Риена
Путешествие Троих часть 1

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Раз в тысячу лет в сердце неведомых земель расцветает цветок бессмертия. Сорвать его может лишь один из тех, кого он позвал, - избранных, отмеченных тремя великими силами: солнцем, луной и тьмой. Яромир - золотоволосый ученик верховного волхва, выросший в тиши священных дубрав и никогда не покидавший стен святилища. Добрый, открытый, доверяющий миру так безоглядно, что наставник, отпуская его в путь, просит лишь об одном: вернись живым. Сархан - молчаливый степной воин, несущий в волосах серебряные украшения мёртвых и скрывающий за спокойной усмешкой боль, от которой не спасают ни лунная сила, ни бескрайние степные дороги. Он считает себя проклятым и уверен, что рядом с ним опасно находиться. Наира - юная жрица ночи, впервые в жизни покинувшая тёмный лабиринт храма. Умная, гордая, вооружённая кинжалами и королевской коброй, она обнаруживает, что знания из книг и настоящий мир - вещи совершенно разные. Ни одному из них цветок не нужен. Но дорога позвала, а с дорогой не спорят. Их путь лежит через золотые леса и бескрайние степи, через шумные порты и штормовые моря, через пиратские набеги и горящие города - к далёким Вольным Берегам, где ждёт цветок и та правда о себе, от которой не убежать. Потому что самое трудное в этом путешествии - не чудовища и не враги. Самое трудное - научиться доверять, научиться принимать помощь и понять, что одиночество - не щит, а клетка. История о дороге, которая исцеляет. О семье, которую не выбираешь, а находишь. О трёх людях, непохожих друг на друга настолько, что они оказались именно тем, что нужно каждому.
  Глава 1. Яромир
  
  В заповедном сердце Златоборья, где вековые дубы смыкали кроны так плотно, что солнечный свет пробивался сквозь них лишь тонкими золотыми нитями, стояло Великое святилище Солнца. Белокаменное, величественное, оно поднималось над священной рощей подобно застывшему рассвету. Его стены, покрытые резьбой из солнечных знаков, мягко мерцали даже в пасмурный день, словно хранили в себе отблеск тысячи зорь. Вокруг святилища за долгие века вырос целый город - просторные терема волхвов, длинные дома учеников, хозяйственные постройки прислужников, мастерские и лечебницы. Здесь всегда пахло дубовой корой, горячим воском и полевыми травами, а где-то в глубине рощи неумолчно журчал ручей, несущий, как говорили старики, частицу самого солнечного света в своих водах.
  
  В просторных хоромах верховного волхва, обставленных с той строгой простотой, какую почитают люди, давно переросшие суетную любовь к роскоши, двое мужчин сидели за широким дубовым столом. Между ними стояли глиняные чаши с травяным взваром, от которого поднимался густой, пряный пар - мята, чабрец и что-то горьковатое, лесное. Но взвар давно остыл в чаше верховного волхва Радомысла. Старик сидел, нахмурив густые седые брови, и глядел в одну точку перед собой с таким выражением, будто увидел в узорах дубового стола нечто глубоко его тревожащее. Морщины на его лице, обычно спокойном и ясном, как у человека, привыкшего жить в ладу с миром, сейчас пролегли глубоко и резко.
  
  Мирослав, его правая рука и многолетний помощник, человек рассудительный и терпеливый, некоторое время молчал, ожидая, пока старший заговорит сам. Но молчание затягивалось, и тревога в нём густела, как грозовая туча над летним полем.
  
  - И какие же беды сошли на наш озарённый солнцем край? - не выдержал наконец Мирослав, стараясь говорить легко. - Ты мрачнее осенней тучи, Радомысл. Я не видал тебя таким с того года, когда мор пришёл из южных земель.
  
  Верховный волхв поднял взгляд. В его глазах, выцветших, но всё ещё острых, как у ястреба, не было страха. Была тяжесть.
  
  - Ко мне заходил Яр, - сказал он глухо. - Цветок позвал его.
  
  Мирослав замер с чашей у губ.
  
  - Цветок позвал его, - повторил Радомысл, будто самому себе не веря. - Он пришёл просить благословения на поход. Обещал вернуться с цветком и отдать его мне, святилищу.
  
  Мирослав медленно поставил чашу на стол и откинулся назад, переводя дух.
  
  - Но ведь это благая весть, - произнёс он осторожно. - Яромир умён и силён. Кто из ныне живущих может сравниться с ним в солнечной силе? Он не честолюбив и лишён зависти, а ведь именно эти два яда губят тех, кого манит цветок. Он и впрямь может вернуться.
  
  - Да на что мне этот цветок! - Радомысл ударил ладонью по столу, да так, что чаши звякнули. Он тут же устыдился своей горячности и отвёл глаза. - Прости. Но от этого цветка одни волнения и искушения. Сколько было таких, кто уходил за ним и не возвращался? Наше солнечное царство, хвала небесам, не нуждается в помощи цветка. Мы живём, мы крепки, мы не голодаем и не ведём войн. А Яр... - голос старика дрогнул. - Он же как дитя. Он никогда не жил во внешнем мире. Как он справится?
  
  Мирослав выпрямился. Он знал старика слишком давно, чтобы не понимать - за тревогой волхва стоит не недоверие к силам ученика, а страх отца, отпускающего сына в неведомое.
  
  - Твой Яр - сильнейший из озарённых солнцем среди ныне живущих, - сказал Мирослав твёрдо. - Или ты забыл? Он разогнал банду лунных кочевников, что грабили западные рубежи.
  
  - С воеводой и дружиной, - тотчас вставил Радомысл.
  
  - Он остановил мор своей золотой силой, когда целители уже опустили руки.
  
  - С целителями. Его направляли целители, - не уступал верховный волхв.
  
  - Он знает Книгу Солнца лучше тебя самого, - продолжал Мирослав, и в голосе его мелькнула тень улыбки. - Но да, - он помолчал, смягчаясь, - он всегда жил здесь, в святилище, среди дубов и молитв. И он тебе как сын. Я понимаю, Радомысл.
  
  Старик долго молчал. Потом заговорил тихо, и голос его был голосом не верховного волхва Великого святилища, а просто старого человека, уставшего от бремени, которое невозможно разделить ни с кем.
  
  - Я нашёл его маленьким, совсем маленьким. Его принесли из дальнего погоста, сироту, чью деревню сожгли лихие люди. Золотоволосый, тихий, смотрел на всех такими глазами... И я почему-то не отдал его на воспитание младшим волхвам, как полагалось бы. Оставил подле себя. Он рос здесь, в этих хоромах, путался у меня под ногами, засыпал на лавке, пока я читал свитки, задавал столько вопросов, что порой голова шла кругом. - Радомысл горько усмехнулся. - Как я его отпущу?
  
  - Но если цветок позвал его, тебе придётся, - мягко, но непреклонно сказал Мирослав. - Ты знаешь это не хуже меня. Зов цветка - не просьба и не приглашение. Это судьба, что легла на плечи. Если ты его удержишь, не будет ему покоя. Зов станет жечь изнутри, и он зачахнет здесь, как дерево с подрубленными корнями.
  
  Радомысл сцепил пальцы. Узловатые, сильные, привыкшие и к священным жестам и к тяжёлому посоху, сейчас они выглядели руками старика, бессильного перед неизбежным.
  
  - Ему придётся отправиться в путь одному, - проговорил он, и каждое слово давалось ему с трудом, точно он вытаскивал их из себя, как занозы. - Искатель цветка должен выйти в дорогу без спутников. Таков закон. Как он справится один, Мирослав? Он не знает, как торговаться на рынке. Он не знает, каковы люди, когда ими движет корысть. Он верит каждому слову, потому что сам не умеет лгать.
  
  - Ну, - Мирослав позволил себе усмешку, - его рысь будет с ним. А Искра - та ещё зверюга, уж поверь.
  
  Радомысл поглядел на помощника с тем выражением, какое бывает у людей, когда утешение одновременно и трогает, и не утешает вовсе.
  
  - Его Искра - милая кошечка, что чаще всего спит рысёнком у него в сумке и мурлычет, когда её чешут за ухом, - сказал он. - И она не человек. Она не скажет ему: "Остановись, тут тебя обманывают". Она не предупредит о засаде словами, которые он сможет понять. - Он тяжело вздохнул и закрыл глаза. - А придётся отпускать. Цветок не оставит его, раз уж позвал. Такова его доля, и не мне становиться между учеником и его судьбой.
  
  Он помолчал и добавил совсем тихо, почти шёпотом:
  
  - Но как же тяжело, Мирослав. Как же тяжело.
  
  ***
  
  В дверь негромко постучали, и, не дожидаясь ответа, по давней привычке того, кто вырос в этих стенах, вошёл Яромир.
  
  Он переступил порог и в хоромах словно посветлело. Золотые волосы, перехваченные простым кожаным ремешком, ловили последний вечерний свет, льющийся из узких окон, и мягко мерцали. Синие ясные глаза, чистые, как вода в лесном озере в безветренный день, смотрели на мир с тем открытым, незамутнённым доверием, что бывает у людей, не знавших предательства. Высокий, ладно сложённый, он двигался легко и свободно, и каждый шаг его нёс в себе ту естественную уверенность, какую даёт не гордыня, а согласие с собственной природой.
  
  На поясе у него висела дорожная сумка из мягкой кожи, и из неё выглядывала любопытная мордочка - маленькая, рысья, с кисточками на ушах и янтарными глазами, которые с живейшим интересом разглядывали всё вокруг. Рысёнок, а вернее, Искра в своём малом обличье, повела усатой мордой, принюхалась к запаху остывшего взвара и тихонько мурлыкнула.
  
  - Добрый вечер, отче, - сказал Яромир и поклонился Радомыслу, приложив ладонь к сердцу. - Добрый вечер, Мирослав. - Он выпрямился и улыбнулся, широко, открыто, так, как умел улыбаться только он, и от этой улыбки тяжёлый воздух в хоромах, пропитанный тревогой, на мгновение развеялся. - Я собрался в долгую дорогу. Ты велел зайти, отче. Вот я здесь.
  
  Радомысл смотрел на него из-под нахмуренных бровей и лицо его не смягчилось ни на волос.
  
  - Ишь ты, собрался он, - произнёс верховный волхв мрачным голосом. - И что же ты собрал?
  
  Яромир моргнул, слегка озадаченный тоном наставника, но ответил честно и старательно:
  
  - Смену одежды, сухие припасы на первые дни пути, деньги, карту Златоборья и южных земель, книги, ну и игрушки Искорки.
  
  Повисла тишина.
  
  - Игрушки, - повторил Радомысл, и слово это прозвучало так, словно в нём одном заключалось всё то, чего он боялся.
  
