Липка Владимир
Профессор

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Упрощение
  

Уплощённые

Ver 2.0
   []
  Мы беспечно устремляемся к пропасти, заслонив глаза чем попало, чтобы не видеть, куда бежим.Блез Паскаль, Мысли
  Свобода выбора - это то, что делает нас людьми. Отнять у человека выбор значит отнять человечность. Я до последнего вздоха буду отстаивать право каждого выбирать между фигнёй и ерундой! Сурро Гатта, Розовые сопли
  
  

Профессор

   []
  Вы пробовали быть оптимистом, когда знаешь, что твой уютный дом в любой момент может сложиться, как карточный?
  Снаружи всё в порядке. Но стены из отборной лиственницы день за днём точат невидимые короеды. И никакая химия этих гадов не берёт точат, точат, точат.
  И самое ужасное вроде бы всё отлично. Дом стоит, свет горит, из окна видна даль...
  Вот только от вековых брёвен скоро останется одно кружево. Скоро всё рухнет, а тебя не слушают. Наоборот смотрят с подозрением: чего это ты панику наводишь, народ баламутишь?..
  Профессор отложил карандаш и перечитал написанное. Настроение было поганое.
   Кому это нужно? лезло в голову. Прочитает эту заметку тысяча человек. Да хоть сто тысяч. Понаставят лайков и пойдут дальше лайкать котиков. Может, зря я ушёл из Конторы?.. Там хоть какие-то ресурсы были. Связи...
  Профессор устало потёр лицо и подумал, что надо бы проветрить мозги, а не то ночью опять колобродить придётся.
  Краем зрения он заметил какое-то движение на плече - что-то белесое шевельнулось и метнулось прочь.
   Выметайтесь к чертям собачьим! неожиданно для самого себя заорал Профессор.
   Зачем я это сделал? Не видел этих гадов раньше и жил спокойно , в который раз пронеслось у него в голове.
  Профессор вышел в прихожую. Брошенные после прошлой прогулки на пол перчатки аккуратно лежали у зеркала.
   Сволочи, пробормотал он, но уже скорее по инерции: злость выветрилась.
  Улица встретила его изгаженным снегом, огромными талыми лужами и хмурым небом. Весна в этом году явно взялась играть роль злой мачехи и радовать горожан не торопилась.
   Зато рифмуется с настроением , с некоторым удовлетворением подумал Профессор и направился в парк.
  Однако в этот день выверенный годами маршрут был перечёркнут лужей эпических размеров.
   Неплохо , подумал Профессор.
   Ну что, съели, гады? уже вслух добавил он, и на лице его наконец появилась привычная улыбка.
  Путь в парк преграждала лужа таких размеров, будто здесь решил пришвартоваться маленький внутренний океан. Посреди неё стоял мальчик и возился с бумажными корабликами, к которым, словно поводки, была привязана бечёвка.
   Что делаешь? спросил Профессор.
  Мальчик без восторга глянул на него и ответил:
   Вы оттуда не поймёте.
   Насморк обеспечен. Куда я лезу... подумал Профессор.
  Он закатал штанины и полез в лужу. Через два шага в ботинках стало мокро и мерзко, но отступать было уже поздно.
  Мальчик удивлённо, но уважительно посмотрел на него и буркнул:
   Осторожно. Шторм им не устройте.
  Потом передал ниточки Профессору и вопросительно посмотрел снизу вверх.
   Ну и? хотел уже сказать Профессор, но вдруг сам понял.
   Гулливер? спросил он.
  Мальчик кивнул.
  Профессор с восхищением посмотрел на мальчика. Потом вернул ему ниточки и уже хотел было брякнуть какую-нибудь взрослую банальность вроде Молодец , но вовремя передумал и молча протянул руку.
  Мальчик пожал её серьёзно, по-мужски.
   А ведь пацан прав, подумал Профессор, шагая обратно к дому. Не сверху. Не снаружи. Изнутри. Только так я этих гадов в их логове и накрою .
  
  

Раньше

  Раньше Профессор жил в огромном городе.
  Место это было привычное и удобное. Но с годами Профессор всё чаще ловил себя на странных мыслях.
  Иногда ему казалось, что дома в городе возникают так внезапно, потому что кто-то наверху играет в тетрис.
  Иногда что машин стало так много, что даже воробьи перелетают дорогу только на зелёный.
  А порой он думал, что в некоторых магазинах свет такой яркий, будто там продают не вещи, а надежду на новую жизнь.
  Впрочем, странные мысли в голове Профессора водились всегда.
  Он, например, очень любил нежданчики . Так он называл неожиданные решения разных вопросов.
  Когда Петька с Вовкой однажды заспорили, что важнее фантазия или порядок, Профессор сказал:
   Один придумывает воздушный замок, а другой объясняет, где там будет туалет. Порознь оба дураки. А вместе архитектурное бюро.
  А ещё Профессор был мастером рассказывать истории. Когда он пускался в очередной рассказ из своей богатой биографии, даже дворовый кот Васька, обычно равнодушный ко всему, кроме сметаны, садился рядом и слушал, внимательно поводя ушами.
  Но ещё больше Профессор любил слушать.
  
  

Контора

  А слушать ему было кого: работал он в легендарной Конторе.
  В той самой Конторе, за работой которой полвека назад одна половина мира следила с восторгом, а другая с ужасом.
  Говорили, что однажды в курилку набилось полконторы. Пять часов там паровозили, спорили, ругались. А потом вышли с решением, которое весь мир после этого лет двадцать повторить не мог.
  Один трижды заслуженный дед круглый год ходил по Конторе в валенках. И когда иностранные делегации делали круглые глаза, им на понятном иностранном языке объясняли:
   Наш Дед в этих валенках три государственные премии получил. Вы подумайте своими иностранными головами может, и вам несколько пар прикупить стоит?
  Рассказывали и другое. Как-то на совещании молодой инженер сказал:
   Это невозможно.
  Главный поднял голову и ответил:
   Молодой человек, в этом здании слово невозможно означает: я пока не придумал как . Идите думайте.
  Инженер ушёл. Через полгода вернулся с решением. А потом ещё тридцать лет с гордостью рассказывал эту историю всем подряд.
  Однажды Профессор надолго уехал в командировку в очень дальние и очень иностранные края. А когда вернулся, увидел, что Контору отремонтировали и улучшили.
  Старое здание Конторы было устроено так, что заблудиться в нём мог даже тот, кто проработал там десять лет. Говорили, архитектор был гений. Или сумасшедший. Впрочем, в старой Конторе одно от другого отличали плохо.
  Но пространство там было устроено с хитрецой. Человек мог сутками сидеть в своём кабинетике и прогибать реальность под техническое задание. Никто ему не мешал. Но стоило выйти и он тут же на кого-нибудь налетал. Инженер на математика, математик на материаловеда, материаловед на какого-нибудь чудака, державшего в кабинете хамелеонов. И из этих столкновений рождалось идей не меньше, чем на совещаниях.
  Теперь же в Конторе устроили перепланировку. Коридоры выпрямили, кабинеты превратили в стильные опенспейсы. Столкнуться стало невозможно. Каждый шёл по своему маршруту быстро, гладко, мимо.
  В комнате совещаний теперь было столько электроники, что отсюда можно было запускать ракеты в космос. Совещания шли чётко: регламент, факты, аббревиатуры. Чувствовалось, что люди знают дело: слова умные, слайды красивые, отчёты подробные.
  Всё было разумно. Каждая перепланировка логична. Каждое изменение эффективно.
  Одно только не давало покоя: Контора перестала удивлять мир.
  Нет, не то, чтобы она не пыталась. Пыталась. Честно пыталась.
  Вот только все эти попытки либо не взлетали, либо падали.
  
  

Фантазии и реальность

  Ещё в молодости Профессор носился с идеей солнечного батискафа аппарата, который мог бы нырять в самые верхние слои солнечной атмосферы, черпать оттуда энергию и передавать её дальше лучом.
  Потом развил замысел до целой сети. Как когда-то по России тянулись почтовые станции, так и по Солнечной системе должны были стоять узлы-перехватчики подхватывать расплывающийся луч, собирать его и гнать дальше.
  Начальство обычно кивало: тема сильная, но слишком дальняя. И правда, это был не просто проект, а мобилизация наук. Под такую затею пришлось бы разом подтягивать материалы, энергетику и ещё полдюжины смежных областей.
  После возвращения Профессору дали новую задачу. Хорошую, полезную, важную. Непростую, но всё же ординарную неберучкой тут не пахло.
  Контора давно возилась с проектом стратосферного гнезда. По документам это было высотное изделие, способное обслуживать до тысячи тяжёлых вжухов и до десяти тысяч шмыгов класса земля воздух .
  Профессора кинули на бутылочное горло всего проекта узел скоростного обслуживания. Гнездо должно было не просто принимать машины, а обслуживать их в таком темпе, что даже пит-стоп гоночного болида рядом с ним казался улиточьей вознёй.
  В Конторе любили повторять: аппарат должен работать не в принципе, а в кожухе. Так вот: в принципе узел работал. А в кожухе через раз.
  Профессор лихо влез в потроха проекта... И утонул.
  Задача была обложена готовыми модулями, как больной подушками. Каждый модуль тянул за собой десяток зависимостей, а те ещё по пять. Модули были хорошие: проверенные, сертифицированные, с документацией страниц на сорок. Правда, никто её не читал, но это уже частности.
  Профессор спросил:
   Давайте уберём лишнее?
  Ему объяснили: нельзя. На эти модули всё завязано. Что именно завязано, никто толком не знал. Но завязано точно. Убирать страшно.
  Профессор посмотрел на проект ещё раз. Семь модулей громоздких, тяжёлых делали работу, которую мог бы сделать один узел. Небольшой, лёгкий, точный. Только этого узла не было в каталоге. Его нужно было придумать. Создать. С нуля.
  Профессор придумал. Обсчитал. Вычертил.
  Подозвал инженера лучшего в отделе. Показал: вот семь модулей, вот что они на самом деле делают, если убрать обвязку. А вот один узел, который заменяет все семь. Проще, легче. И главное понятнее: можно заглянуть внутрь и увидеть, как он работает. Не поверить документации увидеть.
  Парень долго смотрел. Крутил чертёж. Потом сказал:
   Красиво. Честно красиво. Но зачем?
  Профессор сперва даже не нашёлся, что ответить. Он бы понял возражение: не получится , слишком сложно , начальство не одобрит .
  Нет. Ответ был хуже.
   Зачем?
   Эти семь модулей уже стоят. Работают. Проверены. А ваш узел ещё додумать надо. Потом сделать. Потом проверить. Потом каждому объяснять, как он работает, потому что его ни в одном каталоге нет. А модули все знают. Любой новый человек сядет и соберёт как надо. Зачем придумывать то, что уже существует?
  И парень был прав. В его мире абсолютно прав. Придумывать дольше. Рисковать страшнее. Делать своё нерационально, когда можно взять готовое. В такой логике и правда выгоднее собрать из семи тяжёлых модулей, чем создать один лёгкий.
  Собрать и создать. Сборщик и Создатель.
  Создатель изобретает то, чего не было. Сборщик берёт то, что есть, и составляет в правильном порядке. Сборщику не нужен замах ему нужна инструкция.
  Раньше Контора была местом Создателей. Теперь Сборщиков.
  
  

Sic transit gloria mundi

  Профессор подошёл к проходной. У выхода висел стенд Наши достижения . Фотографии, макеты, дипломы.
  В верхнем ряду были вещи, которых прежде не существовало. Их создали.
  В нижнем те, что уже существовали. Их улучшили. Красиво. Дорого.
  И то и другое было делом нужным. Но между создать и улучшить лежала пропасть. Профессор пытался понять, как назвать перемену, случившуюся с Конторой.
  Не деградация. Деградация это когда стало хуже. А тут не хуже. Тут чище, быстрее, удобнее.
  Не застой. Застой это когда ничего не происходит. А тут происходило многое: активно, добросовестно, по графику.
  Не лень. Люди работали. И ещё как.
  Потом он вдруг вспомнил, как в юности один сезон занимался метанием копья. Запомнились не тренировки слова тренера:
   Замах это не рука. Замах это решение всего тела сделать то, на что оно раньше не решалось.
  Вот чего не стало.
  Не руки руки были на месте.Не силы силы хватало.Не умения умели, ещё как.
  Не стало замаха.
  Мышца, которую не нагружают, атрофируется. Не болит, не мешает просто усыхает. Тихо, незаметно. Ты не чувствуешь потери, потому что не пытаешься поднять тяжёлое. А не пытаешься потому что вокруг всё больше лёгкого и всё ниже планка.
  Вот что это было. 
  Атрофия замаха.
  
  

Модули и евнухи

  Профессор шёл домой пешком. Хотелось утомить ноги и проветрить голову. Голова проветриваться не желала в ней занозой сидело одно слово:
   Зачем?
  Не не выйдет . Не слишком сложно . Не начальство не пропустит .
  Просто: зачем.
  Парень смотрел на красивое решение и не понимал, для чего оно нужно.
  И тут Профессор вспомнил историю, когда-то вычитанную у китаистов.
  У императора Тяньци был слуга-евнух Вэй Чжунсянь. Сначала просто подносил, передавал, помогал. Незаменимый потому что удобный. Потом, незаметно, шажок за шажком, начал решать, что император увидит, кого к нему допустят, какие дела считать важными, а какие нет.
  В итоге корона осталась на одном, а власть у другого.
  И самое любопытное: император не сопротивлялся. Ему было удобно.
  Вот и готовые модули были тем же Вэй Чжунсянем. Сначала помогают. Потом подсказывают, что считать нужным. А потом вопрос как сделать лучше? сменяется другим: зачем вообще делать иначе?
  Дома Профессор сел за стол. Долго сидел. Потом записал в блокнот одну строчку:
   Атрофия замаха. Это симптом. Причина - ?
  
  

Улучшайзеры

  Профессор проснулся, когда еще не рассвело. Спать не хотелось. Он встал, сварил кофе, сел за стол и уткнулся взглядом в запись: Атрофия замаха .
  Мыслей не было. Посмотрел в окно. Машинально полистал блокнот. Натолкнулся на старые рисунки с Улучшайзерами.
  Улучшайзеры были его личной формой аллергии.
  В последние годы в Конторе развелось слишком много улучшений, от которых у Профессора начинал дёргаться глаз. Сначала он пробовал спорить, отбиваться, что-то тормозить, где-то упираться. Но довольно быстро понял: времена изменились. Раньше ты бодался с людьми теперь перед тобой была система. А система заглатывала протест так же равнодушно, как болото сапог: чавкнет, всосёт и снова гладь.
  Тогда Профессор решил хотя бы не тратить силы зря. Делал своё дело, а чтобы "выпустить пар" рисовал.
  Так и возник мирок Улучшайзеров человечков в скафандрах, всегда занятых, всегда деловитых и всегда что-нибудь улучшающих. 
   []
  Профессор листал блокнот.
  Вот эта картинка появилась в тот день, когда он зашёл в Отдел нижних тяг. Там все были ужасно заняты:- кто-то обновлял таблицу совместимости модулей;- кто-то правил вчерашнюю правку;- кто-то готовил слайды для комиссии;- кто-то перепрошивал один блок, чтобы он "увидел" другой;- кто-то обсуждал замену старой версии модуля на новую;- кто-то писал пояснение, почему нельзя убрать промежуточную плату...
  Работа кипела. Экраны светились. У людей были лица, спасателей цивилизации. Всё было отлично. 
  За исключением ерунды нижние тяги в Гнезде не обновляли со времен царя Гороха.
   []
  Однажды ему пришлось влезть в одну сравнительно простую задачу. По уму там нужен был один простой и надежный модуль. Однако, вместо него решение собрали из готовых модулей проверенных, сертифицированных, совместимых, и, как водится, медленных, тяжелых и неуклюжих.
   []
  
  

Сварить яйцо на Эвересте

  Профессор разглядывал рисунки с Улучшайзерами и думал, что проблема не в том, что люди не стараются.
  Стараются. Вкладывают силы. Но их старания почему-то не дают тех результатов, которых можно было бы ждать. Это как посадить яблоню в надежде на крупные яблоки, а получить горсть мелочи размером с горох. Загадка какая-то.
  Профессор пошёл готовить завтрак и решил сварить яйца.
  И тут он вспомнил байку про горы и яйца: на большой высоте яйцо будто бы сварить нельзя. На деле, конечно, можно просто не так, как внизу. Чем выше поднимаешься, тем разреженнее воздух и тем слабее он давит на всё вокруг. Поэтому на большой высоте человеку труднее дышать, а вода закипает при более низкой температуре. На Эвересте, например, примерно при 68RC. Яйцо в таких условиях сварится, но куда медленнее.
  Профессор остановился.
  Огонь тот же. Вода та же. Яйцо то же. Изменилось только то, что вокруг. Что-то это ему напоминало... Воспоминание крутилось где-то рядом как комар... Яйцо... Страусы... Кляузы...
  Профессор хлопнул себя по лбу. Конечно же! Герр Кнаузер старик, с которым однажды столкнулся в заграничной командировке. Характер у Кнаузера был дрянной, но языком потрепать старик любил. Как-то раз он рассказал Профессору свою хитрую хитрость.
  Столкнулся однажды герр Кнаузер с проблемой. Детей он не любил, а местная ребятня повадилась играть прямо перед его домом. Шум, крики, беготня. Старик их гонял, ругался, но становилось только хуже: детей это только раззадоривало.
  Тогда Кнаузер сменил тактику. Он вышел к детям и сказал, что раньше не понимал прелести их игр. А вчера сидел на балкончике и прям-таки наслаждался. Они, дескать, играют как боги. И он готов платить им по пять серебряных монет в день за это удовольствие.
  Дети обрадовались и на следующий день играли как заведённые. А вечером Кнаузер вышел к ним и сказал:
   Сегодня дам вам три серебряные монеты.
  Дети слегка расстроились, но согласились. 
  На следующий день он дал им по одной серебряной монете. Играть уже хотелось меньше.
  А ещё через день объявил, что деньги кончаются и теперь он может платить только по одной медной монете. Тогда дети сказали:
   За такие деньги сам играй!
  Профессор вспомнил эту историю и подумал: ведь по сути ничего не изменилось. Те же дети, те же игры, то же место. Но старик так перенастроил среду, что дети сами отказались от игры.
  А что, если и в Конторе меняется среда? Никто этого не замечает, но люди из-за этих изменений работают иначе. Им всё труднее "варить" новые идеи как трудно сварить яйцо на Эвересте.
  Как инженер, Профессор сразу подумал об измерении. Атмосферное давление можно определить барометром. Значит, может быть, и тут есть какая-то величина, которую можно уловить прибором? Чтобы не путаться, Профессор дал ей рабочее название: Творческая Энергия Среды. Сокращённо ТвЭнС.
  
  

Творческая Энергия Среды

  Несколько дней он искал зацепки: рылся в сети, журналах и книгах, приставал к знакомым, спорил с друзьями. Ничего. Профессора и раньше считали в Конторе чудаком, а после его последних изысканий и вовсе начали посматривать косо. Шли недели, потом месяцы. В какой-то момент ходы кончились, и он забросил эту мысль.
  Как это нередко бывает в науке, помог случай.
  Однажды Профессор зашёл в Отдел прецизионных измерений, и Лёва Гурвич, ведущий инженер-метролог, спросил его:
   Профессор, вы знаете, что такое "генеральский эффект"?
   Шансов увернуться от этого знания у меня не было. А что?
  Генеральским эффектом в Конторе называли явление, при котором любая демонстрация техники шла не по плану, если на ней присутствовал высокий начальник.
   Да вот, думаю, я открыл "профессорский эффект", засмеялся Лёва. Как только вы заходите к нам в отдел, мой прибор начинает сходить с ума.
  Профессор усмехнулся:
   Ну, простите, Лев Борисович, тут я бессилен. Всё, что могу предложить, составить таблицу поправок на Профессора. Вроде поправок на ветер при стрельбе.
  Через неделю, когда Профессор снова заглянул в отдел, Лёва сказал:
   Вы будете смеяться, но я таки составил эту таблицу.
  Профессор посмотрел на него, ожидая шутку, но Лёва серьёзно добавил:
   И она реально работает...
  Профессор, конечно, поверил Лёве. Но всё же пересчитал всё сам, поднял старые журналы и быстро понял: "поправка на Профессора" работает слишком хорошо, чтобы быть шуткой. Главное она не была постоянной. В одном помещении больше, в другом меньше; утром одна, к вечеру другая; в дни живой работы заметнее, в дни вялой почти исчезает. Случайная помеха так себя не ведёт. Помеха шумит как попало. А тут в данных проступала закономерность будто прибор цеплял не сбой, а какое-то свойство самой среды.
  Это напомнило Профессору историю Карла Янского. Тот был инженером и искал радиопомеху, мешавшую коротковолновой связи, а в итоге вышел на радиоизлучение Млечного Пути. Профессор усмехнулся: а что, если и он сейчас пытается вычесть из данных не мусор, а главное? Что, если Творческая Энергия Среды уже лезет в приборы, просто все принимают её голос за помеху?
  Он аккуратно вывел на листе: Творческая Энергия Среды (ТвЭнС). Если чужие приборы ловят её только краем, как побочный сбой, значит дело не в том, что ТвЭнС нельзя измерить.
  Значит, нужен был прибор, для которого этот "шум" станет главным сигналом. Профессор собрал на коленке первый опытный прибор, датчики к нему и начал измерения.
  Он ставил датчики на рынке, в парке, у школы, в читальном зале, дома, в коридорах Конторы, в столовой, в мастерских, на остановках. Снимал показания утром, днём и вечером. Записывал время, день недели, условия. Потом наносил всё на карту.
  Карта получилась странная. Одни места "светились", другие "тускнели". Рынок субботним утром высоко. Школьный двор на перемене высоко. Мастерская, где спорят над чертежом, очень высоко. Парк вечером средне, но устойчиво. Торговый центр, зал ожидания, длинные коридоры послеобеденной Конторы низко. Одно и то же место в разное время суток могло заметно меняться.
  Потом Профессор сделал следующий шаг: начал сравнивать свою карту с тем, что уже можно было измерить обычными средствами. Он поднял схемы покрытия, плотность точек доступа, расположение оборудования, карты цифровой инфраструктуры. И увидел неприятную вещь: тусклые зоны на его карте подозрительно часто совпадали с местами, где цифровой слой был особенно плотным.
  Совпадение было не идеальным, но слишком уж настойчивым. А главное были и характерные контрпримеры. Парк с почти нулевым покрытием стабильно держал высокий фон. Старая библиотека без экранов тоже. А в поликлинике, где недавно понатыкали экранов на каждом шагу заметно потускнело.
  Профессор написал два слова: Цифровая радиация.
  Не потому, что понял механизм. Просто аналогия напрашивалась сама. Есть невидимый фон. Он не валит с ног мгновенно. Но там, где его плотность выше, значения ТвЭнС устойчиво идут вниз.
  Снижение было серьезным, надо было что-то делать.
  
  

Цифровизаторы

  У Профессора были серьёзные связи Контора была местом нешуточным. Он вздохнул и решил, что придется идти к Серьёзным людям.
  Насколько серьёзным мы вам, пожалуй, не скажем. Звёзды на их условных погонах были такого размера, что эту часть истории лучше рассказать как притчу. А то мало ли.
  Назовём их Цифровизаторами.
  Цифровизаторы были... кем же они были?.. Больше всего они напоминали древних жрецов. Обитали в храмах из стекла и бетона, говорили на языке, непонятном простым смертным, и свято верили, что именно их ритуалы удерживают мир от хаоса. Всю жизнь они проводили у священных экранов: собирали данные, тренировали цифровых джинов и плодили терабайты скрижалей, которые никто, кроме них, прочесть не мог.
  Профессор показал им графики.
  Цифровизаторы посмотрели. Переглянулись. И засмеялись.
   Профессор, дорогой, сказал Главный Цифровизатор, и в голосе его было столько заботы, что хотелось проверить карманы, мы вас понимаем. Цифровая радиация штука, конечно, серьёзная. Я с ней, можно сказать, вот этими руками каждый день... И уж поверьте моему опыту, дорогой Профессор...
  Он посмотрел на Профессора почти с нежностью.
   Радиация убивает только тех, кто её не любит... Так что вы поберегите себя... Старика Диогена вспомните. Продайте штаны, купите бочку. Воздушные ванны, то-сё... А нам пора. Мир, знаете, сам себя не оцифрует. Прогресс сам не покатится, его подталкивать надо.
  Профессор ушёл. Расстроенный, злой... и благодарный.
  Потому что вспомнил старую мудрость: самые полезные подсказки часто приходят от тех, кто хотел тебя обидеть.
  Бочка так бочка. Идея изучить эффекты цифровизации в уединённом городке была хороша.
  Профессор достал старый атлас и стал листать. Палец остановился на названии Верхние Мыслёны . Сердце ёкнуло. 
  
