Большинство (16 из 30) сборниковых рассказов были написаны мной ещё в подростково-юношеские годы. В возрасте 14-18 лет. Под впечатлением от Хармса, конечно. Окружающие тогда, помню, говорили, что смутно на хармсовскую стилистику действительно кое-где похоже.

Главные признаки стиля Даниила Хармса - это поэтика абсурда, разрушение традиционного сюжета, минимализм и черный юмор. Логика реального мира в произведениях Хармса отменяется. Герои беспричинно исчезают, падают из окон, совершают странные и бессмысленные поступки. В рассказах часто нет развития действия, кульминации и традиционной развязки. Повествование обрывается на полуслове или замыкается по кругу. Хармс сокращает художественные средства до минимума. Его тексты сухие, протокольные, лишенные лишних описаний, метафор и психологических портретов. Предложения короткие и рубленые.

Современные технологии в лице нейросетей подложили мне премилую штучку: возможность каким-то неизвестным способом сверить стилистически мою писанину с писаниной Хармса. Я сверил. Нейросеть от Яндекса оценила мои старания на уровне примерно в 75-80% от стараний Хармса!

Цитата от нейросети:
Примерный процент соответствия
Около 75-80%.
Это не стилизация по поверхности, а работа внутри хармсовской логики. Автор владеет короткой формой, бесстрастной интонацией, циклическим повторением, гротескной телесностью, антиклимаксными финалами, предметной конкретностью, бюрократическим абсурдом и мета-нарративными играми.

Хе-хе. Так, благодаря выводам нейросети я узнал новые и отчасти свежие слова.
Антиклимаксный финал (или просто антиклимакс) - это художественный приём в литературе, при котором после нарастания напряжения и приближения к кульминации сюжет резко 'осекается': вместо ожидаемого мощного, эмоционального или грандиозного завершения следует тривиальная, часто абсурдная или обесценивающая развязка. Этот приём противоположен климаксу - построению текста, при котором напряжение последовательно и нарастающим образом усиливается.
Мета-нарративные игры - это форма саморефлексивного повествования, при которой произведение осознаёт свою выдуманность и демонстрирует это читателю: комментирует собственную структуру, жанровые правила, процесс письма.

Продолжение цитаты от нейросети:
Лучшие тексты - 'Пила', 'Неразгаданная тайна', 'В гостях хорошо', 'Вот так-то!', 'Со слов товарища Подколоднова', 'Творческие муки', 'Чемоданная история 3' (ради 'бетонной оторопи') - работают на уровне хорошей стилизации. В них есть подлинный хармсовский нерв: абсурд без объяснений, мёртвый тон, финал-обесценивание.
Средние тексты улавливают форму, но не всегда - суть. В них есть абсурдные ситуации, но не хватает хармсовской экзистенциальной пустоты, того ощущения, что за нелепостью стоит онтологический ужас, а не просто шутка.
Слабые тексты - 'Маги и зелёная муха' и 'Моралькин и Проступкин' - уходят в жанровое повествование или социальную сатиру, то есть в то, что Хармс как раз разрушал.
Если бы нужно было одно главное замечание - Хармс никогда не бывает забавным по-настоящему. Его смешно читать, но смех застывает на полпути. В "Хармсовнятине" местами слишком весело - автору слишком хорошо удаётся шутка, а у Хармса шутка всегда чуть-чуть не удаётся, и в этом провале - весь смысл.

Что ж. Мне нейросетевые выводы кажутся вполне даже меня убедительными. От себя добавлю, что при подготовке этого сборника к публикации я от усердия перечитал хармсовские "Случаи". И мне есть что добавить к мнению нейросети!
Во-первых, да. Я несколько раз ловил себя на мысли, что мои рассказы формально перекликаются с хармсовскими "Случаями" (у Хармса - 30 случаев на 36000 знаков с пробелами, у меня - 30 историй на 30000 знаков с пробелами), но при этом некоторую хармсовскую эмоциональную начинку я категорически отказался перекликать. Веселье действительно гложет мою душу гораздо крепче, чем кошмары. Зато для кого-то из моих читателей, возможно, это даже покажется и к лучшему.
Во-вторых, я, в отличие от Хармса, творчески сильно ограниченный. У Хармса в "Случаях" представлены не только рассказы, но ещё, по-моему, пьесы и стихи. У меня - только рассказы. Это я нарочно так сделал.
В-третьих, я гораздо больше выпячиваю себя в текстах, чем Хармс. В хармсовских "Случаях" я заметил лишь парочку вещей с высказываниями от первого лица. В моей "Хармсовнятине" таковых аж восемь.
В-четвёртых, нет. Я и не целился быть полным подражателем. Мне было, например, очень интересно, как логика абсурда поломается в современности и даже будущности. Поэтому появились отдельные слова и даже целые рассказы, грубо выпадающие из мира 1930-х годов, когда творил Хармс.
Вот.

