Рахлис Лев
Петуховская маца

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    От автора Поэма эта в некотором смысле уникальна - ни конца, ни середины. Только начало. Три главы, как у дракона. Вместо предполагаемых двадцати, а то и двадцати пяти. Планы были, конечно, не шуточные. Впрочем, к чему ворошить их пепел? И всё-таки, вопрос самому себе, просто так, из праздного любопытства: а не продлить ли тот, сорокалетней давности литературный полёт, прерванный когда-то чьими-то выстрелами прямо на взлёте? Думаю, уже поздно. Крылья не те, и небо другое, и ветер встречный приутих, словно бы выдохся от долгого пути. Исчез заодно и постояный спутник моих фантазий тогдашних - трепет. А без таинственного присутствия его дыхания полёт - не полёт. В ту челябинскую пору я уже был женат, маленькая дочь только-только первые шаги свои делала, и жили мы в молодёжном женском общежитии, где я работал... должность у меня была такая смешная - воспитатель. Днём я воспитывал, значит, девиц непутёвых, привечавших парней у себя в комнате дольше положенного срока, а по ночам, на кухоньке в два с половиной квадратных метра, где-нибудь в уголочке пристраивался и над белым листком бумаги колдовал. Иногда до рассвета. ... Небольшое местечко первых послевоенных лет, наполненное говором бабелевских и гоголевских персонажей. Такой перекрёсток, где еврейская речь вливалась незаметно в украинскую и потом, обогащённая, впадала в русскую, образуя какую-то невероятную смесь акцентов и интонаций. Одним словом, маленькая Одесса, - вот что такое то моё, подарившее мне жизнь, местечко, куда я любил уноситься в ночное время и бродить по его прямым и однообразным улочкам, вслушиваясь в своё детство. Так постепенно я выходил (ударение на первом слоге) три главы своего повествования и остановился у ворот четвёртой. Пасхальное название поэмы пришло сразу, до её написания, так как, по замыслу, маца должна была стать очень существенным персонажем задуманного сюжета. Но, увы, не стала. Пасха так и не наступила для моих героев. Для читателей - тоже. Ну, да ладно, чего сокрушаться? Кое-что всё же написалось. Авось, и не зря.


  Лев Рахлис
 
  Петуховская маца
  Неоконченная поэма
 
 
  Вместо предисловия
 
 
 
  Я. Меня зовут Боря. Я живу с мамой, папой и сестрой Рахилей. Я расскажу вам о них.
  МАМА. Он расскажет о нас. Как вам это нравится? Исак, ты слышишь, он расскажет о нас. Почему же ты молчишь, Исак?
  ПАПА. Э-э, почему я молчу... Где-то вчера я прочитал на заборе: "Меняю одну сорокалетнюю жену на две двадцатилетних". Так я-таки не против.
  МАМА. Молчи, старый ловелас. Посмотри лучше на Рахилю, на ней лица нет. О чем ты думаешь, Рахиля?
  РАХИЛЯ. О чем думает девушка, когда ей 24 года? Я тоже думаю об этом.
  Я. Иосиф Соломонович, скажите и вы что-нибудь.
  ШАПИРО. Если это нужно, я могу сделать пару слов. У моей скрипки четыре струны и тысячу друзей. Хорошо, что не наоборот.
  МЕНДЕЛЬ. Боря, выпусти и меня на минутку.
  Я. Пожалуйста, дядя Мендель, выпускаю.
  МЕНДЕЛЬ. Род приходит и род проходит. Мой род уже проходит. Не забывай меня, Боря: в твои ребяческие годы я чесал тебе спину.
  ШМЫЛЫК. Я никому не чесал спину, но если вам нужно починить валенки или ботинки, так я могу это сделать за пару копеек.
  ХАЙКА. Подумаешь, пару копеек. Что такое пара копеек на сегодняшний день? Это два раза ничего, как говорит мой муж Хаим.
  ХАИМ. Я говорю! Я ничего не говорю. За меня говорит Хайка. Чтоб вы это знали.
  Я. Ну, вот мы и представились. Если вам охота познакомиться с нами ближе, смотрите дальше.
 
 
 
 
 
 
  Глава первая
 
  По пятницам, когда наступит вечер
  И ставни закрывают на засовы,
  Мать ставила на подоконник свечи
  И зажигала их не торопясь.
  Потом к лицу ладони прислоняла,
  Бубнила что-то быстро и невнятно,
  И мне казалось, что у нас в квартире
  Жужжит неуловимая пчела.
  А после окончания молитвы,
  Убрав с лица шершавые ладони,
  Она торжественно провозглашала
  Восшествие Субботы на престол.
  Мать почитала этот день, как праздник,
  Стол украшала скатертью особой,
  С цветами, вышитыми, будто бы живыми,
  Как полевые васильки.
 