  

Верхние Мыслёны и Гранд-Цифер

   []Подробности переезда опустим там нет ничего, на что стоило бы тратить лишние буквы. Профессор перебрался в Верхние Мыслёны и обосновался в деревянном домике с башенкой на краю городка. Дом был старый, но крепкий, с садом. В подвале Профессор устроил лабораторию.
  Первым делом он полез в цифровую изнанку городка.
  У любого места теперь есть такая изнанка цифровой двойник. Кто где ходит, что покупает, с кем переписывается, какие фонари и когда загораются. Чем больше данных, тем подробнее двойник.
  У большого города такой двойник как шумная толпа: всё сразу, и ничего толком не разберёшь. 
  До Верхних Мыслён Цифровизаторы уже добрались, Профессор ожидал, что его цифровой двойник будет простым и незатейливым как лапоть.
  Ожидания стали рушиться с самого начала. Двойник Верхних Мыслён уже был с именем. И не простым. Профессор увидел его в реестре и хмыкнул: двойник заштатного городка звался Гранд-Цифер. 
  А потом перестал смеяться.
  Потому что Гранд-Цифер оказался слишком хорош для городка такого ранга. Слишком плотный. Слишком подробный. Слишком цепкий.
  В мегаполисе данных больше но они шумят, расползаются, мешают друг другу. А здесь людей меньше, шума меньше, вариантов меньше. Привычки, связи, повторения ложились так плотно, что двойник давно перестал быть просто архивом.
  Он стал средой.
   []
  
  

Телепортатор

  Профессор начал изучать Гранд-Цифер так, как привык: данные, графики, замеры. Месяцы просидел в лаборатории. Стрелка творческой энергии по городку ползла вниз это он видел. Но почему не видел. Данные показывали следствия, а механизм ускользал. Как будто он разглядывал дно реки с берега: что-то мелькает, но вода размывает картину. Чем дольше смотришь тем меньше понимаешь.
  Идея пришла Профессору в луже.
  Он стоял по щиколотку в ледяной воде, держал на пальцах ниточки бумажных кораблей и вдруг понял простую вещь: среду нельзя понять, разглядывая её снаружи.
  Лужа с берега просто лужа. А изнутри уже целое море: со своим простором, ветром и опасностью устроить шторм одним неосторожным движением.
  Значит, дело не только в объекте. Дело в точке восприятия.
  Если Гранд-Цифер и впрямь перестал быть архивом и стал средой, то изучать его через экран было всё равно что исследовать океан по капле на стекле.
  Нужен был прямой вход.
  Профессор построил телепортатор кресло, которое выводило сознание в слой цифровой среды. Не перемещало тело, а переносило точку восприятия: туда, где онлайн был уже не картинкой на экране, а местом.
  В ключевых точках Гранд-Цифера Профессор расставил будки входы и выходы. Они же ретрансляторы. Они же страховка на случай, если что-то пойдёт не так.
  Что-то пошло не так.
  Первый шаг из будки Профессор сделал уверенно.
  Перед ним тянулась улица Гранд-Цифера узнаваемая, почти домашняя: тот же склон, те же невысокие дома, те же лестницы. Только вдали, над знакомыми крышами, поднимались гигантские небоскрёбы чужой, несоразмерный этому городку масштаб.
  Через несколько шагов улица начала вести себя странно. Всё вокруг словно узнавало его. Витрины, вывески, таблички каждая вещь на секунду делалась слишком значимой, будто именно её он и должен сейчас увидеть. Что-то цепляло память. Что-то профессиональное любопытство. Что-то старую тревогу. Что-то мысль, которую он когда-то не додумал до конца.
  Город обступил его сотнями невидимых крючков. Словно сто тысяч услужливых продавцов, консультантов и вокзальных цыганок накинулись на него.
  Мысли, ещё минуту назад ясные, разлезлись в стороны. Голова заболела, ноги подкосились, и Профессор рухнул на мостовую.
   []
  До будки он дополз.
  Потом долго сидел в кресле, приходя в себя. А когда руки перестали дрожать, записал в блокнот:
   Прямой вход опасен. Но не враждебностью среды её гипертрофированной навязчивостью. Я входил с вопросом. Через минуту вопроса уже не было. Если бы не выбрался оттуда еще через минуту не было бы и меня .
  
  

Шурик

   []
  Шурик вел друзей к секретному месту. Раньше не факт, что стал бы. Но после Тёмной планеты, где они на собственной шкуре поняли, что приключения это неприятности, которые случаются с другими... В общем, не показать было уже нельзя.
  Шурик случайно набрел на это место. Никитич в то время был с родителями на море. Шурик, предоставленный сам себе, исследовал заброшенные места города.
  Так он и наткнулся на этот пятачок за старыми гаражами-хламотеками. Место было тихое, а главное - располагалось на краю обрыва, с которого было видно далеко-далеко.
  Там, у стены одного из гаражей Шурик соорудил себе кресло из старых покрышек и иногда приходил сюда посидеть и посмотреть вдаль.
  И вот сейчас он вел сюда друзей. Почему-то волновался.
  Шурик свернул за угол последнего гаража. Сердце колотилось, хотя он ни за что бы в этом не признался. Сейчас щель между стенами, потом три шага, и откроется...
  Стена.
  Свежая кирпичная кладка. Даже пахнет ещё сырой известью и песком.
  Шурик остановился.
   Ну? Никитич выглянул из-за его плеча. Стена. И?
  Шурик молчал. Рука сама потянулась к кирпичам потрогать. Кладка ровная, добротная. Кто-то старался.
   Тут был проход, сказал Шурик. Голос прозвучал глухо и сдавлено. За стеной обрыв. Оттуда видно далеко. Я там... сидел иногда.
  
  Арника посмотрела на Шурика. Потом на стену. Потом снова на Шурика. Она поняла. Не "что" тут было а "чем" это было для Шурика. Арника всегда понимала такие вещи раньше, чем они превращались в слова.
   Может, с другой стороны можно обойти? мягко спросила она.
   Не, коротко ответил Шурик, не вдаваясь в подробности. Только тут проход был.
   []
  Никитич задумчиво колупнул пальцем свежий раствор:
   Сегодня клали...
  В этот момент булькнула его жужула Никитич машинально глянул, что там. Потом опять посмотрел на Шурика. Задумчивость слетела и он махнул рукой:
   Шурило, забей.
  Шурик в этот момент смотрел на Никитича. Он поклялся бы, что в этот момент над Никитичем на секунду вздулось что-то рыхлое, ватное... Не пятно даже, а будто мягкий сбой в воздухе.
  Шурик уставился на друга, потом вопросительно посмотрел на Арнику - мол, ты видела ЭТО?
  Арника истолковала взгляд Шурика по своему и строго посмотрела на Никитича:
  - Кит, ты что?
  Никитич тряхнул головой, словно лошадь, отгоняющая мух.
  - Да, чёт туплю.
  Стало ясно, что Арника ничего необычного не видела.
  - Глюкодром какой-то, - машинально пробормотал Шурик. Других слов в этот момент у него не было.
  
  

Верхние Мыслёны

   []
  Верхние Мыслёны были городком провинциальным, зелёным и неспешным.
  Стоял он на холмах, и потому весь был прошит лестницами. Лестницы в городе были самые разные: где старые каменные, вытертые до лоска; где бетонные, с щербатыми краями; где железные, звенящие под ногами; а где и деревянные скрипучие, с перилами, державшимися больше на честном слове, чем на гвоздях. У некоторых даже были имена: Кривая, Школьная, Пыхтелка. На площадках между пролётами вечно кто-нибудь сидел старушки с пакетами, подростки с музыкой, дети с великими планами.
  Между оврагами, огородами и задними дворами в Верхних Мыслёнах были перекинуты мостки из подручных материалов. Где деревянные, где металлические, где и вовсе бетонный столб перекинут. Настоящий мыслянин всегда знал, как срезать путь просто из уважения к здравому смыслу.
  По легенде, Верхние Мыслёны основал философ, который любил забираться повыше и задумываться поглубже, пока другие больше спешили, чем жили.
  В городском музее сохранился его трактат "Пауза мать выбора. О кошке и о свободе".
  К сожалению, полный текст трактата до наших дней не дошёл. Как часто водится - великое видится на расстоянии. Поначалу трактат хранился в городском архиве, в котором главными читателями были мыши. Когда спохватились - от философского труда остались одни огрызки.
  Самый длинный из огрызков теперь лежал под стеклом в городском музее. Любой желающий мог прочесть:
  Многие думают, будто кошка ищет высоты гордости ради. Напраслина это на кошачий нрав.
  Не спеси ради взбирается кошка на шкаф, а паузы для.
  Шкаф ей не престол сторожевая башня.
  С высоты она видит то, что внизу. Но различает лишь потому, что многое уже прожила. Знакомая тень не обманет. Шорох, однажды означавший опасность, узнаётся прежде, чем повторится. Прожитое стало её памятью.
  С высоты она вбирает. Не спешит и не отводит глаз. Всё внимание её в этом мгновении.
  С высоты она выбирает куда двинуться самой. Высота даёт живому существу не только осторожность, но устремление.
  С высоты у живого существа появляется лишняя секунда, в которой три начала память, внимание и устремление успевают сойтись в выбор.
  Поэтому лишняя секунда у живого не просто время, а зерно свободы.
  И кто лишает существо его высоты, тот нередко отнимает у него не просто место, а свободу.
  Читали, впрочем, немногие разве что школьники, которых водили сюда на экскурсии. Да и те больше глазели на мышиные погрызы, чем на философию.
  Однако кое-что из трактата пережило и архив, и мышей, и даже музейную пыль. По Верхним Мыслёнам давно уже ходили его обтёсанные осколки: Гладко прошло да мимо , Своим не дорожишь чужого не разглядишь или просто: Торопливый сам себя обгонит .
  Что касается самого города пауз в Верхних Мыслёнах было с горкой. А вот событий значительно меньше.
  Злые языки говорили даже, что Верхние Мыслёны являются родиной скуки.
  Вот, говорили они, Великий Устюг - родина Деда Мороза, Муром - родина Ильи Муромца. А наш городок будет родиной скуки. Давайте поставим скуке памятник на центральной площади. Туристы начнут к нам ездить пачками, заживем наконец-то.
  Впрочем, кроме пустословов в городе жило немало мудрых людей, которые только посмеивались над этими терзаниями.
   Скука, говорили они, штука важная. 
   Скука, говорили они, это скорлупа, в которой дозревает мысль. Снаружи будто ничего не происходит. А внутри работа идёт. Кто скорлупу от нетерпения разбивает не птицу получает, а яичницу.
   И, кстати, добавляли они, Пушкин в Болдине от скуки написал больше, чем иные за всю жизнь.
  Доводы, однако, никого не убеждали. Спор давно расколол город надвое. Так у Свифта раскололась империя из-за спора о том, с какого конца разбивать яйцо.
  Дети, глядя на это, подозревали, что взрослым просто нравится спорить.
  Впрочем, в один прекрасный день скуки в Верхних Мыслёнах стало заметно меньше. Причём не по воле жителей. И как выяснилось позже не только скуки.
  
  

И. И. Бланк

  В Верхних Мыслёнах была городская гостиница. По легенде, она появилась ещё до того, как Верхние Мыслёны стали городом. Говорили, что именно здесь, в тени молодого дуба, сел отдохнуть отец-основатель города. Посмотрел на окрестности и сказал:
   Тут, пожалуй, можно остановиться и подумать.
  С тех пор люди тут и останавливались кто на ночь, а кто и на всю жизнь. Дерево, под которым сидел философ, со временем превратилось в городскую достопримечательность номер один огромный дуб с раскидистой кроной.
  Месяц назад в гостинице появился новый жилец.
  Весь в сером. Костюм-френч, фуражка непривычной формы, выдававшая что-то неуловимо французское. Круглые очки в тонкой оправе. В правой руке небольшой чемоданчик.
  Гость был не один с котом.
  Если вы представили себе кота в сумке-переноске распредставьте обратно. Кот у нового жильца был не багажом. Кот был спутником.
  Номер для них был забронирован загодя. В графе примечание значилось: Кот согласован .
  Тётя Клава работала в гостинице администратором, а по совместительству городской разведкой, справочным бюро и службой новостей. Тётей Клавой её звал весь город. Клавдией Михайловной она была только в паспорте.
  Тётя Клава проверила паспорт: Иван Иванович Бланк.
  Пока она оформляла бумаги, Иван Иванович изучал стенд с правилами проживания. Правила эти висели на стене со дня открытия гостиницы и примерно с того же дня никто их не читал.
  Бланк читал.
  Внимательно, строчку за строчкой, чуть наклонив голову.
   Иван Иванович, всё готово, только подпись поставьте.
  Гость стоял спиной, словно не слышал.
   Иван Иванович, чуть громче повторила тётя Клава.
  Никакой реакции.
  Она уже хотела тронуть его за рукав, но почему-то передумала. Было в новом жильце что-то такое, отчего лишний раз прикасаться к нему казалось нарушением неизвестного, но очень строгого правила.
   Господин Бланк, сделала она ещё попытку.
   Тут, откликнулся гость.
  Подошёл. Поставил подпись.
   Это на втором этаже, пойдёмте, покажу. Вы к нам по делам или как?
   По делам, ответил господин Бланк.
  И не то чтобы грубо, но так, что следующий вопрос о деталях умер, не родившись.
   А котика как величать?
   Трафарет.
  Тётя Клава подождала. Иногда после имени люди добавляют что-нибудь вроде: шалопай ужасный , уже старенький , на выставке приз брал . После слова Трафарет не последовало ничего.
  Тишина была такая, словно само это слово закрыло за собой дверь.
   Вот, сказала тётя Клава, открывая номер, комната светлая. Окна на площадь. У нас тихо, вы не беспокойтесь.
  Господин Бланк окинул взглядом комнату, посмотрел на тётю Клаву и сказал:
   Всё в порядке.
  И тут тётя Клава внезапно почувствовала: её здесь не надо, а она здесь есть.
  Она вышла и аккуратно прикрыла дверь. Внутри всё ликовало. Еще бы в городе появился новый повод для пересудов.
  В следующие дни мысляне, по своему обыкновению, быстро собрали о новом жильце ворох интереснейших фактов. Которые при этом ничего не объясняли.
  По господину Бланку можно было сверять часы. Что он делал в номере никто не знал. Выходил ровно в девять, возвращался ровно в девятнадцать.
  Выход всегда выглядел одинаково: господин Бланк появлялся на крыльце, в правой руке чёрная папка. Слева кот.
  Кот был того же оттенка, что и костюм. Сидел не по-кошачьи прямо, неподвижно, как сидят собаки. И двигался не по-кошачьи: никаких зигзагов, никаких остановок понюхать, никаких внезапных бросков за голубем. Кот шёл рядом с хозяином по прямой, как на невидимом поводке.
  Столовался господин Бланк в одном и том же кафе. Садился за один и тот же столик. Заказывал одно и то же. Официантка Настя через неделю перестала спрашивать и просто несла. Господин Бланк принял это как должное.
  Кот Трафарет сидел рядом почти неподвижно. Только голова его медленно поворачивалась влево, вправо, влево, с равномерностью настольного вентилятора.
  Горничная Зиночка, зашедшая убрать номер, обнаружила его в идеальном порядке словно сама только что убрала его со всей возможной тщательностью.
  Это было странно. Но вторая странность оказалась сильнее.
  Из личных вещей господина Бланка в комнате был только чемодан. И всё. Больше ничего. Совсем. Даже зубной щётки в ванной.
  Чемодан стоял в прихожей на тумбочке. Любопытство Зиночки победило правила. Она открыла крышку.
  Чемодан был пуст.
  Вернее, почти пуст. На дне лежало несколько листков бумаги.
   УК РФ. Статья 139. Нарушение неприкосновенности жилища , машинально прочитала Зиночка.
  Слова прошли сложный путь от глаз до сознания. Дошли. Зиночка захлопнула крышку и зачем-то огляделась.
  Что делал господин Бланк в городе, тоже оставалось загадкой. Со стороны казалось, что он просто гуляет. Но мысляне быстро подметили одну особенность.
  В некоторых местах господин Бланк останавливался и словно замирал. Кот наоборот принимал свою собачью стойку и водил своей кошачьей головой из стороны в сторону словно радиолокатор.
  Потом кот тоже замирал. Несколько секунд оба серых стояли как статуи. Потом кот коротко и очень отчетливо мявкал. Господин Бланк тут же хлопал папкой по ладони и произносил число. Например:
   Шестнадцать.
  Кот вставал, и они продолжали прогулку.
  Местный участковый Степан Егорыч, которого за рост и имя звали дядей Стёпой, пробил незнакомца по базам.
  Чист как слеза младенца.
  Но страннее было другое: в сети про него не было ни слова. Совсем. Ни одного упоминания. На вопрос, как такое бывает, Степан Егорыч многозначительно поднимал глаза к потолку и говорил:
   Бывает, что может и быть.
  А за стаканчиком добавлял: мол, где надо умеют чистить цифровые следы. Но чтоб настолько тщательно... тут нужна рука на самом верху.
  И ещё заметили костюм.
  Он всегда сидел на господине Бланке одинаково. Не просто хорошо одинаково. Ни одной новой складки. Ни пятнышка. Даже после дождя, под который господин Бланк однажды попал на Садовой, серый френч выглядел так, словно дождь решил не связываться.
  
  

Савва Шукер

  Дом Саввы Шукера въехал в Мыслёны в тот же день, когда в городе появился господин Бланк.
  Дом неторопливо проехал по окраинным улочкам, грузно, но без натуги одолел городские горки и, сделав круг почёта вокруг дуба, остановился на городской площади.
  Все мальчишки тут же рванули в центр. Такого чуда в городе ещё не бывало.
  На колёсах могучего грузовика с округлыми, будто дутыми, формами, стоял дом.
  Не деревенский сруб, конечно, но это точно был Дом. Технологичность в нём странным образом сочеталась с архаикой. В стенах окошки-иллюминаторы, но с деревянными ставенками. Дверь будто снятая с речного буксира, но с крошечным крылечком и козырьком. Крыша из фотоэлементов, но с печной трубой.
  Дверца кабины открылась, на землю соскочил водитель. Хлопнул машину по крылу и сказал негромко, но так, что услышали все:
   Ну что, Дядя Кузя, доехали. Отдыхай.
  На вид ему могло быть и сорок, и пятьдесят. Он улыбнулся окружившей его ребятне и сказал без затей:
   Здравствуйте. А я к вам в гости пожаловал. Примете?
  Мальчишки смущённо заулыбались. С таким-то зверем как не принять?
  Петька Зайцев потянул руку к эмблеме на капоте.
   Осторожней, сказал Савва. Дядя Кузя с дороги горячий. Ты дай ему отдышаться. Добрый он, но тяжёлый. Устал.
  Петька посмотрел на грузовик уже не как на вещь, а как на большого зверя, которого надо уважать.
   А он что понимает?
   Всё понимает, серьёзно сказал Савва. Только виду не подаёт. Умные всегда так.
   Значит, вы прямо в машине живёте?
   В дороге живу. А Дядя Кузя мне эту дорогу под крышу собирает.
  Петька покрутил эту мысль в голове, не докрутил и перешёл к главному:
   А вас как зовут?
  Незнакомец протянул Петьке руку:
   С утра дядей Саввой был. А тебя как звать-величать?
  Петька шмыгнул носом и серьёзно пожал руку:
   Петька Зайцев.
  Дядя Савва уважительно посмотрел на мальца и сказал:
   Ну, заходи в гости, Петька Зайцев. Буду рад.
  Тут же нарисовался и дядя Митя, которого в городе звали не иначе как Сквозняком.
  Дядя Савва протянул ему руку:
   Шукер. Савва Игнатьевич. В гости к вам. Не возражаете?
  Дядя Митя, у которого сроду никто никаких разрешений не спрашивал, приосанился и со степенностью, которую раньше в нём раньше не подозревали, ответил:
   Трынкин. Дмитрий Васильевич. Хорошим людям завсегда рады. По делу к нам али как?
   По делу, сказал Савва. Истории собираю.
   Из блогеров, значит, будете?
   Что вы, что вы. Какой из меня блогер, добродушно рассмеялся Савва. У блогера камера, а у меня уши. Мне бы посидеть, послушать, записать. По старинке.
   Слушать дело хорошее. А кормит-то что?
   Кормит Дядя Кузя, усмехнулся Савва. А истории... Тут другое. Есть вещи, которые пропадают не потому, что их уничтожили, а потому, что перестали пересказывать. Вот их мне и жалко.
  Дядя Митя пожевал губами, подумал и, видно, решил, что человек, которому что-то жалко, доверия заслуживает.
   Ну, этого добра у нас навалом. Вы только уши подставляйте, Савва Игнатьич. А сами-то откудова будете?
   Из Крайней Пристани.
   Это где ж такое?
   На Севере. Место маленькое, дальнее. Кто не зимовал не найдёт. На картах кое-где ещё пишут, а кое-где уже нет. Дальше от нас только вода да ветер.
   Машина оттудова, значит?
   Дядя Кузя? Оттуда. Взял его в одном месте, которого уже и нет считай. Добрая была машина, да одряхлел и бросили. Он раньше не людей возил, а всё, без чего люди не живут: хлеб, керосин, письма, гвозди, соль. Я его подлатал, печку поставил, разговаривать с ним начал он при мне домом и остался.
  Дядя Митя подумал и спросил:
   Дядя Кузя это имя у него что ли?
   Так и есть. Имя. С Севера прилипло. Старики там любили вспоминать, что в краях тамошних такую кузькину мать всему миру показали, что форточки до сих пор вспоминают. И машина у меня оттуда же из ветра, соли и старого железа. Вот я и стал звать её Дядей Кузей. С виду смирный, а характер, если понадобится, покажет.
  Дядя Митя пожевал губами, видно представляя себе кузькину мать, и потом вдруг спросил:
   А Шукер это по-каковски выходит? Сами не с меньшинств будете?
   Да кто ж теперь разберёт, миролюбиво сказал Савва. У нас в Крайней Пристани фамилии старые, дорожные. Там ведь кого только не намывало: речников, артельщиков, переселенцев, приезжих. Одни слова в другой язык вмерзали, другие писарь коверкал на свой лад. Так и вышел Шукер.
  Он чуть помолчал и добавил:
   Дед говорил: наша фамилия не от крови, а от дороги. У нас если человек зиму пережил и весной остался уже свой. А уж откуда у него дед пришёл, никто толком не помнит.
  Подумал ещё и сказал:
   Есть, правда, у нас семейная байка. Мол, прадед всё время что-то шукал то рыбу, то дорогу, то людей в пургу. Так его сперва Шукалой звали, а потом уж писарь по-своему вывел: Шукер. Может, и враньё. Не знаю. Но жизнь без байки как еда без соли. Верно, Дмитрий Васильевич?
  Дядя Митя хмыкнул:
   Это вы в точку, Савва Игнатьич. Без байки как без соли, это верно. Значит, за историями к нам.
   За историями, кивнул Савва. Пока люди помнят и рассказывают, место ещё живо. А замолчали всё. На карте вроде есть, а по-настоящему уже нет.
  Дядя Митя кивнул с самым серьёзным видом.
  К вечеру о Савве Игнатьиче в Верхних Мыслёнах знали все. Даже Контрибуция - старая корова тёти Клавы.
  
