Глава 5. Земский Собор 1598-1599 годов. Размолвка Гермогена с царем Борисом
Заседания Земского собора начались в Кремле 17 февраля 1598 года, как только истекло время траура по Фёдору Иоановичу. На них присутствовали члены Освящённого собора под руководством патриарха Иова, Боярская дума во главе с Фёдором Мстиславским, чины приказного аппарата, московское дворянство и те представители провинциальных верхов, которые в то время находились в столице. Если верить утверждению Александра Зимина [1], по понятиям и обычаям XVI века это был совершенно законный Земский собор, ничем не хуже прежних. Однако подобной точки зрения придерживаются не все. Так Руслан Скрынников указывает, что в принятом Думой "Соборном определении об избрании царя" предусмотрено более широкое народное представительство. Там было решено вызвать "от каждого города по восемь-десять человек, дабы вся страна обсудила, кого возвести на трон".
С учётом дальних расстояний и плачевного состояния дорог надлежащим образом выбранные делегаты могли собраться в Москве лишь через два-три месяца. Собор начал работу намного раньше. Есть сведения, что даже выборщиков из ближних городов задерживали на заставах верные Годуновым стрельцы. Логика Бориса понятна: ведь все наместнические должности находились в руках высшей знати, и потому города могли прислать лишь лояльных боярам людей. Создавать условия, при которых эти потенциальные сторонники Думы посеют сомнения среди верных Годуновым москвичей, правителю было совсем не выгодно. Зато умело дозируя прибытие делегатов в Москву малыми порциями, можно было последовательно переубеждать и перевербовывать каждую новую их группу, используя для этого возможности московского духовенства, возглавляемого Иовом, и приказного аппарата.
Попытки боярской оппозиции добиться, чтобы члены Собора присягнули на верность Думе, успехом не увенчались. При активной поддержке Иова и верных ему иерархов большинство собравшихся к тому времени соборных представителей проголосовало за Бориса. Но Дума осталась в оппозиции, и Годунов вернулся в монастырь. Тогда патриарх организовал ещё одно шествие к келье правителя: утром 21 февраля духовенство вынесло из храмов наиболее чтимые иконы и, собрав множество москвичей, крестным ходом двинулось к Новодевичьему монастырю. Теперь Борис согласился принять шапку Мономаха, и патриарх, не откладывая дела в долгий ящик, здесь же в монастырском соборе объявил Годунова царём... Для окончательной победы Борису оставалось лишь получить признание Думы. Но тщетно Годунов ждал в своей келье боярской делегации. Думские лидеры продолжали упорствовать.
Просидев в монастыре ещё пять дней, Борис 26 февраля поехал в Кремль. Сторонники приготовили ему торжественную встречу: москвичи несли хлеб-соль, бояре Годуновского клана и столичные купцы - соболя и золотые кубки. Борис принял только хлеб-соль, демонстративно отказавшись от дорогих подарков, а затем пригласил всех к царскому столу. После этого в Успенском соборе Кремля патриарх вторично благословил Бориса на царство. Однако в Кремль думская делегация тоже не явилась, и Годунов снова вернулся в Новодевичий монастырь. Теперь уже - под предлогом поста и болезни сестры.
Весь март и апрель Борис продолжал жить в келье, лишь изредка наезжая в столицу. И только 30 апреля, после того как патриарх организовал ещё одно массовое шествие москвичей к монастырю, Годунов второй раз торжественно въехал в Кремль. Его переселение в царские палаты активизировало думскую оппозицию. Тем более, что к этому времени боярские группировки пришли к согласию по вопросу об альтернативном кандидате. Им стал Симеон Бекбулатович, крещённый касимовский хан, успевший "посидеть" на московском троне в 1575-1576 годах по прихоти Ивана Грозного. Бояре ждали, чем ответит Борис. А он к тому времени уже нашёл выход из ситуации... Собственно, потому и вернулся в Кремль.
Годунов объявил боярам, что ещё в марте к нему поступили сведения от пограничной стражи южного рубежа о желании крымского хана Казы-Гирея идти войной на Москву. А недавно пришло детальное подтверждение этой новости. Воеводы крепости Оскол сообщили: хан идёт "на государевы украины", и, кроме собственной Орды, ведёт семь тысяч янычар. Как позже выяснилось, информация была ложной. По договорённости с турецким султаном Казы-Гирей в это время готовил вторжение в Венгрию. Но Борис Годунов, по понятным причинам, "опасность" игнорировать не стал. Он заявил, что лично возглавит армию. Разрядный приказ уже составил роспись полков, выступающих навстречу врагу. В начале мая, когда войска собрались, бояре оказались перед выбором: продолжить противостояние с Борисом (которое в условиях военного времени будет выглядеть уже как измена воинскому долгу) или занять воеводские посты (и подчиниться Годунову, как своему главнокомандующему).