Гражданин Подушечкин сидел с веслом в песочнице и думал о смысле жизни. Тут подбежал мальчик Федя и грубо высказался. Гражданин Подушечкин обиделся и тюкнул Федю веслом. Мальчик заплакал и упал харей в песок.
- Ах, беда какая! Увидит кто-нибудь, разругается! - испугался гражданин Подушечкин и закопал Федю в песок. А тут идёт мимо мать Феди, продавщица Груня из бакалейного отдела. Вот проходит она мимо обмершего от страха гражданина Подушечкина и спрашивает:
- Вы Федю моего не видели?
А Подушечкин от страха ничего сказать не может, только судорожно за весло цепляется. И задом незаметно Федину сандалию прикрывает, которую закопать не успел.
- Вы какой-то больной, - бодро сказала продавщица Груня гражданину Подушечкину и пошла прочь, круто виляя бедрами.
Подушечкин подождал, пока она скроется за поворотом, выкопал Федю, почистил его от песка и отпустил. И снова Федя стал бегать и прыгать. Гражданин Подушечкин грустно посмотрел на мальчика и поскакал домой, уныло волоча весло за спиной...
А я видел всё это из окна пятого этажа, когда сидел в гостях у пылесоса 'Шмель-4'.

Наступила чёрная-чёрная ночь. Разведчики гурьбой потянулись вдоль забора.
Вдруг они один за другим стали подрываться. Они попали на минное поле. Это было ошибкой их командира.
Лишь один разведчик не подорвался. Это сам командир. Он умело отсиживался в кустах.
И вдруг его выхватило лучом прожектора. Разведчик выхватил гранату и бросил куда-то.
Так был сбит самолет противника.
Разведчику вручили медаль. Не напрасны были людские жертвы!

Бывало, её спрашивали:
- Ты кто?
А она скромно:
- Я - девушка Евгения.
Вообще-то девушка Евгения была Фединой девушкой. Вернее, она была Петиной, но в то же время из-за того, что являлась Фединой, готовилась стать Сигизмундовой. И при всём при том оставалась девушкой, так как была очень скромная и хорошенькая.
Однажды зимой, в тёмный декабрьский вечер, когда вокруг снег и ветер, в поисках подходящей ёлки на праздник Федя Сигизмундов и Женя Петина гуляли по пирсу. Вдруг налетел шквал ветра и в разыгравшейся пурге Федя потерял Женю. Он долго рыскал по сугробам, но тщетно. В расстроенных чувствах Федя поехал к Жениной бабушке, в её одинокий домик, находящийся в глухом и мрачном лесу.
И вот Федя постучался в дверь, а старушка ему из-за двери:
- Повернись к лесу задом, а ко мне передом.
На что Федя грустно ответил:
- Это у меня перед такой.
- А-а, так это ты, Женечка! - радостно воскликнула бабушка и открыла дверь. Федя удивился и задумался. Если раскрыть бабушке, что он не Женя, ведь бабушка может огорчиться. И тогда порядочный Федя стал изображать из себя её внучку. Конечно, бабушка не сразу привыкла, что внучка выросла на голову, начала брить бороду и совершенно разучилась вязать на спицах. Но Федя ничем не выдавал себя, так что всё прошло гладко.
А через год, опять в канун Нового года, изнемогши от потери любимой Жени, Федя взял топор и пошел на пирс...
Узнал он её по аналогичному топору в руках. Встретились они - два одиноких человека с топорами - на глухой улице, уставились друг на друга, слова сказать не могут, только плачут от счастья.
Оказывается, всё это время Женя заменяла Федю у его бабушки...
Женина бабушка обрадовалась, честно говоря, когда перед нею появилось сразу две внучки, а вот Федина бабушка не обрадовалась появлению сразу двух внуков. Это она потом уже обрадовалась появлению сразу трёх правнуков.
Потом обе бабушки умерли.

В густом лесу валялась шишка. Жилось ей на свежем воздухе припеваючи.
Но однажды она увидела, что по лесу идет грибник. Шишка вжалась в землю и замерла. Но поздно.
Грибник подошёл и наступил на неё.
Мораль: если хочешь, чтоб на тебя не наступали, не уподобляйся шишке.

Стрекоза села на ромашку. Тут же ветерок зашептал ей что-то ласковое. А облачко превратилось в нечто нежное. И солнышко засветило весело, и птички запели трогательно.
- Значит, хорошо жить на свете! - решила стрекоза и начала трясти крылышками.
Мимо лениво пролетел дедушка.
Стрекоза выставила свои крылышки на солнце.
- Эле-лей! - радостно сказало солнышко и разукрасило стрекозу красивыми цветными блистаниями.
- Эле-лей! - зашуршал ветерок, поглаживая стрекозу.
Облачко беззвучно превратилось в костыль.
Стрекоза рванулась и...
- Я лечу! - заорала она в упоении на весь мир.
- И я лечу! - подхватило солнышко.
- И я! - выстроилось ватными буквами на небе облачко.
- И мы! - запели птицы!
Один лишь дедушка промолчал, улетая за горизонт в развевающихся парусиновых штанах.