  - Мячик и птичка, - невозмутимо пояснил Яромир, будто речь шла о вещах первейшей необходимости. - Иначе Искорка станет обижаться, а когда она обижается, она грызёт всё, до чего дотянется. В прошлый раз погрызла мой лучший пояс.
  
  Из сумки на поясе раздалось тихое, вполне довольное мурлыканье, словно рысь подтверждала: да, погрызла, и ничуть не жалеет.
  
  Мирослав отвернулся к окну и прикрыл рот ладонью. Радомысл же сидел неподвижно, и только желваки ходили на его скулах.
  
  - Подойди, - сказал он наконец. - Что делать-то собираешься? Как пойдёшь?
  
  - Да всё просто, отче, - Яромир шагнул к столу и расстелил на нём свою карту, придавив углы чашами с остывшим взваром. Карта была добрая, на хорошей коже, тщательно срисованная из книг, его собственная рука, аккуратная и уверенная. - Вот, гляди. Возьму коня и поеду через Златоборье к морю. - Он повёл пальцем по знакомым дорогам, по зелёным пятнам лесов и тонким жилкам рек. - Мне нужно в Мирах, вот он, большой торговый порт. По торговым путям пойду - так быстрее и безопаснее, всюду люди, постоялые дворы. За две седьмицы доберусь до границы Златоборья, а там уже до Мираха недалеко вовсе. В Мирахе найду корабль до Вольных Берегов, а дальше... - он пожал плечами и улыбнулся, - дальше, как цветок поведёт. Всё равно дороги к Долине Цветения никто толком не знает, так что загадывать нечего.
  
  Он говорил это легко, с тем беспечным спокойствием, с каким говорят люди, ещё не знающие, какой ценой даётся каждая верста в чужих землях.
  
  Радомысл долго молчал, глядя на карту. Потом перевёл взгляд на Яромира и в глазах старика что-то дрогнуло, словно он уже сейчас прощался.
  
  - Слушай меня внимательно, мальчик, - тяжело проговорил он, и голос его был хриплым и низким. - Цель твоего похода - вернуться обратно. Целым и невредимым. Ты понял меня? Не добыть цветок. У нас нет нужды в цветке. Ни мне он не нужен, ни святилищу, ни Златоборью. Пусть достанется тому, кому он и впрямь необходим. Так что не гонись за ним, не дерись за него, не лезь на рожон. Жизнь твоя стоит дороже всех цветков, что когда-либо расцветали на этой земле.
  
  Яромир слушал, и улыбка медленно сходила с его лица, уступая место серьёзности.
  
  - Найди себе спутников, - продолжал Радомысл. - Знающих и умелых, тех, кто поможет тебе в дороге. Закон велит выехать одному, но он не обязывает оставаться одному.
  
  Он помолчал и заговорил снова, медленнее, весомее, вколачивая каждое слово, как гвоздь:
  
  - Не встревай в местные дела. За пределами Златоборья ты встретишь иные народы, иные обычаи, иные законы. Уважай их, даже если они покажутся тебе странными или несправедливыми. Не нарушай чужих законов. И - слышишь меня, Яр? - не бросайся защищать справедливость всякий раз, когда что-то придётся тебе не по нраву. Мир устроен не так, как написано в Книге Солнца. Не всякий, кого ты захочешь спасти, будет тебе за это благодарен. И не всякий, кого ты сочтёшь злодеем, таковым окажется.
  
  Он помолчал ещё.
  
  - Не спеши, но и не мешкай в пути без нужды. Ты всё понял, Яр?
  
  - Всё понял, отче, - Яромир поклонился, низко и с почтением, и лицо его было серьёзным и тихим. Только в глубине синих глаз по-прежнему горел тот живой, неугасимый огонёк, какой не могли потушить никакие наставления.
  
  Радомысл протянул руку под стол и достал большой кошель, тяжёлый, из доброй бычьей кожи, перетянутый крепким шнуром.
  
  - Держи. Это главное, - он положил кошель перед Яромиром. - Здесь золото. Достаточно на дорогу туда и обратно, если будешь тратить с умом, а не разбрасываться направо и налево. Раздели на малые кошели, спрячь в разных местах - в поясе, в сумке, в сапоге. Не потеряй. И берегись воров, в портовых городах их больше, чем чаек.
  
  А затем верховный волхв достал ещё одну вещь и бережно положил её на стол. Это был дорожный пояс, широкий, из мягкой тёмной кожи, добротной и дорогой отделки. По всей длине его шла тонкая вышивка золотой нитью: солнечные знаки, сплетённые в непрерывную цепь - древние заклинания на лёгкую дорогу, на ясную погоду, на твёрдую землю под ногами. Такие пояса делали лучшие мастерицы святилища, и каждый стежок в них был молитвой.
  
  - И вот это, - сказал Радомысл, и голос его чуть дрогнул.
  
  Яромир взял пояс в руки и лицо его осветилось.
  
  - Спасибо, отче, - прошептал он, проводя пальцами по золотой вышивке. - Красота-то какая...
  
  Искра высунулась из сумки, потянулась мордочкой к поясу и одобрительно обнюхала его.
  
  Радомысл отвёл взгляд и махнул рукой, коротко, резко, словно боясь, что если будет смотреть на Яромира ещё хоть мгновение, то решимость его рассыплется, как песок.
  
  - Иди, - сказал он. - На рассвете провожу тебя. Иди выспись, дорога ждать не станет.
  
  Яромир поклонился ещё раз, прижал пояс к груди и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Его шаги затихли в коридоре, и в хоромах снова стало тихо.
  
  Радомысл долго сидел неподвижно, глядя на закрывшуюся дверь. Потом медленно опустил лицо в ладони.
  
  Мирослав не произнёс ни слова. Он лишь молча подлил в чашу наставника свежего взвара и отошёл к окну, давая старику побыть наедине со своими мыслями.
  
  ***
  
  Но Яромир не пошёл спать.
  
  Вместо этого он скользнул в густеющие сумерки, обогнул главный двор святилища задними тропками, какие знал с детства, и неслышно, по-охотничьи ступая, приблизился к длинному бревенчатому строению, где жили девушки-прислужницы. Здесь было тихо, за стенами слышался приглушённый говор, где-то мерно скрипела прялка, где-то негромко напевали вечернюю песню. Искра в сумке настороженно подняла уши, но Яромир погладил её по голове, и рысь понятливо затихла.
  
  Он легко подпрыгнул, ухватился за выступ бревна, подтянулся и бесшумно забрался на крышу. Крыша была старая, крытая толстым слоем дранки, поросшей мхом, и Яромир крался по ней осторожно, ставя ноги точно на несущие балки, как делал это десятки раз прежде. Добравшись до знакомого окошка он лёг на край и свесился вниз.
  
  - Ладушка, - позвал он тихо.
  
  Мгновение - ничего. Потом лёгкие шаги, шорох отодвигаемой занавески, и в оконном проёме показалось милое лицо, с мягкими чертами, озарённое светом лучины. Толстая светлая коса лежала на плече, перекинутая вперёд, и выбившиеся из неё прядки золотились в тёплом свете.
  
  - Яр? - Лада вскинула брови и быстро оглянулась назад, в глубину горницы. - Ты почему здесь? Увидят - стыда не оберёшься, ни тебе, ни мне.
  
  - Я уезжаю завтра, - сказал Яромир. Голос его был тихим, но в нём не было ни тени беспечности, только ровная, спокойная серьёзность. - Надолго. Хотел тебя увидеть.
  
  Он протянул ей руку, раскрытую ладонь вниз.
  
  Лада помедлила лишь мгновение. Потом вложила свою ладонь в его, и он бережно, но уверенно потянул её вверх, пока она не оказалась рядом с ним на крыше, в тёплой тишине летнего вечера, под первыми, ещё несмелыми звёздами. Яромир тотчас крепко прижал её к себе обеими руками, так, словно боялся, что мир может отнять её, если он не удержит.
  
  Лада затихла в его объятиях. Щекой к его груди, слушая мерный стук его сердца, ровный, сильный, как он сам. От него пахло дорожной кожей, свежей тканью и чуть-чуть дубовой смолой, запахом святилища, запахом дома.
  
  - Так куда же ты уезжаешь? - спросила она наконец, не поднимая головы.
  
  - За цветком бессмертия, - ответил Яромир.
  
  Лада отстранилась и поглядела на него снизу вверх. В её серых глазах, ясных, как дождевая вода, мелькнул испуг, но она тут же совладала с собой.
  
  - Зачем он тебе?
  
  - Незачем, - просто сказал Яромир. - А он меня позвал. Так что придётся ехать, не откликнуться нельзя.
  
  Он помолчал. А потом тихо произнёс, как клятву:
  
  - А как вернусь - пришлю к тебе сватов. Дождёшься?
  
  Лада замерла. Потом опустила глаза и усмехнулась.
  
  - Сватов, - повторила она тихо. - О чём ты говоришь, Яр. Куда мне, прислужница при святилище, ни рода, ни приданого. Тебе Радомысл верно царскую дочь прочит.
  
  Яромир замотал головой, горячо, по-мальчишески, и золотые волосы метнулись по плечам.
  
  - Не согласен, - сказал он упрямо. - Никакой царской дочери я не знаю. Ни лица её, ни голоса, ни того, добрая она или злая. А тебя - знаю. Я знаю, как ты смеёшься, когда думаешь, что никто не слышит. Знаю, что ты кормишь хлебными крошками синиц за кухней. Знаю, что ты единственная, кто не боится Искорку. - Из сумки на поясе донеслось негромкое подтверждающее мурлыканье. - Ты самая лучшая. Подождёшь меня?
  
  Лада долго смотрела на него. Потом подняла руку и провела пальцами по его щеке.
  
  - Ты смотри, - сказала она, и голос её был ровным, хотя в уголках глаз предательски блеснула влага. - Девичий век короток. Долго ждать не стану. Буду ждать тебя пять зим и пять вёсен. А потом - не обессудь.
  
  - Я вернусь раньше, - сказал Яромир, прижимая её крепче. - С подарками вернусь. И пришлю сватов, самых лучших, каких только можно сыскать.
  
  Они помолчали, слушая, как где-то в роще ухает сова и шумят вершины священных дубов, тихо, мерно, как прибой далёкого моря, которого Яромир ещё не видел.
  
  - Хорошо, - прошептала Лада. - Я буду ждать. А теперь верни меня обратно, пока не хватились. Попадёт ведь - и тебе, и мне.
  
  Яромир осторожно, придерживая её за руки, опустил Ладу через окно. Её ноги коснулись пола, но она не отпустила его ладонь.
  
  - Подожди.
  
  Она метнулась к своему сундучку, откинула крышку и достала из глубины полотенце. Белое, льняное, с вышивкой по краям - солнечные узоры, птицы и травы, каждый стежок мелкий, ровный, положенный с той любовной тщательностью, какую вкладывают только в работу, предназначенную для одного-единственного человека.
  