  

Забор бабы Нюры

  Никитич рылся в ящике в поисках изоленты. Изоленты не было. Зато нашёлся толстый синий маркер. И в ту же секунду Никитич вспомнил про корабль. Пиратский корабль на заборе бабы Нюры.
  Нарисовал он его давно недели три назад. Все нарисовал - корпус, мачту, паруса, даже пушку на борту. Всё было.
  А флага не было.
  Тогда кто-то позвал, потом он уехал с родителями на море. Корабль так и остался без флага. А без флага это был всё-таки не совсем корабль. Так, кораблёнок.
  Никитич снял колпачок, посмотрел на толстый синий стержень и снова надел обратно. Маркер в руке, флаг в голове, хорошая погода. Чего ещё надо человеку.
  Забор бабы Нюры в Верхних Мыслёнах был не просто забором. Он был Забором.
  Достопримечательностью.
  И главное - никто не объявлял его достопримечательностью. Никто не проводил конкурса. Никто не вывешивал правил.
  Просто однажды Катька Степанова нарисовала на нем солнышко. Оно было такое милое и такое кривое, что все проходившие мимо улыбались.
  Потом кто-то пририсовал рядом что-то ещё. Потом ещё. И пошло-поехало.
  Кто хотел рисовал своё. Кто не хотел не рисовал.
  Но если уж кто-то что-то оставил, другие это уважали. Никому не приходило в голову перечеркнуть чужое только потому, что место понравилось. На этом заборе не дрались за пространство. На нём как-то умудрялись уживаться.
  Кто-то пририсовывал рядом. Кто-то продолжал чужую линию. Кто-то обходил старый рисунок так, чтобы его не испортить.
  Получалось что-то вроде общего романа, который писали без начальства и без плана. Или песни, в которой вдруг находилось место и для твоей строчки.
  Забор не был изгажен. Он был населён.
  Фиолетовый танк нарисовал Лёнька Косых ещё в первом классе. Лёнька уже в девятом, а танк всё ещё тут.
  Тут было то самое солнце Катьки Степановой. Потом она рисовала солнышки по всему городу, но это было самое первое, самое кривое и самое улыбательное.
  Тут было слово БАНДА , написанное так серьёзно, будто это герб тайного ордена. Это Никитич с Шуриком. Им тогда было по восемь.
  Тут синие волны, к которым кто-то потом пририсовал рыбину, кто-то лодку, а кто-то чью-то ногу. Нога так и осталась необъяснённой.
  Почти каждый на этой улице мог ткнуть пальцем в забор и сказать: А это моё .
  Даже те, кто ворчал, что забор пора бы покрасить, знали о нём слишком много, чтобы говорить это всерьёз. Потому что одно дело старый забор. А другое место, где половина улицы хоть что-нибудь оставила от себя.
  Никитич шёл не гулять. Он шёл закончить начатое. Дело было маленькое, но настоящее. Он свернул на улицу бабы Нюры и сразу увидел у забора господина Бланка.
  Тот стоял неподвижно.
  Не как человек, который разглядывает. Как человек, который сверяется.
  Кот сидел рядом. Прямо. Неподвижно. Не по-кошачьи. Голова его медленно поворачивалась вдоль рисунков. Он не разглядывал. Он сканировал.
  Никитич замедлил шаг. Подходить расхотелось сразу. Не из страха. А будто между ним и забором появилось стекло. Видишь а не дойдёшь.
  Кот замер на долгие секунды. Потом коротко мяукнул, а господин Бланк словно бы ответил ему:
   Семнадцать.
  И стало тихо. Только где-то внутри забора сухо скрипнула доска.
  Никитич всё-таки шагнул вперёд. Сунул руку в карман. Достал маркер. Даже снял колпачок.
  В этот же миг в кармане булькнула жужула. Он машинально глянул. Прилетела какая-то ерунда. Потом ещё. И ещё. Он что-то ответил. Потом зачем-то посмотрел ещё.
  Когда поднял глаза, серого господина с котом уже не было.
  Забор был на месте. Корабль тоже. Маркер - в руке. До корабля оставалось шагов двадцать. Но флаг вдруг стал чем-то далёким. Не то чтобы расхотелось рисовать... Просто как будто уже не сейчас.
  Никитич постоял ещё немного. Потом надел колпачок. Сунул маркер обратно в карман и пошёл домой.
  Дома положил маркер в ящик. И закрыл.
  
  

Разговор Саввы и бабы Нюры

  Арника сидела у бабы Нюры на лавочке. Рядом, на перевёрнутом ведре, стояла миска с семечками.
  Не то чтобы Арника приходила сюда каждый день но часто. Баба Нюра жила через два дома, знала Арнику с рождения и звала её моя соседушка . Арника забегала то за солью, то просто так. А когда просто так садилась на лавочку и слушала.
  Баба Нюра рассказывала обо всём подряд. Про огурцы, которые в этом году тьфу, а не огурцы . Про кошку Степановых, которая опять ночевала на чужом крыльце. Про то, что Коля-сосед обещал починить калитку и опять не починил.
  Арника любила эти разговоры не за содержание содержание было всякий раз почти одно и то же. А за голос. За то, как баба Нюра говорила: ровно, по-домашнему, без спешки. Как будто весь мир мог подождать, пока она доскажет про огурцы.
  По улице шёл дядя Савва.
  В Верхних Мыслёнах его уже привечали все и все звали по-разному. Дети дядя Савва . Взрослые Савва Игнатьевич , но на ты . Кто-то просто Игнатьич . Он принимал любое обращение одинаково: с лёгкой улыбкой, будто имя для него было не важнее шляпы. Какую ни надень голова та же.
  Дядя Савва шёл мимо. Не к ним. Куда-то по своим делам. Но заметил бабу Нюру, кивнул, улыбнулся.
   Савва Игнатьич! окликнула баба Нюра. Куда бежишь? Садись, полузгаем.
   Да я к Николай Степанычу...
   Садись-садись. Подождёт твой Степаныч. Семечки бери. Свежие Колька с рынка вчера привёз.
  Дядя Савва чуть помедлил как человек, который уступает чужому гостеприимству. Сел на край лавочки. Баба Нюра сыпанула ему горсть.
   Арника, привет!
  Арнике было приятно, что он помнит её имя. Дядя Савва помнил имена всех в городе. Через неделю после приезда уже всех.
  Сидели. Лузгали. Говорили ни о чём.
  Баба Нюра рассказывала про помидоры. Дядя Савва слушал, кивал, иногда вставлял что-нибудь простое:
   Ну да. Это точно. Знакомое дело.
  Арника заметила: слушал он так же, как слушают свои без восхищения, без нажима. Не как гость, а как сосед, которому сказали: садись и он сел.
  Лузгали.
  В какой-то момент баба Нюра кивнула в сторону забора:
   Вон, Лёнька, шалопай, опять что-то подмалевал.
  Фраза была самая обычная. Баба Нюра говорила так про забор чуть не каждую неделю. Всегда одинаково ворчливо и тепло сразу. Как про кошку, которая опять спит не там: и ругаешь, и гладишь.
   А что за забор? спросил дядя Савва.
  Спросил легко. Почти между семечками.
  Баба Нюра рассказала. По-простому. Без затей. Как рассказала бы любому.
  Что Катька начала. Что потом другие подхватили. Что давно уже. Что все рисуют кто во что горазд, а забор как-то держится.
  Рассказывала и показывала рукой. Дядя Савва смотрел, кивал, щёлкал семечки.
   Хорошая история, сказал он, когда баба Нюра закончила. Удивительно, как такое по разным городкам повторяется. С виду пустяк: забор да детские каракули. А люди к нему прирастают.
  Он сказал это с уважением. Даже с теплотой. Но Арнике почему-то показалось, что говорит он не только о заборе.
   У одного моего знакомого в Суздале тоже так было, продолжил Савва. Ребятня разрисовала забор. Так хозяин художника пригласил. Тот всё сфотографировал, каляки-маляки детские обработал профессионально, согласовал композицию. Так аккуратно всё нарисовал, что теперь к этому забору туристы приезжают фотографироваться. В газете даже писали.
  Сказал и замолчал. Взял ещё семечек.
  Арника не сразу поняла, что не так. Вроде бы хорошую историю рассказал. Даже уважительную. А после неё забор бабы Нюры почему-то стал казаться не совсем своим. Как будто кто-то незаметно сдвинул его на полсантиметра и всё вроде на месте, а что-то уже не то.
  Через минуту дядя Савва встал.
   Пойду к Николай Степанычу, заждался небось. Благодарствую за семечки, баба Нюра. Арника, пока.
  И ушёл. Легко, неторопливо. Как пришёл.
  ***
  Арника забежала к бабе Нюре на следующий день. После вчерашнего вечера с дядей Саввой осталось что-то, чему она не могла подобрать имени. Не тревога меньше. Как царапина, про которую забываешь, пока не заденешь.
  Баба Нюра сидела на лавочке. Но не как обычно.
  Обычно баба Нюра на лавочке это разговор. С соседкой, с кошкой, с проходящим мимо Колей, с самой собой, если никого нет. Баба Нюра без разговора как печка без огня. Вроде стоит, а не греет.
  А тут тихо.
  Баба Нюра сидела с жужулой. Листала. Молча. Арника села рядом. Заглянула:
   Бабуль, что смотришь?
   О, Арника! Глянь, какие люди молодцы. Это вот бабушка из Костромы, одна живёт, а какой двор сделала загляденье. А вот тут целый подъезд скинулся, забор новый поставили. А тут семья за выходные палисадник обновила. Красота ведь, правда?
  Баба Нюра показывала с удовольствием. Листала дальше ролик за роликом.
   А вот ещё, гляди...
  Ровные заборы, покрашенные лавочки, подстриженные кусты. Обычные дворы обычных городов только прибранные. Чистенькие. Правильные.
  Арника смотрела. Кивала:
   Красиво...
  И правда было красиво. Но что-то в этом всё равно не нравилось. Не в роликах в том, как баба Нюра их смотрела.
  С каким-то новым выражением.
  Не с завистью нет. Баба Нюра не говорила: а у нас хуже . Но всякий раз, когда на экране появлялся ровный забор, она чуть-чуть оглядывалась на свой.
  И этого было достаточно.
  В этот момент через забор перегнулся Коля.
   Баб Нюр, я у тебя грабли возьму? Никак новую ручку для своих не налажу.
   Бери, бери... Коль, ты глянь, какие люди дворы делают!
  Коля-сосед посмотрел.
   А, это... Видал, мне тоже попадается. Там один мужик вообще за полдня весь забор перекатал. Валик, краска и вперёд. Я смотрю и думаю: ну дела.
  Они стояли рядом баба Нюра на лавочке, Коля через забор и смотрели в один экран. 
   У меня краска в сарае стоит, между прочим, сказал Коля.
  Не бабе Нюре, не Арнике. Просто подумал вслух.
   С ремонта осталась. Хорошая, фасадная.
  Баба Нюра посмотрела на свой забор. Ничего не сказала.
  Арника шла домой и думала: ничего ведь не случилось. Бабушка смотрела ролики. Сосед попросил грабли. Поговорили про краску.
  Но опять как вчера этот холодок. Как запах дыма в доме, где никто не курит.
  
  

Вигвам

  Шурик сидел во дворе и палкой выковыривал из земли сухие корешки.
  Двор был обычный, сонный после обеда: с окна третьего этажа тянуло жареным луком, где-то за гаражами глухо бухал мяч, на ржавых качелях кто-то недавно катался, и они теперь поскрипывали сами по себе, будто вспоминали.
  У старого тополя возились двое пацанов из соседнего подъезда Серый и Гендос, лет по восемь. Те самые дворовые моторчики, которые вечно бегают с разбитыми коленками, в измызганных кроссовках и с таким видом, будто уже успели сунуть нос туда, куда нормальным людям и смотреть не хочется.
  Серый приволок две длинные палки и, распираемый идеей, выпалил:
   Гендос! Давай вигвам делать!
   Чего?
   Ну вигвам! Шалаш такой индейский! Из палок и одеял! В кино не видел, что ли? Вон там, за деревом, самое место!
  Гендос сразу загорелся:
   О! Давай! Щас только... гляну, чо он там вообще.
  Шурик поднял глаза.
  Вот это глянуть ему сразу не понравилось. Не потому, что смотреть нельзя. А потому, что секунду назад у них уже всё было. Палки. Дерево. Место. Идея. Оставалось только начать.
  Гендос полез в карман за жужулой. В ту же секунду в ней тихо булькнуло.
   О! сказал он. Гля, чо скинули.
  Серый наклонился к экрану.
   Ха! А мне вчера ваще!
  Он тоже вытащил свою жужулу. Через несколько секунд они уже стояли плечом к плечу и ржали, показывая друг другу мемы. Шурик перестал ковырять землю.
  Случилось это так быстро, что ему стало не по себе. Только что тут были два пацана, у которых уже почти началось приключение. Палки. Вигвам. Покрывало какое-нибудь стащить из дома. Спорить, как ставить. Может, дождь пойдёт ещё интересней. Нормальная жизнь.
  И вдруг ничего. Как будто между давай и пошли кто-то сунул что-то мягкое, ватное и весь ход заглох.
  И вот тогда Шурик увидел. Не целиком. Не как зверя. Даже не как что-то отдельное.
  Просто рядом с Гендосом, на самом краю зрения, воздух на миг сбился в рыхлый серый комок. Не пятно. Не тень. Будто мягкий ватный сбой вздулся у плеча и тут же к нему прильнул.
  Шурик даже привстал. Но всё уже кончилось. Ничего серого не было. Ничего не шевелилось. Гендос хихикал в экран и говорил:
   Щас ещё покажу.
  Серый ржал, будто никакого вигвама и в помине не было.
  Шурик встал и сделал к ним несколько шагов. Ему хотелось подойти вплотную, схватить Гендоса за плечо и посмотреть: что там сейчас было? Не показалось же? Или показалось? Может, на нём и правда что-то налипло?
  Но пацаны, не отрываясь от жужул, уже пошли со двора. Под деревом остались лежать две палки. Хорошие были палки. Самое то для вигвама. Шурик подошёл, поднял одну, повертел в руках и с неожиданной злостью швырнул обратно.
  Что-то тут было не так. Словно что-то украли, а чего и сам не знаешь. 
  Двор был тот же самый. Тополь. Пыльная трава. Качели поскрипывают. За гаражами мяч бухает. Всё на месте. Только вигвама уже не будет.
  И тут его будто изнутри кольнуло. Он уже видел это. Не здесь. Раньше.
  Никитич у стены. Свежий раствор. Булькание жужулы. Шурило, забей . И тоже на секунду что-то рыхлое, ватное. Мягкий сбой в воздухе.
  Шурик замер.
   Да ну... сказал он вслух, но как-то неуверенно.
  Мало ли что может померещиться. Солнце в глаза. Пыль. Муть какая-нибудь. Бывает.
  Но нет... У Никитича было то же самое. И тоже ровно в тот момент. Шурик сердито потёр переносицу, будто от этого в голове станет яснее.
  Нет. Так не бывает. Или бывает?
  Он оглянулся в ту сторону, куда ушли Серый с Гендосом. Их уже не было видно. На секунду ему дико захотелось догнать их, развернуть, отобрать жужулы и заорать:
   Вы чего? Вы же вигвам хотели!
  Но он сразу понял, что это будет глупо. Они только уставятся на него, как на дурака. Шурик сунул руки в карманы и медленно пошёл через двор.
  В голове крутилась одна и та же злая мысль. Не просто так они передумали. Им будто кто-то помог передумать. Кто-то успел раньше них свою дорожку выстелить - мол, пожалуйте сюда, тут гладенько.
  Шурик пнул подвернувшийся камушек. Ничего. Если эта ватная дрянь и правда есть, он до неё доберется.
  
  

Закрасили

  Через три дня Никитич вернулся к забору. Перед выходом он достал из ящика маркер. За эти три дня образ флага в стал четким, словно уже был нарисован. 
  Ещё издали он понял, что с забором что-то не так.
  Забор не рябил. Не мигал рисунками. Не жил. Он просто стоял. Никитич замедлил шаг. Потом остановился.
  Забор был покрашен.
  Целиком. Ровно. Аккуратно. Хорошей краской густой, тёплого зеленовато-коричневого цвета, как на картинках про уютный дворик . Ни потёков, ни пропусков, ни кривой кисти. Всё по уму. Всё по-человечески. Всё очень красиво.
  И именно поэтому было так плохо.
  Если бы кто-нибудь сдуру замазал Катькино солнце, если бы поверх танка Лёньки Косых нацарапал ругательство, если бы корабль Никитича просто испортили злиться было бы легко. Это была бы драка.
  А тут не драка. Тут как будто сказали: так будет лучше.
  Никитич подошёл ближе и машинально положил ладонь на ту доску, где был корабль. Краска была ещё чуть липкая и пахла чем-то взрослым, окончательным.
  Корабль был на месте. Просто его больше не было видно.
  Не было и Катькиного солнца. И Лёнькиного танка. И БАНДЫ . И синей рыбины с необъяснённой ногой.
  Всё оказалось под одним ровным слоем. Не испорчено аккуратно похоронено.
  Никитич отступил на шаг. Потом ещё.
  И вдруг заметил странную вещь: забор выглядел моложе. Но вроде как умер.
  Раньше это был забор, на котором жили. Теперь это был просто забор, который не стыдно показать людям.
   Баб Нюр! крикнул он и, не дожидаясь ответа, метнулся к калитке.
  Баба Нюра сидела во дворе на табуретке и перебирала укроп.
   Чего орёшь? сказала она. Пожар, что ли?
   Это чего такое? спросил Никитич, запыхавшись. А рисунки?
  Баба Нюра подняла на него глаза спокойные, даже чуть довольные.
   А что рисунки? сказала она. Сто лет уж всё облупилось. Совсем смотреть стыдно. Коля-сосед помог, краска у него хорошая осталась. Вчера с утра и управились. Видал, как ладно теперь?
  Никитич молчал.
   Я ж не против ваших художеств, продолжала баба Нюра, уже оправдываясь, потому что почувствовала в его молчании что-то тяжёлое. Да только облезло уж всё. А тут и перед людьми не стыдно. Аккуратно. По-хозяйски.
  Она произнесла это слово по-хозяйски и Никитичу от него стало особенно гадко.
   А Катькино солнце? спросил он, всё еще не принимая утраты.
   Ой, да я его перед покраской щёлкнула, быстро сказала баба Нюра. Всё в жужуле есть. И солнце, и танк, и эта ваша... как её... Банда . Ничего не пропало.
  Вот тут Никитич и понял, что пропало как раз всё. Не потому, что исчезло совсем. А потому, что стало у меня в жужуле .
  Из живого в сохранённое.Из общего в ничьё.Из забора в файл.
   А чего вдруг сейчас-то?
  Баба Нюра пожала плечами.
   Да так... Савва Игнатьич вчера рассказывал: у них, говорит, в одном городе тоже забор был весь в детских каракулях. А потом люди его в порядок привели, художника позвали красота вышла. И я думаю: а чего ж у меня-то всё как попало? У людей всё ладно, всё чисто. А у меня? Срам один. Ну и Коля как раз с краской подвернулся.
  Сказала она это совсем просто, без всякого злого умысла. Это и было хуже всего. Никитич вышел обратно на улицу.
  Ровный забор. Тёплая краска. 
  И вдруг как вспышка: Бланк. Три дня назад. На этом самом месте.
   Семнадцать .
  Никитич машинально сунул руку в карман. Маркер был там синий, толстый, с колпачком. Готовый. Только рисовать им было уже некуда.
  Он убрал маркер обратно и пошёл не домой, а в город.
  
  

Расследование

  Остаток дня Никитич ходил по Верхним Мыслёнам. Не гулял смотрел. Так, будто видел город впервые.
  Прошёл Школьной лестницей к площади, срезал через дворы к почте, спустился по Пыхтелке к мосткам. Он знал каждый переулок, каждую щербатую ступеньку, каждый перекинутый столб. Но сегодня смотрел на всё это иначе.
  Он искал Бланка. И нашёл. Дважды.
  Первый раз у аптеки. Бланк стоял неподвижно. Кот рядом голова поворачивается, уши шевелятся. Замер. Мяукнул.
   Двадцать, сказал Бланк.
  Никитич стоял на другой стороне улицы. Запомнил. Аптека. Двадцать.
  Второй раз у переулка за почтой. Опять Бланк. Опять кот. Стойка. Мяуканье.
   Двадцать два.
  Никитич подошёл ближе и увидел: кот смотрел не на переулок. Он смотрел на пекарню тёти Маши через дорогу. Свет в окне, запах хлеба на всю улицу.
  Двадцать два. Никитич не понимал, что означают числа. Но его мучило другое.
  Семнадцать. Забор. Бланк сказал число и через три дня забор закрасили.
  А если так где он был до забора? Где стоял раньше? И тут Никитич остановился. Потому что вспомнил.
  Сквер у школы. Он видел там Бланка. Давно, ещё когда не следил за ним специально. Просто шёл из школы и отметил краем глаза: стоит у входа серый господин с котом. Тогда не придал значения. Чудак и чудак.
  А сквер с тех пор изменился.
  Поставили новые лавочки типовые, с покрашенными спинками. Рябину спилили: мешала проходу . Дорожки выровняли.
  Когда это было? Никитич наморщил лоб. До забора. Точно до.
  Он присел на ступеньку Кривой лестницы и стал вспоминать, что ещё менялось в городе за последний месяц.
  Убрали скамейку-корягу из парка трухлявая, опасная.
  Починили кривой мостик через ручей теперь ровный, бетонный.
  Подпилили старую липу у почты: была как великан с растопыренными руками, стала аккуратным шариком.
  Каждое изменение разумно. Каждое необратимо.
  Бланк ходил по городу уже месяц. Первых перемен Никитич, конечно, не отследит. Но новые ещё можно. Двадцать аптека. Двадцать два пекарня. Они пока целы. Но номер им уже присвоен.
  Никитич вырвал из тетрадки лист и на коленке набросал схему. Площадь квадратом, гостиница, почта. Рядом с точками числа. У забора 17 и слово: закрашен . У сквера вопросительный знак и слово: лавочки .
  Получилось коряво, но ясно. Бланк не гулял. Он отмечал. И, похоже, город менялся по отметкам.
  Потом Никитич столкнулся с дядей Колей. Тот шёл из магазина с пакетом. Поздоровались. Никитич спросил, стараясь говорить как можно обычнее:
   Дядь Коль, а чего покрасил-то?
  Коля пожал плечами.
   Да попалось в ленте... Один мужик за день целый забор обновил. Прямо залип. Потом баба Нюра давно говорила стыдоба, мол... А у меня краска как раз была. Чего тянуть?
  Никитич кивнул. Попрощался. Пошёл дальше.
  Попалось в ленте. Само.
  Но место сначала отметил хмырь с котом. А потом конкретный человек сам сделал подмену. И ролик сам попался. И никто вроде не против.
  Слишком гладко.
  Под вечер Никитич ещё раз прошёл мимо гостиницы. Бланк вернулся как всегда, в семь.
  И тут вспомнилось то, что услышал позавчера от тёти Клавы, которая балакала с кем-то на крыльце:
   Кот у него чудной. Как двенадцать стукнет он наружу. Хоть часы по нему сверяй. Идёт как по ниточке, важный такой, ухом не поведёт.
  Дома Никитич сел за стол и открыл тетрадку. Долго смотрел на пустой лист. Потом стал писать:
  Бланк стоял у забора. Кот крутил башкой. Бланк сказал: 17 . Через 3 дня забор покрашен.Баба Нюра посмотрела ролики -> краска -> Коля.Кот выходит ночью. Один. Куда???
  Посмотрел. Подчеркнул 17 два раза.
  Потом вспомнил пекарню и дописал:
  Пекарня 22. Пекарня = тётя Маша.
  И обвёл кружком.
  