  Мы жили в небольшом районном центре
  С названием куриным - Петуховка.
  На Украине есть такое место,
  Ничем не знаменитое пока.
  Росли в деревне яблони и сливы,
  Текла река, мальчишкам для забавы,
  Довольно средняя стояла школа
  И неказистый деревянный клуб.
 
  Мы в это время были пацанами.
  Устраивали драки меж собою,
  И после каждой шумной потасовки
  Носили, как заплатки, синяки.
 
  Боясь, чтоб из меня не вырос олух,
  Родители мои решили как-то
  Договориться с местным музыкантом,
  Единственным в деревне скрипачом,
  Который бы три раза на неделе,
  За плату, разумеется, не даром,
  Меня учил бы хитрому искусству
  И делал человека из меня.
 
  Иосиф Соломонович Шапиро,
  Как говорят, нередко был "под мухой",
  И красный нос, похожий на картошку,
  Не очень украшал его лицо.
  Берег он скрипку в бархатном футляре,
  Ласкал ее, лелеял, как ребенка,
  Ухаживал за ней благоговейно
  И канифолью натирал смычок.
 
  На свадьбы, вечеринки и гулянки,
  На похороны или на поминки
  Иосиф Соломонович Шапиро
  Всегда, как на работу приходил.
  Отстегивал зажимы на футляре,
  Пощипывал кривым мизинцем струны,
  И осторожно, затаив дыханье,
  Неторопливо скрипку доставал.
  Он с нею никогда не разлучался.
  Таскал ее по чайным и столовым.
  Они смотрели вместе кинофильмы
  И покупали в магазине хлеб.
 
  И вот однажды, кажется, в субботу,
  Когда мы пили всей семьей цикорий,
  К нам кто-то тихо постучался в дверь.
 
  Моя сестра подпрыгнула со стула,
  Как будто укололась об иголку,
  И, поправляя на ходу прическу,
  Смущенная, помчалась в коридор.
  А я-то знал - подслушал в разговоре -
  Она ждала визита кавалера,
  Что должен был приехать в Петуховку
  Для выбора невесты и жены.
  Подстроил этот выбор дядя Мендель,
  Великий и непревзойденный сводник,
  Который мог свести кого угодно
  За соответствующий магарыч.
 
  Я помню, как утюг работал с жаром,
  Наглаживая для Рахили платье,
  Которое узорами цветными
  Стремилось тоже жениха сразить.
 
  Родители мои молили Бога,
  Чтоб жениху понравилась невеста
  И, если все пойдет благополучно,
  Сыграть на пасху свадьбу - и конец.
 
  Итак, однажды, кажется, в субботу,
  Когда мы пили всей семьей цикорий,
  К нам кто-то тихо постучался в дверь.
  Моя сестра подпрыгнула со стула,
  Как будто укололась об иголку,
  И, поправляя на ходу прическу,
  Смущенная помчалась в коридор.
 
  Но ожиданья иногда бывают
  Обманчивее, чем прогноз погоды.
  И на пороге, кашляя в ладошку,
  Иосиф Соломонович возник.
  Он положил на табуретку скрипку.
  Протер очки с изломанною дужкой,
  Потом своей замусленной перчаткой
  Стал обметать с одежды мокрый снег.
  Я видел, как сестра моя Рахиля
  У вешалки растерянно топталась
  И очень долго не могла повесить
  На толстый гвоздь холодную шинель.
 
  Навстречу гостю мать засеменила,
  О фартук наспех вытирая руки.
  - Иосиф Соломонович, входите,
  Вы будете у нас желанный гость.
 
  И он вошел, поздравствовался с нами,
  Сел на скрипучий стул, со мною рядом,
  Усы заиндевелые пригладил
  И на колени скрипку положил.
 
  И завязалась мирная беседа,
  Со вздохами и прочими вещами
  О том, что петуховский парикмахер
  В Житомире недавно побывал
  И слышал от людей авторитетных
  (А им нельзя, конечно, не поверить)
  О предстоящей денежной реформе,
  Которая барышников прижмет.
 