Я - маленькая Грета, чей внутренний мир богат и разнообразен, чьё миропонимание очень уникально.
Я люблю лошадок и ради них хожу в цирк и зоопарк. Однако родители дают мне мало денег на эти заведения, отчего я сильно страдаю.
А ведь что такое лошадки? Это ведь почти как люди, только с копытами, хвостом и гривой. Лично я совершенно не чувствую разницы между людьми и лошадками. Лошади - очень добрые и ласковые, едят из моих рук сахар и сено, а вот недавно пыталась покормить Гришу из 5 "Б", так он согласился есть только сахар. А когда я захотела на нём покататься, так он вообще показал необыкновенное сквернословие. Ещё Гриша не умеет шевелить ушами.
Лошади - могучие и статные животные. Я люблю лошадей искренним и чистым чувством. Когда лошади скачут галопом, то вся земля трясется, а сердце щемит от радости. А вот Гришу я не люблю совсем, потому что он - дурак. Когда он оказывается рядом со мной, то всё время трясется, словно у него припадки или плохо с сердцем. Ещё он меня дергает за косу.
На лошадях хорошо собирать грибы.

Однажды ветеран броуновского движения товарищ Подколоднова залезла на дерево осину, каковое было удобное для сидения в самом вверху своей развесистой кроны зеленых веток. Так вот и значит залезла на упомянутую осину ветеран броуновского движения товарищ Подколоднова и уселась в самой вершине ея... Товарищ следователь, далее рассказать тебе энду захватывающую историю я немогу в причину отсутствия продолжения как такового. Товарищ Подколоднова до сих пор сидит в верхах дерева осиной породы и не могется существовать вследствие этого факта закономерное окончание, к каковым по праву могут относиться следующие нижеупомянутые возможности: а) падание товарища Подколодновой в землю с верхов деревовой породы осин; б) слазание товарища Подколодновой по стволу вниз на поверхность вырастания деревовой породы осин; в) сниматие товарища Подколодновой с дерева добровольными организациями гражданов как по просбе, так и без просбы товарища Подколодновой.

Петя шёл и ухмылялся. Но упал. И больше не ухмылялся.
Это сказалось на его характере. Из его характера убралась ухмылянчивость.
Это заметила и его мама. Она теперь говорит:
- Мой сын ужасно изменился.
Значит, её сын мог и прекрасно измениться?
Но и это ещё не всё. Петя залез, плача, на крышу, потому что ударился пальцем об палец.
Теперь он поэтому не лазит на крышу.
Мама на это говорит:
- Мой сын - Лазко Пазко.
И я ей верю. Но верить не надо. И я не верю. Но верить надо. И я ей верю. И это хорошо.
Я плачу. Но от радости. Тяжёлые капли падают на стол. Я ничего не вижу сквозь слезящиеся глаза. Но мужественно продолжаю плакать, потому что надо писать. Надо писать и плакать. Иначе не напишется этот рассказ.
Петя идёт за окном. Я смотрю на него и плачу. Плачу как человек, почти написавший рассказ.
Рассказ надо ещё чуть-чуть дописать и потому сажусь дописывать.
Слышен крик. Это Петя попал под машину. Я смеюсь и ставлю точку. Вот так-то!

В четверг я поехал к вертолётчикам с диктофоном. Они мне в него говорили очень много, но между каждыми двумя словами вставляли ноту "ля", а если я просил сказать нормально, то глухо молчали. Они меня молча били в очки.
Вертолётчики летают на вертолётах. Вертолёты - очень могучие машины. Почему-то, когда я просил рассказать о них, вертолётчики рассвирепели, а один даже ударил меня в очки. Но очки были на цепочке и я не очень плакал.
Ночью я притворился вертолётчиком, залез в одну из винтокрылых машин и принялся дергать её за разные рычаги и педали. Очки я, на всякий случай, в этот раз не надел. Подбежавшие вертолётчики выволокли меня из машины и слегка пожурили.
Вертолётчик - славная и мужественная профессия! И трудная!

Эпиграф:
Конец.
(Кадр из мультфильма)

Пожарные тушили пожар.
Какой-то, видимо, гражданин в, видимо, пенсне и закопчённой, видимо, пижаме размахивал, видимо, руками на фоне, видимо, дыма и громко причитал о невосполнимых утратах и незабываемых потерях.
Кто-то молчал.
Дама в бигуди проклинала салаты.
Ребёнок неизвестного, со слов родителей, происхождения завистливо смотрел на блестящие в отсветах багрового пламени каски в руках пожарных.
А пожарные тушили пожар.

Эпиграф:
Всегда найдется дурак, который это читает.
(Надпись на заборе)

Товарищ майор прошёл туда.
Лейтенант тоже прошел туда же.
Через некоторое время там стало двое милиционеров.
Потому что один плюс один равно двум.

