Человек, которого я встретил несколько дней назад, просил называть его Наоки. Я понимаю, что не особо хорошо разбираюсь в азиатах, но он не походил на японца. Трудно сказать, на кого вообще походил этот человек. По его словам, он был художником или хотел, чтобы его считали таким. Кстати, как только он представился, то невзначай сказал, что его имя Наоки означает 'честное дерево'.
На моём лице возникло выражение некоего непонимания, и мой взгляд устремился влево вверх. Я попытался представить дерево, которое, ко всему прочему, имело честные убеждения. В тот момент у меня тут же возникли разного рода гипотезы в отношении этой идеи. По правде сказать, я застеснялся уточнить у моего знакомого, насколько это дерево было честным.
Такой уж я человек, что, если какая-нибудь бредовая идея охватит мой разум, то я далеко не сразу оставлю её в покое. Наоки, видимо, заметил моё замешательство, о чём засвидетельствовала его ухмылка. Наконец, оставив эту тему, я замолчал. И тут же совсем иная идея прокралась в мой разум. Вообще я всегда считал себя неустанным болтуном - взять хотя бы мою привычку вести диалоги в своей голове, - но сейчас у меня вовсе слов не нашлось.
Всему виной Наоки и его отношение к жизни. Не уверен, что точно определил его место в жизни, хотя делаю это относительно неплохо, как мне кажется. Наоки сам был неболтливым человеком и любое движение в воздухе старался уловить. Это было невероятно странное зрелище. С каждым порывом ветра он слегка запрокидывал голову и тихо вдыхал, надеясь, видимо, поймать ветер и почувствовать его в лёгких. Его ноздри немного раздувались, а приоткрытый рот принимал форму улыбки. Вопрос, зачем он это делает, клином застрял у меня в голове. Однако спросить прямо мне не удавалось. Мне казалось, что, задай я этот вопрос, что-то наверняка нарушится. И я был прав. Одной стороной медали сего действия была странность, другой - нечто хрупкое и по-человечески восхитительное. Наоки глядел на небо, провожая взглядом лениво ползущие облака, и улыбался губами. Я помню, что когда-то тоже так улыбался. Это была скромная детская улыбка, говорящая о некоем прекрасном ожидании неизвестного. Вполне возможно, что и совсем плохого, а может быть, и совсем хорошего.
Когда Наоки повернул ко мне голову, его улыбка исчезла, и мне представился образ уставшего юноши. Хоть в его глазах ещё мерцал отблеск того удовольствия, что он испытывал, когда пил ветер, я видел, как постепенно Наоки мрачнел. Я ещё не настолько хорошо был знаком с ним, чтобы пытаться разобраться в его грусти, поэтому сделал вид, что всё идёт своим чередом. И он это понимал. Погода менялась, и, когда белые хлопья облаков, превратившись в серые тучи, затянули небо, посыпались крупные капли дождя. Нетрудно было предугадать реакцию Наоки на дождь. С его мокрых волос падала вода и смывала со щёк ещё недавнюю тоску. Улыбка вновь засияла на его лице. Честно говоря, я тоже улыбнулся, и почему-то на душе стало легче. Не помню, когда я последний раз радовался дождю, и, когда услышал в своей голове слово 'никогда', то улыбнулся ещё светлее. Хотя, наверное, меня радовал не столько дождь, сколько обыкновенная улыбка Наоки. Вокруг было светло и будто окрашено в некие серые тона, как часто бывает во время дождя. Но рядом с Наоки это не казалось грустным. Когда же дождь закончился, мой знакомый ещё некоторое время сидел с закрытыми глазами, дожидаясь последних капель. И когда они упали, он открыл глаза и перестал улыбаться.
Наконец я решился спросить у него о его загадочной улыбке. Он произнёс весьма знакомые мне слова: 'Красота лежит в мимолётности'. Когда-то давно я читал книгу, где точно встретил эти слова. Автор - японец, помню точно. Но, как часто бывает, я забываю о таких вещах. Слишком много всего, что хочется постигнуть и хранить в своём разуме. Когда же я чувствовал порывы ветра, что бились о мой затылок, то следовал примеру большинства людей и стискивал зубы и кулаки, надеясь, что ветер станет хотя бы не таким холодным. Во время дождя я убегал куда-нибудь под навес или в кафе и оттуда смотрел в окно на завесу из капель, что со своим неподражаемым звоном разбивались об асфальт. Но я не злился тогда. Это же был всего лишь дождь, который приходит и уходит, когда ему вздумается. И когда он заканчивался, я забывал, что он вообще был. Мокрый асфальт был не более чем самим собой, в очередной раз принявшим на себя капли воды. Наоки же говорил, что всего лишь учится быть счастливым. И ещё он оказался всамделишным художником.
Примерно через три дня мы снова встретились с ним. Я увидел, что он прихватил с собой небольшой мольберт, сумку с планшетом и чемоданчик. Я не ожидал, что он позовёт меня с собой на пленэр. Он сказал, что давно хотел написать пейзаж города с восточных холмов. Наоки указал пальцем на холм, куда мы должны были добраться. И хорошо бы до вечера. Так и вышло, что мы оказались на вершине холма, когда заходило солнце.