  

Глюкодром-2

  На первой же перемене Никитич потащил Шурика в коридор. Сели на подоконник, Никитич развернул свой лист со схемой.
   Короче, есть дело. Смотри, это гостиница, он ткнул пальцем в прямоугольник.
  Шурик вопросительно посмотрел на него.
   Сейчас всё объясню, смотри, нетерпеливо сказал Никитич.
  В этот момент мимо них прошли две девочки из класса Арники Ника и Таня. Ника выглядела расстроенной.
  И тут Шурик краем глаза опять уловил это. Он поднял глаза.
  У Тани на плече сидела серая мягкая штука. Маленькая. С ладошку. По форме вроде человечка, только слишком мягкого, будто слепленного из ваты.
  Шурик замер. Штука была тут всего пару секунд, но теперь уже точно не казалась помехой в глазах. Она была. И главное вела себя так, будто давно там сидит и ей там самое место.
   Кит, тихо сказал Шурик. Посмотри на Таню. Видишь что-нибудь?
  Никитич поднял голову, посмотрел вслед девочкам.
   Хмм... Заколка у нее какая-то дурацкая. А что?
  Шурик ещё раз посмотрел. Серая штука по-прежнему сидела у Тани на плече. Но Никитич ничего не видел. Девочки свернули за угол и Шурик перевел взгляд на Никитича:
   Так что там за дело?
  Никитич сразу ткнул в схему:
   Смотри. Вот гостиница. Вот забор бабы Нюры. Вот пекарня тёти Маши.
   Ну?
   Помнишь Бланка? Серый, с котом.
   Ну. Инспектор какой-нибудь. Или из администрации. Ходит, проверяет.
   Я тоже так думал. Но слушай. У забора он сказал семнадцать . Через три дня забор покрасили.
   Ну и что? Может совпало.
   Может. А сквер? Лавочки, рябину спилили помнишь? Он там тоже стоял. Раньше, чем у забора. И номер у сквера был меньше. И переделали сквер раньше.
  Шурик помолчал.
   Ладно. Ходит мужик, считает что-то. Ну инспекция, ну программа благоустройства. Мало ли.
   А кто красил забор?
   Ну... Коля.
   Сам. Никто не просил. Я его спросил знаешь, что сказал? Видео попалось. Красивое. Ну и краска как раз была. А баба Нюра говорит стыдоба стало, у людей всё ладно, а у неё срам.
   Ну, бывает...
   Один раз бывает. А если каждый раз? Каждый раз кому-то попадается ролик, кто-то давно хотел , краска как раз есть ?
  Шурик не ответил. Но и не отмахнулся.
   И ещё кот, сказал Никитич.
   Что кот?
   Тётя Клава говорит: каждую ночь ровно в двенадцать выходит один. Без Бланка. И возвращается под утро.
   Ну гуляет. Кот же.
   Каждую ночь ровно в двенадцать это не гуляет . Это маршрут.
  Шурик задумался. Потом медленно сказал:
   Погоди. Ты хочешь сказать, что кот ходит к людям?
   А ты вспомни, что у каждого ночью на тумбочке лежит.
  Шурик уставился на Никитича.
   Жужула.
   Жужула. Бланк отмечает место. Кот ночью идёт к человеку, который с этим местом связан. А через пару дней человек сам решает покрасить, спилить, починить. Все довольны. Все сами.
  Шурик встал, прошёлся по комнате, сел обратно.
   Ладно. Допустим. Допустим, ты прав. И что?
  Никитич ткнул пальцем в схему.
   Пекарня двадцать два. Вчера сам слышал. Пекарня это тётя Маша. Без неё пекарня просто стены и печка. Значит, кот придёт к ней.
   Почему к ней, а не к пекарне?
   Потому что забор покрасил не забор. Забор покрасил Коля. Кот ходит не к месту к человеку, через которого подмена случится.
  Шурик подумал.
   И что мы придём к её дому и будем сидеть на крыльце?
   У тёти Маши напротив ворот лодка Михалычева. Помнишь? Перевёрнутая, у дороги.
  Шурик помнил. Все помнили. Лодку Михалыча старую, дюралевую, с облупленной краской вытащили и перевернули просушить ещё при Михалыче. Михалыч умер три года назад, а лодка так и стояла. Тётя Маша не трогала его лодка. Под ней можно было сидеть. Все мыслянские дети когда-нибудь под ней сидели.
   Из-под лодки обзор нормальный, сказал Никитич. Я проверял.
  Шурик посмотрел на него.
   Ты серьёзно?
   Серьёзно.
   Ночью. Под лодкой. Ждать кота.
   Да.
  Шурик сложил руки на груди, посмотрел в потолок, потом обратно на Никитича.
   Ладно. Во сколько?
   В половине двенадцатого. Кот выходит ровно в двенадцать. Нужен запас.
  В этот момент к ним подошла Арника, глянула на листок и спросила:
   Это что у вас, план по захвату водокачки?
  Никитич фыркнул.
   Почти. Потом расскажем.
  Арника кивнула, как человек, которого это вполне устраивает. Шурик посмотрел на Арнику:
   Слушай, дело. Узнай, что там у Ники с Таней. Что-то у них не алё.
  Арника хотела что-то спросить, но зазвенел звонок и она просто сказала:
   Поговорю.
  Пошли обратно в класс. Уже в дверях Шурик спросил:
   А если кот не придёт?
   Придёт, сказал Никитич.
  Он не был в этом уверен. Но тетрадка лежала в рюкзаке, и в ней номера. И двадцать два рядом с пекарней.
  
  

История Ники

  Шурик ждал Арнику у школьных ворот.
   Ну что? Узнала про Нику?
  Арника кивнула, но ответила не сразу. Посмотрела вокруг, поправила лямку рюкзака и только потом сказала:
   Там не то что они просто поссорились.
   А что?
   Они с Таней очень дружили. Прямо очень. За одной партой сидели, домой вместе ходили, вечером переписывались. И у них был свой комикс.
   Комикс?
   Ага, в тетрадке. Я видела её уже вся истрепанная, уголки разлохмаченные. Они сами придумали героев, сами сюжет тянули. Ника рисовала страницу, потом Таня, потом опять Ника.
   Клёво придумали.
  Арника кивнула.
   А главным героем у них был Шмяк. Маленький, круглый, вечно всё портил, а потом случайно всех спасал. Его Таня придумала. Любила его.
  Несколько шагов шли молча.
   А потом Таня стала сливаться, сказала Арника. Не сразу. Сначала просто: ой, потом дорисую , не успела , завтра . Ника сначала не напрягалась. Но потом Таня на переменах уже не про комикс говорила, а в жужуле торчала. Листала там, совала Нике: Смотри, ржака .
   Ну и что?
  Арника остановилась и посмотрела на него.
   Да то. Раньше они спорили, как Шмяка из люка вытаскивать. А потом просто рядом в жужулу тупили. Ника сказала: Она вроде со мной стояла, а как будто уже нет .
  Шурик чуть нахмурился.
   Понял. И?
   Ну и Ника решила её назад позвать. Принесла тетрадку, специально нарисовала новую главу. Там Шмяк застрял в вентиляции. И Ника сказала: Смотри, я дальше не знаю, как его спасти. Придумаешь? .
  Шурик улыбнулся.
   А Таня посмотрела и говорит: Прикольно. Ну ты сама дорисуй, у тебя лучше получается .
   Фу.
   Во-во, сказала Арника. Вроде похвалила, а на самом деле отпихнула. Не давай вместе , а ну ты сама .
  Они снова пошли.
   Вечером Ника ей написала. Не про комикс уже. Про себя. Что ей одиноко. Что ей кажется, будто Таня от неё уходит. Что ей не хватает, как раньше было.
   И отправила?
   Ага. Хотя несколько раз стирала. А Таня почти сразу: не накручивай))) всё норм .
  Шурик зло пнул камушек:
   Терпеть не могу это всё норм .
   Вот... Ника ещё раз попробовала. Написала: Тань, мне правда важно . А Таня: Никуся ты чё))) мы дружим, расслабься .
   Терпеть не могу расслабься .
  Арника кивнула.
   А на следующий день Ника увидела Таню с Дашей у окна. Они что-то снимали на жужулу. Ржали, переснимали, фильтры какие-то крутили. Потом Таня увидела Нику и говорит: Мы тут с Дашкой контент делаем, подпишись .
  Шурик закатил глаза и вывалил язык набок, мол всё я труп .
   Ага. И Нику ударило даже не то, что там Дашка. А то, как это всё было. Быстро. Легко. Сняли, поржали, выложили. И дальше побежали. Ника сказала: Я сначала думала, что Таня меня на Дашу променяла. А потом поняла нет. Она просто на лёгкое променяла .
  Шурик покосился на Арнику.
   Это как?
   Ну как... чтоб недолго. Чтоб не всерьёз. Чтоб никто не лез в душу.
  Они дошли до футбольного поля. Городская команда Головоноги готовилась к дружескому матчу со сборной района. Арника продолжила:
   После уроков Ника всё-таки подошла к ней и сказала прямо: Тань, мне кажется, мы перестали дружить. По-настоящему .
   Ого.
   А Таня на неё смотрит и говорит: Ника, ты чего? Мы дружим. Я тебе вчера мем скинула. Всё нормально .
  Шурик фыркнул так, что чуть не споткнулся.
   Ну да. Мем значит дружба.
   Ника ей так и сказала: Мем это не дружба .
   Правильно сказала.
   А Таня сразу как-то дёрнулась. Не то чтобы разозлилась неприятно как-то ей стало. Глаза отвела и бомбанула: Слушай, ну ты какая-то токсичная. Типа если я не рисую с тобой комиксы, значит, не дружу? Это не так работает. И вообще, мы с Дашей просто кайфуем. Не грузим друг друга .
  Шурик скривился и пнул очередной камушек. Арника остановилась:
   Вот так. Ну, Ника и поняла: если человек пришёл к тебе всерьёз это уже грузит . Если не мем, не фильтр и не ржака, а нормальный разговор, это уже слишком.
  Шурик умехнулся.
   Ну да. Дружба по пересылке. Скинул мемчик и свободен.
  Они пошли дальше.
   И Ника сказала, что в тот момент ей стало даже не обидно, а пусто. Потому что раньше Таня могла полурока спорить, чего должен учудить Шмяк. А тут не накручивай , расслабься , потом гляну , токсичная . Как будто не Таня отвечает, а кто-то у неё вместо неё.
  Шурик долго молчал. Потом сказал:
   Автоответчик. Ника ей про живое, а ей обратно готовое.
  Арника посмотрела на него.
   Ну да. Похоже.
  Дошли до Школьной лестницы. Шурик остановился. Арника спросила:
   Слушай, а где Кит?
   Следит за этим... хмырем серым, который с котом. Не нравится он ему.
   Он никому не нравится. Робот какой-то.
  Шурик кивнул:
   Слушай. Тут такое дело... Давай завтра после уроков под грушей.
  
  

Засада

  Шурик дождался, пока в квартире всё стихнет окончательно.
  Сначала ещё ходила по кухне мама. Потом щёлкнул выключатель в коридоре. Потом кто-то кашлянул за стеной. Потом стало тихо.
  Шурик полежал ещё немного для верности.
  Потом сел на кровати.
  Окно у него и так было открыто. В начале сентября его почти не закрывали ночами воздух уже не пёк, но оставался тёплым. За окном темнел палисадник.
  Шурик быстро натянул штаны, сунул ноги в кеды и подошёл к подоконнику. Первый этаж вообще многое упрощал. Особенно если собираешься не спать дома, а тихо смыться на ночное дело. Он осторожно перекинул ноги через подоконник и спрыгнул в палисадник.
  Приземлился почти удачно. Почти потому что одна ногой едва не наступил на мамины цветы. Шурик замер. Никто не выглянул. Никто не окликнул. Он выпрямился, обошёл клумбу по краю и выбрался на улицу.
  Верхние Мыслёны ночью были совсем другими. Днём обычный маленький город, где все друг друга видят. А ночью улицы пустели, и даже знакомые дома стояли как-то отдельно, сами по себе.
  Шурик пошёл быстро, стараясь не шуметь.
  У дома тёти Маши его уже ждали лодка Михалыча и Никитич.
   Долго, шёпотом сказал Никитич.
   Попробуй сам через мамины цветы выбраться, ответил Шурик.
  Никитич кивнул на лодку:
   Лезем.
  И они полезли под лодку.
  Под лодкой пахло металлом, сырой землёй и старой рекой.
  Никитич лежал на животе. Шурик рядом. Из-под борта было видно калитку, крыльцо и окно комнаты.
  Пришли они заранее. В одиннадцать.
  Сначала было ничего. Потом затекли ноги. Потом Шурика нашли комары и, кажется, позвали остальных. Шурик шёпотом ругался и хлопал по себе в надежде кого-то прихлопнуть.
  Ночь была самая обычная. Где-то лаяла собака. На столбе гудел трансформатор. Один раз хлопнула дверь в соседнем дворе.
  Ещё немного и Никитич сам бы решил, что всё это бред: числа, кот, жужула, лодка среди ночи. Потом на площади пробили часы. Двенадцать. Они подтянулись ближе к щели под бортом.
  Минуту ничего не было. Потом из-за угла вышел Трафарет.
  Один. Шёл ровно, беззвучно, не сворачивая. Дошёл до калитки тёти Маши. Остановился. Сел.
  Прямо. Неподвижно. Лицом к дому.
  Никитич видел только кота. А Шурик кое что ещё...
  Между ушами у Трафарета дрогнуло холодное голубоватое свечение. Тонкое, как электрический разряд в воздухе. Оно не горело, а держалось над головой кота, будто кто-то натянул между ушами живую ледяную нитку.
  Свечение стало гуще.
  И прямо в нём начало собираться что-то серое.
  Сначала это был просто серый сгусток. Потом в нём проступила фигурка маленькая, человечья. Голова, руки, туловище. Но всё какое-то недособранное, рыхлое, будто её слепили из ваты и она никак не могла удержать форму.
  Шурик вцепился Никитичу в рукав.
  - Есть, шепнул он.
  - Где?
  - У кота. Маленький.
  Никитич смотрел и видел только кота.
  А серая фигурка уже отделилась от свечения и мягко двинулась к окну. Не побежала, не прыгнула. Просто пошла по воздуху, быстро и деловито, как будто точно знала, куда ей надо.
  Дошла до окна. Дёрнулась.
  И в ту же секунду вспыхнула жужула. Комната на секунду высветилась изнутри: подоконник, банка, занавеска.
  И сразу стало темно. Свечение между ушами Трафарета исчезло. Серой фигурки тоже больше не было. Кот посидел ещё секунду. Потом встал и так же ровно пошёл дальше.
  Никитич и Шурик лежали молча. Потом Никитич тихо спросил:
   Что было?
  Шурик сглотнул.
   Не знаю. Маленький какой-то. Как человечек. Серый.
   Я видел только жужулу.
   Угу.
  Они ещё немного полежали.
  В доме у тёти Маши было тихо. Никто не проснулся. Ничего не случилось. И от этого становилось совсем не по себе.
   Пошли, сказал Никитич.
  Они вылезли из-под лодки. Ноги затекли. Шурик чуть не упал, когда встал. Отошли за угол и только там выдохнули.
  Шли молча. У Школьной лестницы Шурик сказал:
   Я это уже видел.
  Никитич остановился.
   Где?
   Рядом с пацаном со двора... У Тани тогда, в школе... Думал, мерещится. А сейчас нет. Сейчас точно.
  Никитич ничего не ответил.
  Кот пришёл не просто так. И штука эта была не просто так. Значит, дальше и у тёти Маши что-то случится.
   Теперь что? спросил Шурик.
   Теперь главное тётю Машу не упустить, сказал Никитич.
  И они пошли по домам.
  
  

Совет под грушей

  На следующий день после уроков Никитич, Шурик и Арника собрались под старой грушей.
  Груша росла за школьным двором, у забора, которым школа отгораживалась от оврага. Рядом валялась бетонная плита, невесть когда и кем брошенная. А из бугра торчала ржавая труба, в которую можно было крикнуть и услышать, как она отвечает гулким эхом. Место было проверенное. И главное никто сюда не ходил.
  Никитич разложил свою схему с отметками на плите и посмотрел на Арнику:
   Я Шуриле уже рассказывал, а ты ещё не в курсе. Этот серый хмырь с котом ходит по городу и... Никитич поморщился, подбирая слово. Гасит его, что ли.Не знаю пока, как сказать, но вот смотри. Я застукал его у забора бабы Нюры. Он стоял, кот башкой крутил, потом мявкнул и хмырь сказал семнадцать . А через три дня прихожу... Ну, ты в курсе.
  Я начал за ним следить. Вот гостиница, вот забор, вот сквер, вот пекарня. Везде одно и то же: приходит, кот сканирует, мявкает, хмырь называет номер. А потом месту капут. И главное номера идут по порядку. Сквер переделали раньше забора и номер у сквера был меньше. До сквера библиотека, мостик, липа у почты.
  Арника сидела, обхватив колени, и слушала не перебивая.
   И главное все в городе считают, что это какое-то начальство, закончил Никитич.
  Шурик кивнул:
   Точно. **отец** как-то за ужином говорит: что за тип серый по городу ходит? А мама: Из программы какой-нибудь. Благоустройство. **отец** хмыкнул и всё. Тема закрыта.
  Никитич поморщился:
   Ну вот. Короче, чую что-то тут нечисто. А что именно не пойму.
  Арника подняла голову:
   Слушай, вот и я такое же поймала. Только не с Бланком. С Саввой.
  Никитич с Шуриком заулыбались и синхронно сказали:
   Классный дядька.
   Вот и мне понравился. Имя каждое запоминает. Рассказывает заслушаешься.
  Арника помолчала.
   А вот вчера вспоминала забор и что-то не давало покоя. Как заноза. Потом поняла.
  Она достала блокнотик, в который записывала всякие секретики, полистала.
   Ага, вот. Когда баба Нюра ему рассказала про забор ну, всю историю, кто что рисовал, он послушал и говорит: Хорошая история. И ведь что удивительно в самых разных городках такое один в один повторяется .
  Арника посмотрела на ребят.
   Пока ничего, да? Ну слушайте дальше. Дальше он про Суздаль рассказал. Мол, у знакомого тоже забор был, ребятня размалевала кто во что горазд. Так хозяин художника пригласил. Тот детские каракули сфотографировал, по мотивам настоящую картину нарисовал. Профессионально. Композицию согласовал. Теперь туристы приезжают, в газете писали.
  Арника закрыла блокнотик.
   Чувствуете?
  Те непонимающе покачали головами.
   Смотрите. Он вроде похвалил. Но сначала сказал: В разных городках повторяется понимаете? Вы думали, у вас особенная история? Таких вагон. А потом рядом положил другую про Суздаль. Там профессионал, композиция, газета. А у нас что? Каляки-маляки. Он нашу историю тихо обесценил, мы и не заметили.
  Шурик скривился:
   Да ну... Совпадение. Зачем ему это? Такой клёвый дядька.
  Никитич задумчиво отколупывал бетонную крошку с плиты:
   Может, совпадение. Но баба Нюра потом насмотрелась роликов про правильную красоту и кердык заборчику. И с серым хмырём тоже совпадения. И у тебя, Шурило, тоже совпадение с этими твоими... глюками.
  Шурик нахмурился:
   Реально, да...
  Арника быстро посмотрела на Шурика:
   Какие глюки?
  Шурик замялся. Посмотрел на Никитича, помолчал.
   Мерещится мне кое-что... Не знаю, как объяснить. Уже четыре раза видел такую штуку: рядом с человеком на самом краю зрения воздух на секунду сбивается в рыхлый серый комок. Не тень. Не пятно. Как ватный сбой. Вздувается у плеча и тут же прилипает. А через секунду ничего.
  Никитич удивлённо поднял голову:
   Четыре? Ты мне только про три рассказывал.
  Шурик помялся:
   Ну да. Понимаешь... В первый раз я это заметил тогда, когда вас за гаражи вёл. Помнишь, ты там сказал забей ? Вот тогда я на тебе эту штуку и увидел. Но там секунда была и всё.
  Никитич вначале посмотрел на Шурика скептично. Потом вспомнил и нахмурился.
   Второй раз пацаны с моего двора, продолжил Шурик. Я Никитичу рассказывал. Гендос с Серым вигвам собрались строить, палки нашли, место выбрали и тут Гендос за жужулой полез. На нём эта штука и появилась. А через минуту никакого вигвама. Стоят, ржут в экраны.
  Никитич кивнул.
   А третий раз в школе. Помнишь, я тебя просил Арнику позвать, узнать, что у Ники с Таней?
  Арника кивнула и Шурик продолжил:
   Они мимо нас с Никитичем шли на перемене. Ника расстроенная. А у Тани на плече эта штука. Маленькая, с ладошку. По форме вроде человечка, типа как из ваты. Сидела и вела себя так, будто давно там и ей там самое место.
  Арника на секунду задумалась, потом посмотрела на Никитича:
   Кит, ты про Нику и Таню знаешь?
  Никитич покачал головой.
   Короче. Они полгода вместе комикс рисовали. В тетрадке, по очереди. Там у них герой был Шмяк. Таня его придумала.
   И?
   А потом Таня стала сливаться. Сначала потом дорисую , потом вообще в жужуле зависла. Ника попробовала поговорить всерьёз а Таня ей: не накручивай , расслабься , ты токсичная . Готовые слова. Как автоответчик.
  Шурик мрачно кивнул он уже это слышал.Никитич перестал ковырять плиту.
   Подожди. Ты хочешь сказать эта ватная штука на Тане, и Таня вдруг стала..
   Я не знаю, что хочу сказать, ответила Арника. Но Ника сказала одну вещь: Как будто не Таня отвечает, а кто-то у неё вместо неё .
  Стало тихо. Где-то за оврагом лаяла собака.
   Так вот, сказал Шурик. А четвёртый раз ночью, когда мы с Никитичем под лодкой сидели и кот пришёл к тёте Маше. Я видел, как от кота к жужуле на подоконнике что-то потянулось. Тоже серое, рыхлое. И залетело в дом к тёте Маше.
  Он помолчал.
   И вот что ещё. Каждый раз перед этим жужула. Ты в жужулу глянул и забей . Гендос за жужулой полез и вигвам сдулся. Таня в жужуле зависла и Ника осталась одна. Теперь вот тётя Маша, там жужула включилась когда этот влетел в дом...
   Хотя, Шурик сам себя одёрнул, она теперь у всех всегда в кадре. Совпадение, наверно.
  Никитич прищурился:
   Три совпадения подряд это уже не совпадение. Четыре это система.
  Шурик кивнул, а Арника сказала:
   Послезавтра воскресенье. Эф будет. Подумаем вместе.
  