  Моя сестра сидела и молчала,
  Отец неторопливо пил цикорий,
  Иосиф Соломонович курил.
  И только мать стояла, как оратор,
  Размахивая смуглыми руками,
  И философствовала, как могла:
 
  - Вот до войны у нас хозяйство было:
  Корова, куры, огород у речки,
  А в комнате - висячий телефон.
  Мы свято соблюдали все законы -
  Религиозные, мирские-
  И слава Богу, жили - ничего.
  Когда же объявился этот Гитлер,
  (Чтоб он в гробу сто раз перевернулся),
  Все сразу полетело кувырком.
  Мы быстренько собрали наши тряпки,
  Сложили все, что можно на подводу,
  И с тысячами беженцев совместно
  Поехали, куда глаза глядят.
  И тут пошло - несчастье за несчастьем.
  На следующий день, с дороги прямо,
  Исака моего берут на фронт.
  А я осталась с пятилетним сыном
  И с дочерью несовершеннолетней
  В товарняке, ползущем на Урал.
  И только Богу одному известно,
  Что испытала я за эти годы
  И сколько слез в косынку пролила.
  Но, слава Богу, замолчали пушки,
  (Типун им на язык всем этим пушкам),
  И мы вернулись в нашу Петуховку
  И стали все сначала начинать.
 
  Пять лет ждала я моего Исака,
  Как ожидают на вокзале поезд,
  А он запаздывает, хоть умри.
  Но, наконец, из самого Берлина,
  В военной форме, в звании сержанта,
  С буденновскими длинными усами
  Вернулся долгожданный наш Исак.
  Три ордена привез он, пять медалей,
  Один радикулит и два раненья
  И, между прочим, больше ничего.
 
  Отец мой встал со стула, улыбнулся,
  За ухом почесал коротким пальцем
  И , к матери приблизившись вплотную,
  Ей на плечо ладошку опустил.
  - Ну, хватит, Ида. План воспоминаний
  Ты на сегодня выполнила честно.
  Не злоупотребляй терпеньем гостя,
  Позволь ему цикорий свой допить.
 
  Вдруг наша сумасбродная Рахиля
  Насторожилась, вытянула шею
  И, радостная, бросилась к окну.
  За нею - мать, потом отец - за ними,
  И я туда же, так, для интереса,
  (Авось дерется кто-нибудь).
  Иосиф Соломонович Шапиро
  Не выдержал и тоже приподнялся,
  И, удивленный всем происходящим,
  В недоуменьи выглянул в окно.
 
  Cказал отец:
  - Скажи по правде, Ида,
  Ты что-нибудь там видишь, на дороге?
  - Убей меня - не вижу ничего.
  - А ты, Рахиля, ты-то что-то видишь?
  - Нет, папочка, я ничего не вижу,
  Я думала, что это ОН идет.
  - Ты думала! Хорошенькое дело!
  Со стороны бы кто-нибудь взглянул бы,
  Как мы стоим, глазея на дорогу -
  Пять дураков у одного окна.
  Ну, ладно, больше не дури, Рахиля,
  Сдвинь поплотнее эти занавески
  И сядемте на прежние места.
 
  А на дворе темнело постепенно,
  Безлюдней становилась Петуховка,
  И мне казалось: никого на свете
  Нет, кроме нас, сидящих за столом.
 
  И чтоб не слушать скучных разговоров,
  Я бархатный футляр, как кошку, гладил,
  Потом неразговорчивого гостя
  Упрашивал на скрипке поиграть.
  А мать моя обрадовалась даже:
  - Ну да, конечно, что-нибудь сыграйте
  Для сына, для Рахили, для Исака
  И для меня сыграйте что-нибудь.
 
  Иосиф Соломонович покашлял,
  Раскрыл футляр, как собственную душу,
  Мизинцем наспех пробежал по струнам
  И осторожно скрипку приподнял.
 
  На пожелтевших от куренья пальцах
Заметил я обкусанные ногти,
  Короткие и толстые, как панцирь
  У черепах.
  И как-то широко расставив ноги,
  Полуприкрыв глаза по-стариковски,
  Задумался о чем-то сокровенном
  И помрачнел внезапно музыкант.
  Прошло всего не более мгновенья
  Нетерпеливого, немого ожиданья.
  И вдруг смычок, похожий на рапиру,
  Коснулся струн и тишину пронзил.
 
  И разлилась по комнате вечерней
  Мелодия, знакомая до боли,
  И стала биться головой об стенки
  Старинная еврейская печаль.
  Я думал: отчего такое горе
  У этих струн, у этой старой скрипки,
  У этих очень пожелтевших пальцев
  И, наконец, у этого смычка.
  Ведь и войну уже похоронили,
  Два года, как войну похоронили,
  И наша Петуховка уцелела,
  И мы остались живы как-никак.
  А звуки, словно слезы выливались
  Из-под смычка, плывущего по струнам,
  Как плавает корабль одинокий
  Наперекор бушующим волнам.
 