  - Вот, держи, - она протянула полотенце вверх и Яромир принял его. - На лёгкую дорогу. Сама вышивала. Оботрёшься им в пути - оно усталость снимет. Береги себя, Яр.
  
  Яромир прижал полотенце к груди, глаза его засияли.
  
  - Спасибо, Ладушка, - сказал он хрипло. - Это лучший подарок. Лучше всякого золота. Я вернусь. Слышишь? Я вернусь и пришлю сватов.
  
  - Я буду ждать, - сказала Лада.
  
  Она стояла у окна, пока он не исчез за краем крыши, и слушала, как затихают его лёгкие шаги. А потом закрыла ставень, прижалась к нему спиной и долго стояла так в темноте, закусив губу, не позволяя себе плакать.
  
  ***
  
  На рассвете всё было готово.
  
  Яромир стоял у ворот святилища в дорожной одежде - добротном кожаном кафтане поверх льняной рубахи, крепких сапогах, подбитых для долгой ходьбы, и новом поясе Радомысла, чьи золотые заклинания тихо поблёскивали в первых лучах восходящего солнца. Рядом переступал с ноги на ногу осёдланный конь, гнедой, статный, из конюшни святилища, и косил тёмным глазом на хозяина, чуя предстоящую дорогу. Искра, как обычно, устроилась рысёнком в сумке на поясе, свернувшись тёплым клубком, и лишь время от времени приоткрывала один янтарный глаз.
  
  К седлу были приторочены большие дорожные сумки, и в них было куда больше того, что собрал сам Яромир. Радомысл ещё с вечера послал свою ключницу Домну, женщину могучую, решительную и неумолимую, как весенний паводок, убедиться, что мальчик взял с собой всё нужное. Она и убедилась. Перечить Домне не смел никто в святилище - ни младшие волхвы, ни дружинники, ни, по слухам, сам верховный волхв, хотя последнее вслух не произносилось. Так что сумки серьёзно потяжелели: к скромным пожиткам Яромира прибавились тёплый плащ на случай ненастья, запасная пара сапог, целительные мази в глиняных горшочках, обёрнутых тряпицами, сушёные травы от дюжины хворей, запас вяленого мяса, мёд в дорожной фляге, моток крепкой верёвки и ещё десяток вещей, о необходимости которых Яромир и не подозревал, но Домна знала лучше.
  
  Провожали его всем святилищем.
  
  Волхвы стояли полукругом в своих белых одеждах, седобородые старцы и молодые, едва получившие посвящение. Ученики теснились позади, вытягивая шеи. Служители и прислужницы высыпали из хозяйственных построек, кухонные работницы утирали руки о передники. Дружинники, составлявшие охрану святилища, выстроились ровным рядом, и старший из них, воевода Твердята, стоял чуть впереди, скрестив руки на широкой груди, и смотрел на Яромира с тем выражением, какое бывает у суровых людей, когда они гордятся, но ни за что в этом не признаются. Все желали лёгкого пути и скорейшего возвращения.
  
  Радомысл вышел последним.
  
  Он стоял прямо, опираясь на тяжёлый посох, и лицо его было спокойным и торжественным. Никто из собравшихся не мог бы угадать, какая буря бушевала в его сердце этой ночью.
  
  - Подойди, - сказал он.
  
  Яромир подошёл и склонил золотую голову.
  
  Радомысл положил обе руки на его волосы и ладони верховного волхва вспыхнули. Мягкий золотой свет разлился от его пальцев, окутывая голову Яромира тёплым сиянием, и все собравшиеся замерли, затаив дыхание: благословение верховного волхва не пустой обряд, это настоящая сила, вложенная в слова и свет, щит, который будет хранить путника далеко от дома.
  
  - Пусть солнце освещает твой путь и убережёт тебя от зла, - произнёс Радомысл, и голос его, сильный и ровный, разнёсся над двором в утренней тишине. - Пусть золотой свет даст ясность твоим глазам отличать доброе от дурного, истинное от ложного. Пусть солнечное тепло согревает тебя в холодных землях и чужих краях, пусть всегда будет оно в твоём сердце и ведёт тебя по пути света. Ступай, и да хранит тебя солнце.
  
  Золотое сияние медленно угасло, но Яромиру показалось, что тепло от рук наставника осталось, не на волосах, а где-то глубже, в самой груди, как уголёк, который не погаснет.
  
  - Спасибо, отче, - сказал он негромко, выпрямляясь. - Я не забуду твоих наставлений. И постараюсь вернуться.
  
  - Не постарайся - вернись, - Радомысл шагнул вперёд и обнял его. - Живым и невредимым. Всё. Хватит прощаний. В путь.
  
  Он отступил на шаг и отвернулся.
  
  Яромир вскочил в седло. Конь встрепенулся, почуяв наконец дорогу, и нетерпеливо переступил копытами. Искра высунула мордочку из сумки и оглядела провожающих с таким видом, будто принимала их почести.
  
  Яромир тронул коня, и тот пошёл шагом к воротам святилища - мимо белокаменных стен, мимо знакомых лиц, мимо дубов, которые помнили его ребёнком. У ворот он обернулся.
  
  Взгляд его скользнул по толпе провожающих, по лицу Радомысла, по дружинникам и ученикам и остановился. Чуть в стороне, у старой яблони, стояла Лада. Она не плакала, стояла прямо и смотрела на него.
  
  Яромир задержал на ней взгляд - одно долгое мгновение, в которое вместилось всё, что было сказано вчера на крыше, и всё, что ещё не было сказано. Потом чуть заметно кивнул, только ей, отвернулся и пустил коня вперёд.
  
  Ворота святилища остались позади. Дорога, залитая ранним солнцем, ложилась перед ним , длинная, прямая, ведущая на юг, к далёкому морю, к чужим землям и неведомым испытаниям. Священные дубы шумели над головой, провожая его, и шум их становился всё тише, всё дальше, пока не растворился в утренней тишине.
  
  Яромир ехал, не оглядываясь.
  
  Искра мурлыкнула в сумке, устраиваясь поудобнее, и уснула.
  
  Глава 2. Сархан
  
  Бескрайняя степь серебрилась в лунном свете.
  
  Она лежала от края до края, до самого окоёма, где тёмное небо смыкалось с землёй, необъятная, ровная, дышащая ночной прохладой и густым запахом полыни. Травы, высокие и жёсткие, склонялись под слабым ветром и шелестели тихо, как шёпот тысячи голосов, говорящих на языке, который понимают только те, кто родился в степи. Полная луна, огромная, низко висящая над горизонтом, заливала всё вокруг холодным серебряным светом, и каждая травинка, каждый стебель ковыля отбрасывал тонкую тень, отчего степь казалась покрытой невесомой серебряной паутиной.
  
  Сархан лежал на пологом холме, далеко от стана, где светился тёплый круг юрт и догорающих костров, откуда доносились обрывки песен и ржание стреноженных лошадей. Он лежал, прислонившись спиной к тёплому боку Аргуна, большого степного коня, серого, как грозовая туча, с гривой цвета тёмного серебра. Аргун полулежал в траве, вытянув мощные ноги, и дышал ровно и глубоко, но не спал, одно ухо было повёрнуто к хозяину, другое ловило ночные звуки степи. На широкой спине коня, прямо между лопатками, сидел ястреб Кара, чёрный, гладкий, с жёлтыми немигающими глазами, и Аргун, кажется, ничего не имел против. Они давно научились делить пространство друг друга - конь, ястреб и человек, три существа, связанные не поводом и не цепью, а чем-то более глубоким, не имеющим названия на людском языке.
  
  Сархан не спал. Он смотрел на звёзды, их были тысячи и тысячи, рассыпанных по чёрному небу так густо, что в иных местах они сливались в сплошное мерцающее полотно, и задумчиво жевал сухую травинку. Его молодое лицо, с резкими скулами и тёмными миндалевидными глазами, было спокойным и неподвижным, как степное озеро в безветренную ночь. Чёрные волосы, заплетённые в тугие косы, украшенные тяжёлыми серебряными кольцами и подвесками, тихо позвякивали, когда он поворачивал голову.
  
  - Я видел цветок, - сказал он вслух, негромко, обращаясь не то к коню, не то к ястребу, не то к самой степи. - Красивый. Как рассвет над степью, когда небо ещё не проснулось, а свет уже идёт.
  
  Аргун шевельнул ухом. Кара чуть наклонил голову, словно прислушиваясь.
  
  - Мы отправляемся в путешествие, - продолжал Сархан всё тем же ровным, спокойным голосом. - Это хорошо, наверное. Давно мы никуда не ездили. Будем скакать столько, сколько захотим, без границ и без приказов. А всё небо будет твоё, Кара. - Ястреб издал короткий, резкий звук, то ли одобрение, то ли нетерпение. - Так чего же мы ждём? Вперёд.
  
  Сархан поднялся одним текучим, лёгким движением, без усилия, без раздумья, словно тело его было продолжением степного ветра. Аргун тотчас встал рядом, большой и тёплый, и ткнулся бархатными губами ему в плечо. Кара расправил крылья и взмыл в ночное небо, растворившись в темноте.
  
  Сархан направился к стану.
  
  Юрта шамана стояла чуть на отшибе, как и полагалось, ближе к открытой степи, чем к людскому теплу. Старый шаман не спал. Он сидел у входа, поджав ноги, закутанный в потёртый халат, и смотрел на луну с тем задумчивым выражением, какое бывает у людей, привыкших читать в небесных светилах то, чего не видят другие. Когда Сархан приблизился, шаман перевёл на него внимательный взгляд и ничего не сказал. Только чуть приподнял бровь.
  
  - Меня позвал цветок, - просто сказал Сархан. - Так что я ухожу.
  
  - Сейчас? - спросил шаман. - Вот так?
  
  - А чего ждать? - Сархан пожал плечами.
  
  Шаман помолчал, глядя на него. Потом медленно кивнул и на губах его мелькнуло подобие улыбки, скупой, но не лишённой теплоты.
  
  - Хорошо. Может, это и к лучшему. Подойди, серебряный странник.
  
  Сархан подошёл и склонил голову. Шаман поднял руки и положил их на тугие чёрные косы, на тяжёлые серебряные украшения, вплетённые в волосы. Руки его вспыхнули чистым, холодным серебром, лунным светом, будто сама луна протянула свои лучи сквозь пальцы старика и коснулась ими темени Сархана.
  
  - Пусть дорогу твою освещает луна, - произнёс шаман, и голос его был тихим и мерным, как стук копыт по ночной степи. - Пусть дорога будет быстра и легка, как бег Аргуна. Пусть она исцелит твою душу, серебряный странник. Возвращайся обновлённым.
  