Чуть поколебавшись, вожди Думы выбрали второе. Однако в последний момент они предложили, чтобы воеводой большого полка Борис назначил Симеона. Решение это было в духе московской традиции. Чтобы избежать местнических споров Иван Грозный часто ставил на высшие армейские посты служилых "царей" и "царевичей". Назначения эти были, как правило, номинальными и позволяли передать реальное управление войсками людям талантливым, но неродовитым. Симеону уже доверяли высшие армейские должности в войнах с Польшей и Швецией. Против соотечественников, по понятным причинам, татар старались не использовать.
Борис не стал перечить Думе. Он, можно сказать, даже перевыполнил пожелания бояр. Служилые татары стали старшими воеводами трёх главных полков. Но касимовский хан остался дома. Борис отговорился тем, что Симеона в Москве нет, ждать его приезда долго, а время не терпит... Вместо думского избранника большой полк возглавил астраханский царевич Арасланалей Кейбулович. Боярин Мстиславский формально был у него вторым воеводой. Во главе полка правой руки встал казанский царевич Уразмагмет, к которому в подчинение попал Василий Шуйский. Передовым полком управляли: бывший сибирский воевода Маметкул и князь Дмитрий Шуйский.
В реальных войнах вторые воеводы могли перехватить управление у своих командиров (служилых "царевичей"), если те не станут слушать "советов" своих русских коллег. Но в задуманной Борисом "операции" роли поменялись: теперь в случае попытки заговора (а также при любых иных "недоразумениях") Годунов мог опереться на татар в противостоянии с вождями Думы. 7 мая 1598 года армия выступила к Серпухову. Там, на берегу Оки, московские архитекторы и строители воздвигли целый город из белоснежных шатров с причудливыми башнями и воротами. Семь недель простояли здесь полки в ожидании неприятеля. От первого и до последнего дня Годунов ласковыми словами, щедрыми раздачами жалования и многочисленными пирами добивался признания провинциального дворянства. Правитель не прогадал. Видя энтузиазм служилой мелкоты, вожди Думы наконец прекратили упорствовать. Этому решению бояр способствовал и дипломатический успех Годунова: 28 июня в его ставку прибыли послы Казы-Гирея, а уже на следующий день Борис подписал с ними договор о мире. Теперь ему оставалось только занять пустующий трон.
2 июля 1598 года Годунов въехал в столицу. Москва встречала его, как триумфатора. Иов в приветственной речи назвал Бориса "великим самодержцем, Богом избранным, Богом возлюбленным [2]. Однако ещё весь июль и большую часть августа патриаршая канцелярия продолжала собирать подписи участников Земского собора под избирательной грамотой. Писцы Иова любыми, доступными монахам, способами пыталась получить недостающие голоса. Но хотя после майского заседания Собора многое изменилось, не все из "обязательных" участников соглашались ставить на листах свои автографы.
В одной из своих монографий, посвященных царствованию Бориса Годунова, Руслан Скрынников обращает внимание на то, что в июльской редакции грамоты (как, впрочем, и в майской) нет подписи казанского митрополита Гермогена. Отсутствовать на Соборе третий по значению иерарх Русской церкви никак не мог, а значит, скорее всего, подписи оба раза он ставить отказался. Почему? Мы не знаем, но можем догадаться... Многомесячные попытки Годунова "не мытьём так катаньем" взойти на престол, фактически "вымучивая" у Собора и Думы царскую корону, противоречили принципам христианской морали. Казанский митрополит, долгие годы утверждавший эти принципы среди прихожан своей епархии, не мог пройти мимо такого вопиющего факта.
Эта размолвка с Годуновым стала первым шагом Гермогена на общероссийской политической сцене. Шагом демонстративным, решительным и рискованным. Однако нужно отметить, что в своем противостоянии с будущим царём, он не был одинок - ведь подписи казанских архимандритов, сопровождавших Гермогена на Собор, тоже отсутствуют на обеих грамотах. Так что протест против нечестных выборов был, похоже, солидарной позицией казанского духовенства.
Ещё меньший успех ждал писцов в боярских кругах. А потому, промаявшись с новой редакцией до конца августа, Борис с Иовом вторично оставили эту затею. Решили, что на коронации можно обойтись и без грамоты о соборном избрании. Вместо неё 1 сентября 1598 года было организовано ещё одно (уже четвёртое по счёту) народное шествие к Новодевичьему монастырю. Годунов на этот раз ломаться не стал, а сразу согласился венчаться на царство "по древнему обычаю". Коронация состоялась через два дня. Проходила она не в Думе, как у прежних государей, а в Успенском соборе Кремля. Бояре играли там, естественно, самые почётные роли: князь Фёдор Мстиславский держал шапку Мономаха, князь Дмитрий Шуйский - скипетр. Однако руководили церемонией всё же не они, а преданный Борису патриарх Иов.