  И странно так: от исповеди грустной
  Мне становилось почему-то легче,
  Как будто бы я искупался в речке
  И душу струями омыл.
  Хотелось крикнуть: "Люди, птицы, звери,
  Пожалуйста, оставьте побыстрее
  Свои берлоги, гнезда и жилища
  И слушайте, что скрипка говорит.
  Пожалуйста, оставьте побыстрее
  Свои кастрюли, вилки, чашки, ложки,
  Свои заборы, ссоры, сплетни, войны -
  И слушайте, как скрипка говорит.
 
  А скрипка говорила, словно пела,
  По-женски, мягко, бархатно и чисто.
  И мать моя вздыхала то и дело
  И трогала передником глаза.
 
  И странно так: от исповеди грустной
  Мне становилось почему-то легче,
  Как будто бы я искупался в речке
  И душу вечностью омыл.
 
 
  Глава 2
 
  - Ну вот, - сказала, сокрушаясь, мама, -
  Какой ты всеґтаки неаккуратный, Боря,
  Вторую зиму валенки таскаешь,
  И посмотри же - нет на них лица.
  Я посмотрел - лица не оказалось.
  Носки, как говорится, есть просили,
  А задники настолько прохудились,
  Что требовался капремонт.
  -Ах, боже мой,- вздохнула мать, кивая
  Своею поседевшей головою,-
  Куда ни глянь, кругом одни расходы,
  Кругом одни расходы без конца.
  Но что поделаешь?
  Послушай, Боря,
  Ты знаешь дядю Шмылыка, конечно.
  Пойди к нему, сапожник он хороший,
  Пускай починит валенки твои.
 
  Недалеко от сельского совета,
  По улице Островского, 17,
  Жил очень тихий, очень неприметный ,
  Обиженный судьбою человек.
  Когда его природа создавала,
  Я думаю, она была не в духе
  И наградила внешностью такою,
  Как будто был он грешен перед ней.
  Куда-то в плечи шея провалилась,
  Одна нога была другой короче,
  А руки длинными казались, словно плети,
  И на спине торчал, как чирей, горб.
  Снимал он комнату, размером в 10 метров,
  Имел топчан, кровать, две табуретки,
  Сапожный инструмент, другие вещи,
  Которым грош-цена в базарный день.
 
  И вот сижу я в комнате, пропахшей,
  Пожалуй, всеми запахами кожи,
  И все смотрю, как опытный сапожник
  Усердно вертит валенки мои.
  Он спрашивает, как учусь я в школе,
  Хожу ли в лес на самодельных лыжах,
  Какую книжку прочитал последней
  И почему на лбу моем синяк.
 
  Он говорит:
  "Сапожное искусство,
  Родившееся в древности глубокой,
  Похоже чуточку на хирургию,
  Да не обидятся врачи.
  Мы тоже операции проводим,
  И потихоньку возвращаем к жизни
  Ботинки, туфли, валенки, галоши
  И радуемся этому всегда.
  Что важно? Это знать, на что ты годен,
  Чтоб зря не рипаться в Наполеоны.
  Уж если, скажем, ты родился мухой,
  То не кричи, что ты индийский слон.
  Пускай мне обрубают руки-ноги,
  Но я скажу, а ты запомни, Боря,
  Что лучше быть сапожником хорошим,
  Чем никудышним королем".
 
  Со скрипом, медленно раскрылись двери -
  И в комнату ворвался свежий воздух,
  Настолько свежий и такой прохладный,
  Что я поежился слегка.
 
  А между тем, в овчином полушубке
  И валенках на войлочной подошве,
  Спиною к нам в дверях застрял вошедший,
  Сморкаясь громко в носовой платок.
  Затем он двери за собой захлопнул,
  Надвинул шапку на седой затылок,
  Прикрыл ее воротником высоким
  И задом наперед пошел на нас.
 
  Я, помнится, немного струсил даже,
  К лежанке отскочил непроизвольно,
  Схватил подушку, так, на всякий случай,
И стал, как говорится, выжидать.
  И не успел я ахнуть, как вошедший
  Рванулся к Шмылыку и с табуреткой вместе
  Его подбросил тут же над собою
  И неожиданно захохотал.
 
  Да, это был, конечно, дядя Мендель,
  Великий и непревзойденный сводник,
  Который мог свести кого угодно
  За соответствующий магарыч.
 
  А Шмылык побледнел и с перепугу
  Занес мой валенок полудырявый
  Над головой хохощущего гостя,
  Известного в деревне шутника.
 
