Без скайпа мы уже не можем обходиться. Переговариваемся чуть ли не каждую неделю. Говорим о здоровье, о погоде, о родных, о работе. Но главным из всех разговоров остается разговор о Никите. Меня интересует о нем все. Я прошу на каждом сеансе нашей связи показывать Никиту. Мне хочется отметить положительную динамику его развития. Ведь я все-таки дефектолог, и к моим, пусть даже визуальным, выводам Женя может прислушиваться. Я вижу, как обеспокоен он состоянием своего ребенка, с какой надеждой ждет его первых слов!
 Женя и Катя с упорством верят в логопедов, психологов, которые работают с Никитой в реабилитационном центре. Но речь не пробуждается. Никита все понимает. Это видно по его жестам, тактильным прикосновениям, выражению глаз, лица. "Значит, внутренняя речь у Никиты есть. Надо ждать ее выхода",- успокаиваю я Женю. Мне так хочется его ободрить, вселить надежду, что Никита вот-вот заговорит. Да Женя и без меня верит в это. И еще больше старается проявить заботу о сыне. Никита тоже крепко привязан к папе. Он не может без него обходиться и буквально "висит" на нем", как спелое румяное яблочко на большой ветвистой яблоньке..."
 Заканчивается 2010 год, подаривший нам встречу, в которой мы снова обрели друг друга. Новый, 2011 год так же приветствуем по скайпу. Поздравляем своих сибиряков, желаем благополучия, здоровья, надеемся, что год будет счастливым и успешным. Все мы радостны и полны жизненных планов. Я передаю Жене поздравления из Волчанска от бабушки, от тёти Риты, с которыми говорила накануне праздника по телефону. Спрашиваю, успел ли он их поздравить. "Бабушка уже и не представляет, каким ты стал", - говорю я. Женя расплывается в доброй улыбке: "Бабулю мы с папой поздравили. Она у нас молодец, долгожительница!" Да, моей маме, а его бабушке, в этом году исполнялось 90 лет! "Жека, помни, что мы из рода долгожителей! - "радуюсь я. Специально называю его не Женей, а Жекой, как в старые добрые агадырские времена звали его друзья на казахский манер. "Да, точно! Будем с бабушки брать пример", - поддерживает меня он.
 Кстати, в нравственном воспитании Жени в Агадыре бабушка сыграла немалую роль. Сама, не имея образования, она внушала ему: "Возьмись за учебу. Это твое будущее, ты должен учиться, плохо без специальности!" В одном из писем мне Мария Ефимовна писала: "Как хочется, чтобы к душе его, чистой и непорочной, не пристала всякая грязь, чтобы он помнил о хорошем, чему его наставляем". Женя не только помнил об этом, но и стремился жить по совести, как жила его учившая доброте и человечности бабушка, его честные родители.
 
  Наш первоклассник. 2. Под белым солнцем агадырской степи. Женя-подросток с дедом Петром. бабой Марией и сестрой Светой на отдыхе
 
 Мы договариваемся, что он и папа Слава обязательно организуют по скайпу сессию через Олега, сына Риты, чтобы всем увидеться и услышаться перед таким великим событием - юбилеем Марии Ефимовны. Обещание свое они сдержали. Виртуальное свидание родных состоялось. Мария Ефимовна не верила в свершившееся чудо! Но чудеса иногда все-таки бывают в жизни!
  НЕПРЕДСКАЗУЕМОСТЬ
 
 Написать всю правду о сталинских репрессиях в 30-40-е годы 20 века Тамара Владиславовна Петкевич задумала еще в далеком 1943 году, когда сама лицом к лицу столкнулась с дикостью и жестокостью лагерной жизни. Обвиненная по ложным доносам агентов НКВД, она будет лишена свободы и семь лет проведёт в ИТЛ - исправительно-трудовых лагерях строгого режима. Ей инкриминировалась "антисоветская пропаганда",
 Статья 58, "политическая"! Это была ложь сфабрикованная. По природе своего советского, патриотического, школьного и семейного воспитания она просто не могла быть антисоветчицей! Но это не учитывалось при вынесении ей позорного приговора. За ней тянулся сначала шлейф "дочери врага народа", потом - жены ссыльного мужа, общение с бывшими осужденными и ссыльными. Арест настиг ее во Фрунзе, где она жила после своего любимого Ленинграда, будучи замужем за ссыльным, отец которого, как и её отец, тоже отбывал срок как "враг народа". Мужа арестовали в один день с ней, приговорив к 10 годам лишения свободы с отбыванием в ИТЛ.