  Серебряное сияние угасло, впитавшись в волосы Сархана.
  
  - Спасибо, мудрый, - сказал Сархан и лёгкая улыбка тронула его губы.
  
  - Тебе не нужно собрать вещи в дорогу? - спросил шаман, окинув взглядом его фигуру - лёгкую, ничем не отягощённую, кроме оружия на поясе и одежды на плечах.
  
  - Всё, что нужно, у меня с собой, - Сархан снова пожал плечами с тем спокойным безразличием к имуществу, какое отличает людей, привыкших считать настоящим богатством лишь то, что нельзя отнять - небо, дорогу и верных спутников.
  
  Он развернулся и ушёл, бесшумный, как тень.
  
  Шаман долго смотрел ему вслед. Потом снова поднял глаза к луне и тихо вздохнул.
  
  Но прежде чем покинуть стан, Сархан свернул к самому его краю, туда, где стояла юрта поменьше других, неприметная, потрёпанная, поставленная чуть в стороне.
  
  - Айна, - негромко позвал он.
  
  Полог откинулся и из юрты показалась старая женщина. Лицо её было иным, чем лица кочевников, - другие черты, другой разрез глаз, другая складка у рта, говорившая о чужой земле и чужом горе. Она посмотрела на Сархана молча, выжидающе, без страха и без надежды.
  
  - Я ухожу надолго, - сказал Сархан. Он достал из-за пояса увесистый кошель и протянул его старухе. - Вот. Это все деньги, которые у меня есть. Этого не хватит, чтобы выкупить всех. Когда вернусь - принесу ещё.
  
  Айна приняла кошель. Пальцы её, жилистые и тёмные от работы, сомкнулись на кожаном мешочке, но лицо не дрогнуло.
  
  - Зачем ты это делаешь? - спросила она и в голосе её не было благодарности, только усталое недоумение.
  
  Сархан помолчал. Лицо его, обычно непроницаемое и спокойное, как степное небо, на мгновение изменилось, что-то мелькнуло в глубине тёмных глаз, что-то тяжёлое и горькое, как старая рана, которая зажила снаружи, но ноет внутри.
  
  - Я сделал всё неправильно, - сказал он тихо. - Пытаюсь исправить то, что могу.
  
  Старуха медленно покачала головой, без злости, но и без прощения.
  
  - Ты должен был нас убить, - сказала она прямо, как говорят люди, которым нечего терять. - Вместо этого ты привёл нас в свой стан, как рабов. То, что ты делаешь теперь... это не по обычаям. Ни по нашим, ни по вашим.
  
  - Так мне говорит поступить моя лунная дорога, - ответил Сархан.
  
  Он не стал объяснять. Не стал оправдываться. Затем легко, одним слитным движением взлетел на спину Аргуна, и конь, словно только того и ждал, сорвался с места вперёд, в открытую степь, в серебряную ночь, навстречу дороге, у которой не было ни карты, ни конца.
  
  Высоко над ними, чёрной тенью на фоне звёзд, парил ястреб Кара, и лунный свет серебрил его широкие крылья.
  
  Айна стояла у юрты и смотрела, как всадник исчезает в степи, всё меньше и меньше, пока не стал точкой, пока не растворился в серебряном мареве. Потом опустила взгляд на кошель в своих руках, покачала головой и молча вернулась в юрту.
  
  Глава 3. Наира
  
  Храмовый город Ночи никогда не спал.
  
  Он раскинулся в недрах земли подобно исполинскому древу, пустившему корни вглубь, ярус за ярусом, зал за залом, переход за переходом, и простирался вниз куда дальше, чем поднимался ввысь. Те, кто видел его снаружи, видели лишь невысокие строения из тёмного камня, увитые сухим плющом, окружённые стеной из чёрного песчаника, скромные, почти незаметные на фоне шумного Дар-Насира. Но это была лишь верхушка, лишь первый вздох. Настоящий храм лежал внизу: бесконечный лабиринт залов, вырубленных в толще скалы, соединённых узкими лестницами и широкими переходами, тоннелями, в которых даже днём стоял густой, бархатный мрак, разгоняемый лишь мерцанием масляных ламп и таинственным свечением чёрных кристаллов, вделанных в стены. Воздух здесь был прохладным и неподвижным, напоенным ароматом благовоний, мирры, ладана, сандала, и чем-то ещё, не имеющим названия, чем-то древним и тёмным, от чего у непривычного человека холодело между лопатками.
  
  Все приходили в храм Ночи. Простой люд и знатные вельможи, торговцы и воины, матери с больными детьми и старики, ищущие ответов. Сам халиф, владыка Нахрейна, не считал зазорным склонить голову перед жрицами богини. Люди шли с мольбами о помощи, несли благодарственные дары в корзинах и на серебряных блюдах, искали предсказаний о будущем, просили снять проклятие, наложенное завистниками, или требовали справедливости, когда земной суд оказывался бессилен. Жрицы богини Ночи принимали всех без различия, в этом заключался закон храма. Но исполняла просьбы не жрица - исполняла богиня и только она решала, кто уйдёт с тем, за чем пришёл, а кто уйдёт ни с чем или с ответом, которого не желал услышать. Не все бывали благодарны за дары богини. Иные уходили бледными и молчаливыми, иные в слезах, иные в ярости. Но люди всё равно шли, потому что правда богини, даже горькая, даже страшная, была правдой, а за правдой идут даже те, кто её боится.
  
  Для Наиры храмовый город был домом. Единственным, который она помнила.
  
  Она давно уже не помнила родителей, ни лица матери, ни голоса отца, ни того, была ли у неё когда-нибудь жизнь за пределами этих тёмных стен. Осталось лишь одно, самое раннее воспоминание: рука жрицы ночи, сухая, прохладная, пахнущая сандалом, которая вела её маленькую по длинной лестнице вниз, всё ниже и ниже, в глубину, где не было солнца, но было спокойно и тихо. Здесь, в храме, она росла вместе с другими девочками, озарёнными тьмой, такими же как она, отмеченными от рождения даром, который одни называли благословением, а другие, за стенами храма, проклятием. Училась слушать богиню, различать её волю в шёпоте темноты, понимать её желания и исполнять их точно, без колебаний. Училась владеть силой тьмы, направлять её, как направляют воду по руслу, не давая ей выйти из берегов.
  
  Лабиринт храма был ей знаком так, как знакомы линии собственной ладони. Она никогда не терялась, ни в верхних залах, залитых тусклым светом ламп, ни в нижних ярусах, где темнота была так густа, что обычный человек не увидел бы собственных пальцев. Обутые в мягкий чёрный шёлк ножки бесшумно несли её между ярусами, по бесчисленным лестницам, через низкие арки и потайные проходы.
  
  Солнце никогда не касалось её кожи. Белая, как молоко, как лунный камень, как первый снег, которого она никогда не видела, кожа Наиры светилась в полумраке храма собственным, едва уловимым светом, и это тоже было знаком - истинные дочери ночи не нуждались в солнечном свете. Глаза её были черны той бездонной, бархатной чернотой, в которую можно падать бесконечно, глаза, в которых отражалось нечто большее, чем мир, видимый обычным людям. Чёрные волосы, тяжёлые и гладкие, как шёлковый поток, были уложены под храмовым покровом, а лицо скрыто вуалью из тончайшей ткани: таков был закон - никто из просителей не должен осквернять своим взором священный лик жрицы ночи.
  
  Она была молода, но дар её уже превосходил то, чем владели многие из старших сестёр. Её предсказания были точны, пугающе точны, как говорили те, кто их получал. Амулеты, сотворённые её руками, несли в себе настоящую силу, а не пустое утешение. И спутницей её была не какая-нибудь безобидная храмовая змейка, вьющаяся вокруг запястья для красоты. Рядом с Наирой всегда была Сехра, королевская кобра, длинная и тяжёлая, с чёрной чешуёй, отливающей тёмным золотом, с немигающими глазами цвета старой бронзы. Сехра могла обвиваться вокруг плеч хозяйки, словно живое ожерелье, могла скользить у её ног беззвучной тенью, а могла раздуть капюшон и зашипеть так, что у взрослых мужчин подкашивались колени. Наира и Сехра понимали друг друга без слов, как понимают друг друга две части одного целого.
  
  Наира пришла к покоям верховной жрицы в самый глубокий час ночи. Она опустилась на колени у порога и склонилась в ритуальном поклоне, лбом к холодному камню, ладонями вперёд, как предписывал обычай.
  
  - Наставница, - произнесла она негромко. - Благословите.
  
  Верховная жрица сидела в глубине покоев, на низком каменном возвышении, укрытом чёрным бархатом. Она была стара, так стара, что возраст её давно перестал иметь значение, и лицо её, не скрытое вуалью, как полагалось лишь высшим жрицам в своих покоях, было испещрено морщинами, глубокими и тонкими, как трещины на древнем камне. Но глаза, такие же чёрные, бездонные, как у Наиры, были ясны и остры.
  
  - Я уже знаю, девочка, - сказала верховная жрица, и голос её был тихим и ровным, как течение подземной реки. - Богиня показала мне. Ты - избранная. Цветок позвал тебя и ты должна принести его храму.
  
  - Я не подведу, наставница, - Наира подняла голову, и в чёрных глазах её горела тихая, непоколебимая решимость.
  
  Верховная жрица долго смотрела на неё, молча, пристально, словно читала в лице воспитанницы что-то, невидимое постороннему глазу. Потом заговорила, медленно, взвешивая каждое слово:
  
  - Тебе будет тяжело. Тяжелее, чем ты можешь себе представить. Тебе придётся выйти во внешний мир, в мир солнца и ветра, суеты и обмана, в мир, где люди не склоняют голов перед дочерьми ночи и не чтут наших законов. Ты никогда не была за стенами храма, и мир покажется тебе слишком ярким, слишком громким, слишком жестоким. Но богиня будет с тобой. Ничего не бойся. Тебя соберут в дорогу. Бери из храма всё, что посчитаешь нужным - золото, снадобья, амулеты. Тебе придётся выйти в путь одной, таков закон цветка. Но ты не должна оставаться одной. Мир слишком велик и слишком опасен для одинокой путницы. Найди себе надёжных спутников, тех, кому сможешь доверять. Доверять не слепо, но мудро, как учит богиня.
  
  Наира слушала, не шевелясь, впитывая каждое слово так, как впитывала все уроки, полученные в этих стенах, целиком, безоговорочно, укладывая их в памяти, как драгоценные камни в шкатулку.
  
  - Я сохраню в сердце все наставления, наставница, - сказала она, и голос её был тих, но не дрожал. - Я верю в мудрость богини и не боюсь пути.
  
  Сехра, обвившаяся вокруг её плеч, подняла плоскую тяжёлую голову и повернула её к верховной жрице, словно подтверждая слова хозяйки.
  