  -Привет тебе, достопочтенный Шмылык,
  Я вижу ты немного напугался,
  А почему? Ведь я не "черный ворон"
  И по ночам людей не тормошу.
  Я безобидный маленький стекольщик,
  Которому уже седьмой десяток,
  Но у которого еще хватает силы,
  Чтоб с табуреткой Шмылыка поднять.
 
  И снова перепуганный сапожник
  Взлетел под потолок на табуретке,
  А старый Мендель, бороду пригладив,
  Сказал: "Ну ша, я больше не игрок".
 
  Он снял свой престарелый полушубок,
  Уселся тяжело на табуретку,
  Сапожника похлопал по затылку:
  "Что новенького, Шмылык?
  Как живем?
 
  Очухался достопочтенный Шмылык,
  Причмокнул пересохшими губами,
  И валенок поправив меж коленок,
  Взял деловито шило и вздохнул.
  -Как я живу? Что вам сказать на это?
  Вы кушали когда-нибудь горчицу?
  Так это же повидло по сравненью
  С тем, как живу я в этой конуре.
  Так и живу, не делаю гешефты,
  А зарабатываю честную копейку
  Своим горбом.
  -Все это так, достопочтенный Шмылык,
  Как то, что мы имеем на сегодня...
  Да... Что же мы имеем на сегодня?
  Ах, совершенно верно - выходной.
  Но мне, как видишь, не сидится дома,
  Хочу помочь тебе одним советом,-
  Заламывая с перестуком пальцы,
  Стекольщик посмотрел по сторонам.
 
  Полуприсев на низкий подоконник,
  Я с нетерпеньем ожидал, когда же
  Мои залатанные тихоходы
  Вернутся на ноги ко мне.
  -А-а, Боря, добрый день, как поживаешь
  Что новенького, как твои успехи,
  Чем занимаются сегодня папа, мама,
  Как самочувствие сестры?
  Да, кстати, передай своей Рахиле,
  Пусть не волнуется,
  Скажи, что дело в шляпе,
  И что на днях,
  Во вторник или в среду
  Буквально все решится для нее.
 
  И снова старый Мендель повернулся
  К сапожнику лицом и как-то быстро
  Они забыли о моей персоне,
  Толкуя про свои дела.
 
  Стекольщик стал доказывать соседу,
  Что жить холостяком большая глупость,
  Что ни к лицу мужчине варка, стирка,
  Что есть дела намного поважней.
  Ведь показал многовековый опыт,
  Что все порядочные, стоящие люди
  В своем дому имеют повседневно
  Одну жену.
  Любовница не в счет.
  И если так заведено на свете,
  То почему, достопочтенный Шмылык,
  Ты до сих пор еще холостякуешь?
  Достопочтенный Шмылык, почему?
  -Ах, что вы, Мендель,- выдохнул сапожник,-
  Кому я нужен со своей болячкой,
  Которая торчит на ровном месте,
  Как у туриста за спиной рюкзак.
  Вы думаете, мне бы не хотелось
  Иметь в дому прекрасное созданье,
  Чтоб слушать шелест ситцевого платья
  И женское дыханье ощущать?
  Вы думаете, мне бы не хотелось
  Хоть иногда рукою прикоснуться
  К припудренной щеке, к смолистым косам
  И полукруглым женственным плечам?
  Ведь как-никак, я все-таки мужчина,
  Горбатый ли, хромой ли - безразлично,
  И женской ласки и заботы женской
  Мне хочется.
  Я - тоже человек.
  Но что поделать, если в Петуховке
  И девы старые и вдовы пожилые
  Систематически передо мною
  Красавиц корчат из себя.
  Поэтому вполне закономерно
  В моем дому царит уединенье.
  И как могу я думать о женитьбе,
  Когда я думать не могу о ней?
 
  - Все это так, достопочтенный Шмылык,
  Как то, что мы имеем на сегодня...
  Да... что же мы имеем на сегодня?
  Ах, совершенно верно - выходной.
  Но мне, как видишь, не сидится дома.
  Есть у меня одна кандидатура,-
  Признался, наконец, великий сводник
  И громко высморкался в носовой платок.
 
  Я вздрогнул
  От пронзительного звука,
  Напоминающего вой сирены,
  А Мендель, поднимая кверху палец,
  Невозмутимо продолжал:
  - Кандидатура - прямо-таки цимес,
  Житомирская, с городской пропиской,
  Расчетливая, словно инкассатор,
  И вездесущая, как финотдел.
  Она не первой свежести, конечно,
  Но не последней молодости, кстати.
  И груди у нее побольше наших,
  И косы на затылке подлинней.
  А зубы без щербинок, без коронок,
  Белее, чем вот эти занавески.
  Лишь перед сном в порядке гигиены
  Она кладет их в чашечку с водой.
  Зовут ее Розалия Петровна,
  Розалия Петровна Одуванчик,
  Такая привлекательная дама,
  Как пончик или пирожок.
  Я выяснил: она уже согласна
  С тобою встретиться в районе загса,
  И если ты артачиться не будешь,
  Соединяйтесь вместе - и конец.
 