  

Встреча

   []
  С Эфом встречались в парке. Так повелось с первой встречи.
  Эф был нездешним. Совсем нездешним. Откуда именно ребята понимали смутно. Верхний мир. Мир идей и смыслов. На вопрос, где это, Эф отвечал: На полпути к бесконечности и это было не самое загадочное из его объяснений. Схемы рисовал. Пока объяснял кивали. Повторить объяснение было несложно, а вот понять нереально.
  Впрочем, после весны всё это перестало быть стрелочками на бумаге. Потому что весной они побывали там. На Тёмной планете одной из планет Верхнего мира. И вернулись. И теперь записывали всё, что помнили, подробно, по дням, часам и минутам, пока свежее.
  Рассказать кому-то они не могли. Ну, то есть могли, конечно. Только кто поверит? Король, который качает из подданных энергию, как мы нефть. Философы на колёсном поезде посреди пустыни. В сетях такое проскочит между мемом и рекламой зубной пасты. А в обычной жизни скажут ребята перегрелись.
  Так что для всех это была просто детская фантазия. Тетрадка, которую взрослые полистали бы с улыбкой и отложили.
  Для них нет.
  Зато с Эфом можно было не притворяться. По воскресеньям он появлялся в парке на том самом месте, где они когда-то встретились в первый раз.
  Эф уже ждал. Сидел на поваленном стволе, по своему обыкновению чуть отстранённо, будто прислушиваясь к чему-то, чего остальные не слышали. Через плечо висела потёртая сумка, с которой он не расставался. Лизка как-то проболталась, что Эф принц Верхнего мира. Эф тогда поморщился и попросил больше так не говорить.
  Чуть поодаль по поляне кругами носилась Фелиция овца. В прямом смысле. Но с учёным званием, о котором она сообщала при каждом удобном случае. При неудобном тоже. 
   []
  Верхом на ней сидела Лизка лисичка в ярком платьишке, ожившая мягкая игрушка и любвеобильный электровеник. Если Лизка не двигалась больше минуты значит, уснула. А если каждые пять минут не признавалась кому-нибудь в любви, то... Впрочем, науке такие случаи были неизвестны.
   []
  Увидев ребят, Лизка скатилась с Фелиции на ходу, налетела на всех троих разом и каждому по отдельности сообщила, что скучала невыносимо.
  Ребята рассказали всё: Никитич про Бланка, Арника про Савву, Шурик про своё. Эф слушал не перебивая. 
  Потом долго молчал.
   Не знаю, что это, сказал он наконец. Но на совпадения не похоже... Совпадения по номерам не ходят.
  Лизке к этому времени стало скучно сидеть и слушать. Она поёрзала, посмотрела на дальний край поляны и ткнула Фелицию в бок:
   Фелицинька, а давай исследование проведём?
   Какого рода? сразу отреагировала Фелиция.
   А вон, Лизка показала лапой. Дальний край поляны совершенно не исследован.
  Фелиция подумала секунду.
   Это пространственное исследование. Если применить метод динамической рекогносцировки можно добыть ценные научные сведения. Прогресс требует инициативы.
  Через минуту по поляне уже неслась овца галопом, но с достоинством старшего научного сотрудника. Верхом на ней сидела Лизка и вопила от восторга. Для ребят это не было событием.
  На другом конце поляны, на скамейке под клёном, сидел Профессор. В Верхних Мыслёнах его знали все. Кто-то считал чудаком, кто-то гением. Кто-то считал, что одно другому не мешает.
  Выглядел он скверно. Полчаса назад его опыт с телепортацией в Гранд-Цифер чуть не кончился плохо. Голова гудела, свет резал глаза, и всё вокруг слегка плыло.
  Профессор вышел в парк оклематься. Сел на любимую скамейку, закрыл глаза. Стало чуть легче.
  И тут через поляну промчалась овца. В седле сидела лисичка. Не настоящая, а вроде мягкой игрушки. Только живая и вопящая.
  Профессор не удивился. Просто подумал: Ну всё. Допрыгался . 
  Закрыл глаза. Открыл. Овца никуда не делась. Лисичка тоже.
  Это заметил Эф. Он несколько секунд смотрел в сторону скамейки, потом сказал негромко:
   Он нас видит.
  Тут надо кое-что пояснить. Эфа, Фелицию и Лизку обычно видели только дети. Для взрослых они не то чтобы были невидимками просто не складывались в картинку. Взрослый мог пройти мимо мальчика с горящей головой и ничего не заметить. А этот видел.
   Это Профессор, сказал Шурик. Он там, на Косогорной живет.
  Может быть, этим всё кончилось, вот только Лизка в этот момент уже прискакала назад. Она спрыгнула с Фелиции и побежала к Профессору.
   Ты нас видишь? спросила она без затей.
   К сожалению, да, ответил Профессор.
   Почему к сожалению?
   Примета такая. Если мягкие игрушки начинают с тобой разговаривать значит, скоро предстоит путешествие в желтый дом.
  Лизка подлетела к ребятам, крикнула Там дяденька, он нас видит, пошли скорее! и помчалась обратно, не дожидаясь ответа.
  Подошли все. Профессор сидел на скамейке, смотрел перед собой и, кажется, прикидывал, насколько всё плохо.
   Здрасьте, сказал Шурик.
   Здравствуй, ответил Профессор. Потом посмотрел на Эфа. На его голову. Снова на Эфа.
   Не обжигает? спросил он.
   Нет, сказал Эф.
   Любопытно.
  Помолчали. Лизка молчать не умела, поэтому первой не выдержала:
   А почему ты нас видишь? Взрослые обычно не видят.
   Обычно не видят, подтвердил Эф. Вообще никогда не видят.
   Может, у меня просто сотрясение мозга, сказал Профессор. Я сегодня не самый надёжный наблюдатель.
   Вы нас уже давно разглядываете, сказал Никитич.Профессор посмотрел на него, потом на Арнику, потом на Шурика. Он знал этих детей видел на улице, у магазина. Нормальные дети. Не сумасшедшие. И они разговаривали с мальчиком, у которого горела голова, спокойно, по имени, перебивая и переспрашивая. Как с другом, которого знают давно.
  Так с галлюцинацией не говорят. Галлюцинации не перебивают и не поправляют.
   Давно вы... знакомы? спросил Профессор.
   С весны, сказала Арника.
   И вы тоже видите его? Профессор посмотрел на Эфа.
   Ага, сказал Шурик. И Лизку, и Фелицию.
   Фелиция уточнила Лизка, старший научный сотрудник.
   Разумеется, сказал Профессор.
  Фелиция, которая стояла чуть поодаль и делала вид, что изучает кору клёна, повернулась и сказала:
   Фелиция Поликарповна. Кафедра ребячьих проблем, Институт детства и волшебства. Будем знакомы.
  Профессор молча кивнул. Лизка запрыгнула к нему на скамейку, устроилась рядом и положила лапу ему на рукав. Лапа была тёплая. Настоящая. Весила как настоящая.Профессор посмотрел на лапу. Потом на Лизку. Потом сказал:
   Вы знаете, где мой дом?
  Ребята кивнули в Верхних Мыслёнах все знали, где живёт Профессор.
   Приходите в следующее воскресенье. 
  Он достал блокнотик, написал что-то, вырвал листок и отдал Арнике.
   Это родителям. Чтоб не волновались.
  Арника кивнула. Профессор с заметным усилием поднялся и сказал:
   Голова чугунная... Ничего. Оклемаюсь. Значит - в следующее воскресенье. В полдень.
  Он пошёл по аллее медленно, неуверенно. Ребята молча смотрели вслед. Лизка помахала лапой.
  
  

Дом Профессора

  Дом Профессора стоял на окраине. Впрочем, городок был такой маленький, что окраина понятие условное, всё было рядом.
  В полдень вся компания стояла у калитки. Калитка была старая, деревянная. Слева и справа от неё стояли шесть деревянных фигурок по три с каждой стороны, на невысоких чурбаках-постаментах. Ушастые, в накидках, чуть странноватые но с первого взгляда добрые.Спереди каждый постамент был стесан и превращен в табличку.
   []
  Лизка подбежала к ближайшей, прочитала вслух:
   С суетой не входить . Замерла. Потом шёпотом: Ой.
  И тут же метнулась к следующей.
  Фелиция подошла к другой:
   Попугаям вход запрещён . Она поправила очки. Формулировка, конечно, неточная. Попугай это птица, а здесь, очевидно, имеется в виду тип поведения.
  Шурик прочитал: Не нашёл переверни и тут же зашёл за постамент, проверяя, нет ли чего с обратной стороны.
  Никитич остановился у надписи Не спеши соглашаться. Не спеши спорить . Прочитал. Постучал по фигурке. Пошёл дальше.
  Арника подошла к фигурке с надписью Слушай, пока не услышишь . Постояла вчитываясь, словно разгадывая загадку.
  Эф подошёл к последней. Очевидное проверяй. Невозможное пробуй . Прочитал и тихо улыбнулся как человек, уловивший дорогую интонацию ещё до того, как разобрал слова.
  Шурик толкнул калитку. За калиткой шла дорожка узкая, выложенная камнями разного размера и формы. Идти по ней быстро не получалось приходилось смотреть под ноги и выбирать, куда ставить ступню. По бокам дорожки росли невысокие туи, стриженные ровно, как солдаты в строю. А между ними, чуть в глубине, поблёскивали зеркала.
  Лизка первой заметила своё отражение вытянутое, как макаронина и завизжала от восторга. Фелиция увидела себя в зеркале, которое делало её широкой и приплюснутой, и сказала:
   Безобразие. Вопиющее искажение реальности.
  Зеркала были кривыми.
  Шурик скорчил рожу. Арника засмеялась. Никитич попытался пройти мимо с серьёзным лицом, но не выдержал.
  Эф смотрел на зеркала молча. Потом сказал:
   А если бы других зеркал не было решил бы, что так и выглядишь.
  На крыльце, привалившись к перилам, стоял Профессор. Вид у него был лучше, чем неделю назад, хотя на приветливом лице ещё угадывалась усталость. Зато в самой позе чувствовалось: гостей он ждал всерьёз.
   Добро пожаловать в ***, сказал он. Чайник уже стоит.
  Профессор провёл их внутрь. В обычном доме эту комнату назвали бы гостиной. Но у Профессора гостиной не было был дом, в котором он жил и работал. На полках книги вперемешку с приборами. На подоконнике паяльник рядом с чайником. В углу большая стеклянная полусфера, внутри которой что-то тускло мерцало. Профессор обвел рукой комнату и сказал:
   Осваивайтесь. Садитесь только аккуратно ежей у меня нет, но штук с характером хватает. Я на минутку чайник принесу.
  Расположились кто где. Лизка успела примериться к трём местам, но тут вернулся Профессор, и она, конечно же, устроилась у него на руках.
  Профессор разлил чай и посмотрел на Эфа.
   Знаете, сказал Профессор, глядя на Эфа, у меня сейчас чувство, будто я всю жизнь смотрел на мир через щёлку, а тут она вдруг распахнулась. Я даже не понимаю какой вопрос хочу задать...
  Эф помолчал. По его лицу скользнула тёплая улыбка будто он уже видел, как взрослые запинаются о слишком большой мир. Потом сказал:
   Помните, Платон думал, что где-то есть мир идеальных сущностей чистых замыслов вещей?
  Профессор сразу кивнул, и Эф продолжил:
   Наш Верхний мир устроен наоборот. Он не хранит готовые идеалы. Он вырастает из того, что люди на Земле по-настоящему думают, любят и строят.
   Не всякая мысль туда поднимается, конечно. Мало ли что у людей в голове мелькает. Но если в мысли есть жизнь и она зажигает не одного человека, а многих, наверху из неё начинает расти что-то настоящее. Иногда планета. Иногда Древоград. Мой дом один из таких Древоградов.
  Эф на секунду замолчал и добавил:
   Верхний мир это не склад мыслей. Скорее место, где видно, сколько в них огня.
  Профессор хотел что-то спросить, но тут Лизка дёрнулась и показала лапой в угол:
   Ой! Смотрите!
  Все повернулись. Стеклянная полусфера в углу, до этого тускло мерцавшая, вдруг осветилась изнутри мягким светом.
  Все подошли ближе. Внутри была объёмная карта Верхних Мыслён: улицы, дома, парк, овраг всё узнаваемое, но не нарисованное, а словно сотканное из крошечных светящихся точек. И в одной точке этой карты у них на глазах росло что-то маленькое, ветвящееся, переливающееся зелёным и золотым не то деревце, не то коралл. Оно поднималось, разворачивалось, и на самых кончиках вспыхивали всё новые искры.
   Красивое какое... сказала Лизка. А это что у вас такое?
  Профессор улыбнулся:
   Это мой главный помощник и главный источник дурных новостей. Он измеряет то, что я называю творческой энергией.
   Вы же узнаёте карту наших Мыслён? Смотрите, каждая точка место в городе. Где точка яркая, живая там с людьми всё хорошо. Там они что-то придумывают, спорят, строят, играют. Где тусклая там всё тихо. Где тусклая там всё тихо. Не в децибеллах, а в смысле: там ничего своего не рождается.
  Он помолчал.
   Полгода назад ярких мест было больше. Они тают. Как снег в марте незаметно вроде, но с каждым днём меньше.
  Профессор показал пальцем на светящееся деревце.
   А вот такое... Такое я вижу впервые за всё время наблюдений.
  Он посмотрел на координатную сетку. Потом на гостей. Потом снова на сетку.
   А ведь это мой дом. Эта точка здесь. Прямо сейчас... Впрочем, удивляться нечему.
   Ну ещё бы, сказал Шурик. Вы гляньте, какая тут могучая кучка собралась. Профессор, три юных гения, принц, ученая овца и неугомонная лисичка. Было бы странно, если бы не зацвело.
  Все рассмеялись, а Эф спросил:
   А что это за Творческая энергия? Расскажите.
  Профессор посмотрел на светящееся дерево в приборе, потом на гостей.
   Честный ответ: я и сам до конца не понимаю. Но кое-что уже могу показать.
  Он взял с полки печенье и показал его как экспонат.
   Вот печенье. Съел оно превратилась в энергию. Можешь забить гвоздь, залезть на дерево, слепить горшок. Энергия это то, что превращает могу в делаю . Пока понятно?
   Пока да, сказал Никитич.
   Дальше. Лизка, достань, пожалуйста, мне вон тот камень. На второй полке, бурый такой.
  Лизка метнулась, схватила и чуть не уронила.
   Ого. Тяжёлый.
   Тяжёлый, подтвердил Профессор. Взял камень и положил на стол. 
   Вот. Смотрите. Грязный, некрасивый. Лежал бы у дороги прошли бы мимо, даже не глянув. А это железная руда. Внутри этого камня металл. Из которого можно сделать корабль, кран, колокол. Всё что угодно. Но для этого нужна печь. Настоящая, плавильная с таким жаром, что воздух дрожит. Только тогда камень отдаёт то, что в нём спрятано. И начинает течь металл не корабль еще, не кран, не колокол, а их начало.
  Профессор положил ладонь на камень.
   Без печи это просто камень. С пониманием то же самое.
   Вы читали когда-нибудь книжку и вдруг понимали, что глаза бегут по строчкам, а в голове пусто? Прочитал страницу и не помнишь ни слова.
   Каждый день, честно сказал Шурик.
   Это потому что до печи дело не дошло. Глаза пробежали по строчкам, а внутри ничего не плавилось.
  Он чуть постучал пальцем по камню.
   С человеком так же. Можно смотреть, слушать, кивать и не понять ничего. Потому что понимание не падает в голову готовым. Его надо выплавлять.
  Арника вдруг сказала:
   Точно. Вот у меня ситуация была...
  Она запнулась, посмотрела на ребят. Шурик кивнул давай, рассказывай.
   Замучил один одноклассник. Буллил сил не было. Пошла к школьному психологу. А она мне: Ну, может, ты ему нравишься . И так развернула разговор, что я сама виноватой оказалась. Стою как дура вроде за помощью пришла, а вышло наоборот.
   Вышла из кабинета, и тут на меня накатило. Повернулась к двери и говорю: Овца тупая. Дура с дипломом . Арника осеклась, посмотрела на Фелицию и покраснела:
   Ой. Прости, Фелиция.
   Ничего, сказала Фелиция. Овца понятие многогранное.
   Ну вот. А тут ребята мимо проходили, Арника кивнула на Шурика и Никитича. Мы в разных классах учимся, почти не знакомы были. Они не стали меня лечить. Сначала выслушали. А потом этому деятелю как-то быстро расхотелось строить из себя героя.
  Профессор с интересом посмотрел на Шурика и Никитича:
   Уладили?
  Шурик откинулся и сказал с пафосом:
   Волшебная сила слова.
  Никитич показал кулак и добавил: В сочетании с неотвратимостью возмездия.
  Профессор рассмеялся:
   Это вы кого так бойко цитируете?
  Никитич кивнул на Шурика:
   Батя у него огонь.
  Шурик засмущался от удовольствия.
  Профессор улыбнулся, потом посерьёзнел:
   Но вы понимаете, что произошло? Она ошиблась не потому, что психолог. А потому, что даже не попыталась влезть в твою ситуацию. Услышала: мальчик пристаёт и сразу достала готовый ответ. Наклеила ярлык и решила, что дело сделано. А на самом деле даже не начала понимать.
   Точно, кивнула Арника.
  Профессор кивнул:
   Вот именно. И тут важная вещь: не всякая энергия творческая. Можно потратить кучу сил, наговорить умных слов, надавать советов и только хуже сделать. Творческая энергия начинается там, где человек не просто реагирует, а отвечает по-настоящему. Где из услышанного рождается понимание, а из понимания живой поступок, после которого мир становится живее.
  Он показал на светящееся дерево в приборе:
   Вот как у вас. Одна рассказала. Двое услышали. Не отмахнулись, не вытащили готовую заготовку а стали думать. И нашли ход, после которого в мире стало не мертвее, а живее. Вот на это он и откликается.
  Шурик прищурился:
   То есть он реагирует не просто на то, что люди что-то делают, а на то, что у них по-настоящему что-то родилось?
  Профессор кивнул:
   Именно. Но это только половина картины, есть вторая. Дело в том, что даже если в человеке есть такой огонь, не всякая среда даёт ему разгореться.
  Он взял ручку и нарисовал в блокноте рисунок гору на вершине которой горел огонек, как на зажигалке, а над ним кастрюльку с яйцом внутри.
   Знаете, что на вершине Эвереста нельзя нормально сварить яйцо?
   Почему? спросила Лизка.
   Потому что воздух разреженный. На Эвересте вода закипает не при ста градусах, а при шестидесяти восьми. Вроде кипит, вроде бурлит а яйцо не варится. Огонь тот же. Вода та же. Яйцо то же. Изменилась среда.
  Вот так и с людьми. Мало, чтобы внутри был огонь. Нужно ещё, чтобы среда не мешала ему стать делом.
  Вы и сами это знаете. Бывает место, где всё уже решено за тебя: вот тут качайся, тут съезжай, тут сиди. И дети вроде те же, и сил полно, а игра быстро выдыхается потому что место даёт готовое движение, но почти не оставляет хода. А бывает бревно, песок, ящик, верёвка, несколько камней. И через десять минут у вас уже крепость, корабль или штаб. Не потому что дети вдруг стали талантливее. Просто одно место даёт за что зацепиться воображению, а другое подсовывает готовый сценарий.
  Никитич кивнул:
   Ага. А ещё бывает сядет бабка вот таким с лицом..., он скорчил постную рожицу, И всё, сушите весла.
  Профессор усмехнулся:
   Именно. Среда это не только доски и горки. Это ещё и то, помогает ли место твоему ходу или гасит его.
  Профессор кивнул на полусферу.
   Я называю творческой энергией среды то, насколько место помогает человеку не жить по инерции, а поступать по-своему. Вот эта карта как раз это и показывает. Где точки яркие там среда живая, держит. Люди спорят, придумывают, строят. Где тусклые наоборот. Вроде всё на месте, а ничего не рождается. Вроде кипит, а яйцо не варится.
  Никитич посмотрел на аппарат.
   Хорошо. А дальше что? Зачем её мерить, если всё равно непонятно, почему она падает?
  Профессор грустно усмехнулся:
   Вопрос в точку... Я и сам на нём застрял. Сначала мне казалось, что всё довольно просто: чем больше человек торчит в цифровой среде, тем ниже у него творческая энергия.
   В смысле в жужуле? спросил Шурик.
   В жужуле, в ленте, в этом бесконечном ещё-ещё-ещё , кивнул Профессор. Знакомо ведь: залип, потом вышел и толком не помнишь, что делал.
   Еще как, сказал Шурик.
   Вот это я и назвал цифровой радиацией. Не потому, что из жужулы какие-то лучи бьют. Просто эффект похож: среда всё время лезет в внимание. Дёргает, подсовывает, цепляет. И человеку всё труднее удерживать своё мысль, намерение, даже собственный вопрос.
  Он кивнул на полусферу:
   Долгое время я думал, что корень беды именно в этом. Но потом увидел: этим объясняется только часть картины. Творческая энергия в городе падает и там, где никаких гаджетов рядом нет. Значит, происходит что-то ещё.
  Никитич прищурился:
   А карту можно увеличить?
   Можно.
   Тогда покажите Кленовую.
  Профессор подкрутил регулятор на подставке. Светящиеся улицы дрогнули, поплыли и приблизились.
  Никитич подался вперёд, всмотрелся и ткнул пальцем:
   Вот тут. Тусклое место. Это забор бабы Нюры. Его неделю назад закрасили. А вот здесь место Шурика. Тоже потускнело. Сквер прилизали, скамейку-корягу убрали... А вот тут...
  Он водил пальцем над полусферой, и с каждым новым вот тут Профессор хмурился всё сильнее.
   Подожди, сказал он. Ты хочешь сказать, что это не случайные точки?
   Не случайные, ответил Никитич. Это места, которые переделали. Но не просто переделали... он замялся, подбирая слово. Пригладили. Сделали правильнее, удобнее... а как будто вынули из них что-то.
  Арника кивнула:
   Всё ровненько. Как в буклете.
   Задоринку убрали, сказал Шурик.
  Профессор медленно обвёл ребят взглядом:
   Расскажите подробнее.
  
  

Аксы

  И они рассказали.
  Про слишком гладкие ответы. Про чужие слова, после которых своё как будто тускнеет. Про места, где всё делается правильнее, ровнее, удобнее а внутри почему-то пустеет. Так, чтобы снаружи стало легче, а внутри тише. Не в хорошем смысле тише.
  Профессор слушал, не перебивая. Потом подошёл к полусфере и долго смотрел на карту Верхних Мыслён.
   Значит, вот как... сказал он наконец. Я смотрю на эту штуку и вижу, что в городе падает творческая энергия. Но я вижу только следствие. Как врач, который видит жар, но не видит, что его вызывает. А вы, похоже, видите сам ход болезни. Видите, где и как она начинается.
  В комнате стало тихо. Даже Лизка притихла.
  Никитич посмотрел на светящееся дерево в аппарате, потом на Профессора.
   Хорошо, сказал он. Допустим. А делать-то что?
  И тут выяснилось, что этого не знает никто.
  Шурик перестал качать ногой. Арника задумчиво провела пальцем по краю чашки. Эф смотрел на Профессора так внимательно, будто пытался разглядеть в лице то, что словами не было сказано. Фелиция сидела с таким видом, будто в ней вот-вот созреет что-то очень умное. А Лизка уже сползла со своего места и тихонько шебуршала у полки, потому что чужая задумчивость её надолго не занимала.
  Профессор тоже молчал.
  Пауза вышла неловкая, но честная. Та самая, в которой тишину не хочется заглушать словами.
  Нарушил тишину Шурик:
   Не знаю, что делать, но... кажется, есть идея.
  Он встал, подошёл к коробке у стены, которую принёс с собой, и осторожно поставил её на стол. Открыл крышку. Внутри лежала модель необычного поезда.
   []
  Семь вагонов на больших колёсах. Крошечные окошки. Лесенки. Площадка наверху. На крыше одного вагона маленькая мачта с флажком. Один поручень слегка косил видно было, что его когда-то ломали, а потом аккуратно подклеили.
  Лизка тут же ткнула лапой:
   Это не я сломала. Оно само.
   Само... с твоей помощью, буркнул Шурик.
  Профессор подошёл ближе. В нём сразу проснулся профессиональный интерес.
   Ого... Что за чудо?
   Пескожуй. Эф, расскажи. У тебя лучше получается.
  Эф кивнул.
   Весной из-за..., он посмотрел на Фелицию. Та делала морду кирпичом, ...по нелепому стечению обстоятельств мы оказались в одном необычном месте... На одной из планет Верхнего мира.
  Планету называли Тёмной не потому что там не было света, а потому что жизнь там словно бы выдыхалась. Основой их мира была жизненная энергия. Из неё там умели делать почти всё хоть еду, хоть вещи, хоть машины. Что-то вроде нефти, только живой и куда могущественней.
  Правил планетой король, который научился вытягивать из людей энергию. Не силой хитростью. Снаружи всё выглядело красиво: комфорт, развитие, у каждого своя правда. А внутри люди пустели.
   И превращались в тоскливых дятлов! не выдержала Лизка.
   В кого? переспросил Профессор.
   Ну, ходит, ест, разговаривает а внутри пусто, пояснил Шурик. Долбит одно и то же. Как дятел. Только тоскливый.
  Эф кивнул на модель:
   На этом поезде ездили семеро. Называли себя аксами. Странствовали по тем местам, до которых король ещё не добрался. Помогали людям не терять себя. Каждый акс замечал ту часть проблемы, которую другие не видели. А вместе они видели целое.
  Шурик погладил пальцем крышу головного вагона.
   Мы после той истории долго говорили. Что было бы здорово не просто вспоминать, а самим стать такими. Только повода не было. Город и город.
  Он посмотрел на полусферу.
   А сейчас, по-моему, повод появился. Почему бы нам не стать аксами? По-настоящему. Аксы из Верхних Мыслён ну прикольно же?
  Лизка аж подпрыгнула на месте:
   Прикооольно... Чур, я главный разведчик! Я маленькая, меня никто не заметит.
  Арника кивнула, как будто давно это решила:
   Ну да. У Профессора прибор. У нас глаза и уши. У всех мозги.
  Профессор снял очки, протёр их, надел обратно. Посмотрел на модель Пескожуя. Потом на ребят.
   Значит, аксы... сказал он. Три юных гения, принц, лисичка-невидимка, учёная овца и один слегка ошалевший профессор...
  Он помолчал.
   Я за.
  Так в Верхних Мыслёнах появились аксы.
  