  Верховная жрица кивнула.
  
  - Тогда собирайся в дорогу, девочка. Когда будешь готова - приходи. Я благословлю тебя в путь.
  
  Наира склонилась в поклоне ещё раз, поднялась и вышла, неслышная, как тень. Сехра мягко покачивалась на её плечах, и чёрная чешуя кобры сливалась с чёрным шёлком одежд, так что трудно было понять, где кончается змея и где начинается ткань.
  
  Верховная жрица осталась одна в своих покоях. Она долго сидела неподвижно, глядя на тёмный дверной проём, в котором исчезла воспитанница, и на лице её, обычно непроницаемом, как храмовый камень, проступило выражение, которое не видел никто из живущих, выражение, в котором тревога и надежда были сплетены так тесно, что невозможно было отделить одну от другой.
  
  - Храни её, - прошептала она в темноту. - Храни её, госпожа.
  
  Темнота не ответила. Но масляная лампа в углу вдруг вспыхнула ярче на одно короткое мгновение и снова притихла.
  
  Верховная жрица прикрыла глаза и кивнула.
  
  ***
  
  Наира отнеслась к сборам так, как относилась ко всему в своей жизни, обстоятельно, вдумчиво, не упуская ни единой мелочи.
  
  Первым делом она спустилась в хранилища храма, глубокие, прохладные залы, где в сундуках из кедрового дерева лежали одежды на все случаи, какие только могла предусмотреть мудрость жриц. Дорожное платье она подбирала долго, разглядывая и ощупывая каждую вещь с тем серьёзным, сосредоточенным выражением, с каким изучала свитки с заклинаниями. Всё было странным, непривычным, чуждым, созданным для мира, которого она не знала. Шальвары из плотной ткани, просторные и удобные для верховой езды и долгой ходьбы, она никогда не носила ничего подобного, привыкнув к свободным храмовым одеяниям из тончайшего чёрного шёлка. Дорожное платье, тёмное, неприметное, с длинными рукавами, прикрывающее запястья и щиколотки, простое, прочное, какое носят женщины из торговых семей. Плотные вуали, не храмовые, тонкие, сотканные из лунного шёлка, а дорожные, из льна, способные защитить от палящего южного солнца, которого она никогда не ощущала на своей коже и которое, как предупреждали старшие жрицы, могло обжечь её в считанные минуты.
  
  Она примерила всё это перед тёмным зеркалом в своей келье и долго стояла, разглядывая своё отражение. Из зеркала на неё смотрела незнакомка - не жрица ночи, а просто молодая путница, одетая скромно и неприметно. Наира склонила голову набок, изучая это новое воплощение себя, и тихо сказала вслух:
  
  - Что ж. Сойдёт.
  
  Сехра, свернувшаяся на каменной лежанке, приподняла голову и, казалось, разглядывала хозяйку с тем же оценивающим интересом.
  
  Для защиты у Наиры была её сила тьмы, надёжная, как второе сердце, всегда рядом, всегда готовая откликнуться на зов, и спутница Сехра, чей яд мог свалить быка, а раздутый капюшон обращал в бегство даже тех, кто не боялся клинка. Но Наира была не из тех, кто полагается лишь на одно оружие. Из оружейной комнаты она взяла свои парные кинжалы, короткие, с узкими лезвиями из тёмной стали и рукоятями, обмотанными чёрной кожей, идеально ложившимися в её небольшие ладони. Эти кинжалы были продолжением её рук. Она владела ими с той безупречной точностью, какая достигается годами ежедневных упражнений, могла метнуть клинок в мишень с двадцати шагов, не промахнувшись ни на палец, могла вести бой двумя руками одновременно, сплетая удары в непрерывный узор, красивый и смертоносный, как танец. Девушки-послушницы часто устраивали между собой поединки на учебных кинжалах, с затупленными лезвиями, и Наира побеждала чаще, чем проигрывала, а в последние два года не проигрывала вовсе. Впрочем, она отдавала себе отчёт со свойственной ей трезвой, холодной честностью, что учебный поединок с подругой и настоящий бой за жизнь суть вещи разные. Кинжалы её ещё не пробовали чужой крови. Да и кто посмел бы поднять руку на жрицу ночи в стенах храма или в землях Нахрейна, где одно лишь имя богини заставляло людей отводить взгляд и отступать на шаг?
  
  Но за пределами Нахрейна имя богини ничего не значило. Это Наира тоже понимала.
  
  К дорожному снаряжению она добавила целительные мази, приготовленные собственными руками, несколько амулетов, от дурного глаза, от змеиного яда для тех, кого может случайно укусить Сехра, от лихорадки, склянку с противоядием, чернила и тонкий пергамент для записей. И деньги, храм выделил ей щедро, золотыми монетами Нахрейна, которые имели хождение по всему побережью.
  
  Прощание с подругами оказалось труднее, чем она ожидала.
  
  Девушки собрались в общей зале, где они вместе учились плести заклинания и где по вечерам, после уроков, шептались, сидя на подушках, делясь секретами и мечтами, как делают это девушки повсюду, будь они хоть жрицами, хоть царевнами, хоть крестьянками. Зуля, смешливая и быстрая, расплакалась первой, громко, навзрыд, уткнувшись Наире в плечо и причитая:
  
  - Как же ты будешь там, одна, во внешнем мире? Там же солнце, там пыль, там мужчины смотрят прямо в лицо, даже не отворачиваются!
  
  - Там едят руками на улице, - подхватила Фатин, которая всегда всё знала и ничего не знала одновременно. - И спят прямо на земле!
  
  - И никто не кланяется жрицам, - добавила тихая Ясмин, и в голосе её было столько ужаса, словно она описывала край, где людей пожирают чудовища.
  
  Наира слушала их, обнимала каждую по очереди, гладила по волосам и говорила, что она всё-таки жрица ночи, что у неё есть сила и покровительство богини, что не пропадёт. Но когда Зуля всхлипнула в последний раз и отпустила её, Наира почувствовала, как что-то сжалось у неё внутри. Она привыкла к этим девушкам, к их смеху, к их голосам, к их теплу. Они были её семьёй, единственной, которую она знала.
  
  Но она не позволила себе заплакать. Дочери ночи плачут только в темноте, когда никто не видит.
  
  Когда всё было собрано и уложено, Наира в последний раз оглядела свою келью, маленькую, аккуратную, с узкой лежанкой, маленьким столом и полкой, на которой стояли её книги и склянки. Потом повернулась к Сехре.
  
  - Пора, - сказала она тихо.
  
  Кобра подняла голову, посмотрела на хозяйку немигающими бронзовыми глазами, и тело её начало меняться. Сехра уменьшилась, свернулась тугим, тёплым кольцом и скользнула к Наире, устроившись у неё за пазухой, под дорожным платьем, у самого сердца. Гладкая чёрная голова выглянула из-за ворота и, удовлетворённо осмотревшись, скрылась обратно. Готова.
  
  Вместе они спустились к покоям верховной жрицы.
  
  Старая жрица ждала их. Наира опустилась на колени и верховная жрица возложила руки на её чёрные волосы. Ладони старухи вспыхнули глубокой, бездонной чернотой, тьмой, которая была не отсутствием света, а его противоположностью, самостоятельной силой, древней и могущественной. Тьма хлынула от её пальцев, окутала голову Наиры, скользнула по плечам, по рукам, по спине и впиталась, растворилась, вошла в неё, как входит вода в сухую землю.
  
  - Пусть тьма укроет тебя от чужих глаз, - произнесла верховная жрица, и голос её наполнил покои, отражаясь от каменных стен. - Пусть она будет тебе плащом и щитом. Пусть ночь шепчет тебе о скрытом и предупреждает об опасности. Пусть глаза твои видят сквозь ложь, как видят сквозь мрак. Иди, дочь ночи, и да пребудет с тобой воля богини.
  
  Затем верховная жрица достала из складок одежды амулет, небольшой, на тонкой серебряной цепочке, чёрный камень в оправе из тёмного металла. Камень медленно, ритмично пульсировал, словно в нём билось крохотное сердце. Наира почувствовала его силу ещё прежде, чем коснулась.
  
  - Возьми, - сказала верховная жрица, надевая амулет ей на шею. - Здесь сила. На крайний случай, когда твоей собственной будет недостаточно. Не трать попусту.
  
  - Благодарю, наставница, - Наира прижала амулет к груди, ощущая его тепло, странное тепло для предмета, наполненного тьмой.
  
  Верховная жрица окинула её долгим взглядом с головы до ног, оценивая, запоминая, и кивнула. Потом заговорила другим тоном, деловым и твёрдым:
  
  - И вот ещё что. Не стоит создавать себе ненужных трудностей, девочка. Ты никогда не была в пути и не знаешь дорог. Ты доедешь до Мираха с караваном. Я уже договорилась с его главой.
  
  Наира подняла брови, но промолчала. Верховная жрица всегда думала на три шага вперёд.
  
  Они поднялись наверх. Впервые за много лет Наира шла к выходу из храма, к тем дверям, через которые когда-то вошла маленькой девочкой, ведомая за руку. У главных ворот, в предрассветных сумерках, стоял высокий, грузный человек с обветренным лицом и густой курчавой бородой, тронутой сединой. Одет он был богато, но не кричаще. За его спиной, в отдалении, угадывались очертания каравана, вереница верблюдов, повозок, тюков, негромкие голоса погонщиков.
  
  - Это Рашид ибн Самир, - сказала верховная жрица. - Он ведёт торговый караван в Мирах и обратно уже двадцать лет. Его караваны ни разу не были ограблены, потому что разбойники знают: обидишь Рашида - храм ночи не забудет.
  
  Рашид глубоко поклонился и прижал ладонь к сердцу.
  
  - Для меня великая честь, госпожа жрица, - сказал он, обращаясь к Наире, и голос его, низкий и хриплый, был голосом человека, привыкшего отдавать приказы и нести за них ответ. - Вам будет выделен лучший шатёр на привалах, лучший верблюд в караване и служанка для удобства. Клянусь своей бородой, ни один волос не упадёт с вашей головы, пока вы едете с караваном Рашида.
  
  Верховная жрица повернулась к нему, и хотя голос её оставался ровным, в нём зазвучало нечто такое, от чего бывалый караванщик заметно выпрямился.
  
  - Ты позаботишься о ней, как о величайшей драгоценности, какую когда-либо перевозил. Дороже, чем мирра. Дороже, чем лунный жемчуг. Дороже, чем жизнь. Ты понял меня, Рашид?
  
  - Понял, госпожа, - сказал Рашид, и по тому, как дрогнул его голос, было ясно, что он понял до последнего слова.
  
  Верховная жрица обернулась к Наире. Одно долгое мгновение две пары чёрных глаз, молодых и старых, но одинаково бездонных, смотрели друг в друга. Потом старая жрица подняла руку и коснулась щеки воспитанницы.
  