  - Ах, что вы, Мендель,- выдохнул сапожник,-
  Я столько лет уже холостякую!
  И как могу я думать о женитьбе,
  Когда я думать не могу о ней?
 
  - Достопочтенный Шмылык, не артачься,
  Она согласна на твою болячку,
  Но при условии, что ты дашь слово
  На женщин посторонних не смотреть.
  Чтоб я так жил, тому назад лет сорок
  Я тоже обещал своей невесте
  С другими женщинами не якшаться,
  А выходило все наоборот.
  И ты пообещай. Ведь ты-то знаешь,
  Что обещанья ничего не стоят,
  Тем более, сейчас такое время -
  Мы все на обещаниях живем.
  Даю тебе три дня на размышленья,
  Не делай опрометчивого шага,
  Как тот старик, что золотую рыбку
  Поймал и, не подумав, отпустил.
  Ну вот и все,- сказал великий сводник
  И, покряхтев, поднялся с табуретки,
  И, надевая рыжий полушубок,
  Меня увидел у окна.
 
  -А-а, Боря, добрый день, как поживаешь
  Что новенького, как твои успехи,
  Чем занимаются сегодня папа, мама,
  Как самочувствие сестры?
  Да, кстати, передай своей Рахиле,
  Пусть не волнуется,
  Скажи, что дело в шляпе,
  И что на днях,
  Во вторник или в среду
  Буквально все решится для нее.
 
  И не дождавшись моего ответа,
  Поручкался со Шмылыком и вышел.
  А через час, примерив тихоходы,
  Я побежал на улицу стремглав.
 
  Я жмурился от солнечного света,
  От снега, что блестел, переливаясь,
  Как елка в нашем неказистом клубе
  Под Новый год.
 
  Как хорошо зимой на Украине
  В какой-нибудь глубинной Петуховке.
  Когда горит невидимое солнце
  И падает неторопливый снег.
  Как хорошо, меж елей пробираясь,
  Скользить на лыжах утренней порою,
  Где нет очередей за керосином
  И хлеб по карточкам не выдают.
  Я заскочил домой,
  Сказал Рахиле,
  Пусть не волнуется,
  Что дело в шляпе,
  И что на днях,
  Во вторник или в среду
Буквально все решится для нее.
  Она меня расцеловала крепко,
  Пришила пуговицу на фуфайке,
  И я помчался с лыжами под мышкой
  Туда, где падает пушистый снег.
 
 
 
  Глава 3
 
 
  Была у нас в соседях тетя Хайка,
  Напоминающая радиоприемник,
  Способная без всякой передышки
  С утра до поздней ночи говорить.
  Имела тетя Хайка, кроме мужа,
  Троих детей, козу Аделаиду,
  Кота Василия, десяток куриц
  И кучу всяческих забот.
  Бывало, тетя Хайка к нам заглянет
  И скажет: "Ида, на одну минутку
  Позвольте вас отвлечь от этой кухни
  Поговорить за нашу с вами жизнь".
 
  А мать моя, признаюсь по секрету,
  Любила тоже поболтать с соседкой.
  И длилась эта Хайкина минутка
  Не меньше двух часов.
 
  - Вы знаете,- рассказывала Хайка,
  Когда она уселась на кушетку,-
  Сегодня Мендель, этот старый дурень,
  Опять расстроил Софочку мою.
  А что такое? Я сейчас отвечу.
  Мы на обед сготовили жаркое,
  Купили водку, чтоб она сгорела,
  И стали дожидаться жениха.
  Как Софочка моя переживала,
  Как места под собой не находила,
  Как по сто раз выглядывала в окна -
  Не описать ни Пушкину, ни мне.
  А все подстроил этот старый Мендель,
  Который нам пообещал сегодня
  Ко двум часам для первого знакомства
  На наш обед явиться с женихом.
  Так что он сделал? Я сейчас отвечу.
  Вы знаете, что сделал этот Мендель?
  А сделал этот седовласый сводник
  Два раза ничего.
 
  У тети Хайки заходили груди,
  Как будто два больших воздушных шара,
  Из-за которых не могла увидеть
  Она ни ног своих, ни живота.
 