Я порядком устал и, как только Наоки сказал, что мы на месте, сразу упал на траву. Воздух был свеж и приятен. Трава щекотала руки, и где-то вдали слышалось тихое стрекотание сверчков. Пока Наоки устанавливал планшет на мольберт и раскладывал инструменты с красками, я подошёл и посмотрел на пейзаж. Мне открылся город, в котором я родился и жил день за днём, совсем с другой стороны. Он был прекрасен со всеми своими строениями, которые казались мне слишком высокими и мрачными. Будучи заложником городской суеты, я на этот миг оказался частью чего-то, над чем никто не мог иметь власть. Жить узником одних и тех же улиц и домов, но при этом совершенно разных людей, что попадались мне на глаза день ото дня, теперь казалось мне смешным и убогим. Наоки заставил меня вырвать себя же самого из этого нескончаемого водоворота и, что самое главное, полюбить его. Не уверен, что я с точностью уловил смысл его рассказов, которые слышал, пока он собирался приступить к рисованию, но я осознал, что его любовь к самым простым проявлениям природы позволяет ему без всяких угрызений совести быть свободным и счастливым. Я услышал, что он уже принялся делать набросок, и ушёл в сторону. Наоки карандашом указал мне стоять на том же месте и стараться не двигаться. Я молча послушался и остался стоять, всматриваясь в пейзаж. Я слышал, как Наоки касается кистью полотна, и мне не терпелось увидеть его работу. Когда же стало совсем темно, он остановился. Я счёл, что он закончил картину, и подошёл. Он остановил меня и отправил на то же место. Наоки приказал мне ждать, и я не спрашивал его ни о чём. И вдруг я увидел, как с западных холмов в небо ринулись еле светящиеся огоньки. Через секунду каждый из них взорвался яркими лепестками красного, синего и жёлтого. Хлопки фейерверков вернули меня в детство. Я наблюдал за огнями в небе, которые никогда не выглядели опасными. Ни тогда, ни сейчас. Город засверкал новыми красками, когда отсвет алых лепестков коснулся домов. Когда синие с жёлтыми огни залили всю округу, я ощутил чувство, которое наблюдал в улыбке Наоки под дождём. Во всяком случае, мне так казалось. Хлопки продолжались ещё несколько мгновений, пока вокруг не настала тишина. И хотя большая часть меня требовала продолжения прекрасного действа, моё сердце говорило, что всё было идеально, и, продлись оно хоть на мгновение дольше, я ощутил бы пресыщение. Когда Наоки меня окликнул, я подскочил к нему и во весь голос стал говорить о том, насколько чудесные и неизведанные прежде ощущения я испытал. В ответ он улыбнулся, хотя в темноте было плохо видно; я всё же смог разглядеть улыбку. Он сказал, что закончил, и положил планшет в сумку. Затем он собрал все инструменты и краски в чемоданчик, сложил мольберт и проговорил, что пора уходить.
Мы вернулись в город поздней ночью. Дошли до места, где встретились сегодня, и распрощались. Он протянул мне сумку с планшетом и попросил, чтобы я оставил картину у себя. Я не стал спорить, по большей части из-за того, что страшно устал и чувствовал, как болят ноги. О Наоки я такого точно не мог сказать. Он выглядел намного бодрее, чем я. И меня это нисколько не удивило. Мой знакомый снова сказал фразу о красоте и мимолётности и пожелал спокойной ночи. Когда я пришёл домой, то остаток ночи проспал глубоким крепким сном, каким прежде ещё не спал.
Проснувшись поздним утром, я первым делом полез в сумку и вытащил планшет с пейзажем. Я улыбнулся, сказав про себя, что это вполне недурно. Особенно фейерверк, который Наоки изобразил цветными кляксами. Пока в небе взрывались заряды, он впопыхах пытался запечатлеть их. И получилось забавно. В этот день мы по телефону договорились встретиться с ним вечером. Мне хотелось рассказать ему свои впечатления от его работы.
Встретились мы на том же месте. Наоки улыбнулся, когда я рассказал ему о том, как понравился мне его пейзаж. Весь вечер мы говорили о разном. По большей части о природе и о том, что современный человек к ней относится неуважительно. Что все беды и несчастья у человека происходят потому, что он равнодушен к природе и не удостаивает её хотя бы улыбкой. Я чувствовал, как Наоки волнует это, хотя сам никогда о таком не задумывался. Я сказал, что человек не может улыбаться природе, потому что боится порицания за свою улыбку. 'К сожалению, - сказал Наоки, - сейчас очень туманные представления о том, что достойно улыбки, а что нет'. И где бы ни находился человек, если он не может улыбаться природе, значит, он не свободен и никогда таким не будет. Я молча согласился с ним. Когда подошло время мне возвращаться домой, я спросил у Наоки о его имени. На что он сказал, что сам понятия не имеет, о какой честности дерева говорится, и добавил, что это его ненастоящее имя. Я кивнул, улыбнувшись.