  - Иди, девочка, - сказала она тихо. - Иди с благословением.
  
  Наира склонила голову. Потом повернулась, шагнула к каравану и двери храма закрылись за её спиной.
  
  Впереди лежал мир, которого она не знала. Огромный, залитый солнцем, полный людей, чужих обычаев и опасностей, о которых она читала лишь в книгах. Наира шла к ожидающему её верблюду ровным, размеренным шагом. За пазухой тихо шевельнулась Сехра, устраиваясь поудобнее, и Наира едва заметно улыбнулась под вуалью.
  
  Она не оглянулась.
  
  Глава 4. Яромир
  
  Дорога через Златоборье была хороша.
  
  Торговый тракт, широкий, наезженный, утоптанный тысячами копыт и колёс, вился меж пологих холмов, нырял в тенистые дубравы, выбегал на залитые солнцем поляны и снова уходил в лес, и так без конца, день за днём. Земля здесь была щедрой и ласковой: по обе стороны дороги зеленели луга, тяжёлые от цветов, в низинах блестели ручьи, а леса стояли такие густые и древние, что в самой их глубине, казалось, ещё помнили шаги первых людей. Воздух пах нагретой смолой, мёдом и чем-то сладким, травяным, от чего хотелось дышать полной грудью и ехать так бесконечно.
  
  Яромир ехал не спеша, но и не задерживаясь, как наказывал Радомысл. Конь шёл ровной рысью и Яромир покачивался в седле, поглядывая по сторонам с тем живым, ненасытным любопытством, с каким смотрит на мир человек, впервые увидевший его дальше знакомых стен. Всё было ему в новинку - и то, как торговые обозы, скрипя, тянутся по тракту, гружённые бочками и тюками, и как перекликаются возницы грубыми, весёлыми голосами, и как бабы у придорожных колодцев судачат о своём, замолкая при виде всадника, и как мальчишки бегут вслед за конём, крича что-то восторженное. Он смотрел на всё это и улыбался открытой и ясной улыбкой, от которой людям почему-то хотелось улыбнуться в ответ, даже если день выдался скверный.
  
  Он заезжал в поселения, попадавшиеся по дороге, не во все, но в те, что манили его какой-нибудь особенностью: то необычная резьба на воротах, то запах свежего хлеба из пекарни, то звон кузнечного молота, то просто что-то неуловимое, что заставляло его натянуть поводья и свернуть с тракта.
  
  И всякий раз люди узнавали его мгновенно.
  
  Ему не нужно было представляться и не нужно было объяснять, кто он. Уж слишком ярко сияло в нём солнце. Золотые волосы горели на свету так, будто в них запутались солнечные лучи. Синие глаза светились той особенной, тёплой ясностью, какая бывает только у озарённых. А когда он въезжал в деревню, людям казалось, что день становился светлее и теплее, словно облако отступало от солнца. Старухи шептали: "Озарённый, озарённый идёт!", выходили к дороге и тянули к нему руки.
  
  А Яромир, конечно, не отказывал, не умел отказывать. Его просили благословить дом - он клал ладони на дверной косяк и под его пальцами дерево на мгновение вспыхивало тёплым золотым светом и хозяйка ахала и прижимала руки к груди. Его просили помочь посевам - он шёл на поле, опускался на колени в борозду, не заботясь о дорожной одежде, и золотая сила текла от его ладоней в землю, и крестьяне клялись потом, что всходы за ночь поднялись на целый вершок. Его просили исцелить хворого ребёнка - он садился у постели, клал руку на горячий лоб, и жар отступал, и мать плакала, а Яромир говорил: "Ну вот и всё, теперь поправится", и улыбался так, будто ничего особенного не сделал.
  
  Ему пытались заплатить. Совали монеты, тащили корзины с яйцами, вели за повод коз. Яромир отказывался и люди качали головами и говорили: "Ну хоть откушайте с нами, батюшка!", а он отвечал, что ему пора в дорогу, благодарил и ехал дальше. Но если кто-нибудь дарил ему какую-нибудь маленькую диковинку, не из желания заплатить, а просто от чистого сердца, тут Яромир не мог устоять. Резной деревянный петушок от старого мастера, который сказал: "Возьми на память, сынок, я их всю жизнь режу". Камень с дыркой, найденный мальчишкой на речном берегу: "Это куриный бог, он удачу приносит, честно-честно!" Засушенный цветок от девочки, которая ничего не сказала, а просто протянула его и убежала. Пёстрая лента, глиняный свисток, крохотная деревянная лошадка. Всё это Яромир принимал бережно, благодарил с такой искренней радостью, будто ему подносили сокровище, и убирал в отдельный мешочек, притороченный к седлу. К исходу первой седьмицы мешочек заметно раздулся и позвякивал при каждом шаге коня, Яромир иногда запускал туда руку, перебирал свои странные богатства и улыбался.
  
  Искра наблюдала за всем этим из сумки на поясе с видом снисходительного терпения.
  
  Но на ночь Яромир в поселениях не оставался. Как бы ни просили, как бы ни уговаривали, "У нас чистая горница, батюшка, перина пуховая!", он вежливо отказывался и ехал дальше, пока не находил место для ночлега подальше от людского жилья. Лучше всего в лесу, на какой-нибудь поляне у ручья, где деревья смыкались шатром и где до ближайшей деревни было не меньше часа верховой езды.
  
  Потому что на ночь нужно было выпустить Искру погулять. А Искра, когда гуляла, производила на случайных свидетелей впечатление... неоднозначное.
  
  Стоило Яромиру расседлать коня, развести костёр и хлопнуть себя по сумке, "Ну давай, Искорка, беги", как маленький рысёнок, весь вечер мирно дремавший в тёплой кожаной сумке, выбирался наружу, потягивался, зевал, обнажая крохотные, но уже внушительные клыки и менялся. Тело его текло и росло, как тень на закате, лапы наливались силой, плечи раздавались вширь, и через несколько мгновений на поляне стояла уже не милая кошечка, а огромная лесная рысь, матёрая, тяжёлая, с мощными лапами, кисточками на ушах длиной в палец и янтарными глазами, в которых горел холодный охотничий огонь. В этом обличье Искра была зверем, при виде которого бывалые охотники предпочитали тихо попятиться и взяться за рогатину.
  
  Искра встряхивалась, обнюхивала поляну, тёрлась огромной головой о плечо Яромира, отчего тот всякий раз пошатывался, и исчезала в чаще, бесшумная и стремительная, как лунная тень. Яромир оставался у костра, подбрасывал ветки, слушал ночной лес, уханье сов, шорох листвы, далёкий вой волков и ждал. Конь, давно привыкший к странностям Искры, спокойно жевал траву неподалёку и не выказывал ни малейшего беспокойства.
  
  Искра всегда возвращалась с гостинцем.
  
  То это был заяц, крупный, жирный, ещё тёплый, аккуратно положенный к ногам хозяина. То тетерев, то куропатка, а однажды - молодой олешек, которого рысь приволокла с таким горделивым видом, что Яромир понял: отказаться нельзя ни в коем случае. Искра усаживалась напротив и смотрела на Яромира пристально, не мигая, всем своим видом говоря: "Ну? Я принесла. Готовь".
  
  И Яромир готовил. Свежевал, разделывал, ловко, как учили в святилище, где волхвы не гнушались и охотничьего дела, насаживал мясо на прут и жарил над углями. Он научился этому ещё в отрочестве, но за седьмицу пути заметно набил руку: к пятому дню его зайчатина на углях стала получаться и вправду недурной, с хрустящей корочкой и розовой, сочной серединкой.
  
  - Спасибо, Искорка, - говорил он всякий раз, принимая добычу и рысь удовлетворённо урчала, густо, утробно, так что земля под ногами, казалось, мелко подрагивала.
  
  Когда мясо было готово, Искра милостиво пробовала кусок, коротко фыркала, что, по-видимому, означало одобрение и доедала свою долю уже с охотничьим аппетитом. Яромир ел рядом, привалившись спиной к тёплому боку рыси, смотрел на звёзды и ему казалось, что жизнь в дороге не такая уж плохая штука. Конь дремал, привязанный к дереву, рысь мурлыкала, мясо потрескивало на углях и мир был прост и понятен.
  
  К утру Искра снова уменьшалась и забиралась в сумку, сытая и довольная, и засыпала, и Яромир трогался в путь, покачиваясь в седле и напевая вполголоса какую-нибудь солнечную песню, слышанную от волхвов.
  
  Так они и путешествовали - день за днём, от рассвета до заката, от поляны к поляне, от деревни к деревне, и Златоборье разворачивалось перед ними, как огромный, живой, залитый солнцем свиток. Менялись леса - от светлых берёзовых рощ, полных птичьего гомона, к тёмным еловым борам, где пахло хвоёй и сыростью и где солнечный свет пробивался лишь тонкими столбами. Менялись поля - от маленьких деляночек, огороженных жердями, до бескрайних нив, жёлтых от поспевающей ржи. Менялись люди - но все были приветливы, все кланялись озарённому и провожали его взглядами, полными надежды и почтения.
  
  На восьмой день пути тракт вывел его из леса на высокий обрывистый берег и Яромир натянул поводья и замер.
  
  Перед ним лежала Светлица. Великая река Златоборья, о которой он столько читал в книгах святилища и видел лишь на картах, но ни одна карта, ни одна книга не могла передать того, что он увидел сейчас. Светлица раскинулась от берега до берега так широко, что противоположный край угадывался лишь тёмной полоской леса на горизонте. Вода сияла на солнце, ослепительно, переливчато, тысячью золотых бликов, и казалось, что река течёт не водой, а жидким светом. По ней скользили рыбачьи лодки с белыми парусами, похожие на чаек, и где-то далеко, против течения, тяжело шёл большой торговый корабль с полосатым парусом.
  
  Яромир стоял на обрыве, ветер с реки трепал его золотые волосы и он смотрел на Светлицу широко раскрытыми глазами.
  
  Искра высунулась из сумки, принюхалась к речному ветру и чихнула.
  
  Яромир рассмеялся, потрепал её по голове и тронул коня вниз, к берегу, где виднелась пристань и маленький городок, прилепившийся к реке.
  
  - Ну что, Искорка, - сказал он весело. - Полдороги позади. Переправимся - и дальше.
  
  Глава 5. Сархан
  
  Сархан нёсся по степи, и степь несла его.
  
  Аргун шёл ровным, неутомимым галопом. Он не был обычным конём. Обычные кони устают, обычные кони спотыкаются, обычным коням нужен отдых, вода и корм через каждые несколько часов. Аргун был спутником - существом, связанным с Сарханом чем-то более глубоким, чем привязанность, более древним, чем дружба. Серебряная лунная сила текла от всадника к коню и обратно тихим, ровным потоком, как кровь по жилам, питая обоих, поддерживая обоих, и они могли скакать так часами, не зная ни усталости, ни жажды, словно были не двумя существами, а одним - кентавром из древних степных легенд, рождённым из ветра и лунного света.
  
