладонью. Мы больше ничего у него не спрашивали, но он, помолчав с полминуты, сам продолжил:
- Конечно, в окопах было не до высшей математики. Но когда учился, то был таким же настырным, как Лапшин. За трудным интегралом мог просидеть и день, и ночь.
- А уроки? - опять влез Лосик.
- Лекции, - поправил Николай Иванович и сконфузился, как школьник. - Случалось, пропускал.
Давно прозвенед звонок на перерыв, но мы этого не заметили, и сидели за партами, внимая Николаю Ивановичу. Пока в класс не вошла Елена Васильевна, молодая биологиня.
- Николай Иванович, вы не уложились? - вежливо спросила она. - Желаете провести сдвоенный урок?
- Нет-нет, - остывая, сказал он. - Приступайте, Елена Васильевна. Уступаю вам место.
На второй год Петьку всё-таки не оставили. На педсовете Николай Иванович за него заступился, хотя с посещением уроков по биологии и литературе дела у Лапшина обстояли ещё хуже. Дали ему две недели, чтобы подтянулся по всем предметам, и он, как говорится, взялся за разум. А с Лосиком мы попрощались. Он научился делать сальто мортале и пошел в цирковое училище. Напоследок сказал, что не сомневался, что наш классный вытащит Петьку: "Они же два сапога пара".
А еще последствием того урока было то, что наш кандидат в медалисты Боря Румянцев пожаловался своим родителям, что учитель Быков на своих уроках отвлекается, даёт много лишнего. Папа Бориса, инспектор районо, имел беседу с нашим директором, и после которой Николай Иванович "отвлекаться" перестал.
Ну, а что же с Петькой? Мой друган на уроках стал присутствовать, но его нос по-прежнему был в облаках. Помню, когда проходили тему всемирного тяготения, он опять осунулся и потемнел лицом.
- Что с тобой? - спросил я.
- Да, вот, не выходит у меня из головы эта самая гамма.
Поясню тем, кто не знает, и чего сам толком ещё не знал: греческой буквой гамма в учебнике по физике обозначалась гравитационная постоянная.
- А чего она у тебя не выходит? - спросил я. - Исаак Ньютон давно с ней разобрался. Опять ты запоздал с рождением.
- Я задал себе вопрос: почему она равна именно тому, чему равна, - разъяснил Петька.
- Ну ты даешь! Пусть больше или меньше - тебе какая разница?
- В школьной библиотеке книгу откопал. Там написано, что если бы гравитационная постоянная была хоть на одну десятую больше или меньше, то из звездной пыли не слиплись бы звезды. Не появилось бы Солнце, планеты. Вообще жизнь стала бы невозможной.
- Ну, ты наговоришь!
- Так написано, не сам придумал. Значит, чтобы мы с тобой появились, кто-то эту постоянную заранее просчитал, какая она должна быть, и сделал именно такой, чтобы возникла жизнь. Вот скажи: кто это мог сделать? Бог, что ли?
- Ты чо, Петя! Религия - опиум для народа, - сказал я, как нас учили. - Не вздумай в классе ляпнуть. Над тобой смеяться будут. Родителей в школу вызовут!
- Они не пойдут, - махнул он рукой.
И действительно, родители Петьки, сами малограмотные, были мало обеспокоены тем, как учится их сын. В школе они никогда не появлялись.
- Я вот, что тебе скажу, Вовка. Если я не выведу точное значение гаммы из самых простых, как дважды два четыре, умозаключений, то не успокоюсь. А если не получится, мне придётся поверить в Бога.
После школы наши пути разошлись. Получил ли Петька ответ, которого добивался, - не знаю. Может, стал учёным, а может, подался в монастырь. Впрочем, одно другому не мешает. Он и в келье, при свечах, наверное, продолжает додумывать, как устроено наше мироздание: нужен ли для этого Бог, гигантская черепаха, три кита, мировой океан - или что-нибудь ещё.