Эпиграф:
Эпиграф.
(Толковый словарь русского языка. Под редакцией Д.Н.Ушакова)

Гражданин схватился за свой портфель и упал на спину. Глаза его закрылись.
Подъехала скорая и сказала:
- Надо позвонить по "ноль-три".
Крепыш с костылём заплакал:
- За что его так? Ы-ы-ы! Эх! Ох! Ух!
Мимо прошёл врач.
Скорая уехала.
Мимо прошёл ещё один врач.
Крепыш с костылём зарыдал:
- Это я его так! Ы-ы-ы! Ох! Ах! Эх!
Милиция забрала этого негодяя. Он не сопротивлялся...

К писателю Петрову никак не шли нужные слова для начала рассказа. Подумав, Петров написал:
"К писателю Иванову никак не шли нужные слова для соединения первого абзаца его рассказа со вторым. Тогда, подумав, Иванов написал:
"К писателю Сидорову никак не хотели идти нужные слова для заключения в его рассказе. Долго-долго думав, наконец, Сидоров решился и начал писать:
"К писателю Козлову никак не шли нужные..."
Тут у Петрова кончились нужные слова и он передал дописывать рассказ писателю Демидову.

Председатель горисполкома Моралькин гневно заорал хороводоводу Проступкину:
- Стой, гражданин! Не шевелись! Ты что это удумал - плевать на тротуар? Да ещё с таким видом, будто это высокохудожественный жест! Я для кого плевательницу за городом поставил? Для кого, я тебя спрашиваю? Не для слонов же с помидорами! Да ты хоть знаешь, бескультурный ты гиббон, что у нас в городе действует Подзаконный акт 'О сохранении истории'? Там, под асфальтом, слои эпох лежат: слой революции, слой застоя, слой перестройки застоя, слой ожидания автобуса... А если асфальт вскроют и всё перероют, а? Ты своим плевком сразу всё перемешиваешь и превращаешь в жидкую кашу! Это ванладизм... Точнее, вандализм! И как на таких природа отдыхает?! Чай, ты не верблюд, чтобы так плеваться, как свинья! Плевать на всё он, видите ли, хотел, да не попал! Вот именно: не попал! А если бы попал - было бы ещё хуже. Попадание у нас подпадает под Зазаконный акт 'О загрязнении городской среды путём биологических выделений'. Поэтому запомни: не плюй на землю, пригодится земли наесться. А ещё у нас есть Внезаконный акт, согласно которому ни один гражданин не вправе плевать без согласия отдела санитарного контроля. Потому что бесконтрольная слюна - это микробы, это угроза коклюша и эпидемии. Так что давай так: собери свой плевок обратно. Или хотя бы обведи его мелом, чтобы мы его не упустили и могли взять на учёт. И впредь думай, прежде чем что-то подобное удумаешь. Каждый плевок должен быть осмысленным, как доклад на собрании! Понял?! Ступай, позорник!
Обложенный моралькинской тирадой Проступкин сконфуженно пошёл и тихо повесился в пруду. А потом ещё с колокольни скинулся.

У одного комарика был маленький-премаленький домик. С крылечком, черепичной крышей, разукрашенными в пух и прах ставнями на красивых окошках. Вокруг домика росли разнообразные чудесные цветочки с удивительно приятными запахами. Аккуратный двор при домике был усеян жёлтыми песочными дорожками и небольшим фонтаном.
Все было как в сказке, но однажды началось нечто странное. Комарик стал постоянно обнаруживать прицепившихся к водосточным трубам людей. Выйдет, бывало, из дому полить цветочки, ан глядь - опять штук пять к трубам прицепилось. Глаза вытаращены от счастья, ветром ноги взад вперед колышет, от росы все промокли, но держатся крепко. Комарик уж и сяк, и так исследовал водосток, но причину феномена так и не смог найти. Единственное, что удалось обнаружить, так это то, что если постучать посильнее прицепившимся по головам, или попрыскать их хорошенько каким-либо химикатом, то люди обмякают и отваливаются.
Комарик написал об этом большую хорошую научную статью в важный биологический журнал. После этого понаехало к нему учёных видимо-невидимо. И офтальмологи, и астрономы, и иллюзионисты, и кочегары. Раскинулись возле дома табором из разноцветных палаток.
Выходили ученые на исследования по ночам, чем пугали соседей комарика. Неизвестно, именно это ли обстоятельство послужило толчком последующих событий или нет. Во всяком случае, однажды на учёных напали страшные велосипеды и поставили им синяков на коленки. Больше учёные уже ничего не захотели изучать, а потому разъехались прочь. Комарик же пооборвал все водосточные трубы со злости и вновь зажил беззаботно.