 Такова неполная предыстория ее долагерной жизни, к которой Тамара Владиславовна не могла быть готовой ни морально, ни физически, ни как Человек, убежденный в невиновности своей, и невиновности родных и близких ей людей, что подтвердила их полная реабилитация в конце 50-х годов - "отсутствие состава преступления". Но многое в жизни от "сапожков непарных": утерянное - невозвратимо! Жизнь-то украдена! Поломана! Об этом думала она, откликаясь на свой душевный позыв: "Когда-нибудь я расскажу, может, ребенку, может, Человеку, который услышит меня. Может, еще и еще кому-то поведаю непременно об увиденном и пережитом". Книга пришла к нам в 1993 году "через коммунистическое далеко", явилась в новые времена, не вычеркнув из памяти грешные.
 А времена, как мы знаем, не выбирают, "в них живут и умирают"! Тамара Владиславовна проживала свою жизнь с убеждением, что "жизнь раскатывает себя во всю неприглядную ширь с изнанки и снаружи, сама себя творя". Человек, идя по жизни, хорошей и разной, "пропитывается каждой ее подробностью, каждым поступком встреченного человека. Ничего не роняя, протаптывает свою дорогу", даже если эта дорога кажется непроходимой, усыпанная тяжелыми испытаниями. В конце книги она вспоминает встречу со своей одноклассницей, блокадницей-ленинградкой, которой поведала о своей горькой судьбе все под тем же грифом вопроса: "За что"?! В ответ от религиозной подруги услышала: "Испытания посланы нам, чтобы что-то изменить в нас. Они указывают нам путь, Всё априори назначено!' Неужели и сталинские репрессиии "априори назначены" были?! И кому? Народу простому, "мыслящему пролетариату" - интеллигенции?! Убеждать подругу в своем взгляде на "предназначенность" испытаний, в ее случае, лагерных, не стала. У народа и у нее, одной с ним крови и плоти, свой взгляд на разыгравшиеся репрессии и их преступные последствия: "Нужны были бесплатные рабочие руки для работы на гигантских стройках пятилеток - рабочий скот, попросту... Нужно поголовье для блага других. Неужели это правда нового общества, за которое бился ее отец?" Судя по массовости арестов, ссылок, переселений, депортаций и других "перегибов", по многочисленности разбросанных по Югу, Крайнему Северу, Дальнему Востоку лагерей и мест дозволенного проживания, - это была правда! Тамаре Владиславовне выпал суровый жребий "перемогать" свою беду сначала в киргизском Джангиджирском, затем в Беловодском (под Фрунзе) и далее - в товарном вагоне, в чем возят скот, - в Коми АССР, под Воркуту! В товарняках - на стройки, прокладки дорог, добычу руды ехали люди, лишенные гражанских прав и свобод, попросту -заключённые! Была среди них - красивая и молодая, умная интеллигентная, не успевшая долюбить, испытать радость трудовых и творческих свершений, исполнить долг материнства женщина - Тамара Петкевич. Как вынесла, что чувствовала, где брала силы, с чем в себе боролась, чтобы выжить, чтоб "осуществить оптимистическую гипотезу" своего существования в жестоком мире насилия над человеком - обо всем этом ее книга! Книга, правда которой глубоко трогает, потрясает, учит оставаться Человеком, беречь свой духовный мир от серости, грубости, равнодушия!
 Легко сказать -"оставаться человеком"! А если тебя почти уничтожили, как этих женщин за колючей проволокой... То, что увидела Тамара Владиславовна, когда ее колонна подошла к Джангиджирскому лагерю, повергло в отчаяние и страх: "Замаячили бараки. То была зона. На вышках стояли охранники. За проволокой стояла шеренга живых существ, отдалённо напоминавших людей. В зное дня они стояли как вкопанные. Это были разного рода скелеты, обтянутые коричневым пергаментом кожи, голые по пояс, с висящими сумками иссохших, ничем не прикрытых грудей, с обритыми наголо головами. Кроме нелепых грязных трусов, на них ничего не было. Женщины? Все страдания жизни до той минуты, до того, как я вблизи увидела этих людей, были ложь, неправда, игрушки! А это было настоящей правдой! Буквой "А" подлинного алфавита страданий и муки рода человеческого. Всё во мне содрогнулось! Для этого же самого привели сюда и нас".
