Вдевала Василиса нитку в иголку тринадцатый раз за ночь. Спинушка онемела, единым гулом исходилась до ломоты тягучей, но матушка строго-настрого велела закончить отцовский кафтан к рассвету. Сама же она ещё с вечера сидела над прохудившимся тулупом, штопала его до ломоты в глазах. Рядом на печи зашевелилась младшая сестра, потянула хмуро, бесцеремонно выдернула из-под головы Василисы край теплого лоскутного одеяла. Сонно пробормотала что-то и натянула его до самого носа. Василиса лишь молча сжалась в комок на самом краю лавки. Знобило её, зубы поджимала, а вслух ни словечка не проронила

Вспоминала, как вчера до заката скребла ледяное крыльцо больной соседки, как отдала свой сытный обед брату, как сестра без спросу унесла единственное серебряное колечко память об усопшей бабуле. Не умела Василиса молвить слово нет. Умела только тихо кивать, сглатывать горькие слезы да делать чужое дело. Горло её словно ледяным обручем стягивало каждый раз, когда обида подступала, но уста оставались сомкнутыми. И плата за это молчание уже настигала её, кралась бесшумной тенью.

Настало утро. Подошла девица к тяжелой дубовой бадье, зачерпнула студеной воды, чтобы освежить заспанное лицо, да так и замерла с поднятыми ладонями. Вода стекала, а рук словно и не было. Пальцы стали подобны стеклу мутному, через них виднелось деревянное дно . Кожа истончалась, таяла, превращаясь в призрачный морок.

Вспыхнул тогда в её памяти сон страшный, что привиделся седмицу назад. Явилась ей покойная бабушка посреди темной чащи, покачала головой и изрекла: Ежели будешь всем угождать да под чужую дудку плясать себя потеряешь. Да так потеряешь, что никто вовек не сыщет. Сроку тебе семь дней, и ни днем больше! Тогда Василиса не поверила, отмахнулась, побежала дальше чужие прихоти исполнять.

Теперь же кровь застыла в её жилах от ужаса. Пальцы таяли, точно свеча восковая. Затрепетала душа её от угасания, забилось девичье сердце испуганной птицей в тесной клетке. Взяло её хладное оцепенение: еще пара дней такого человекоугодия и растает она, не оставив даже тени на стене. Вспомнила девица шепотки деревенские о колдунье лесной, что живет у самой черной трясины и цену человеческого бытия знает . Либо сгинуть здесь, став пустым местом, либо идти в логово к хозяйке чащи. Схватила Василиса платок и бросилась прочь из избы.

Тропка лесная сразу повела в глушь, заросла густым мхом, чаща встретила девушку недобрым чужим гулом. Лес не хотел пускать чужачку: тяжелые ветки хлестали по лицу, но не оставляли царапин сучья просто проходили сквозь её прозрачные щеки. Ноги наливались свинцом, лапти вязли в липкой грязи. Возле болотных кочек рос чахлый куст волчьего лыка. Его тонкий стебелёк с маленьким блеклым цветком неестественно гнулся к сырой земле в заискивающем, угодливом поклоне, готовый безропотно сносить чужие тяжелые шаги, подставляя под удар свою хрупкую завязь. Василиса содрогнулась, узнав в этом ядовитом поклоне себя саму, зажмурилась и прибавила шаг. Зыбкие руки сквозь туман проходили, но она собрала дух в кремень, рванулась из черной тины и пошла напролом.

У самого края болота высилась избушка. Внутри воздух стоял тяжелый, затхлый, он плавил грудь изнутри, а тени изгибались по углам, словно насмехаясь над девичьей бедой. За веретеном сидела косматая старуха, её сухие пальцы, похожие на когти хищной птицы, резко крутили колесо, вытягивая серую грязную пряжу.

Явилась-таки, угодница бесплотная? булькнула старуха, обнажив желтые зубы. Думаешь, ты дорога им? Для них твоё Я лишь ценная шкурка, из которой они рады сварганить похлёбку и съесть всей семьёй за ужином.

Василиса упала на колени, взмолилась, стала просить работы, тяжелого труда, чтобы искупить проклятие. Но та лишь зло ухмыльнулась и качнула головой:

Не руками тебе работать надобно, девка, а духом. Физический труд тут не подмога. Границы свои держать не умеешь, вот тебя и растащили по кусочкам.

Старуха резко подалась вперёд, ухватила Василису за запястье и повязала вокруг её руки три серые нити чужих ожиданий. Впились они в полупрозрачную кожу, затянулись туго.

Вот тебе три узла, три твоих зарока, прошипела она. Иди обратно в избу и верни то, что твое по праву. Пока не отстоишь свое Я перед матерью, сестрой да братом нити не спадут. Каждая нитка держит твою покорность. Оборвешь их вернешь плоть. Ступай!