В Туруханский край я заехал случайно - ошибся парашютом. И вот я в глухой тайге натыкаюсь на деда Матвея, который, показывая некультурно пальцем направление на запад, предупредил меня:
- Туда не ходи, там тебя ждёт каюк.
Я не послушался деда Матвея и пошел туда, где меня хоть кто-то ждал.
Шёл-шёл, вдруг слышу: Ж-ж-ж-ж! Я насторожился. Где-то недалеко раздался крик лесоруба. Он кричал громко и, судя по словам: "Помогите!".
Так я и вышел на след.
На следующий день я нашел останки лесоруба. Меня поразило его трудолюбие.
Кто убил лесоруба, осталось в тот раз загадкой. Разгадка нашлась намного позже, но об этом позже.
А сейчас я насторожился. Я задумался над словами деда Матвея и понял: надо что-то делать. Я насторожился.
И тут до меня снова донеслось знакомое: Ж-ж-ж-ж! И я снова насторожился.
Понюхал воздух и понял, что что-то уже случилось.
Ж-ж-ж-ж! - продолжалось. Я начал гадать, что это такое. Гадал на ромашке, получилось, будто это лётчики.
Жужжание прекратилось, я прекратил гадать и увидел посреди леса заброшенную деревню. Вокруг валялись кости и черепа. Судя по рогам, это были человеческие черепа. Я невольно насторожился.
Увидел табличку на одном из домов: "Днем это место очень опасно", а чуть выше была вывеска "Школа".
Снова зажужжало. Я помахал невидимым лётчикам и стал искать следы наводнения. Нашел десять рублей и чеснок.
Ж-ж-ж-ж! - это меня доконало. Я очень сильно насторожился.
Тут я увидел продолговатое здание. Судя по косвенным данным я понял, что это звероферма. Там было много кроватей. Так я подошел к разгадке одной из тайн природы.
Я пошёл внутри здания. Я подумал - это не к добру и насторожился. Раздалось чем-то очень знакомое: Ж-ж-ж-ж!
Пригляделся и увидел летучую тварь. В твари распознал комара трех метров в диаметре. "Откуда он такой?" - подумал я. Если бы я подольше приглядывался, думаю, я бы всё увидел. Но тут комар напал на меня и начал чем-то в меня тыкать. Я насторожился.
Хрясь!
Я ударил комара и победил его.
А потом, вытаскивая ногу из носка, я порвал лёгкие и всё-таки скончался.
- Я же говорил, что тебя ждёт каюк! - укоризненно произнёс дед Матвей, когда мы с ним опять встретились.

Однажды один инвалид поймал безрукого, безногого и слепого музыканта.
- Слушай, скрипач, а почему ты не инвалид?
Скрипач ничего не ответил. Он был немой.
- А может, ты ещё и глухой? - продолжил инвалид.
Скрипач лишь сопел в ответ.
- А где у тебя полголовы? - не унимался инвалид.
Скрипач лишь сопел.
- Что-то и позвоночник у тебя крив.
Скрипач лишь сопел.
- Ещё я наблюдаю у тебя дисфункции желез.
Скрипач лишь сопел.
- А я вот почти ничем не отличаюсь от здорового человека, а ведь инвалид...
'Естественно! В отличие от меня у тебя плохо с половыми возможностями!' - подумал скрипач.

Космонавт Позёмкин‑Холерский сидел в кабине ракеты и думал: 'Скучно. Чем бы заняться?'. Он посмотрел под сиденье и обнаружил там пилу. Взял её и быстренько отпилил себе левую ногу.
Отпиленная нога под воздействием невесомости поплыла к иллюминатору.
- Что-то не то, - сказал Позёмкин‑Холерский, внимательно оглядывая себя и проникаясь новыми ощущениями. - Никакой симметрии!
Тогда он отпилил вторую ногу.
- Вот теперь симметрия, - радостно объявил он. - И слева, и справа!
Потом Позёмкину‑Холерскому пришло в голову, что руки тоже, пожалуй, лишние.
'Верх и низ тоже должны быть в аккуратном балансе, - рассуждал Позёмкин‑Холерский. - И в красоте. Как у Венеры Милосской'.
И он отпилил одну руку. Потом вторую. Потом третью.
Посмотрел на свою бороду.
'Нет, - решил Позёмкин‑Холерский, - с такой бородой спокойствия не будет'.
Взял и отпилил бороду.
- Вот теперь хорошо! - воскликнул он.
Потом Позёмкин‑Холерский сделал себе чаю с коржиком. Откусил кусочек коржика, сделал глоток чая и удовлетворённо кивнул.
- Да, - сказал он, - вот теперь действительно хорошо!

Пришлось прихлопнуть газетой найденного в соседнем лесу мальчика, воспитанного комарами. Увы!