 Наверное, никто из этих женщин не желал себе такой обесчеловеченной, обезжизненной участи! Но они приняли эту участь по безысходности своего существования. Неужели и с ней, жизнелюбивой Тамарой, здесь посмеют сделать то же? Ведомая этими мыслями, она принимает для себя решение покончить с собой. Смерть представлялась ей на той черте достойнее. С этим хаосом болезненных мыслей она попадает в лагерный барак, вместилище одиночества и молчаливого терпения!
 Здесь находились женщины разных национальностей, разных возрастов, пожилые и молодые, с разным социальным статусом образования и развития. Все они жили своим прошлым. В бараке часто спорили. кому здесь легче: пожилым или молодым? Завидовали больше пожилым: за спиной у них жизнь, они успели ее прожить, им есть что вспомнить, во что и к кому вернуться в мыслях, хоть на миг выйти из жестокой реальности. Но это не решало главной проблемы - бесправия человека в условиях несвободы! "Боль у всех возрастов была едина! "
 Вот так, с первых же дней пребывания в лагере, Тамара Владиславовна начала вычерчивать в сознании линию своего отношения к происходящему. Лагерная жизнь, как ни странно, тоже учила! Человеческий фактор играл здесь тоже немаловажную роль! Возникающие в лагерях встречи с людьми помогали увидеть существующее в другом поле зрения. Например, встреча с Верой Николаевной Саранцевой и ее матерью, обе осуждены на десять (мать) и семь (дочь) лет по 58 статье, обе ждут предстоящей разлуки и отправки в разные лагеря, оказалась для Тамары Владиславовны судьбоносной, как знамение, которое отменило ее желание умереть! Такой духовной стойкости, мужества выжить, все перетерпеть, чтобы потом не расставаться, были полны эти интеллигентки! Как помогли их предупреждения не падать духом перед тем, с чем она скоро столкнется: "Не нужно каторжным работам отдавать много сил. Надо будет жить в условиях, где руководствуются одним: держать в голоде, не давать опомниться, не давать мыслить, наказывать хлебом...".
 Упорству и терпению ее приучили в семье родители. Выдержала ведь арест, допросы всенощные, тюремные застенки, - она будет изо всех сил держаться и здесь! А голод? От голода в блокадном Ленинграде умерли ее мать и Реночка, сестренка младшая! Другую успели вывезти в Углич, Валя живет теперь в детском доме. Кроме Тамары, у нее никого из родных не осталось. Надо и голод вынести, чтобы остаться живой, во имя их будущей встречи. Тамара ей теперь - мать и отец!
 С верой в благосклонность Судьбы, дающей крохи милосердия, рождалась вера в жизнь, в людей, приобретался опыт жизнеизвлечения. Главное - оставаться самой собой в этом опасном для жизни мире, где всех подчиняют одной воле, ставят в одну шеренгу, заставляют забыть о своем достоинстве. Жить вопреки проклятой угнетенности!
 В Беловодском лагере отбывали срок и иностранцы. Особую категорию заключённых представляли поляки. Осужденные за нежелание принимать советское подданство на воле, они и в лагере вели себя свободно, независимо, с верой, что их скоро освободят. Их удивляло, как русские смиренно принимают эту жизнь. Поляк Бенюш, с которым Тамара подружилась, пытался внушить ей свое понимание жизни: "Смирение - не есть лучший способ жить"! Не ведал поляк о том, что смиренным может быть и сильный человек.
 Лагерная жизнь принуждала смириться. Неотвратимость состояния подавленности испытывал в неволе каждый. Другого пути у людей не было.
 Только бы хватило сил и терпения на это унизительное смирение, когда уйти некуда! Но ты же Человек! У тебя есть душа, она в тебе, в твоем личном, внутреннем пространстве, спасающем и силы дающем. Это среда твоей собственной, личной свободы, собственной полноценности! Живи в ней, укрепляя веру свою в добрые знамения. Именно в таком аспекте видится мне философия жизни Тамары Владиславовны, созданная ею из пережитого, пропущенного через чувства и разум страдания.