  А над ними, высоко-высоко, в белёсом от зноя небе, парил Кара, чёрная точка, чёрный крест распахнутых крыльев, и казалось, что ястреб не летит, а висит неподвижно, а это земля вращается под ним, и степь стелется, и горизонт бежит навстречу, и нет ему ни конца, ни края.
  
  Сархан мог поклясться, что он видит свою лунную дорогу. Она стелилась под копытами Аргуна, тонкая, мерцающая, как нить серебра, вплетённая в траву. Не всякий глаз мог бы её различить - днём она была почти невидима, лишь едва уловимое свечение, дрожащее в горячем воздухе над землёй, похожее на мираж. Но ночью, когда луна поднималась над степью и заливала мир холодным серебром, дорога проступала ясно - призрачная тропа, ведущая вперёд, всегда вперёд, через ковыли и полынь, через пересохшие русла и каменистые гряды, через весь этот бескрайний, дышащий простор. Мистическая дорога, по которой идут озарённые, дорога судьбы, дорога предназначения, которая руководит их поступками, направляет шаги и с которой нельзя сворачивать, если не хочешь быть проклятым. Каждый озарённый видел свою дорогу по-своему. Для Сархана она была серебряной и шла она легко, вела верно и на душе его было спокойно.
  
  Он не думал о том, что оставил позади. Не думал о стане, о шамане, о тяжёлом кошеле, отданном старой Айне, о том, что висело на его совести, как камень на шее утопленника. Здесь, в открытой степи, под бесконечным небом, среди ветра и травы, всё это отступалоץ Степь лечила его. Она всегда его лечилаת с детства, с тех пор, как он, маленький, убегал из юрты в траву, ложился на спину и смотрел в небо, пока всё плохое не растворялось в его бесконечности.
  
  Они редко выходили к людям.
  
  Степь была огромна, а станы кочевников разбросаны по ней, как горсть камней, брошенных в море, далеко друг от друга, каждый сам по себе, каждый со своими стадами, своими обычаями, своими распрями. Сархан объезжал их стороной. Ему хватало степи, Аргуна и Кары и серебряного света по ночам. Но иногда дорога сворачивала мягко, но настойчиво, как поворачивает голову мать, направляя взгляд ребёнка: посмотри туда. И Сархан послушно менял направление, и через час или два на горизонте проступал светлый круг юрт, столбы дыма, тёмные точки пасущихся табунов.
  
  Его принимали настороженно, но без враждебности. Таков был закон степи - нельзя отказать в гостеприимстве путнику, а тем более озарённому. Кочевники выходили навстречу, скрестив руки на груди, и смотрели на него молча, оценивающе, примечая серебряные украшения в чёрных косах, тихое сияние вокруг его фигуры, мощного серого коня, ястреба, спускающегося на плечо хозяина из поднебесья. Старейшины кивали и жестом приглашали к костру. Женщины выносили кумыс и лепёшки. Дети жались к материнским подолам, но глядели во все глаза с тем жадным, бесстрашным любопытством, какое бывает только у степных детей, выросших среди коней и ветра.
  
  Сархан принимал гостеприимство - ел то, что подавали, пил кумыс из общей чаши, слушал рассказы стариков, не перебивая. А потом делал то, зачем привела его лунная дорога. Он обходил стан и серебряный свет тёк от его ладоней, обновляя защитные знаки на кольях и верёвках, ставя незримую стену между юртами и степной бедой - волками, бурей, мором. Он опускался на колени у пересыхающего колодца и вода, отступившая вглубь, послушно поднималась, и старухи ахали и шептали молитвы. Он садился у постели больного, клал руки на горячий лоб и серебряная сила делала своё дело тихо, как делается всякая необходимая работа.
  
  Если ему пытались заплатить , Сархан брал. Но не для себя. Он тут же покупал за эти деньги то, в чём нуждался для дороги, если нуждался, а нуждался он в малом. Остальное раздавал тому, кто приглянулся: босоногому мальчишке, дерзко смотрящему ему в глаза, старику с добрым лицом, молодой матери с младенцем на руках. Раздавал без слов, просто протягивая вещь и уезжал, не дожидаясь благодарности.
  
  А потом вскакивал на Аргуна и уносился обратно в бескрайнюю степь, стан оставался позади, голоса стихали и снова были только ветер, трава и серебряная нить дороги под копытами.
  
  Едой в степи снабжал его Кара. Ястреб охотился неустанно, с тем хладнокровным мастерством, какое отличает хищника, рождённого для убийства и не знающего промаха. Он срывался с высоты, стремительный, чёрный, как наконечник стрелы, и через мгновение поднимался обратно, держа в когтях суслика, степную куропатку или зайца-толая, длинноухого и тощего. Добычу он неизменно приносил Сархану - бросал к ногам и садился рядом, нахохлившись, поблёскивая жёлтым глазом, ожидая... не благодарности, ястребы не нуждаются в благодарности, а чего-то другого. Признания, может быть. Или просто привычного порядка вещей: я охочусь, ты ешь, мы едем дальше.
  
  Сархан разделывал добычу быстро и умело, жарил на сухом кизяке, который собирал попутно, или ел вяленое мясо, запивая водой из кожаной фляги. К воде приводила сама лунная дорога, всякий раз, когда фляга пустела, серебряная нить мягко сворачивала к роднику, к степному озерцу или к неприметному ключу, бьющему из-под камней. Сархан давно перестал удивляться этому. Дорога знала, что ему нужно. Дорога заботилась.
  
  Мчались они большую часть суток. Выезжали на закате, когда жар спадал и степь окрашивалась в розовое и лиловое, и скакали всю ночь, под луной, под звёздами, сквозь серебряную прохладу, и утром, пока солнце ещё не набрало силу. А в жаркую часть дня останавливались. Сархан расседлывал Аргуна, конь ложился в тени какого-нибудь одинокого камня или в неглубокой балке, где трава была выше и зеленее. Кара устраивался рядом, спрятав голову под крыло. Сархан ложился, прислонившись к тёплому боку коня, натягивал на лицо край халата и дремал.
  
  Два-три часа сна - и снова в путь.
  
  Степь менялась. На севере, за спиной, она была зелёной, сочной, полной жизни: высокие травы, цветы, жирные суслики, стоящие столбиками у нор. Чем дальше на юго-запад, тем суше становилась земля, тем ниже трава, тем чаще попадались проплешины голой, потрескавшейся глины и каменистые гряды, поросшие жёсткой колючкой. Ветер менялся тоже, из прохладного, несущего запах трав и дождя, он становился сухим, горячим, пахнущим пылью и чем-то горьковатым, полынным. Степь отпускала его. Впереди лежали чужие земли.
  
  И Сархан даже жалел, что когда-нибудь эта дорога закончится. Что придут города, стены, крыши, люди, толпящиеся на тесных улицах, шум, от которого звенит в ушах. Что придётся спешиться, войти в ворота, стать одним из многих и потерять вот это - бескрайность, свободу, серебряный свет дороги под копытами, ощущение полёта, когда весь мир - только ты, конь и ястреб и небо от края до края.
  
  Но пока дорога длилась, он наслаждался этим вольным полётом. Ветер бил в лицо, серебряные украшения в косах звенели, Аргун летел над степью, почти не касаясь земли и Кара парил над ними чёрной тенью на фоне бледного неба и всё было так, как должно быть.
  
  На исходе второй седьмицы пути степь кончилась.
  
  Однажды утром Сархан увидел на горизонте то, чего не видел прежде: тёмную, неровную линию, слишком плотную для облака. Холмы. Настоящие холмы, а за ними, как рассказывали торговцы, заезжавшие в степь, пограничные земли, караванные тропы и дорога к побережью, к большому торговому порту, который все народы называли одним именем.
  
  Мирах.
  
  Сархан придержал Аргуна и долго стоял на последнем степном холме, глядя вперёд. Потом обернулся назад, туда, где степь расстилалась до самого горизонта, бескрайняя, серебристая в утреннем свете и что-то дрогнуло в его обычно непроницаемом лице. Не печаль, он не из тех, кто печалится вслух, скорее - прощание.
  
  - Мы вернёмся, - сказал он негромко, обращаясь то ли к Аргуну, то ли к степи, то ли к самому себе.
  
  Потом тронул коня и поехал вперёд, к холмам, к чужим землям, к морю, которого никогда не видел.
  
  Глава 6. Наира
  
  Наира ехала с караваном, и караван нёс её бережно, как драгоценный сосуд.
  
  Рашид ибн Самир сдержал своё слово. Для Наиры был выделена белая верблюдица по имени Жемчужина, спокойная, с мягким ходом и покладистым нравом, чья спина была укрыта тремя слоями ковров и подушек, так что ехать на ней было всё равно что плыть по тихой воде. К верблюдице была приставлена служанка, немолодая молчаливая женщина по имени Хадиджа, которая следовала за Наирой тенью, предугадывая каждое желание прежде, чем оно было высказано: подавала воду прежде, чем Наира успевала ощутить жажду, поправляла вуаль прежде, чем солнечный луч успевал коснуться белой кожи, расстилала подушки прежде, чем Наира успевала подумать об отдыхе.
  
  На привалах, а караван останавливался дважды в день, в полуденный зной и на ночь, для Наиры разбивали отдельный шатёр, маленький храм в миниатюре: тёмные ткани, подушки, курильница с благовониями, кувшин с розовой водой для умывания. Кормили её отдельно от остального каравана изысканными блюдами, которые готовил личный повар Рашида: нежная баранина с шафраном и миндалём, рис с изюмом и корицей, медовые лепёшки, засахаренные фрукты. Караванщики, крепкие, обветренные мужчины, привыкшие к грубой дорожной жизни, не поднимали на неё глаз, когда она проходила мимо. Отворачивались, опускали головы, прижимали ладони к сердцу. Не из вежливости - из страха. Страха не перед ней самой, а перед тем, что стояло за ней, перед храмом, перед богиней, перед той древней, непостижимой силой, которая могла благословить, а могла и проклясть, и никто не знал заранее, что выберет.
  
  Первые три дня Наира принимала всё это как должное. Она выросла в храме, где о ней заботились так же, молча, почтительно, не поднимая глаз, и ей не приходило в голову, что может быть иначе. Она ехала на своей белой верблюдице, укрытая от солнца плотной вуалью, покачиваясь в мягком седле, и смотрела на мир из-под ткани, как смотрят из окна - отстранённо, с любопытством, но без причастности.
  
  А мир был огромен. И полон.
  