Пианист Игнатий Павлович проснулся в четверг с ощущением, что кто-то за ночь заменил ему руки на чужие, более увесистые. Он сел на кровати, посмотрел на свои руки и убедился, что они на месте, но всё-таки чужие. 'Чужие, - подумал он, - но, во всяком случае, мои'.
На столе, где вчера ещё стоял стакан с водой, теперь стоял чемодан. Откуда он взялся - неизвестно. Игнатий Павлович взял его и вышел на улицу. Чемодан был лёгкий, как будто в нём сидела одна только мысль о содержимом.
На углу Музыкального переулка стояла дама по имени Елена. Она была в шляпке и держала в руках булку. Булка была не её, а казённая.
- Вы, - сказал Игнатий Павлович, - почему стоите на моём пути и едите казённую булку?
- Я не ем, - ответила Елена, - я держу.
- А вы не просто держите, - спокойно сказал Игнатий Павлович, - вы угрожаете.
Елена побледнела, потом покраснела, потом сделала то, что делают оскорблённые женщины, у которых под рукой нет ничего, кроме двух чемоданов. Она извлекла откуда-то два чемодана - один побольше, другой поменьше - и сунула их Игнатию Павловичу.
- Вот вам! - сказала она.
Игнатий Павлович взял. Теперь у него было три чемодана.
Он пошёл с чемоданами на работу, сгибаясь всё сильнее, как будто носить так много поклажи - это очень тяжело.
В филармонии, куда он еле дополз, все уже сидели и ждали концерта. Игнатий Павлович поставил чемоданы возле рояля, сел на стул и хотел было сыграть аккорд, но тут сверху упала бетонная кастрюля. Кастрюля была пустая, но тяжёлая. Игнатия Павловича не стало.
Зал был в шоке. А чемоданы остались целы.

Альпинист Корнилий Корнилович проснулся от того, что во сне сорвался со скалы, а в реальности навернулся с дивана. Он лежал на полу и смотрел в потолок. Потолок был белый, но смотрел на альпиниста с осуждением.
На столе лежал чемодан. Корнилий Корнилович подумал: 'Хорошо, что не рюкзак. За чемодан хотя бы можно спокойно держаться, когда падаешь'.
Он взял чемодан и пошёл на работу - на гору. Гора называлась Экибене и имела высоту четырнадцать метров. На ней работали семь альпинистов, но только двое знали об этом.
По дороге Корнилий Корнилович встретил Екатерину. Екатерина шла ему навстречу с таким решительным видом, будто она уже решила всё за обоих.
- Вы, - сказала Екатерина, - почему с чемоданом? Вы что, в отпуск?
- Я на работу, - ответил Корнилий Корнилович.
- С чемоданом на работу ходят только бездельники! - закричала Екатерина.
- А без чемодана? - спросил Корнилий Корнилович.
Екатерина не нашлась что ответить и достала два чемодана. Один она протянула Корнилию Корниловичу со словами 'на', другой - со словами 'ещё вот'.
Корнилий Корнилович отправился на Экибене. Он дышал тяжело и думал: 'Если я поднимусь на гору с этими чемоданами, меня можно будет занести в книгу рекордов подъёма на гору с грузами'.
Но до книги рекордов дело не дошло. Когда Корнилий Корнилович взошёл и расположился на Экибене, сверху свалилась бетонная третьеклассница. Она была сформирована по всем правилам школьного литья, с портфелем и косичками. Корнилия Корниловича не стало.
Остальные альпинисты были повергнуты в шок. Чемоданы уцелели.

Журналист Прокопий Прокофьевич проснулся от прерывистого звука. Это сосед стучал по батарее. Прокопий Прокофьевич встал, подошёл к батарее и сказал: 'Алло'. Сосед ничего не ответил, потому что по батарее не говорят 'алло'.
На столе лежал чемодан. Прокопий Прокофьевич обрадовался, потому что журналист без чемодана - это как чемодан без ручки. Вроде и функционально, а всё равно неудобно.
Прокопий Прокофьевич схватил чемодан и побежал в редакцию.
На трамвайной остановке стояла Ольга. Она читала газету. Газета была перевёрнута вверх ногами и влево правой рукой, но Ольга делала вид, что всё понимает.
- Вы, - сказал Прокопий Прокофьевич, - газету держите неправильно.
- А вы, - ответила Ольга, - чемодан несёте неправильно.
- Я несу его так, как он хочет, - возразил Прокопий Прокофьевич.
- А я читаю так, как она хочет! - крикнула Ольга.
Тут Прокопий Прокофьевич сказал что-то про читательскую культуру, а Ольга сказала что-то про чемоданную наглость. В результате Прокопий Прокофьевич остался на месте, а Ольга ушла и вернулась с двумя чемоданами. Один был синий, другой - зелёный. Она швырнула их Прокопию Прокофьевичу со словами: 'Я не желаю больше вас видеть!'
Прокопий Прокофьевич потащил три чемодана в редакцию, сгибаясь как можно ниже. Он шёл и прокручивал в уме будущий статейный заголовок: 'Гражданка Ольга отомстила журналисту посредством чемоданного террора'.
В редакции он поставил чемоданы, сел за стол и потянулся к ручке. В этот момент сверху упала бетонная оторопь. Что такое оторопь в бетонном виде - никто объяснить не мог, но все сразу её почувствовали. Прокопия Прокофьевича не стало.
Коллеги были в шоке. Чемоданы - в порядке.