  

Пир аксов

  Тут Профессор посмотрел на часы и хлопнул ладонями по коленям:
   Всё! Как говорит Никитич сушите вёсла. Вперёд на камбуз. Будем ставить опыт на кукурузе.
  Никитич, как без пяти минут моряк, засветился от удовольствия. Впрочем остальные обрадовались не меньше. Лизка забралась на плечо Профессора и скомандовала:
   Вперед на арбуз!
  Все рассмеялись, Лизка не поняла почему, а Никитич объяснил ей, что речь не про арбуз, а про камбуз так кухню на кораблях называют.
  На кухонной двери висела видавшая виды табличка Камбуз . Рядом с дверью висел корабельный колокол-рында.
   Знакомый капитан подарил, объяснил Профессор и добавил: Так камбуз и прижился.
  Кухня была обычной. Но не совсем: плит там было целых три. Обычная электрическая, обычная газовая. А на третьей чугунной стоял котёл.
  Шурик увидев ее удивленно спросил:
   Она на дровах? Я такую в кино видел. А зачем?
  Профессор на секунду задумался:
   От прадеда осталась, на даче пылилась... Я тоже вначале думал зачем она мне. А потом как-то попробовал... У них характеры разные. Электричество исполняет. Газ слушается. Огонь думает сам.
  Вот я для разных случаев и держу этот зоопарк. Когда нужна точность беру электричество. Когда скорость газ. А когда еде нужен характер огонь. Сегодня как раз такой случай.
  Профессор указал на плиту:
   Так. Огонь мой. Дрова Эф, вон у стены поленница. Воду Никитич, налей половину котла. Шурик кукурузная крупа в шкафу, на нижней полке, жёлтый мешок. Арника соль на полке со специями. Лизка мешалку, вон в том ящике, большая деревянная на весло похожа. Фелиция...
  Профессор задумался, глядя на Фелицию.
   Фелиция Поликарповна, вы у нас за науку. Будете дегустировать.
  Фелиция торжествующе оглядела всех:
   Наконец-то поручение, соответствующее моей квалификации.
  Все метнулись выполнять поручения. Один Эф замешкался. Посмотрел на поленницу, на котёл, потом снова на Профессора. Похоже, в его огненной голове чего-то не хватало для полной сборки.
   А что мы готовить-то будем? всё-таки спросил он.
   Мамалыгу, сказал Профессор. Это такая каша. Кукурузная. Её горцы варят.
   Каша?.. разочарованно протянул Шурик.
   Утреннюю овсянку вспомнил? Профессор усмехнулся. Забудь. Мамалыга на огне это не каша. Это событие.
  Он взял у Шурика мешок, зачерпнул большой миской крупу и тонкой струйкой высыпал в котёл.
   А теперь мешать. Медленно, но без остановок. Мамалыга силу любит. Тут нужны крепкая рука и ровный нрав.
  Профессор взял деревянную мешалку, похожую на игрушечное весло, и стал мешать. Сперва легко крупа в воде слушалась.
   Кажется, ничего сложного, заметил Шурик.
   Погоди, сказал Профессор и передал мешалку Шурику.
  Минут через пять стало понятно, чего ждать. Каша начала густеть. Арника взяла ухватку и стала придерживать котёл. Мешалка шла тяжелее, Шурик налёг.
   Вот. Чувствуешь? Она сопротивляется. Это хороший знак.
   Можно я? Никитич потянулся к мешалке.
  Никитич мешал молча, сосредоточенно. Передал Эфу. Эф мешал с таким усердием, что его огненная голова разгорелась ярче обычного, вокруг нее заплясали мелкие искры.
  Лизка стояла рядом и командовала:
   Левее! Нет, правее! Там, на дне, ком!
   Откуда ты знаешь, что там ком? пропыхтел Эф.
   Чувствую, заявила Лизка.
  Каша меж тем совсем загустела. Мешалка стояла в ней как вкопанная.
   Всё? спросил Шурик.
  Профессор подошёл, посмотрел, покачал мешалкой.
   Фелиция Поликарповна. Ваше слово.
  Фелиция подошла, попробовала. Помолчала. Все ждали.
   Предупреждаю, прямого наблюдения за мамалыгой я ранее не имела, сказала Фелиция. Но интуиция научного сотрудника подсказывает: пора.
  Профессор достал круглую деревянную доску и положил её на стол. Потом взял котёл обеими руками, приподнял его и замер.
   Ответственный момент, сказал он. Нужно, чтобы вся вышла разом. Одним куском.
  На кухне стало тихо. Даже Лизка замерла.
  Профессор резко и уверенно перевернул котёл на доску. Постучал по дну ручкой мешалки. Осторожно потянул вверх.
  Котёл поднялся а на доске осталась она. Мамалыга. Круглая, ровная, золотая. От неё шёл пар.
   Ух ты-ы выдохнула Лизка. Как солнышко!Все подвинулись ближе. На доске стоял невысокий каравай. Жёлтый, горячий как маленькое солнце.
   Так, Профессор огляделся. Мамалыга без компании не ходит. Вот брынза. Сулугуни. Зелень. Шкварки. Масло. Сметана. Яйца хлопьями. Это всё к ней.
  Он взял доску с мамалыгой обеими руками, бережно, как несут торт.
   Наверх несём сами. Лестница узкая, лифта не предусмотрено. Никитич кувшин с компотом. Шурик миски и стаканы. Арника сыры и зелень. Эф шкварки, масло, яичные хлопья. Лизка...
   Я вилки! Лизка выгребла из ящика столовые приборы, прижала к себе и первая рванула к лестнице.
   Фелиция Поликарповна, Вы арьергард. Проследите, чтобы отряд ничего не потерял.
   Разумеется, сказала Фелиция и пристроилась в хвост колонны.
  Лестница в башенку была винтовая и действительно узкая. Поднимались гуськом, медленно. Зато наверху, в башенке, было светло. Небольшая круглая комната, окна во все стороны крыши Верхних Мыслён, деревья, кусочек реки вдалеке. Посередине круглый стол. Вокруг табуретки.Профессор поставил мамалыгу в центр. Все расставили своё вокруг и расселись.
  Профессор посмотрел на стол и вдруг сказал:
   А знаете, на что это похоже? На оркестр. Мамалыга рояль. А всё остальное скрипки, духовые, ударные. Сейчас каждый из нас сочинит свою мелодию.
  Он отщипнул мамалыги, добавил шкварок и брынзы. Вот моя.
  Распробовал, одобрительно кивнул и сказал:
   Ну всё. Раз уж у нас с вами мамалыга общая, теперь мы мамалыжные братья.
   И сёстры! тут же вставила Лизка.
   И сёстры, рассмеялся Профессор.
  За столом сразу началось негромкое, но очень личное сочинительство. 
  Шурик отщипнул себе кусок, щедро навалил сверху шкварок, брынзы, яичных хлопьев, масла и вдобавок бухнул ложку сметаны.
   Если уж мелодия, то громкая, объявил он.
  Арника взяла всего понемногу, но так, что у неё всё почему-то сразу оказалось на своём месте.
  Никитич ел обстоятельно, пробуя разные сочетания. Мамалыга с сыром. Мамалыга со шкварками. Мамалыга со сметаной и зеленью. После каждой комбинации он чуть задумывался, будто ставил оценку.
   Со шкварками лучше всего, наконец объявил он.
   С такой обстоятельностью тебе в депутаты надо, законы писать, заметил Шурик.
  Эф сперва осторожно попробовал мамалыгу без всего, потом добавил чуть-чуть брынзы, словно хотел сначала понять главное, а уже потом всё остальное.
  Фелиция работала строго научно: пробовала каждый ингредиент отдельно, потом в парах, потом в тройках, и после каждой пробы делала паузу.
   Можно было бы написать научную работу, сообщила она. Но аудитория, боюсь, к этому не готова.
  Лизка устроила у себя на тарелке такую радостную путаницу, что Профессор невольно улыбнулся.
   У меня будет праздничная! объяснила она.
   Лизка, у тебя это не мелодия, а салют, заметил Шурик.
   А салют это тоже музыка! Только громкая и разноцветная! ответила Лизка.
  Мамалыга на доске становилась всё меньше и меньше.
  
  

Штаб аксов

  Постепенно разговор сам собой распался, все притихли и стали смотреть не в тарелки, а в окна. Из башенки Профессора открывался отличный вид крыши, деревья, лестницы, дальний блеск реки. Никитич встал, подошёл к окну и прищурился:
   Отсюда весь город как на ладони.
  Шурик тоже поднялся и сказал:
   Идеальный наблюдательный пункт.
  Лизка покрутила головой, посмотрела на одного, на другого, потом на Профессора и спросила:
   А мы сюда ещё придём?
  Профессор ответил, словно ждал вопроса:
   Я на это очень надеюсь.
  Лизка оглядела башенку, окна, стол и вдруг объявила:
   Тогда это будет наш штаб!
  Потом она забралась к Профессору на колени и сказала:
   Только ты мне для штаба саблю сделай, ладно?
  Видно было, что идея штаба всем понравилась, а Шурик сказал довольно:
   Штаб аксов... Звучит.
  Профессор тоже чуть подумал и сказал:
   А что? Неплохо... У аксов будет свой Штаб. Логично.Потом осмотрелся и добавил:
   У меня еще идея была... Давайте только уберем посуду.Когда всё было убрано, Профессор достал из шкафчика листы плотной бумаги и карандаши.
   Штаб это хорошо. Но штаб на табуретках это несерьёзно. У каждого акса должен быть свой стул. Не табуретка, а настоящий стул, со спинкой. Спинку стула вы придумаете сами, а я выпилю.
   В смысле придумаете? не понял Шурик.
   А вот представь, что у тебя твой личный стул. И всем сразу должно быть ясно он твой и ничей больше.
  Шурик кивнул и первым взял карандаш. Следующие десять минут все рисовали молча. Первым закончил опять Шурик на листе были нарисованы две молнии, скрещённые накрест.
   Молния. Чтоб не засиживаться.
   Две, уточнил Никитич.
   Одна мало, отрезал Шурик.
  Никитич рисовал аккуратно, не торопясь. Штурвал: шесть спиц, круг всё ровно, всё на месте.
   Ну разумеется, сказал Шурик.
  Арника рисовала лист с изгибом, с прожилками, живой и спокойный.
  Эф долго сидел над чистым листом. Потом всё-таки нарисовал маяк простой, с красно-белыми полосами.
  Лизка сопела дольше всех, даже язык высунула от усердия. Наконец показала: сердечко, а внутри него солнышко.
   Потому что солнышко надо обнимать! объяснила она.
  Фелиция нарисовала раскрытую книгу.
   Этим, полагаю, всё сказано, заметила она многозначительно.
  Профессор собрал листы, разложил перед собой, посмотрел и с удовольствием сказал:
   Ну вот. Будет чем занять руки, пока голова думает.
  Солнце опустилось ниже, и башенка наполнилась золотистым светом. Крыши Верхних Мыслён порыжели, река вдали стала медной.
  Все притихли. Не потому что грустно а потому что хорошо, и сам день уже подсказывал: пора.
  Спустились вниз, вышли во двор. Вечер был тёплый, пахло травой и остывающим деревом. У калитки Профессор остановился. Эф задержался у одной из фигурок охраняющих вход и спросил:
   А у них есть имя?
   Братцы по разуму, усмехнулся Профессор. Вырезал их когда понял, что разговаривать с самим собой нормально. Но когда в голове начинается научный диспут... это уже тревожный знак. Теперь вот с ними могу консилиумы устраивать.
  Профессор достал из кармана горсть камешков обычных, гладких, речных и высыпал их в глиняную мисочку на столбике.
   Вот что, сказал он. У меня тут правило. Уходя, возьми камешек и положи одному из братцев. Какому хочешь. И скажи одно слово за что сегодня спасибо.
   Кому спасибо? спросила Лизка.
   Дню, сказал Профессор. И тому, что в нём было.
  Шурик первым взял камешек. Прошёлся вдоль фигурок, остановился у Очевидное проверяй. Невозможное пробуй .
   За мамалыгу.
  Никитич выбрал Слушай, пока не услышишь .
   За башенку.
  Арника постояла, подумала. Положила камешек братцу Не спеши соглашаться. Не спеши спорить .
   За то, что вместе.
  Эф положил к Не нашёл переверни .
   За огонь.
  Лизка обежала все шесть, замерла у Попугаям вход запрещён и выпалила:
   За всё!
  Фелиция подошла последней. С суетой не входить . Положила камешек с достоинством.
   За возможность раскрыть свой потенциал.
  Профессор молча смотрел. Потом полез во внутренний карман и достал холщовый свёрток.
   Чуть не забыл. Это вам.
  Развернул. Внутри лежали деревянные ложки. Шесть штук. Все разные.
   Сам делал, сказал Профессор.
  Лизка потянулась первой:
   Ой, а тут что-то написано!
  На каждой ручке была выжжена дата. Сегодняшняя.
   Чтоб потом не спорили, когда всё началось, сказал Профессор.
   Боевые мешалки, сказал Шурик, взвесив свою на ладони.
   Наградные, поправил Никитич.
  Они пошли по улице. Профессор стоял у калитки и смотрел им вслед. Лизка оглянулась и помахала ложкой.
  
  

Арника и Савва Шукер

  В понедельник Арника пошла на площадь. Не просто так специально. После воскресенья у Профессора она смотрела на дядю Савву другими глазами. Раньше приятный, свой, всех знает. Теперь заноза, которую не получается ни вытащить, ни забыть.
  Дядя Кузя стоял на обычном месте. Дверца открыта, из трубы дымок. Вокруг несколько взрослых. Савва сидел на лесенке, щёлкал семечки и разговаривал.
  Арника села на скамейку рядом. Достала тетрадку.
  Савва говорил с Лидией Ильиничной, которая работала в библиотеке. Что-то про ремонт читального зала. Лидия Ильинична рассказывала, что хотят стены покрасить, но не могут выбрать цвет каждый предлагает своё.Савва кивал, слушал. Потом сказал:
   У знакомого в Вологде тоже библиотека, маленькая. Так они не мучились пригласили дизайнера, он за два дня всё решил. И стены, и шрифты, и навигацию. Люди теперь заходят сразу понятно, куда идти. Красиво сделали.
  Сказал и замолчал. Взял ещё семечек. Не давил, не повторял. Просто положил рядом.
  Лидия Ильинична помолчала и сказала:
   Ну да... Мы тут, конечно, всё сами-сами... По-деревенски.
  Савва чуть улыбнулся:
   Ну что ты. По-домашнему.
  Это прозвучало тепло. Даже ласково. Но так, будто по-домашнему это то, чем утешают, когда на настоящее уже не рассчитывают.
  Через полчаса пришёл дед Матвей. С ним Савва говорил про другое, но приём был тот же: слушал, кивал, вставлял пример из другого города. Не критиковал хвалил чужое. Спокойно, между делом.
  Вечером Арника открыла тетрадку и записала: Никогда не говорит "у вас плохо". Говорит "а вот у знакомого", "а в одном городке", "а люди делают так". Всегда чужой пример. Красивый. Рядом с твоим.
  В среду Арника услышала то, что раньше не смогла бы услышать. 
  Утром у подъезда. Соседка, Нина Петровна, разговаривала с мамой. Речь шла о палисадниках в Верхних Мыслёнах каждый сажал перед домом что хотел: у кого мальвы, у кого подсолнухи, у кого просто укроп.
   Это у нас что упало, то и проросло. Колхоз, сказала Нина Петровна. А люди думают, планируют дизайн, подсветка, всё продумано. Современно. Глянешь и сразу видно: хозяева следят.
  Арника прошла мимо и не придала значения.
  Вечером она была у одноклассницы. Зашёл разговор о ярмарке каждый год в Верхних Мыслёнах делали осеннюю. Не столько торговлю устраивали, сколько общий день: свои для своих. Приносили кто что пироги, мёд, варенье, детские поделки. Торговали прямо как придётся на клеёнке, картонках, на перевёрнутых ящиках. Кто-то ставил жаровню, кто-то пёк, кто-то продавал, дети носились с поручениями, а к вечеру ещё и песни с танцами начинались. Город в этот день не просто торговал сам себя собирал.
   Ну, это у нас так привыкли на ящиках, на коленке, сказал отец одноклассницы. А сейчас уже всё по-другому фудкорты, крафт, фермерские маркеты. Стильно, не стыдно показать.
  Арника замерла.
  Те же слова. Та же интонация. Тот же лёгкий вздох не злой, не обиженный, а усталый. Как будто человек давно всё понял и слегка стыдится, что живёт не так, как люди. Дома она открыла тетрадку, записала фразу и поставила рядом две галочки. Два человека. Одни слова. Оба уверены, что эти слова их собственные.
  В четверг Арника перечитала тетрадку. Понедельник реплики Саввы. Среда одна фраза, две галочки.Долго сидела. Потом написала внизу страницы: Он не ругает. Он хвалит чужое. А потом его слова ходят по городу сами. И люди думают, что это они сами так решили.
  
  

Никитич и господин Бланк

  После ночной вылазки с Шуриком Никитич ждал изменений в пекарне тёти Маши. И вот дождался. Вывеска. Ровные буквы, приятный цвет, гладкий пластик.
  Старую вывеску тётя Маша вешала, когда открывалась. Сын вырезал из жести крендель, покрасил золотой краской, а буквы выводил кисточкой три раза переделывал. В общем, вывеска была самопальной, уже видавшей виды, но уютной как варежка, которую связала бабушка.
  Никитич зашёл внутрь.
   Здрасьте, тёть Маш! А что, вывеску поменяли?
  Тётя Маша расцвела:
   Правда, хорошая? Из управы предложили бесплатно, по программе. Наконец-то прилично выглядит, а то стыдно уж было.
  Никитич купил булку и вышел. Постоял, посмотрел на вывеску. Всё правильно. Всё лучше. А кренделя жалко.
  Во вторник он не узнал дом деда Матвея.
  Шёл привычным маршрутом, глянул на калитку и прошёл мимо. Через десять шагов остановился. Вернулся.Стоял и не сразу понял, что изменилось. Потом дошло: почтовый ящик. Новый, синий, типовой, с номером. А корабля нет. Дед Матвей, когда ещё на верфи работал, сделал почтовый ящик сам из жести, в форме корабля. Почтальон бросал газету прямо в трюм. Весь переулок знал дом с корабликом .
  Никитич толкнул калитку. Дед сидел на крыльце.
   Дед Матвей, здрасьте!
   О, народ! Швартуйся, рассказывай.
   Дед Матвей, а что с корабликом?
   Ящик? А, заменили ящик. По программе. Пришли, всё чин по чину, с уважением. Ну, раз положено...
  Дед сказал это спокойно. Даже не как потерю как погоду. Никитич шёл домой и думал: два дня две замены. Оба раза лучше. Оба раза что-то пропало. Но что?
  Вечером достал тетрадку и написал:
   Булочная вывеска. Был крендель, стало прилично. Дед Матвей ящик. Был кораблик, стало положено.
  Перечитал. Не понял, зачем написал. Но не зачеркнул.
  В среду ничего не произошло. Никитич сидел над тетрадкой и пытался понять, что общего. И то и другое стало лучше. И то и другое потеря. Но потеря чего? Слово не находилось.
  В четверг шёл из школы через двор и увидел девочку лет семи. Она рисовала мелом на асфальте дом, дерево, собаку. Собака была похожа на облако с костылями.
  Подбежала подружка, глянула на рисунок, потом на стену дома, где недавно появилась роспись яркая, ровная, с одинаковыми цветами и бабочками.
   Ой, бабочки! Хочу бабочку! Я умею!
  Села рядом и начала рисовать бабочку старательно, высунув язык, поглядывая на стену.
  Первая девочка тоже посмотрела на бабочку. Потом на свою собаку. Потом затёрла собаку сандаликом. И тоже начала рисовать бабочку.
  Теперь на асфальте были две одинаковые бабочки. А собаки не было.
  Никитич стоял и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не из-за бабочек. Бабочки ладно. Из-за собаки. Из-за того, что она была и её стёрли. Не потому что плохая. А потому что не похожа на образец.
  Бланк не запрещал рисовать. Он сделал так, что красивым стало только то, что совпадает. А дальше люди сами. Вечером Никитич открыл тетрадку и написал под списком одну фразу:
   Он не запрещает. Он показывает, как надо. А потом мы сами...
  
  

Мухлики

  Профессор ходил по Верхним Мыслёнам и смотрел в оба. Теперь он видел их сам. Раньше что-то успевал заметить краем глаза на себе. Сейчас видел их почти так, как описывал Шурик. 
  Что-то серое-рыхлое то мелькнёт у чьего-то плеча, то юркнет под локоть, то будто прилипнет к спине. Один такой крутился возле мужчины, который нёс с пекарни пакет с хлебом. Другой мелькнул у тётки на остановке.Третий у мальчишки, который уже примерился перепрыгнуть лужу, но вдруг передумал и просто обошел.
  Профессор остановился посреди тротуара. Одно дело показания прибора. Другое дело своими глазами увидеть такое.
  В голове у Профессора вертелась смутная мысль, но никак не давалась в руки.
   Пойду поговорю с Шуриком. Может, он подкинет какую-нибудь подсказку , решил Профессор.
  К школе он пришёл рано. Постоял у ворот, потом отошёл чуть в сторону, чтобы видеть выход. Неподалёку две мамы что-то выясняли. Одна, взволнованная, почти сердитая, сказала:
   Ваш Ромка моему Пашке очки сломал.
  Вторая на секунду замерла. Профессор видел её лицо: в нём мелькнуло что-то живое, растерянное, почти виноватое. Она услышала. Уже открыла рот будто собиралась спросить что-то простое: Как сломал? Где? Покажите .
  Но на плече у неё качнулось маленькое. Полупрозрачное, ватное, без лица. Быстрым мягким движением оно оторвало от себя кусочек, приложило к её виску, разгладило, откинулось и растворилось.
  Живое из глаз ушло.
   Сейчас дети вообще очень нервные! сказала вторая мама с жаром, будто и вправду переживала за всех детей на свете.
  Первая моргнула, не поняв:
   Да я не про вообще. Очки кто купит?
   Им просто воздух нужен. Они всё время в помещениях, сказала вторая, не сбившись.
  Первая повысила голос:
   При чём тут воздух? Он на них наступил!
  Вторая даже кивнула, будто это только подтверждало её мысль:
   Вот потому я и говорю: мальчиков надо в секции.
  Первая помолчала секунду, потом махнула рукой:
   Ладно. Сама куплю.
  Тут из дверей повалили школьники. Своих Профессор заметил сразу. Они его тоже. Поздоровались.
   Я их тоже вижу, сказал Профессор без всякого вступления.
   Кого? не понял Никитич.
   Серых этих, ответил Профессор. Сегодня видел троих.
  Шурик помрачнел:
   Их больше стало.
  Профессор покивал головой:
   Пока не понимаю, что именно они делают. Но видел утром: мальчишка шёл вдоль лужи. Большая лужа, хорошая. Видно было хочет прыгнуть. Прямо видно: смотрит, примеривается. И вдруг расслабился. Спокойно обошёл. Как будто и не хотел.
   Во-во, сразу сказал Шурик. Мухлюют они.
   Серые? уточнил Никитич.
   Угу. Подмухлёвывают всё. Чуть-чуть. По мелочи. Чтоб вроде и не придерёшься.
  Он помолчал секунду, потом сказал уже твёрже:
   Мухлики.
  Потом помолчал еще секунду и добавил:
   Мухлики мухлюют и лепят свою мухлю.
  Арника с уважением глянула на Шурика. Профессор задумался, потом сказал:
   Хорошее имя...
  И от этого стало чуть легче. Безымянное всегда страшнее.
  