Обычно монарх при восшествии на престол жаловал подданных чинами, льготами, подарками и деньгами. "Выборный" царь в дарах и милостях превзошёл предшественников. Служилые люди получили от него единовременно трёхлетнее жалование, знатные семьи - боярские и думные чины для своих членов. Кроме того Борис дал тайный обет: править Россией милостиво и не проливать крови своих подданных в течение пяти лет. При этом он постарался, чтобы о "секретной" царской клятве узнали даже в самых глухих уголках страны.
После того, как вся Россия прочувствовала объём царских благодеяний, в Кремле снова вспомнили о грамоте, которая должна была подтвердить законное избрание Годунова на Соборе. Этот третий вариант, носящий название "утверждённой грамоты", был составлен царской канцелярией в 1599 году. Естественно, ни о каком свободном волеизъявлении речи в нём не могло быть даже теоретически. По мнению Руслана Скрынникова [3], кроме имитации выборов, у "утверждённой грамоты" было ещё одно важное назначение: она стала своего рода поручной записью, чётко очертив круг лиц, от которых Борис требовал доказательств политической лояльности. В этот список вошли бояре, столичные и провинциальные дворяне, приказные чины, высшие церковные иерархи и верхушка городского посада.
Как только они поставили на листе свои подписи, "тайная милостивая" клятва была, естественно, забыта. Царь Борис потихоньку, исподволь, принялся утеснять и понижать в чинах (а то и подвергать прямой опале) всех, кто прежде противился его избранию. На протяжении следующих двух-трёх лет каждому из них пришлось пожалеть о своей позиции на Соборе. Вряд ли это было обычной местью. Похоже, Годунов принимал превентивные охранительные меры. Царь имел веские причины для спешки: из-за волнений "выборной компании" его здоровье сильно пошатнулось, а сын Федор был ещё слишком юн и неопытен, чтобы удержаться на престоле в случае смерти отца. Политические репрессии были призваны расчистить наследнику дорогу к трону. И потому остриё их обрушилось не на Шуйских и Мстиславских, давних противников Бориса в Думе. Под удар попали главные конкуренты царевича в возможной борьбе за престол, Романовы.
В конце октября 1600 года посланные Годуновым стрельцы ночью взяли штурмом Романовское подворье. Братьев Фёдора, Александра, Михаила и Василия обвинили в тягчайшем государственном преступлении - покушении на жизнь царя. Доказательством служили найденные у Александра "колдовские" корешки. В конце XVI - начале XVII веков, когда все болезни на Руси лечили травами или молитвой, подобную "улику" можно было обнаружить в каждом доме. Однако на её основе следствие сделало вывод, что Романовы пытались "царства достати ведовством и кореньем". Вместе с братьями в тюрьмы попало множество их друзей, родственников и сторонников, что делает "колдовскую" версию совершенно неправдоподобной. Ещё одна важная деталь судилища прямо уличила Годунова в подлоге: самого старшего из Романовых, Фёдора Никитича, не только заточили, но и постригли в монахи под именем Филарета - мера совершенно излишняя с точки зрения якобы совершённого братьями преступления, но гарантирующая (по понятиям того века) выбывание из борьбы за трон.
Характерно, что организовав репрессии против Романовых, царь Борис нарушил не только "тайную милостливую" клятву, данную после коронации. В боярских кругах хорошо помнили, как в 1585 году, принимая от Никиты Романовича Захарьина-Юрьева бразды правления страной, Годунов торжественно обещал престарелому боярину "соблюсти" его сыновей. Об этом писали в своих трудах и очевидец событий Авраамий Палицын, и безымянный автор "Сказания о Филарете Романове". Если верить тексту "Сказания...", Борис Годунов дал Захарьину-Юрьеву "страшную клятву", что всегда будет помогать его сыновьями и почитать их за родных братьев.
Однако в 1600 году никто и не думал напоминать Годунову об этих обещаниях. Ведь размолвка между родственниками недавно умершего Федора Иоановича была на руку главным боярским кланам. По воспоминаниям близких к Романовым людей, высокородные Рюриковичи и Гедиминовичи во время думского суда над арестованными братьями Никитичами "аки зверие пыхаху и кричаху". Позже, уже находясь в ссылке, Филарет Романов с горечью говорил: "Бояре-де мне великие недруги, искали-де голов наших, а я-де сам видел то не однажды".
Борису казалось, что разгромив романовскую партию, он укрепил свою власть и повысил шансы сына на избрание царём в случае своей внезапной смерти. Но это была лишь иллюзия... Через четыре года, когда в Московском царстве вспыхнет пламя Смуты и власть Годуновых зашатается, первыми их предадут те же думские лидеры, что осудили в 1600 году братьев Романовых в угоду царю Борису.