Вернулась Василиса в избу к обеденному часу, ведомая отчаянием и закипающей, яростью. Внутри неё всё горело от боли, серые нити на запястье жгли руку, точно раскаленная медь. Младший брат с криком подскочил к столу, по-хозяйски потянул руки к её миске, намереваясь отобрать последнюю похлебку. Щёки его ввалились, а глаза блестели от голода. Василиса изголодалась, устала, внутри заворочался раздирающий ком обиды. Перехватила она руку брата с такой силой, что тот взвыл, вырвала ложку и сама съела весь обед дочиста, а пустую миску с грохотом швырнула на пол: Сам прокормишься, не маленький! Хватит с моей шеи кормиться! В тот же миг *ХРУСТ!* первая нить на запястье лопнула с оглушительным звоном. Да только лопнула она грубо, с яростью, рванула кожу и оставила глубокий, сочащийся кровью рубец. Пальцы на одной руке мгновенно потяжелели, обрели плотность.

Сестра в углу сидела, перед зеркальцем крутилась, примеряя бабушкино серебряное колечко. Василиса подлетела к ней коршуном, больно рванула за запястье, сорвала украшение: Моё! Еще раз без спросу тронешь руки оборву, по миру пущу! Сестра прижала ладонь к груди и заплакала не от боли, а от испуга. И снова *ХРУСТ!* вторая нить разорвалась, оставив рваный багровый след. Запястье горело, но рука стала осязаемой, тяжелой.

Тут матушка в избу вошла, нахмурилась, швырнула ей в грудь отцовский кафтан: Живо берись за иглу, негодница! Нечего без дела рассиживаться! Под глазами её лежали тёмные круги, а пальцы были исколоты иглой. Василиса выпрямилась, глаза её налились безумным огнем. Схватила она тяжелые портновские ножницы и с размаху вонзила их в бревенчатую стену, прямо над матушкиной рукой: Сама шей! Не рабыня я вам более, чтобы ночи напролет горб гнуть ради вашей прихоти! И в третьий раз *ХРУСТ!* последняя нить лопнула, рванув плоть так, что Василиса вскрикнула от нестерпимой боли. На руке живого места не осталось.

Посмотрела Василиса на свои осязаемые ладони. Брат тёр покрасневшее запястье. Сестра всхлипывала в углу. Матушка стояла бледная, будто её ударили. И впервые за долгое время Василиса отвела глаза.

Бросилась Василиса обратно к черной трясине, задыхаясь от слез, ворвалась в избушку и упала перед прялкой. Рука горела огнем.

Погоди, старуха, не радуйся! выдохнула Василиса, хватая ртом затхлый воздух. Зубы я отрастила, да только искусала всех вокруг и сама изранилась. Дай мне ножницы свои железные!

Колдунья прищурилась, перестала крутить веретено, уставилась на нее в упор:

Зачем тебе ножницы, девка? Ты ведь свое получила, плоть при тебе.

Не хочу боле жить зверем. Научи меня своё от чужого отделять, да так, чтоб никого не калечить. твердо молвила Василиса, утирая слезы кулаком.

Старуха молча полезла под припечек, достала старые, тяжелые стальные ножницы и протянула девушке. Василиса взяла их плотными пальцами, поднесла к запястью, где еще тянулись невидимые путы старой вины, и одним коротким, точным движением *щелк!* перерезала их. Воздух в груди сделался чистым, легким, раны на руке перестали гореть, затянулись ровной, здоровой кожей.

Старуха усмехнулась краешком рта.

Ну вот. Теперь ступай.

На рассвете Василиса возвращалась в деревню. Шаги её были тяжелыми, уверенными, оставляющими четкие следы на влажной росе. Ощущение собственной плотности пьянило.

У самой колеи пробивался жёлтый одуванчик. Василиса улыбнулась ему и пошла дальше.

На пороге дома её встретила матушка, держа в руках огромную корзину с грязным бельем. Лицо женщины привычно нахмурилось, но в глазах еще затаился ночной испуг:

Где тебя черти носили, негодница? Живо бери корзину и ступай на реку!

Из-за её спины высунулась сестра, робко, но всё еще с жадностью потянув пальцы к красивый платку Василисы. Сестра потянулась к платку и тут же отвела взгляд, будто сама устыдилась своего порыва.

Василиса остановилась. Раньше она бы сжалась и подчинилась, ночью ударила бы и закричала. Но теперь внутри неё звенела тихая, несокрушимая сила. Она мягко, но непоколебимо перехватила пальцы сестры, отводя их от своего платка, посмотрела матушке прямо в глаза и низко поклонилась в пояс.

Простите меня, матушка, и ты, сестрица, за давешнюю мою ночную грубость да резкие слова, голос Василисы прозвучал спокойно и чисто, без крика и дрожи, словно удар колокола. В гневе я была, от боли ослепла, обидой захлебнулась. Не со зла я.

Матушка открыла рот для брани, да лишь устало опустила корзину наземь. Воздух со свистом вырвался из её рта. Сестра сделала шаг назад. Василиса же выпрямилась и продолжила без тени уступки:

Однако воле моей отныне не изменять. Я устала с долгой дороги и сейчас буду отдыхать. К стирке приступлю в полуденный час, а кафтан отцовский мы вечером вместе с тобой, матушка, сядем и ладно дошьем.

Возразить матушка не решилась перед ней стоял не покорный, тающий призрак и не безумная фурия. Сестра обиженно надулась, но Василиса не отвернулась со злостью. Она лишь тепло улыбнулась подбежавшему младшему брату и потрепала его по вихрастой голове.