  

Шурик и мухлики

  Мухликов стало больше. Мелькали на плечах, на висках маленькие, ватные, без лиц. Прикладывали, разглаживали, откидывались, растворялись. Тихо. Заботливо.
  Следы их работы теперь были видны издалека. Неделю назад на некоторых одноклассниках было лёгкое марево.Теперь мухля была гуще, плотнее. У Генки на плечах угадывалось что-то вроде капюшона. У Светки шарф, закрывающий уши. У Лёхи глухая спецовка до подбородка.
  А ещё изменились ссоры.
  Петька с Лёхой сцепились на первой перемене. Обычная история не поделили мяч. Раньше поорали бы пять минут и через час вместе гоняли. Шурик это точно знал, потому что видел такое сто раз.
  Но сейчас не помирились. Ни через час, ни после уроков. Петька сидел в одном углу, Лёха в другом. Оба злые, оба уверены, что другой козёл и слышать ничего не хочет.Шурик видел почему. На обоих мухля на ушах. Плотная, ровная. Слова входили в неё и вязли. Не отскакивали вязли. Каждый говорил, но до другого долетало что-то другое, переведённое, обезвреженное.
  Во вторник то же самое. Маша с Катей не разговаривали второй день. Димка огрызался на всех подряд. Класс не затихал наоборот, гудел, ссорился, дёргался. Но ссоры были какие-то глухие, без исхода. Как будто все кричат в вату.
  В среду классная встала перед доской и сказала:
   Ребята, я вижу, что в последнее время у нас в классе стало больше конфликтов. Это нормально мы растём, у нас меняются отношения. Но нам нужно учиться решать разногласия конструктивно. Поэтому со следующей недели мы начинаем программу Бесконфликтный класс .
  Она говорила хорошо. Спокойно, уверенно, с заботой в голосе. Правила общения. Круги примирения. Я-сообщения . Я чувствую... когда ты... потому что...
  Шурик смотрел на неё и видел: мухля плотная, ровная, облегающая. На плече появился мухлик деловито приложил новую заплатку, разгладил, откинулся, оценил. Растворился.
  Классная улыбнулась:
   Мы научимся слышать друг друга.
  Она верила в каждое слово. Шурик это видел. И именно от этого стало не по себе.
  В четверг устроили пробную сессию. Петька и Лёха сидели в кругу. Классная рядом, с блокнотом.
   Петя, скажи Лёше, что ты чувствуешь. Начни с я .Петька набрал воздуха:
   Я чувствую... злость. Когда ты забираешь мяч и не отдаёшь. Потому что это нечестно.
   Хорошо. Лёша, что ты услышал?
   Он говорит, что злится, сказал Лёха ровным голосом.
   А что ты чувствуешь?
   Я чувствую... что он сам первый начал.
  Классная мягко поправила:
   Попробуй через я . Не про Петю про себя.
   Я чувствую... обиду, сказал Лёха. Помолчал. Наверное.
   Отлично. Петя, ты услышал Лёшу?
   Да.
   Лёша, ты услышал Петю?
   Да.
  Классная сделала пометку в блокноте и улыбнулась:
   Видите? Это работает. Когда мы говорим через я мы слышим друг друга.
  Шурик сидел в заднем ряду и смотрел. На Петьке мухля на ушах и на груди. На Лёхе то же самое. Слова шли через кокон и приходили пустыми. Правильными, гладкими, мёртвыми. Оба сказали слышу . Ни один не услышал.Они вышли из круга. Классная записала: конфликт разрешён. Петька сел на своё место. Лёха на своё. Друг на друга не посмотрели.
  А на плече у Лёхи мухлик чуть выпрямился и откинулся маленький мастер, довольный работой. Потому что программа не убирала коконы. Она учила в них жить.
  Вечером Шурик открыл тетрадку и написал:
   Они теперь говорят я тебя слышу . Не слыша. И это называется решение .
  
  

Умная мысль для архивных мышей

  Накопившееся крутилось у Профессора в голове и не давало спать. Это состояние было ему хорошо знакомо. Мысль уже дозрела, но ещё не упала.
  Профессор лежал в темноте и думал. Перед глазами вертелись три картинки.
  Школьная калитка. Две мамы. И то маленькое на плече что-то положило, разгладило, исчезло. А мама сказала:
   Дети вообще очень нервные.
  Сказала убеждённо. И совершенно мимо. Как древний автоответчик.
  Мухлики, подумал Профессор. Хорошее слово. Забавное и точное.
  Мухлюют с человеком. Торопят. Не дают остановиться. Съедают ту секунду, в которой человек мог бы собраться и...
  И что?
  Мысль скользнула в сторону. Перед глазами появился Савва Шукер.
  Тот тоже мухлевал. Только по-своему. Приходил и обесценивал прожитое. Подумаешь, забор. Вот у других ого-го . И человек начинал стыдиться того, на чём ещё вчера стоял.
  Потом появился Бланк со своим Трафаретом.
  Эти работали с другой стороны. Не это плохо , а вот как красиво . Не ломали путь прокладывали колею. И человек катился по ней, думая, что сам выбрал дорогу.
  Настоящее. Прошлое. Будущее. Три удара с разных сторон.
  И тут всё сошлось. В голове полыхнуло. Не идея даже узнавание. Он это читал. Не в книге. Не в статье. В огрызке трактата городского Философа.
  Профессор сел, зажёг лампу и подошёл к полкам. Нашёл нужный блокнот. Полистал. Вот.
   Пауза мать выбора. О кошке и о свободе .
  Когда-то, ради умственной разминки, он собрал воедино все философские клочки и попытался восстановить ход мысли Философа. Теперь это вдруг перестало быть гимнастикой. Он нашёл нужное место:
   Пауза минимальная длительность, в которой память, внимание и ожидание успевают стать выбором .
  Вот оно. Раньше это была красивая фраза. Теперь Профессор увидел в ней схему. Он взял ручку.
  Три прямоугольника, словно ступеньки. Большой слева снизу всё прожитое, то, что было. Поменьше справа сверху ожидания, то, что будет. А между ними маленький прямоугольник. Профессор взял зеленый маркер, выделил прямоугольник и промурлыкал слова любимой песни:
  Есть только мигМежду прошлым и будущимИменно онНазывается жизнь
  Он ощущал, что схема хороша. А вот слова в формуле Философа не нравились. Он подчеркнул первое.
   []
  
  

Память.

  Слово казалось понятным и этим было коварно.
  Памятью называют всё подряд: цену на колбасу, когда платить за свет, где лежат запасные ключи, дорогу до почты. Это нужно.
  Но Философ писал не об этом.
  Профессор посмотрел на большой прямоугольник слева. Важна была не длина сколько лет прожил. А высота просыпались ли они сквозь пальцы или углубили душу.
  Один прожил сорок лет и они стали его зрением. Научили различать. Научили слышать фальшь. Научили не путать важное с громким. Другой прожил те же сорок и они просто прошли.
  Один смотрит на звёзды в телескоп, а другой в театральный бинокль. Оба видят. Но один подбирается к невидимому, а другой лишь немного приближает видимое.
  Философ писал не о памяти как об архиве. Он писал о прожитом о том, что не просто случилось, а стало частью тебя. Твоим зрением.
  Профессор зачеркнул память и написал сверху: прожитое
  И тут же стало видно, что делает Савва. Не стирает прошлого отравляет почву прожитого. Корни на месте, но тянуть силу уже неоткуда.
   []
  
  

Внимание.

  Второе слово казалось ещё обманчивее.
  Вниманием обычно называют простую вещь: посмотреть, заметить, сосредоточиться. Смотри сюда . Обрати внимание . Не отвлекайся .
  Но Философ писал не об этом. Посмотреть мало. Можно смотреть прямо на человека и всё равно не замечать, что с ним происходит.
  Любой ребёнок знает разницу между мамой, которая слушает, и мамой, которая вроде смотрит на тебя и говорит "угу", но одновременно поглядывает в экран. Обе вроде бы рядом. Обе вроде бы обращают внимание. Но рядом с первой ты есть. А рядом со второй - тебя как-будто нет.
  Вот об этом писал Философ.
  Мало направить внимание. Нужно вникнуть.
  Профессор посмотрел на зелёный прямоугольник. Самый маленький на схеме и единственный, в котором человек может стать автором своей жизни.
  Профессор зачеркнул внимание и написал сверху: присутствие
  Вот куда и бъют мухлики. Не по прошлому. Не по будущему. Сюда. В этот маленький промежуток, где человек способен вникнуть.
  Поэтому они торопят. Подсовывают готовое. Не дают дойти до понимания. И человек отвечает раньше, чем успевает понять, что реально происходит.
   []
  
  

Ожидания.

  Философ написал ожидания . Но ожидание слово неточное. В нём слышится вокзал, очередь, пятница, которую надо дождаться. Что-то, что придёт само, а ты просто стоишь.
  Философ писал о другом.
  Будущее не лежит впереди готовым к употреблению как вещь в магазине. Его не ждут, как поезд. Оно выращивается из того, как человек живёт сейчас. Тихо, незаметно, из прожитого, из присутствия, из усилия стать тем, кем ещё не стал.
  Подросток, который берётся за задачу чуть труднее прежней, ищет не только решение. Он приучает себя жить с планкой чуть выше сегодняшней. Растит в себе человека, способного на большой замах.
  Девочка, которая снова и снова переписывает песню, пока из неё не уйдёт чужое, ищет не только точные слова. Она приучает себя слышать фальшь. Растит в себе собственный голос.
  А если этой работы нет, будущее всё равно наступает. Только приходит чужим. Уже кем-то выстроенным. Как колея, которую проложили без тебя.
  Вот почему Философ писал не об ожиданиях, а о предстоящем. Ожидание пассивно. Предстоящее это будущее, к которому человек встал лицом.
  У предстоящего, как и у прожитого, была не только длина, но и высота. Длина как далеко человек заглядывал.Высота какую планку это будущее ставит человеку.
  И тут Профессор узнал старую знакомую болезнь: атрофию замаха.
  Бланк не отнимает у человека будущее. Он делает хуже. Оставляет длину и убирает высоту.
  Планы остаются. Цели подбираются. Замаха нет.
  Будущее больше не требует вырасти. Только вписаться.
  Профессор зачеркнул ожидания и написал сверху: предстоящее
  Три слова Философа были распакованы. Три зоны на схеме названы. Но в формуле оставалось ещё кое-что.
   []
  
  

Пауза.

  Философ поставил это слово первым. И не зря.
  Привычно представить, что пауза это когда ничего не происходит. Остановка. Перерыв. Пустое место между настоящими вещами.
  Но Философ писал о другом.
  Для него пауза не остановка и не пустота.
  Да, с виду она может казаться бездействием. А на деле в ней идёт сборка.
  Прожитое, присутствие и предстоящее стягиваются в одну точку. И из этой точки рождается не автоматическая реакция, а действие, у которого есть автор.
  Профессор взял ручку и написал на полях:Пауза = время сборки.
  И сразу стало ясно, почему Философ назвал её матерью выбора. Не помощницей. Не условием. Матерью.
  Потому что без паузы выбор не отменяется он просто не рождается.
  Можно сколько угодно двигаться, говорить, нажимать, соглашаться, решать на ходу. Но если внутри не было этой минимальной длительности, в которой всё сошлось, то это уже не выбор. Это проскальзывание.
  И тут же стало видно, что делают мухлики. Они не крадут у человека час. Не забирают вечер. Не стирают память.
  Они съедают именно эту длительность. Тот короткий промежуток, в котором человек ещё мог остановиться, усомниться, почувствовать и стать причиной следующего.
  И тогда всё остаётся на месте. Слова. Движения. Даже внешняя разумность. Не хватает только одного.
  Сборки. Профессор замер...
  Перчатки.
  Ведь он специально тогда швырнул их на пол после прогулки. Пусть валяются. Хоть это.
  Вышел в прихожую аккуратно у зеркала. Как всегда.
  Швырнул ли? Или только хотел? А руки положили как обычно?
  Он не мог вспомнить. Не потому что забыл. А потому что между пусть валяются и перчатками у зеркала ничего не было. Злость была. Решение было. Момент был. Всё было по отдельности. Но в точку не сошлось. И руки сделали привычное.
  А привычке пауза не нужна.
   []
  Последнее слово. Профессор думал над ним дольше всего.
  
  

Выбор.

  Самое затёртое слово в формуле.
  Кофе или чай. Кеды красные или чёрные. Куртка с капюшоном или без. Выбором теперь называли почти всё, что лежало на витрине и ждало, пока ткнут пальцем.
  Профессор долго смотрел на это слово и вдруг понял: слово правильное. Просто мы сплющили его до вариантиков .
  Философ писал не о выборе у витрины. Он писал о том, кем быть. О том, становится ли человек автором своей жизни, принимая вызов реальности. Или остается автоответчиком.
  Профессор вспомнил маму у калитки. У неё был этот миг. Миг, в котором она могла остаться собой и понять, что происходило с её ребёнком.
  Вот что у неё украли. Не вариант. Не опцию. А тот единственный миг, в котором она ещё могла быть собой.
  Профессор не стал зачёркивать слово выбор . Только написал рядом, мелко:
  Не что взять . А кем быть .
  Отложил карандаш. Перечитал, что получилось:
   Пауза минимальная длительность, в которой прожитое, присутствие и предстоящее успевают стать выбором.
  Потер ладонями лицо. 
  Неплохая работа... и... бесполезная.
  Потому что это формула для одного человека. Для него. Для блокнота. Для мышей, которые и этот блокнот когда-нибудь сгрызут.
  Умная мысль. Правильная мысль. Мёртвая мысль. Как мёртвая вода: сшивает, но на ноги не поднимает.
  По-настоящему хорошая мысль должна быть живой. Должна рождать образ, должна чувствоваться.
  Профессор сидел почти неподвижно... Давно рассвело. Первый луч упал на стол широкий, тёплый, рассеянный.
  Профессор взял со стола лупу и, по детской привычке, собрал солнечный свет в яркую точку... и снова замер. Новая идея проявилась тихо и без спецэффектов.
  Он осторожно прощупал ее на прочность... Убедился, что идея хороша. Положил лупу на стол. Посидел еще немного в тишине и потянулся к ящику, где лежали проволока, стекляшки и деревяшки.
  
  

Выжигатели

  В воскресенье ребята пришли к полудню. У калитки все задержались перед Братцами по разуму.
  Лизка встала перед тем, у которого было написано С суетой не входить , и быстро зашептала:
   Ну Братец, миленький. У меня ещё немного осталось. Но ты меня всё равно пропусти, пожалуйста. Я тихо-тихо буду.
  Шурик издалека махнул фигурке Не нашёл переверни :
   Привет, брателло! 
  Никитич подошел к Братцу с надписью Не спеши соглашаться. Не спеши спорить и похлопал его по плечу как приятеля. Фелиция посмотрела сквозь Братцев, как овца, впитавшая эту мудрость до дна. Арника улыбнулась всем. Эф задержался у калитки дольше других, словно мысленно поздоровался с каждым.
  Профессор ждал на крыльце. Лизка заняла свой командный пост на руках Профессора и они вместе вошли в дом.
  В Сборочной на столе Профессора царил рабочий беспорядок. Стружки, обрезки проволоки, деревяшки, стекляшки, паяльник. И маленькие фигурки. Ножки из медной проволоки, деревянные ботиночки, глаза картонные кружки с нарисованными зрачками. А вместо тела у каждой была круглая стеклянная линза в проволочной оправе.
   []
  Профессор тоже выглядел иначе. Не тревожным, как в прошлый раз. Сосредоточенным. Как человек, который что-то нашёл.
   Что это? Шурик уже тянулся к фигуркам.
   Погоди, сказал Профессор. Лучше поделитесь, вначале, своими впечатлениями. А то мой рассказ вам помешает.
  Рассказали. Все слушали с интересом, каждый со своим. Шурик, Арника и Никитич уже поделились друг с дружкой наблюдениями и теперь слушали друг друга так, как читают знакомую книгу. Лизка слушала так, как дети слушают сказки эмоционально с полным погружением в рассказ. Фелиция делала вид бывалого мудреца, мол, я это всё знаю наперед, удивить меня нечем. Эф с Профессором слушали вдумчиво, иногда уточняя детали.
  Когда ребята замолчали, Эф сказал:
   Ничего себе переплелось тут всё... Один человеку его прошлое портит. Другой сверху красивое чужое кладёт. Третьи всё время торопят. И почему-то кажется, что это не случайно... будто бы кто-то за ними стоит...
   Агенты согласованного воздействия, многозначительно вставила Фелиция и поправила очки.
  Профессор задумчиво посмотрел на Эфа, потом на Фелицию. Лизка уже собралась что-то брякнуть, но спохватилась, вспомнив Братца у калитки, и даже зажала себе рот ладошкой.
  Профессор ещё немного посидел, потом оглядел пёструю компашку и сказал:
   Агенты... Хорошее слово. Знаете, я всю ночь пытался понять, что именно они в человеке портят. Бьют по-разному, а ломают одно и то же. Не силу. Не живость даже. Но что? Как это не просто понять, но и почувствовать?
  Он кивнул на фигурки.
   Они стали ответом. Это у меня способ такой думать придумаю необычный мир, а он подсказывает ответы. Когда сложное становится историей, его проще почувствовать.
  Он взял одну из фигурок и повертел в пальцах.
   Это Выжигатель. Я придумал его позавчера ночью. Представьте, что это не просто стекляшка и проволока, а существо из очень далёкого мира.
  Лизка аккуратно потрогала Выжигателя, словно опасаясь, что от неаккуратного обращения он или развалится, или обидится.
   Жили Выжигатели на особенной планете, продолжил Профессор. Огромный деревянный Шар. Гладкий, тёплый, медового цвета. Живой. Если приложить к нему ладонь можно почувствовать: под древесиной кругами ходит тёплый сок.
  Профессор ненадолго замолчал.
   Но пока Шар гладкий, жизнь в нём заперта внутри. Поэтому Шару нужно было помочь нужно было дать ему возможность дышать. А дышал Шар через крохотные канальчики.
   Как капилляры? спросил Эф.
   Похоже. Эти канальчики создавали очень красивые узоры. Вот только была у них одна важная особенность сам открыть в себе эти Узоры Шар не мог. Для этого и нужны были Выжигатели.
  Он чуть приподнял фигурку.
   Выжигатели были маленькими: ножки, ручки, глаза а всё туловище одна большая линза. Этой линзой Выжигатель собирал свет в яркую точку. И там, где точка касалась Шара, дерево раскрывалось появлялся Узор, и Шар в этом месте начинал дышать.
   Узоры как листочки на дереве, что ли? спросила Лизка.
  Профессор обрадованно поглядел на лисичку:
   Точно. Узоры Шара как листья у дерева. И так же как листья отдают кислород и наполняют воздух жизнью так и Узоры наполняли воздух планеты жизнью. Чем больше Узоров тем легче дышалось всем.
  Профессор взял со стола фигурку с большой чистой линзой. Рядом с паяльником лежала стопка деревянных дощечек гладких, размером с ладошку. Одну он подвинул под солнечный луч и поднёс к свету фигурку. На дощечке вспыхнула белая точка.
  Он задержал руку. Точка стала ярче, плотнее. Через секунду пошёл тонкий дымок. На дереве осталась тёмная отметина.
   Вот, сказал Профессор. След. Начало Узора.
  Он убрал фигурку от света и показал дощечку. Отметина была маленькая, но чёткая не пятно, не царапина. Потом показал на дымок, ещё висевший в воздухе.
   В мире Выжигателей это не просто дым. Шар ведь живой. Когда свет через линзу касается дерева и открывает канальчик дерево в ответ отдаёт живицу. Знаете, как у настоящего дерева поцарапаешь кору, и выступает смола? Вот и тут. Только прозрачная, тёплая, лёгкая. Поднимается и оседает на линзе тонким слоем.
   А линза от этого растёт, верно? спросил Никитич и показал на фигурку маленького Выжигателя.
   Верно. Вот почему у старого Выжигателя линза большая. Не потому что долго жил. А потому что много раз оставлял свой след.
  Профессор посмотрел на всех и сказал:
   А дальше начинается самое интересное. Когда дыхание Шара проходит через форму Узора, оно начинает звучать. Как воздух во флейте. Каждый Выжигатель создает свой Узор и каждый звучит по-своему. А еще часто бывало так: услышит Выжигатель чужую мелодию и вдруг придумает свой собственный Узор.
  Он опустил фигурку на стол.
   А чем больше на Шаре непохожих Узоров, тем богаче он звучит.
  Профессор помолчал. Потом сказал:
   Это если всё идёт как надо. Но бывает иначе.
  Он взял третью фигурку.
   Это Мурзик, сказал Профессор.
  Линза у Мурзика была мутной, словно запотевшая изнутри.
  Профессор подвинул чистую дощечку под луч. Поднёс фигурку Мурзика к свету, замер. На дереве появилось расплывчатое пятно. Тёплое, рыхлое. Но точки не было.
  Профессор ещё немного подержал фигурку, потом отвёл её от света.
   Свет тот же, сказал он. Линза большая. Но она уже не собирает свет в точку. Следа нет. Узора не будет.
  Потом взял четвёртую фигурку.
   А это Копик, представил Профессор.
  Линза у Копика была большая, чистая. Профессор подвинул ещё одну дощечку. Но прежде чем поднести Копика к свету, достал из ящика кусок фольги с вырезанной звёздочкой и положил поверх дерева.
  Лизка вытянула шею:
   Ой...
  Профессор поднёс фигурку к свету. Сфокусированный луч упёрся в фольгу и прошёл только там, где был вырез. На дереве осталась ровная, аккуратная звёздочка.
  Профессор снял фольгу и показал дощечку.
   Тут другая беда. Копик старался. По-настоящему. Но фольга решила за него. И Узор получился чужой.
  Профессор взял пятую фигурку.
   А это Мотик.
  Линза у Мотика была чистой. Но ручки у него были сделаны не из проволоки, а из маленьких пружинок, поэтому ладошки Мотика болтались без остановки.
  Профессор подвинул чистую дощечку. Поднёс Мотика к лучу. На дереве собралась белая точка.
   Лизка, помоги мне, сказал он. Поторопи мою руку. Не толкай и не дёргай. Просто поторопи так, как ты умеешь. А то чего она медленная как черепаха.
  Лизка сразу оживилась:
   Ну давайте уже! Чего ждать? Быстрее! Вот же! Всё понятно же!
  Профессор чуть повёл фигурку вперёд, быстрее, чем нужно. Точка вспыхнула, собралась и тут же сорвалась. Снова собралась, снова сорвалась. Дымка не было.
   Линза прекрасная. Свет есть. Всё на месте, сказал Профессор. Но паузу съели. Не дали додержать. Не дали точке дозреть. Узора нет.
  Он посмотрел на ребят.
   Я вам сейчас рассказал сказочку. Но вы же догадываетесь, что она не про деревяшки?
  Дети переглянулись. Эф смотрел на дощечки все пять в ряд. Лизка осторожно взяла Мурзика и погладила его мутную линзу. Бедненький... прошептала она.
  Никитич с прищуром посмотрел на Копика и фольгу.
   Копик это Бланк с Трафаретом своим вонючим.
  Профессор вопросительно посмотрел на Никитича.
   Та девчонка с мелом. Она ведь свою собаку сама стёрла. Никто не заставлял. Просто рядом бабочки появились ровные, красивые. И всё. Собаку сандаликом.
  Он показал на фольгу.
   Вот прямо как эта штука. Ничего не ломает. Ничего не запрещает. Просто лежит сверху мол, вот так надо. И дальше ты уже сам стираешь своё.
  Профессор медленно кивнул:
   Да. Не ломает. Не запрещает. Подсовывает форму.
   Собачку жалко, тихо сказала Лизка.
  Шурик уже смотрел на Мотика на его мелко подрагивающие ручки.
   А Мотик мухлики. Сто процентов.
   Почему? спросил Профессор.
   Ну вот же, Шурик ткнул пальцем в пружинки. У него всё есть. И линза нормальная. И точка уже почти собралась. А с такими ногами точку не удержишь. Вечно что-нибудь дёрнет.
  Он помолчал и добавил хмуро:
   Как у Гендоса тогда. Всё же уже было палки, место, одеяла чуть не потащили. Между давай и пошли всего секунда. И в эту секунду он полез за жужулой. Всё. Нет вигвама.
  Шурик кивнул на Мотика.
   Вот прямо как тут. Шло нормально и опа, сорвалось. Даже не начиналось толком.
  Эф молча кивнул. Он эту секунду знал.
   Да, сказал Профессор. Мухлики бьют по паузе. Съедают ту секунду, в которой замысел мог стать Узором.
  Арника всё это время смотрела на Мурзика. Потом сказала тихо:
   А Мурзик это Савва.
  Все повернулись к ней.
   Помните, я про забор рассказывала. Про бабу Нюру и про Суздаль.
  Она помолчала, подбирая слова.
   У бабы Нюры забор остался тот же. Никто его не трогал. А она вдруг стала им стесняться. Будто память о заборе помутнела.
  Арника посмотрела на Мурзика.
   Вот и у него. Линза вроде целая. А ясность исчезла, муть появилась. Как у бабы Нюры.
  Профессор посмотрел на Арнику.
   Помните, Узоры наполняют воздух жизнью? Так вот, если кто-то отравит старые Узоры они никуда не денутся. Но воздух от них пойдёт уже не чистый. Как гнилое дерево: стоит на вид как прежде, а вокруг тяжело и прело. Выжигатель этим дышит и линза его понемногу мутнеет. Вот что Савва сделал с бабой Нюрой. Забор на месте. Память о нём на месте. Но память отравлена и всё, что через неё видно, стало мутным.
  