Завершив судебный процесс над родственниками, которые в период междуцарствия ни разу не выступили против него, Годунов вернулся к международным делам. А здесь к исходу XVI века сложилась крайне любопытная и очень благоприятная для России ситуация. Крымское ханство с 1594 года втянулось в длительную войну с Венгрией, в прежние времена поставлявшей для Речи Посполитой отличную пехоту. После того, как в 1598 году Казы-Гирей заключил "вечный" мир с Москвой, Борису не было нужды держать мощную армию на юге. К концу 1599 года главный враг России, польский король Сигизмунд III, окончательно лишился унаследованного после смерти отца шведского престола. Его дядя, теперь уже король Карл IX, начал против племянника войну в Эстляндии. Естественно, обоих монархов интересовало, что предпримет в этой ситуации царь Борис. Особенно сильно беспокоился Сигизмунд III, поскольку мира с Россией у его страны не было уже 87 лет, а срок перемирия истекал через три года.
Для прояснения ситуации в 1600 году из Вильно в Москву выехало "великое посольство" во главе с литовским канцлером Львом Сапегой. Представители Сигизмунда III предложили России союз по типу того, что действовал между Литвой и Польшей до 1569 года. По условиям договора Московское царство и Речь Посполитая должны были оказывать друг другу помощь в случае нападения третьей стороны. Вести переговоры и заключать соглашения с иными странами они обязались "...под общими обоих государств титулами и через общих послов [4]. Для этого Сапега предлагал учредить при царском и королевском дворах союзнические представительства. Кроме согласованных военных действий против турок и шведов, планировалось создать совместные торговые и военные флоты на Чёрном и Балтийском морях. Примечательно, что материалы, вооружение и деньги для обеих флотилий предлагалось хранить на территории Польши. По плану Сапеги лес, смолу, канаты и другие ценные материалы для строительства морских судов должна была поставить Россия. Снаряжение флотов планировалось финансировать совместно. Ну, а набор матросов и "людей рыцарских" Сигизмунд III "великодушно соглашался" взять на себя.
Столь же односторонне предполагалось решать в новом союзе и остальные вопросы. Так, к примеру, заботясь о распространении в России католической веры, Сигизмунд III предлагал русским властям построить в своих землях костёлы и открыть при них "коллегии, чтобы люди московского народа учились латинскому языку, так как это может быть для них нужно и полезно [5]. О том же, чтобы восстановить попранные после насильственного введения в 1594 году Брестской унии права православных жителей Речи Посполитой, королевские послы говорить не желали.
Предложения по династическим вопросам заключались в том, что царь Борис не должен препятствовать вольной "элекции" (выборам короля) в Речи Посполитой. Если Сигизмунд III умрёт, не оставив потомства, "станы короны польской и Великого княжества Литовского не исключают для себя выбрать паном (королём) господаря Русского [6]. В случае же бездетной смерти самого Бориса "король его милость польский... должен быть господарем Русским". Если странами-союзницами когда-нибудь станет править один государь, то из каждых трёх лет два года он будет проводить в Речи Посполитой и только год в России.
Москва отвергла те пункты договора, которые давали односторонние преимущества Польше и её королю. Но при этом Борис Годунов согласился обсуждать вопросы о мире и совместных действиях против шведов в Ливонии. Однако Сигизмунд III уже узнал всё, что хотел: союза между Россией и Швецией не существует, а организовать "ползучую" экспансию католицизма с помощью "коллегий" не удастся. Переговоры о "вечном соединении" были тут же прекращены. Вместо этого в 1601 году стороны заключили очередное перемирие сроком на 20 лет.
Так царь Борис упустил выгодную возможность для нанесения удара по главному, на тот момент, врагу России. Через три года, когда набранные в Польше войска Лжедмитрия I пересекут русскую границу, Годунов горько пожалеет о своём миролюбии. Отношения Московского царства с Речью Посполитой к тому времени давно уже перешли черту, за которой, по словам Никколо Макиавелли, "...войны нельзя избежать, можно лишь оттянуть её - к выгоде противника [7]".
Не пожелав сражаться против Польши на берегах Балтики - там, где это было выгодно ему, и в тот момент, когда это было выгодно ему - Борис дал возможность Сигизмунду III самому выбрать время, место и форму будущих военных действий. Это был крупный стратегический промах новоизбранного царя... И как мы увидим дальше, не единственный. После смерти Фёдора Иоановича на стратегическом уровне принятия решений Годунова словно подменили. В международных делах, в экономике, во внутренней политике - он совершает одну ошибку за другой. Виртуозные интриги и удачные тактические ходы позволяли до поры до времени сглаживать эти промахи. Но чудес в политике не бывает. Закон её суров и непреклонен: ошибки в тактике можно нивелировать стратегией, но стратегические промахи тактика исправить неспособна.