  - Так вот, вы слышите? Я продолжаю.
  Прошу вас только - не перебивайте,
  А то я подскользнусь на ровном месте
  И что-нибудь скажу не так.
  Ну слушайте. В назначенное время
  Ворвался Мендель в старом полушубке
  И с валенками, латанными трижды,
  И сел за наш гостеприимный стол.
  Он залпом выпил два стакана водки
  Потом ухлопал все мое жаркое,
  Полбулки хлеба проглотил, как пончик,
  И стал смеяться на меня.
  А я не выдержала и спросила:
  - Скажите, Мендель, что это за шутки
  Вы позволяете шутить над нами
  И где же ваш обещанный жених?
  Тут Софочка моя заволновалась
  И покраснела на моем вопросе
  И, извинившись по-интеллигентски,
  В другую комнату ушла.
 
  А Мендель ничего не отвечает,
  Ко мне подходит, тыкается в груди,
  Устраивает между них щекотку
  И говорит бестыжие слова.
 
  - Прошу прощенья,- перебила мама,-
  Я вам охотно вынуждена верить,
  Но замолчите на одну минутку,
  Пока я в печку загляну.
  - Пожалуйста,- сказала тетя Хайка,-
  Я замолчу немного, если надо.
  И руки перепутав под грудями
  Она тихонько подошла ко мне.
 
  Я выглядел мышонком перед нею,
  Дородной, необъятной тетей Хайкой,
  Имеющей комплекцию такую,
  Что натощак ее не обойдешь.
 
  Почувствовав дыханье над собою,
  Я сделался профессором по виду
  И стал сосредоточенно и рьяно
  Водить глазами по линейкам строк.
  Она взглянула на мою тетрадку,
  Погладила мой выпуклый затылок,
  И, чтобы как-то скоротать молчанье,
  Произнесла учительскую речь.
  - Вот Зяма, сын хромого Янкив-Герша,
  Он выучился на ветеринара.
  А почему? А потому что Зяма
  Учился с детства хорошо.
  А Сема Прицкер? Тоже вышел в люди,
  Он в Киеве живет напротив бани.
  А почему? А потому что Сема
  Учился с детства хорошо.
  И ты учись, послушай тетю Хайку,
  Она тебя плохому не научит,
  Хотя она закончила два класса
  И третий - коридор.
 
  Я слушал мудрое нравоученье Хайки
  С положенным вниманием и тактом.
  И мне еще сильнее захотелось
  Купить к весне большой велосипед.
 
  А в это время показалась мама.
  - Попробуйте,- она сказала гостье
  И поднесла ей в деревянной ложке
  Глоток горячих украинских щей.
  - Не кажется ли вам, что много соли?
  Не много соли? Ну и слава Богу,
  А то Исак мой может рассердиться,
  Когда я что-нибудь пересолю.
  Давайте, Хайка, мы оставим Борю,
  Пускай он делает свои уроки,
  И перейдем на кухню и продолжим
  Наш с вами разговор.
 
  Я знал: сейчас начнется говорильня
  Про Менделя, про женихов, про деньги,
  Про цены на продукты и товары
  И прочие житейские дела.
  Мать обязательно напомнит Хайке,
  Что до войны у нас хозяйство было,
  Корова, куры, огород у речки,
  И в комнате висячий телефон.
  А тетя Хайка тоже не отстанет
  И бузумолку будет тараторить
  О сыновьях, о Софочкое, которой
  Так хочется хлебнуть глоток любви.
 
  Я посмотрел в окно. Какой-то "газик"
  Промчался по дороге мимо дома
  И около конторы райсовета
  Лихачески затормозил.
  У магазина очередь столпилась
  За сахаром, а может быть, за хлебом.
  И я увидел: самым предпоследним
  Стоял отец мой, глядя на часы.
 
  А рядышком, гремя ведром и цепью,
  Стонал колодец, выдавая воду
  Без всяческих ограничений
  И круглосуточно притом.
 
  Откуда-то Шапиро появился,
  Помахивая бархатным футляром.
  Немного постоял у магазина
  И зашагал. По-видимому, в клуб.
  На нем была шинель времен военных,
  Ушанка с неизменною звездою.
  Еще носил он валенки с разрезом,
  А также брюки-галифе.
 
  Из кухни доносился голос Хайки
  Про Менделя, про женихов, про деньги,
  Про цены на продукты и товары
  И прочие житейские дела.
  Я попытался погрузиться в чтенье:
 
  - Ты чуешь, батьку?
  - Чую, сынку, чую...
 
  И Гоголь со своим "Тарасом Бульбой"
  Меня в другое время перенес.
  Там тоже воевали и страдали,
  Там тоже убивали и казнили,
  Там тоже были драки и гулянки,
  И похороны и любовь.
 