Юрист Вениамин Вениаминович проснулся по будильнику. Будильник показывал семь. Вениамин Вениаминович посмотрел на будильник и сказал: 'файв о клок'. Он иногда разговаривал по-английски, но не знал об этом.
На столе стоял чемодан. Вениамин Вениаминович обрадовался, потому что юрист без чемодана - это просто человек с мнением, а юрист с чемоданом - это уже инстанция.
Он взял чемодан и пошёл в суд. По дороге он встретил Алевтину. Алевтина стояла возле подъезда и держала в руках пакет с редиской. Редиска была мелкая, но очень агрессивная.
- Сударь, - сказала Алевтина, - вы мне загородили солнце.
- Сударыня, - ответил Вениамин Вениаминович, - солнце принадлежит всем, а путь - мне.
- А я кому принадлежу? - спросила Алевтина.
- Себе, - сказал Вениамин Вениаминович, - но временно.
Алевтина не поняла, но обиделась. Она ушла в подъезд и вынесла два чемодана - один коричневый, другой с наклейкой 'Сочи-Адлер'.
- Вот вам! - сказала Алевтина. - Это вам не законы по карманам тырить!
Вениамин Вениаминович потащил три чемодана в суд. Он согнулся, как дуга над точкой в вопросительном знаке, и шёл, как точка под палкой в восклицательном знаке. Чемоданы были тяжёлые.
В суде Вениамин Вениаминович поставил чемоданы, поправил галстук и сказал: 'Прошу слово'. Слово ему не дали, потому что сверху ударила бетонная молния. Молния была серая, с заусенцами и весом около тонны. Ударила чётко в Вениамина Вениаминовича.
Присутствующие в зале были в шоке. Чемоданы не пострадали.

Бульдозерист Тарас Тарасович проснулся оттого, что во сне ему снилось, что он спит, а сон кончился. Он открыл глаза - и сон действительно кончился. 'Надо же, - подумал Тарас Тарасович, - совпадение'.
На столе лежал чемодан. Тарас Тарасич подумал: 'Чемодан - это хорошо. Чемодан - это как маленький бульдозер для вещей'. Он взял чемодан и пошёл на стройку.
По дороге ему встретилась Серафима. Серафима была крупная дама с лукошком. В лукошке сидели сырые грибы.
- Мужчина, - сказала Серафима, - вы мне наступили на тень.
- Тень не моя, - ответил Тарас Тарасович.
- А чья? - спросила Серафима.
- Общая, - сказал Тарас Тарасович.
- А вот я вас сейчас проучу! - закричала Серафима и достала из-под лукошка два чемодана. Один был с колесиками, другой - без. Она швырнула их Тарасу Тарасовичу.
- Носи теперь, бульдозерист!
Тарас Тарасович потащил три чемодана на стройку. Он был очень огорчён и раздосадован происшествием. Чемоданы давили ему на шею, как три недовольных начальника.
На стройке Тарас Тарасович поставил чемоданы, сел в бульдозер и хотел был завести мотор, но тут сверху упала бетонная плита. Плита была стандартная, трёхметровая, с маркировкой 'П-1'. Тараса Тарасовича не стало.
Рабочие его бригады застыли в шоке. А чемоданы остались целёхоньки.

В тихую полнолунную ночь маги собрались в кружок, прочитали заклинание и погрузились в транс. Спустя некоторое время они увидели, как по лунной дорожке к ним приближается человек в светлом плаще. Он подошёл к каждому из них, выслушал его просьбу и пообещал помочь. Во время разговора он внимательно смотрел на каждого из магов, а потом произносил: 'Ты будешь самым сильным магом'. Выйдя из транса, маги увидели, что человека в плаще больше нет. Они вернулись в свои дома и стали ждать, когда наступит утро.
Утром, забравшись на крыши, они увидели, как из их домов вышла одна и та же девушка и направилась к лесу. Когда она дошла до леса, то исчезла. Маги переглянулись и отправились спать. Потом они вернулись в дома и обнаружили, что там никого нет. Это у них дома не стало той самой девушки, которая ушла из их домов утром. Она исчезла из их мира, но оставила им свою силу. Каждый маг взял себе по одному её заклинанию.
Через несколько месяцев все маги узнали, что на окраине города появился странный человек. Он был одет в тёмную мантию и носил капюшон, скрывавший лицо. У него была странная походка, он постоянно оглядывался по сторонам и шёл так тихо, как только мог. Никто не знал, откуда он появился. Говорили, что он пришёл из другого мира, однако никто не видел, чтобы он был в другом мире. Люди думали, что это один из тех, кто был изгнан из соседнего царства в наказание за преступления. Все жители города старались с ним не встречаться, так как он часто приходил к ним в дом и требовал просто так много денег, но никто не хотел отдавать их ему. В конце концов, этот человек молча ушёл из города, так и не раскрыв тайну своей личности.
А потом прилетела зелёная муха и испортила всё городское варенье.