  

Диагноз

  Профессор посмотрел на дощечки у фигурок Выжигателей. Один ясный след, аккуратная звёздочка и две чистых. Взял фигурку Выжигателя и покрутил его в пальцах.
   Ну вот сказал он. Что делают агенты, более-менее ясно. Но ночью меня мучил другой вопрос: к чему вся эта их работа приводит?
   Люди тупеют? предположил Шурик.
   Делаются ненастоящими, сказала Арника.
   Огонёк слабеет, сказал Эф. Не гаснет. Просто как будто забывает, зачем горит.
   Кусаться начинают, сказала Лизка. Потому что когда внутри пусто, начинаешь кусаться.
   Нарушается самоуправление личности, важно сказала Фелиция. А дальше существо делается удобным, рыхлым и концептуально жалким.
   Человеком потом проще рулить, сказал Никитич.
  Профессор кивнул.
   Всё так. И даже хуже, сказал он. Человек перестаёт быть хозяином своей жизни.
  Профессор не стал ничего добавлять. Он взял листок, положил его перед собой и придвинул к краю стола. Потом поставил рядом здорового Выжигателя прямо перед собой, как натуру.
   []
   Сейчас покажу, почему, сказал он.
  Профессор быстро набросал в центре листа Выжигателя. Подвёл стрелку к линзе и подписал: Прожитое (что было) стержень.
   Вся жизнь человека всё, через что он прошёл работает вот как эта линза. Через неё он смотрит на мир. И чем больше прожил по-настоящему тем яснее видит. Что важно, а что шум. Где настоящее, а где подделка. Это его стержень. Своя земля под ногами.
  Сбоку набросал Мурзика с мутной линзой.
   У бабы Нюры этот стержень был. Она понимала, что ей дорого, а что мишура. Не просто прожила а через многое прошла и вынесла своё.
  Ткнул ручкой в мутную линзу.
   Савва замутил ей линзу. Всё прожитое на месте а опереться не на что. Как будто собственную жизнь забыла.
   []
  Профессор нарисовал стрелку к глазам и рядом: Предстоящее (что будет) к чему тянется, замах.
   А это то, что у человека впереди. Каждый человек куда-то тянется. Чего-то хочет. О чём-то мечтает, чего-то боится. Может, и сказать не может к чему, но чувствует точно.
  Сбоку он быстро набросал Копика фигурку с кусочком фольги перед линзой.
   А Бланк подсовывает трафарет. Человек старается, выкладывается а узор получается не его. Чужая форма. И самое обидное он уверен, что сам выбрал.
   []
  Профессор нарисовал стрелку к ножкам и подписал рядом: Присутствие (что сейчас) способность вникнуть.
   Жизнь ведь летит. Что-то происходит каждую секунду. Кто-то что-то сказал надо ответить. Предложили готовое проще взять. Обидели хочется сразу огрызнуться.
  Сбоку появился Мотик на пружинках.
   А чтобы ответить по-своему, а не как попало нужно хотя бы на секунду остановиться.
  Карандаш ткнул в пружинки.
   Мухлики как раз её и съедают. Торопят. Подталкивают. Не дают остановиться вовремя.
   []
  Профессор положил карандаш.
   Вот почему это так опасно, сказал он. Человек вроде живёт. Только перестаёт быть хозяином своей жизни. Сам этого не понимает. Но чувствует: живёт как-то не так. Пусто как-то, безрадостно. Будто всё на месте а внутри чего-то главного не хватает.
  Лизка посмотрела на рисунок:
   А руки?
  Профессор улыбнулся ей и дописал: Обнимать
   Да, сказал он. Без этого никак. Без этого всё остальное - фигня на постном масле.
   []
  Стало тихо. Эф смотрел на дощечки. Арника в окно. Лизка прижалась к Фелиции и не вертелась. Никитич взял со стола обрезок проволоки и медленно сгибал и разгибал его. Потом сказал:
   Хорошо. Мы поняли, что ломается. Поняли, кто ломает. А чинить как?
  Профессор ответил не сразу. Не потому что думал как ответить, а потому что ответа не было.
   Я могу измерить. Могу показать, где падает. Могу назвать, кто стоит за каждым повреждением. Но как это чинить не знаю.
  Он развёл руками по-настоящему, не театрально. Как человек, который зашёл в тупик.
   Ну так мы же можем, сказал Шурик. Друг другу подсказать.
  Никитич покачал головой.
   Друг другу да. А дальше? Я выйду отсюда и там будут не только мы. Думаешь, они тебя услышат через мухлю? Скажешь: У тебя проблема , а он: Всё нормально, отвянь . Это как с мусором. Втроём можно не мусорить. Но если весь двор загадили жить всё равно будешь в помойке.
  Арника кивнула:
   Ника так Тане и говорила: Мне кажется, мы перестали дружить . А Таня ей: Ты токсичная.
  На этот раз молчали долго. Фелиция открыла рот, чтобы что-то произнести, и закрыла. Событие редчайшее. Профессор сидел неподвижно.
  Лизка теребила ухо и словно бы разговаривала сама с собой. Потом вздохнула:
   Жалко Мурзика... Он же сам не видит, что с ним. И сказать ему некому... Вот у Эфа есть эфики, у него помощь всегда с собой... Правда, Эф?
  Лизка посмотрела на Эфа. И все посмотрели на Эфа. Кажется, с пониманием. Один Профессор не понимал ничего.
   Эфики?
  Эф потёр лоб:
   В самом деле... А ведь может быть...
  Профессор ждал. Эф посмотрел на Арнику:
   Арника, прочти свой рассказ, а? Я сейчас так складно не расскажу.
   Легко, сказала Арника.
  Она достала из рюкзака тетрадку пухлую, в клетку, с загнутыми уголками и растрёпанным корешком. В неё Арника записывала всё, что с ними случалось: рассказы Эфа, их собственные истории, даже куски будущей книги про Тёмную планету. Полистала, нашла нужное место и начала читать.
  
  

Как появились эфики

   []Эф сидел на подоконнике Института детства и волшебства и смотрел в окно. В Древограде было тихо: дома-ветви слегка покачивались, народу на улицах было немного.
  Эф уже хотел достать из сумки книгу и почитать, как вдруг снизу донёсся восторженный крик:
   Фелиция! Фелиция, иди сюда! Быстро!
  Эф узнал Лизкин голос и машинально улыбнулся - в этой необычной лисичке было столько позитива, энергии и слов, что хватило бы сотню обычных.
  - Смотри кого я нашла! - услышал Эф голос Лизки, - Я таких никогда не видела! Какой он милый! Пушистенький! Смотри, кажется он стесняется! А может это пришелец? Из другого Древограда! Круто, скажи!
  - Хм... Необычный субъект... Возможно, ты права, коллега, но нужно доказать это используя научный метод, - теперь важно и неспешно говорила Фелиция, которая считала себя самой умной овцой Древограда.
  Никто не мог упрекнуть ее в предзвзятости - хотя бы потому, что она была единственной в Древограде овцой.
  - Да, конечно! Только научно и методично! Но давай его назовем как-то! А то без имени вообще неясно кто он!, - тараторила Лизка, - Давай назовем его Жориком, а?
  Эфу тоже стало интересно, ему захотелось в компанию. Он подошел к друзьям и посмотрел. Это был обычный вупит, существо не то, чтобы редкое, скорей стеснительное.
   []В голове мелькнула мысль - сейчас он им скажет, а они такие "вау, Эф ты такой умный", а он скромно мол, что вы, что вы... Эф улыбнулся своим мыслям и вклинился в разговор подружек:
  - А я слушаю-слушаю... Думаю - кого они тут нашли? А это же обычный...
   []
  Тут он осекся, потому что Лизка резко обернулась и с нажимом сказала:
  - Эф, не надо... Мы сами.
  И отвернулась. Фелиция тоже обернулась на секунду и сверкнула глазами. Затем подруги опять погрузились в свое занятие.
  Эфа словно стукнули пыльным мешком... Горло сжалось, щеки вспыхнули, в животе пусто. Боль, обида, чувство отверженности - всё это в один миг обрушилось на него. Хотелось уйти туда, где никто не увидит. 
  На чердак, там Эф иногда сидел в одиночестве.
   []
  На чердаке было почти темно, лишь через крохотное окошко сверху пробивался луч света. Когда глаза привыкли к полумраку, он понял, что одиночество отменяется - в древнем кресле уже сидел старый знакомый.
   Михайло Васильевич, сказал Эф, Не знал, что Вы тут. Я пойду.
   Судя по твоему виду ты уже откуда-то ушел, ответил ученый, Рассказывай, что там?
   Да... Ничего.
   А как зовут это ничего?
   Ну... Лизка с Фелицией открытие сделали вупита нашли...
   А ты?
   Хотел им сказать...
   А они?
   Иди, сказали, отсюда умник...
   Больно?
   Неприятно...
   Неприятно, мой друг, это когда ботинок жмёт.
  Помолчали. Первым нарушил молчание ученый:
   А помнишь ты раньше донимал всех вопросом: "Что значит быть человеком?"
  Эф усмехнулся.
   Еще бы... Все отбрыкивались типа спроси что-нибудь полегче. Федор Михалыч только ответил: "Быть человеком это быть тайной, которая разгадывает себя сама". Объяснил, называется, классик.
  Ученый тоже хмыкнул, ему нравилась эта фраза знаменитого писателя.
   Ну да, сказал он, Но есть вопросы, на которые нельзя просто так взять получить ответы. Их добыть нужно. Понимаешь?
  Эф покачал головой, дескать: "не очень".
  Михайло Васильевич посмотрел на пятно света на полу и спросил:
   Видишь свет? Но не пятно света, а сам свет?
  Эф покачал головой:
   Воздух чистый, его не видно.
  Михайло Васильевич:
   Свет невидим пока с чем-то не столкнется, пока не осветит что-то собой...
  А теперь представь, что свет это ты. Бывают минуты и даже часы, когда вроде бы ничего не происходит и ты в этот момент невидимка.
  А вот когда ты сталкиваешься с какой-то сложной ситуацией ты становишься видимым.
  Эф нахмурился, пытаясь представить себя светом. "А ведь странно", подумал он, "в самом деле невидим, пока во что-то не упрусь..."
  Михайло Васильевич, подождал и потом спросил:
   Знаешь, что случилось сейчас там внизу?
  Эф вопросительно посмотрел на профессора.
   Смотри, Михайло Васильевич хлопнул рукой по креслу.
  Пыль, копившаяся годами, взлетела в воздух и заискрилась в луче света, который словно сбросил шапку-невидимку.
   Внутри тебя так же взметнулись частички твоей души, которые ситуация с Лизкой и Фелицией высветила. Желание быть вместе с друзьями, обиду, горечь. То, что случилось внизу помогло сделать их видимыми. Понимаешь?
  Эф кивнул.
   И раз они стали видимыми ты можешь к ним присмотреться и подумать, что это такое сейчас поднялось из глубины души... И если что-то поймешь то чуть-чуть разгадаешь свою тайну. Вот она, твоя тайна, Эф. Не где-то в далёких мирах, а здесь, внутри.
  Эф закрыл глаза и попробовал присмотреться. Но вместо одного понятного чувства обнаружил внутри... гвалт. Как будто там разом заговорили несколько человек и каждый тянет в свою сторону.
  Он открыл глаза и растерянно посмотрел на профессора:
   Михайло Васильевич... Там не одно. Там много. И все орут.
  Профессор рассмеялся:
   Вот-вот, дорогой Эф. То, что творится в нашей душе, больше похоже на восточный базар, чем на лекцию в планетарии. Масса народу, все орут, всем чего-то надо...
  Эф ухмыльнулся:
   Точно. Базар. Один кричит хочу вместе с друзьями зажечь. Другой орет я знаю, слушайте меня, я тут главный! Третий вопит от боли его оттолкнули и не приняли в компанию.
  Профессор тоже улыбнулся:
   Вот-вот. И с каждым ты можешь познакомиться поближе, понять его получше. Представляешь?
  Эф молча кивнул какая-то мысль крутилась в голове, но он не мог ее поймать...
   Есть! наконец вырвалось у него. В голове сложилась четкая картинка, Вначале Лизка и Фелицией не знали кого нашли. А потом дали ему имя и им сразу стало проще про него говорить! Я тоже не знаю, что за "базарные человечки" у меня внутри пока не назову их.
  Эф радостно посмотрел на профессора, тот молча кивнул с восхищением: "ай, молодца".
  Эф задумчиво прищурился и пробормотал:
   Как бы их назвать...
  Взгляд его блуждал по чердаку в поисках подсказки... Вдруг он остановился на запыленном и тусклом зеркальце, в котором отразился краешек его головы.
   Эфики! Я буду звать их эфиками!
  Эф сиял как новогодняя ёлка. Михайло Васильевич тоже обрадованно хлопнул себя по колену, потом взял блокнот и стал что-то рисовать.
  Эф успокоился, замолчал, уперся взглядом в пол, что-то бормоча про себя. Потом, видимо додумал и посмотрел на Профессора:
   Михайло Васильевич, я придумал. Всё стало просто, смотрите. Эфик Вместе хотел быть вместе с друзьями. Эфик Важничанья хотел блеснуть своей эрудицией. А эфик Обиды чувствовал боль, когда его не оценили и не приняли.
  Михайло Васильевич неторопливо кивнул, потом сказал:
   Ещё секундочку.
  Добавил рисунку несколько штрихов, вырвал лист из блокнота и протянул Эфу. На рисунке были три человечка с огненными головами маленькие копии Эфа.
   [] Прикольные, сказал Эф. Спасибо, Михайло Васильевич.
   Сейчас их трое, сказал учёный. Но будут и другие. Каждая новая ситуация будет поднимать новую пыль.Эф аккуратно сложил рисунок и убрал в сумку. Посидел ещё секунду. Потом встал и пошёл к лестнице. Внутри по-прежнему было шумно эфики всё ещё галдели. Но теперь Эф различал их голоса.
  Снизу доносился Лизкин голос она что-то рассказывала вупиту. Фелиция бубнила своё научное.
  Эф улыбнулся и начал спускаться.
  
  

Аксиания

  Арника закрыла тетрадку. Лизка подбежала к Эфу и обняла его.
   Эф, миленький, покажи эфиков. Они такие хорошенькие, я их так люблю.
  Эф улыбнулся. Медленно сложил ладони одна над другой как будто собирался лепить снежок. Не прижал. Между ладонями осталось круглое пустое место.
  Замер на секунду. На другую. Все смотрели на его руки. Потом Эф осторожно снял верхнюю ладонь.
  В нижней, словно в плошке, стоял человечек. С огненной головой, в футболке с огоньком на груди. Он переступил с ноги на ногу, быстро огляделся и сразу стало видно: ему уже интересно всё вокруг.
   []
   Почемучкин, миленький! просияла Лизка и протянула ему палец.
  Почемучкин с удовольствием пожал палец обеими руками и радостно посмотрел на Лизку.
   Почемучкин, сказал Эф. Самый младший из моих эфиков. Но ему до всего есть дело. Пока не разберётся, как что устроено, не отстанет.
  Эф сложил ладони ещё раз. И ещё.
  На столе рядом с Почемучкиным появились двое.
  Один в пиджачке и круглых очках спокойно сошёл на стол, кивнул ребятам так, будто они давно знакомы, и сел на край дощечки. Не суетился. Оглядывал комнату неторопливо, словно хотел понять, что тут главное.
   Это Целин, сказал Эф. Он всегда ищет, зачем.
  > []
  Другой в тельняшке спрыгнул на стол и встал, расставив ноги, руки в карманы. Уверенно, по-хозяйски. Оглядел фигурки Выжигателей, задержался взглядом на Мурзике будто уже прикидывал, где без него не обойдутся.
  Никитич, тоже в тельняшке, усмехнулся и протянул ему кулак. Храбров тоже усмехнулся старому знакомому и стукнул по его кулаку своим крохотным, но крепким.
   А это Храбров, сказал Эф. Туда, куда другие не решаются, он идёт первым.
  Профессор смотрел на троих человечков на столе. Потом перевёл взгляд на Эфа. Потом снова на человечков. Он слышал рассказ Арники и всё равно к этому нельзя было подготовиться. 
   Значит, внутреннее всё-таки может стать видимым, тихо сказал Профессор.
  Почемучкин тем временем уже стащил со стола обрезок проволоки и деловито прикидывал, куда его пристроить. Лизка тут же подключилась притащила стружку, деревяшку. Они о чём-то зашептались и принялись строить.
  Целин наблюдал за разговором с края дощечки. Храбров стоял рядом с Мурзиком, скрестив руки.
  Профессор смотрел на эту картину. Потом сказал:
   У тебя есть кому помочь изнутри. А у Мурзика?
  Эф понял.
   У Мурзика нет. Но могут появиться. Так же, как у меня. Мне было больно и я не убежал. Остановился. Присмотрелся. Назвал.
  Шурик нахмурился.
   Допустим. Но у тебя они вон ходят, трогают, здороваются. А у меня внутри шум. Как в этом шуме вообще кого-то различить?
  Эф задумался. Потом честно сказал:
   Не знаю. У меня они как-то сами обжились. Я ничего для них не строил. Они просто есть.
   Типа чертоги разума? вдруг сказал Никитич.
  Лизка не отрываясь от стройки протянула:
   Чивооо?
   Шерлок Холмс, объяснил Никитич. Сыщик. Самый крутой из всех придуманных. Так вот, у него в голове целый дворец. Комнаты, коридоры, полки. Всё, что узнал, кладёт на полку. Надо вспомнить закрыл глаза, зашёл в нужную комнату, взял.
   Типа библиотеки в голове? спросила Арника.
  Никитич подумал немного.
   Скорее музея... Только ты сам его построил и знаешь, где что лежит.
  Фелиция встрепенулась разговор наконец вышел на её любимую территорию.
   Метод локусов, сообщила она. Древняя штука. Ещё греки придумали, римляне доработали. Между прочим, до сих пор используется чемпионами по запоминанию. Научно доказано.
   Респект грекам, сказал Никитич.
  Фелиция приосанилась нечасто её научный вклад оценивали по достоинству.
   Но чертоги это же склад, сказал Профессор словно размышляя вслух, Шерлок туда кладёт и потом достаёт. А эфики...
  Он посмотрел на стол. Лизка с Почемучкиным уже вовсю строили городок из стружек и проволоки разрастался. Храбров забрался на стопку книг и оглядывал комнату как с вышки. Целин сидел у фигурки с мутной линзой и, кажется, о чём-то думал.
   ...а эфики не лежат по полкам, закончил Профессор.
   Они живут, сказала Арника и посмотрела на Почемучкина. Ходят, спорят, лезут куда не просят.
   Ага, целый город получается, сказала Лизка, ни к кому не обращаясь.
  Арника благодарно посмотрела на увлечённую стройкой лисичку. Потом сказала:
   Город. Не чертоги город. В городе каждый живёт по-своему, но все вместе. Есть улицы, есть площади, есть закоулки. У каждого своё место. Но если надо все собираются.
  Шурик постучал пальцем по столу:
   Ну, значит... город аксов.
  Он сказал это почти на пробу и сам замолчал, будто прислушивался хорошая фраза или так себе.
   Аксоград, тут же предложил Никитич и сморщился. Нет. Какой-то автобусный.
   Аксполь, сказал Профессор.
   Похоже на лекарство, заметила Фелиция.
  Лизка захихикала.
  Арника смотрела в стол, будто ждала, когда слово само поднимется. Потом подняла голову:
   Аксиания.
  Слово повисло в воздухе и вдруг встало на место. Лизка нараспев повторила:
   Аксиания...
  Шурик медленно кивнул:
   Хм... Интересное...
  Никитич прищурился:
   У каждого своя. Свой город. Свои эфики. Свои улицы.
  Помолчали. Слово стояло на месте. Но дальше был тупик.
   Красиво, сказал Никитич. Но как туда попасть? Не скажешь же Нике: Построй себе Аксианию . Она спросит как?
  Шурик провёл пальцем по краю дощечки.
   Значит, надо не объяснять. И не уговаривать. А как-то так... чтобы у человека внутри само сдвинулось.
  Стало тихо. Профессор посмотрел на стол. Эфики возились у городка из стружек, который Лизка с Почемучкиным начали строить раньше. Теперь включились все: пытались изогнуть обрезок проволоки в арку. Почемучкин держал, Храбров гнул, Целин показывал куда. Арка не давалась проволока пружинила. Но они не бросали.
  Профессор тихо повторил:
   Сдвинулось... Вот в чём дело. Я ведь всё это время думал, что понять уже почти сдвинуть. Понял, как устроено повреждение, значит, почти помог. А ничего не сдвинулось. Ни у кого. Потому что я всё время понимал, а нужно было решиться. Сделать замах.
  Он посмотрел на фигурки. На дощечки. На детей, которые сами опознали всех трёх агентов.
   Я ведь сегодня ничего большого не сделал. Стекляшки, проволока, деревяшки. Но вы сами всё увидели. Сами. Я только дал потрогать.
  Он помолчал.
   Я всё думал: замах это поднять планку. Задачу труднее. Проект смелее. Замах мастера. Это немало мастер поднимается над задачей. Но над задачей это ещё не над собой.
  Он посмотрел на эфиков, которые всё ещё возились с аркой.
   Но планку можно поднять ещё выше. Замах мастера самому взяться за трудное. А замах творца это когда вокруг тебя раскрываются другие.
  Он замолчал. Словно и сам только сейчас понял, что сказал. Арника медленно кивнула:
   Главное не для себя одного. И не для других. А со всеми вместе и для всех.
  Стало тихо. Не тяжело а так, как бывает, когда сказанное ещё оседает.
  Лизка посмотрела на дощечки. Её взгляд остановился на последней, той, что стояла рядом с Мотиком. Той самой. Ну давайте уже! Быстрее! и точка срывалась, срывалась, срывалась.
  Подумала. Подвинула под луч дощечку. Потом взяла Мотика. Пружинки на его ручках мелко задрожали.
  Поднесла к свету.
  Точка собралась не сразу тонкая, неровная. Пружинки подрагивали. Точка плыла. Лизка повела фигурку чуть вперёд, по привычке, торопливо и вдруг остановилась.
  Замерла. Пружинки дрожали. Рука нет. Точка стала ярче. Плотнее. Пошёл тонкий дымок.
  Лизка держала.
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"