  Но тетя Хайка Гоголю мешала
  И не давала Гоголю закончить
  Свое великое повествованье
  Про запорожского богатыря.
  "Какая многословная бабенка",-
  Наверное, тогда подумал Гоголь.
  И, видя, что ее не переспорить,
  Взял и на полку книжную залез.
 
  Я стал прислушиваться к голосам на кухне,
  К тяжелым вздохам и воспоминаньям.
  Там, оказалось, шла уже вторая
  Отечественная война.
 
  - Вы думаете,- продолжала Хайка,-
  Я к Менделю пошла бы обращаться
  За ухажерами и женихами
  Для Софочки моей?
  Плевать три раза белыми слюнями
  Я на него и в черный день хотела.
  Но посчитайте, сколько не вернулось
  Оттуда наших сыновей?
  Вы Цилю знаете, что из пекарни,
  Такая хохотунья и плясунья.
Она еще имеет бородавку
  Под носом с левой стороны.
  Так у нее два сына, два красавца
  Два близнеца - Арончик и Аркадий
  Висят на фотографии со смехом.
  И что же? Где они теперь?
 
  Я вам отвечу, дорогая Ида,
  Один - под сталинградскою землею,
  Другой лежит у черта на куличках,
  Где есть какой-то город - Бухарест.
  А где, скажите, Изя Балагурчик,
  Который пел ночами серенады
  И Софочке моей через окошко
  Передавал воздушный поцелуй?
  А где сегодня Гриша, мой племянник,
  Единственная радость и надежда
  Сестры Нэхамы, что сейчас в Одессе
  На Дерибасовской живет?
  Тот самый Гриша, что закончил школу
  На голые четверки и пятерки
  И, будучи совсем молокососом,
  Сбежал, - вы слышите?- сбежал на фронт.
 
  Тут ненадолго я себе позволю
  Прервать воспоминанья тети Хайки,
  Перечисляйвшей имена погибших
  И не вернувшихся домой.
  Она их называла поименно,
  То повышая голос, то порою
  Переходя на шопот непонятный,
  И даже всхлипывала кое-где.
 
  - Вы думаете,- продолжала Хайка,-
  Я к Менделю пошла бы обращаться
  За ухажерами и женихами
  Для Софочки моей?
  Плевать три раза белыми слюнями
  Я на него и в черный день хотела.
  Но посчитайте, сколько не вернулось
  Из фронта наших сыновей?
 
-Ах, боже мой,- вздохнула мать на кухне,
  Приподнимая крышку от кастрюли,-
  Что говорить - война такое счастье,
  Что лучше б не было его.
 
  И тут она напомнила соседке,
  Что до войны у нас хозяйство было,
  Корова, куры, огород у речки,
  А в комнате - висячий телефон.
  Потом она поведала с печалью,
  Как бесноватый Гитлер на минутку
  Ворвался утром в нашу Петуховку
  И там устроил гвалт и тарарам.
  Как мы бежали от солдат фашистских
  В товарняке, набитом доотказа
  Людьми, вещами, стонами и гневом
  Туда, к Уралу, на восток.
  Как приходилось через день поститься
  За неименьем хлеба и продуктов,
  Как из картошки, мерзлой и прогнившей,
  Пеклись по праздникам блины.
  Как шили мы кисеты и вязали
  Носки и варежки и посылали
  Свои дешевые подарки
  Красноармейцам дорогим.
  Как прибегали мы к столбу у почты,
  Где высился огромный репродуктор,
  И слушали безрадостные сводки
  Информбюро.
  Как, наконец, из самого Берлина,
  В военной форме, в звании сержанта
  С буденовскими длинными усами
  Вернулся долгожданный наш отец.
  И как, в награду за свое геройство,
  Три ордена привез он, пять медалей,
  Один радикулит и два раненья
  И, между прочим, больше ничего.
 
  Все рассказала мама тете Хайке,
  Про все свои мученья и мытарства.
  И я впервые, может быть, подумал,
  Как было трудно ей со мной.
 
  А на дворе уже второй по счету
  Февраль послевоенный завершался
  И собирался в дальнюю дорогу
  В иные теплые края.
 
  И тетя Хайка вдруг заторопилась
  Кормить пришедшего с работы мужа,
  Троих детей, козу Аделаиду,
  Кота Василия и десять кур.
 
  А за окном скучал все тот же "газик",
  Накрывшись легкомысленным брезентом,
  Мечтая, вероятно, побыстрее
  Попасть в гараж.
  Все та же очередь у магазина
  Толпилась, удлинялась и галдела.
  И мой отец, стоявший посередке,
  Поглядывал все так же на часы.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
  2
 
 
 
 
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"