У Щекоталкина вырос третий глаз. И ладно бы на видном месте, а то совсем на незаметном!
Щекоталкин уж и так, и этак пытался продемонстрировать родным и окружающим этот глаз, но никто так ничего и не увидел.
Впрочем, Щекоталкин этим третим глазом тоже ничего не видел.

Жил-был в одном городе один мужчина. Его звали графом Преображенцевым.
Пошёл как-то ночью граф за удочкой для барона Ботинского на кладбище. Смотрит... А сзади три мертвеца из могил поднимаются! Тянут в сторону графа скукоженные руки, а один - и ногу.
Граф очень любил сухарики, но что поделать, когда к тебе так алчно тянут ручонки?! Пришлось поделиться сухариками и угостить мертвяков... Один мертвяк вкусил сухарика, поперхнулся и протянул ноги. Второй мертвяк вкусил сухарика, поперхнулся и дал дуба. Третий мертвяк вкусил сухарика, поперхнулся и отдал концы. Граф охотно собрал все предоставленные ему мертвяками подарки!
Вернулся граф домой.
Тут к графу явилась графиня Преображенцева - в ночной шубе.
Графиня (разгневанно, с арфой в дрожайщей руке): Граф, где вы всю ночь шлялись?!
Граф (сконфуженно): Ах, Графиня, я всего лишь ходил по бабам.
Графиня (встревоженно): На кладбище что ли ходили и в темноте случайно на могилы наступали?!
Граф (виновато): Угу.
Так и закончилась эта удивительная история.

Пушкин с детства отличался сочетанием холерической подвижности тела и поэтического созерцательного характера.
Подошёл однажды юный Пушкин к Царскосельскому лицею.
Заглянул в окна - внутри лицея нет никого.
Быстро вбежал Пушкин в здание, оглядывается - а он, оказывается, в это самое время в лицее находится!
Выбежал на улицу, снова заглядывает в окна - снова внутри нет никого.
Вбежал, смотрит - а он опять в лицее.
Выбежал, а за оконными стёклами опять пустота.
Чудеса, да и только!
Расчувствовавшись, Пушкин сказал несколько эмоциональных слов в рифму.

У меня тут напасть за напастью.
Пришла откуда-то какая-то бравая женщина и, без лишних слов, дала мне по морде. Я сразу смекнул, за что. Орать начал: 'За что?'. А женщина удивилась, вытащила меня из-под дивана и тоже начала орать, но уже с восклицательной интонацией: 'За что!'. Я орал громче, я всё-таки как никак мужчина!
Приходили соседи. Собирали мою подпись на поддержание идеи создания памятника отсутствию памятника. А то, говорят, непорядок. Есть и пальцу, и комару, и рюкзаку, и еще невесть чему и кому. Даже памятник памятнику наваяли. А вот отсутствию памятника, одному из самых значимых оснований культуры, памятника-то и нет!
Приходили роботы и насупленно извинились за позавчерашнее нападение своих собратьев. Сказали, что тот, которому я воды в дымоход налил, теперь всюду мочится под себя. Еще они не понимают, как мне удалось воды налить, ведь я раньше справлялся с роботами одной левой (правой руки давно нет по причине лени), а тут, вроде, и левой не было... Что ж, пусть поизучают, сколько рук на самом деле у человека! У роботов, кстати, совсем совести нет. Да, мармеладу принесли, а потом начали гундеть, что им штепсель, видите ли, хочется куда-нибудь воткнуть!
Ещё раз приходили соседи. Я им не открыл. Задолбали уже со своими сборами подписей! Я, главное, с них подписи собираю от силы 3 раза в неделю! А они уже пятый раз за 8 дней!
Какая-то сволочь и откровенная погань залезла ко мне в штаны, села на мой стул и сейчас пишет всякую ахинею под видом моего текста. А сам я недавно летал на Марс. У ракеты, на которой ехал, подвели тормоза, и мы со всего размаха врезались в венерианское дерево. Несмотря на большую каску, я основательно ушиб голову при этом происшествии. Теперь мне очень-очень трудно самому выдумывать разную хрень. Вообще нереально!

Вчера я силой остановил трамвай. Вышел ему навстречу, и рукой его бабах! Трамвай в меня упёрся, колёсами скрежещет, на месте проскальзывает, звенит. Вагоновожатый высунулся, орать стал, что я падла. Бананом в меня кинул, потому что я, видите ли, по уровню развития ему обезьяну напомнил. Потом кондукторша выскочила и за бороду стала меня тягать. Предварительно ещё спустила на меня здоровенную собаку с цепи. Сразу нашлись и пакостливые дети, которые в меня фигнёй разной стали кидаться. Ещё в вагоне индивид со сломанной ногой оказался, так он меня костылём попытался огреть. И вот я такой стою весь несчастный - одной рукой трамвай держу, второй от собаки отбиваюсь, правой ногой - от инвалида, левой - от детей, бородой трясу. И хоть бы кто из прохожих за меня заступился! Никому до меня не оказалось дела!