 Страданий выпало немало! Видела зверства конвоиров, их бездумное бездушие по отношению к заключённым, поражалась недоразвитости в них человеческого начала, усугубленного лагерным режимом властовкусия. Испытала на себе издевательства уголовниц во время земляных работ на строительстве беловодского завода, хватила лиха во время каторжного труда на лесоповале. Даже мужчины не выдерживали условий лесоповала северного: "Изнурительный труд. Лесорубы отрубали себе пальцы ("саморубы") для того, чтобы избавиться от изнеможения, москитов... Кормили лесорубов хлебом из жмыха. Пайка походила на камень. Во время обеда выдавали "витаминное довольствие - отвар из сосновых иголок. Но разве могло это помочь?" Люди болели цингой. У Тамары Владиславовны на ногах открылись язвы. Это случилось с ней в северном лагере "Светик" в Коми АССР, куда ее новым этапом в товарном составе привезли как дешевую рабочую силу "для обустройства новых необжитых земель страны". Ее в тяжелейшем состоянии доставили в лагерный лазарет. Вольный доктор, бывший узник сталинских лагерей, Филипп Бахарев спас ее от смерти. Тамаре Владиславовне он показался "магом и чародеем". Красив, умен, талантлив! "Кто он? Друг? Заступник? Мужчина? " - думает она о встрече с Бахаревым и о новом повороте своей судьбы, не оборвавшей ее жизнь. Доктор оставляет ее работать медсестрой в хирургическом отделении лазарета. Тамара Владиславовна до своего заключения училась в мединституте, была успешной, подающей надежды студенткой. Бахарев нуждался в таких медработниках. По-другому она не могла думать о причинах повышенного внимание к себе женатого доктора.
 Врач возжелал мзды? Ни в коем случае! Он ее любит и на коленях готов просить у нее ответной любви. Молодость взяла свое: Тамара ждала ребенка: "Глодали, мутили сомнения. Ведь это же лагерь! После рождения ребенка предстоит пробыть здесь еще более четырёх лет. Выдержу ли? Будет дитя. Не станет выматывающей тоски и черного омута одиночества. Я хочу иметь ребенка!" Потом, глядя на детские ясли, понимала чудовищность факта его жизни за проволокой. Безумие преступное! Бахарев убеждает в обратном: ребенок - это данность, он должен родиться... Нет смысла далее пересказывать историю этой любви. Она закончилась с рождением их общего сына Юрия, которого отец отнял у Тамары навсегда. Бахарев не допустил, чтобы ребенка забрали в лагерный приют. Лишив мать родительского права на сына, он усыновил ребенка.
 Мальчик попал в семью, где его любят. Матерью ему стала жена Бахарева. Доктор-спаситель не стал ничего менять в своей жизни: сыну нужна семья, чем скорее он ее обретет, тем лучше. Уже будучи на свободе, Тамара встретилась с сыном, Бахарев разрешил ей свидание, сыну 11 лет: она понимает,что для него она чужая, что в семье Бахарева ему хорошо. Потеря сына осталась в сердце незаживающей раной, добавив в чашу страданий самое большое и горькое страдание - разлуку непоправимую.
 Счастье держать за руку сына, отдать ему свое сердце, вопреки всему, не состоялось!
 Оборвалась глубокая, извечно человеческая связь с жизнью, продолжением которой являются дети!
 Но жизнь, даже после разлук и потерь, продолжалась. Тамара Владиславовна по воле все той же благосклонной к ней судьбы попадает в лагерный театр - ТЭК (театрально-эстрадный коллектив.) Руководит им замечательный режиссер и человек Гавронский Александр Осипович. Захваченная талантом и человечностью Александра Осиповича, Тамара Владиславовна попала в светлый мир благодушия и чуткости, в лучший из миров - в причудливый мир искусства и "человекотворчества". С ТЭКа для нее началась новая жизнь: "Жизнь не на этап, а среди известных актерских авторитетов, на радостное раскрепощение пробуждающейся души". Здесь начался ее выход из "самозаточения".
 Работа в ТЭК, разъезды с выступлениями в лагерных клубах, дали Тамаре Владиславовне новые мысли и впечатления о грандиозных масштабах сталинских репрессий. По Северной железной дороге (СЖДЛ), построенной осужденными среди непроходимых болот и лесов в 1937-38 годах. до самой Печоры, объезжая с театром лагеря, узнавала правду об их обездоленной жизни.
 "Здесь пилили лес, укладывали шпалы голыми руками в сорокаградусный мороз, заливали цистерны нефтью, сдирая кожу с примерзших ладоней. При этом - все те же вши, голод...". Правду эту слышала от невольных участников этой стройки, оставшихся после освобождения здесь жить навсегда. Им некуда было ехать. Пункт 39 для освобожденных: нельзя проживать в Москве, Ленинграде и других крупных городах страны. Проживание - только в пределах 101-го километра от города. Все они потеряли жилье, семьи. Счастливых исходов почти не случалось! Этот период их жизни, как и слагаемое "лагерь и зона", не вписывался в победную историю страны.
 Удивляло неисчислимое количество заключённых, политических, после Победы в Великой Отечественной войне. Лагеря нужно было заполнять рабочей массой, чтоб не образовалась "брешь": После войны шли и шли составы с побывавшими в плену фронтовиками, осужденными по 58 статье пункт 1 ("измена Родине"). В 1945 - все "лагерники" радовались, в лагерях царило всеобщее ликование: война казалась большим несчастьем, чем заключение, все надеялись на освобождение. Но амнистию получил только "народ" - уголовники!
 С тревогой ожидала Тамара Владиславовна свое освобождение. Оно оказалось западнёй. Система надзора за бывшими заключёнными работала исправно. Оказывается, существовало секретное предписание "не брать на службу бывших заключённых". Паспорт выдавался временный, на 3 месяца. Жить негде. Вернуться в Ленинград к единственной сестре нельзя. Позже встреча сестер, состоявшаяся все-таки, не добавила радости обеим. Тамара Владиславовна почувствовала беду: "Я своей единственной сестре была не нужна". Расставаясь, плакали обе от бессилия извлечь из боли "полное имя тому нечеловеческому, что уничтожило дом, надругалось над семьей, сделало родство с отсидевшей сестрой едва ли не смертельным обстоятельством жизни".
 Имя тому нечеловеческому она знала: репрессии, карательные меры, применяемые для наказания, подавления невинно осужденных, для уничтожения всякого инакомыслия и свободы слова среди свободного еще населения. И вот теперь она сама попала под пристальный прицел надзора: принуждают к сотрудничеству в качестве доносителя-информатора, агента органов госбезопасности. За Тамарой Владиславовной, ее передвижением, связями, следили, видели, как ей трудно дается жизнь на свободе, "желали помочь, при условии - "помогать им".
 Но чувство собственного достоинства, которое она ни разу не уронила даже в несвободе, заставляет ее бороться за себя бесстрашно, бескомпромиссно, "все отринуть, все пропороть на своем пути, лишь бы ни клочка себя не отдать, не уступить никаким уродам власти, спасти свою душу". Отныне она знает, кого и что ненавидеть. Чувство свободы, которое сохранила и пронесла через семь лет лагерей, дало Тамаре Владиславовне право честно, с незамутненной совестью смотреть на Божий свет.
 Шел 1950-й год. Тамара Владиславовна узнает, что ее любимый ТЭК (театр), заброшенный в тайшетские зоны лагерей, "опустошили" новыми арестами .
 Значит, опять взялись за интеллигенцию, самую разумную, мыслящую часть общества!
 Идет национализация творческих талантов, использование творческой одаренности заключённых без их авторства!
 Получили новые сроки ее друзья-артисты, режиссеры ТЭКа: С. Ерухимович, А.О.Гавронский, Тамара Цулукидзе; умирал от тяжелой болезни талантливеший актер Николай, любимый друг и наставник по актерскому мастерству. Власть боялась своих жертв. Не боялась их Тамара Владиславовна. Желание одно: не забыть никого из друзей, помочь, поддержать. Она ведет большую переписку с ними: "Мы в письмах возвеличивали друг друга и вырастали при этом сами... В письмах этих не было места обману... Это был способ жизнеизвлечения... Среда ее внутреннего обитания..." .
 Она считала, что друзья ей посланы свыше, они "держали любимую Тамару, как ничто другое". Терять их было мучительно больно. С друзьями она осознаннее переживала общую мирскую боль и драму человеческую лагерного террора.
 Вот такая правда об украденной жизни поведана нам в "Воспоминаниях" .
 Правда не придуманная, а пережитая народом и автором. В книге много действующих лиц и подлинных событий, много сопроводительного, авторского текста, в котором прослеживается "драма мыслей и чувств, свет чистой души" Тамары Владиславовны.
 Случилось то, что случается в Большой Литературе: ищем драматургию времени, а находим в нем Человека! Потому что Человек - его воплощение!
 
 

Книга Рины Церус "Заунывненский шлак"