  Караванная дорога вела через земли Нахрейна - через пустыни, но не те мёртвые, безжизненные пески, какими их представляла Наира по книгам. Здесь были оазисы, зелёные и шумные, полные финиковых пальм и журчащей воды. Были маленькие глинобитные селения, прилепившиеся к колодцам, где женщины в ярких одеждах стирали бельё и переговаривались звонкими голосами. Были караван-сараи - придорожные постоялые дворы за высокими стенами, где смешивались десятки запахов: жареное мясо, пряности, верблюжий пот, пыль и кофе, густой, горький, сваренный на углях. Были другие караваны, встречные и попутные, и караванщики окликали друг друга, обменивались новостями, смеялись, торговались прямо на ходу.
  
  Наира смотрела на всё это из своего шёлкового кокона и с каждым днём что-то менялось в ней. Сначала она не могла понять, что именно. А потом поняла.
  
  Ей было скучно.
  
  Нет, хуже, чем скучно. Ей было досадно. Она ехала через целый мир, тот самый внешний мир, о котором читала в книгах, о котором шептались подруги в храме, мир солнца и ветра, пыли и смеха, и не видела его. Не касалась его. Не чувствовала. Караван обволакивал её, как мягкий, непроницаемый кокон, отгораживая от всего живого, настоящего, грубого, и она плыла сквозь этот мир, как призрак.
  
  Когда караван проходил через оазис, она видела, как дети плещутся в арыке, визжа от восторга, но Хадиджа тотчас задёргивала полог, чтобы брызги, упаси богиня, не долетели до жрицы. Когда на привале торговцы из встречного каравана затевали песню, протяжную, красивую, от которой что-то сжималось в груди, караванщики Рашида торопливо уводили верблюдов подальше, чтобы шум не побеспокоил госпожу. Когда в одном караван-сарае старик рассказывал удивительную историю о морском змее, и все слушали, затаив дыхание, Наиру провели мимо, в отдельную комнату, и она услышала лишь обрывок, и так и не узнала, чем кончилось дело с морским змеем.
  
  На четвёртый вечер, в своём шатре, обложенная подушками, накормленная до отвала и напоенная розовой водой, Наира сидела неподвижно и смотрела в одну точку. Сехра, свернувшаяся рядом, подняла плоскую голову и посмотрела на хозяйку.
  
  - Так не пойдёт, Сехра, - сказала Наира тихо.
  
  Змея чуть наклонила голову - жест, который у кобры мог означать что угодно, но Наира всегда читала в нём понимание.
  
  - Нас везут, как кувшин с маслом. Довезут до Мираха целыми и невредимыми, поставят на пристань и уедут. И я не буду знать о мире ничего больше, чем знала, когда вышла из храма. Нам нужно оставить караван. Мы с тобой вдвоём справимся. У меня есть деньги, и сила, и кинжалы, и ты. Тогда это будет настоящее приключение. Настоящая дорога.
  
  Сехра молчала. Но язык её мелькнул, пробуя воздух, и Наира решила, что это означает согласие.
  
  На следующее утро, когда караван готовился к выходу и погонщики затягивали тюки на верблюдах, Наира подошла к Рашиду ибн Самиру.
  
  Глава каравана сидел на корточках у догорающего костра, проверяя счета в потрёпанной книжке, и при виде жрицы торопливо поднялся, прижав ладонь к сердцу.
  
  - Госпожа, - поклонился он.
  
  - Рашид, - сказала Наира ровным, спокойным голосом, каким произносила предсказания в храме, - моя дорога велит мне оставить караван и продолжить путь одной.
  
  Лицо Рашида изменилось. Смуглая кожа побледнела на полтона, густые брови сошлись на переносице, и в глазах мелькнуло то выражение, какое бывает у человека, которому только что сообщили, что его корабль дал течь посреди открытого моря.
  
  - Госпожа жрица, - начал он осторожно, подбирая слова, - я не смею спорить с волей богини. Но я прошу вас, выслушайте старого караванщика, который ходил этими дорогами, когда вы ещё не родились.
  
  Наира чуть наклонила голову, давая понять, что слушает.
  
  - Дорога от Нахрейна до Мираха проходит через пограничные земли, - говорил Рашид, и голос его был серьёзен и тяжёл. - Там нет власти халифа. Там бродят разбойничьи шайки, которые режут путников за пару медных монет. Там есть участки пути, где от одного колодца до другого два дня езды, и если ошибёшься с дорогой, то не найдёшь воды и ляжешь костьми. Там одинокая девушка, простите меня, госпожа, хоть и жрица ночи, это добыча. Вы не знаете, каковы люди за пределами Нахрейна. Они не боятся храма. Они не боятся богини. Они боятся только стали и силы, и то не всегда. Верховная жрица поручила вас мне. Если с вами что-то случится, мне не жить.
  
  Наира слушала внимательно, серьёзно, не перебивая. Она умела слушать. Это было одним из первых умений, которому учили в храме - слушать до конца, прежде чем говорить. Потом она ответила тем же ровным, непреклонным голосом:
  
  - Я слышу тебя, Рашид, и я благодарна за заботу. Ты честный человек и верный слуга храма. Но дорога, моя дорога, велит мне идти одной. С дорогой спорить нельзя. Ты знаешь это не хуже меня.
  
  Рашид знал. Все в Нахрейне знали. С дорогой не спорят, потому, что это бессмысленно, как спорить с ветром.
  
  Он попытался ещё раз - предложил хотя бы охрану, двух-трёх верховых, которые будут ехать на расстоянии и не побеспокоят госпожу. Наира отказала. Предложил дать ей лучшего верблюда и запас воды на десять дней. Наира подумала и согласилась - она была непреклонна, но не глупа.
  
  Рашид тяжело вздохнул и принялся собирать для неё всё необходимое. Лично проверил каждый бурдюк с водой, каждый мешочек с финиками и сушёным мясом, каждую верёвку на поклаже. Лично отобрал верблюда - не белую Жемчужину, слишком приметную для одинокой путницы, а небольшого, неказистого, песчаного цвета, выносливого и нетребовательного, из тех, что идут день за днём, не жалуясь и не спотыкаясь.
  
  - Хотя бы вот это возьмите, госпожа, - сказал он напоследок и протянул ей свёрнутый в трубку пергамент. - Карта дороги до Мираха. Все колодцы отмечены, все опасные места, все караван-сараи, где можно переночевать. Я рисовал её двадцать лет.
  
  Наира приняла карту и спрятала её в дорожную сумку.
  
  - Спасибо, Рашид, - сказала она, и в голосе её прозвучало что-то, чего караванщик от неё не ожидал, - искренняя, тёплая благодарность. - Храм не забудет твоей верности.
  
  И она поехала одна.
  
  Первый день был восхитителен.
  
  Наира сидела на своём неказистом верблюде, вуаль трепетала на ветру, и страшное, обжигающее солнце, от которого её так тщательно оберегали, оказалось вовсе не таким уж страшным через плотную ткань: оно грело, но не жгло, и в этом тепле было что-то непривычное и приятное, как объятие, о котором не просил, но которому рад. Мир вокруг больше не был картиной за пологом. Он хлынул на неё, как вода через прорванную плотину. Запахи: сухая земля, горячий камень, верблюжья шерсть, и где-то далеко неуловимый, сладковатый аромат цветущего кустарника. Звуки: скрип песка под копытами, свист ветра в камнях, тонкий крик какой-то степной птицы, нарезающей в небе круг за кругом. Краски: охра и золото песков, белёсая синева неба, резкие чёрные тени на камнях, и на горизонте - дрожащее, зыбкое марево, за которым угадывались далёкие горы.
  
  Наира впитывала всё это с жадностью человека, которого всю жизнь держали в тёмной комнате и впервые выпустили наружу. Она поворачивала голову направо и налево, она привставала в седле, чтобы лучше разглядеть какой-нибудь причудливый камень или заросли кустарника у обочины. Сехра, выглядывая из-за ворота платья, тоже оглядывалась, пробуя воздух раздвоенным языком.
  
  - Видишь, Сехра? - шептала Наира. - Вот он какой, мир. Совсем не страшный.
  
  На привале она сама развела костёр, потратив на это полчаса и обжёгшись дважды, но развела. Сама вскипятила воду, сама заварила чай из трав, которые дала ей Хадиджа на прощание. Чай получился горьким и мутным, но Наира выпила его с таким удовольствием, будто это был лучший напиток в её жизни, потому что она сделала его сама, своими руками, без служанок и поваров.
  
  На второй день она заблудилась.
  
  Не сильно, свернула не на ту тропу у развилки, приняв козью дорожку за караванный путь, и поняла это лишь через два часа, когда тропа упёрлась в каменистый овраг и закончилась. Наира остановила верблюда, достала карту Рашида, долго разглядывала её, поворачивая так и этак, потом сверилась с солнцем и вернулась назад. Потеряла полдня, но не испугалась. Только рассердилась на себя.
  
  На третий день она впервые заговорила с чужим человеком.
  
  Это был старик-пастух, гнавший коз по пыльной дороге. Наира придержала верблюда и спросила далеко ли до ближайшего караван-сарая. Старик посмотрел на неё, на вуаль, на чёрные одежды, на змею, выглядывающую из-за ворота, и глаза его расширились. Но он не отвернулся и не убежал. Он ответил: прямо по дороге, госпожа, за тем холмом свернуть направо, к вечеру будете на месте, а воды можно набрать вон у того камня, там родник. Наира поблагодарила. Старик кивнул и погнал своих коз дальше, оглядываясь через плечо.
  
  И Наира поняла, что разговаривать с людьми не так уж сложно. Во всяком случае, с пастухами.
  
  На пятый день она столкнулась с неприятностью.
  
  Трое мужчин, оборванных, пыльных, с нехорошими глазами, вышли на дорогу перед ней и встали, перегородив путь. Один из них ухмыльнулся и сказал что-то грубое, чего Наира не поняла, потому что он говорил на местном наречии, но тон был достаточно красноречив. Другой потянулся к поводу её верблюда.
  
  Наира не испугалась. Она подняла руку и тьма хлынула от её ладони, густая, непроглядная, живая, окутавшая троих мужчин, как чёрный мешок. Они закричали и шарахнулись в стороны, спотыкаясь и падая. А Сехра, почуяв угрозу, выскользнула из-за ворота, выросла до полного размера, раздула капюшон и зашипела и шипение королевской кобры в непроглядной тьме было, пожалуй, самым жутким звуком, какой эти трое слышали в своей жизни.
  
  Когда тьма рассеялась, разбойников и след простыл. Только пыль оседала на пустой дороге да где-то за холмом удалялся топот бегущих ног.
  
  Наира поправила вуаль и тронула верблюда дальше.
  
  - Видишь, Сехра, - сказала она, и под вуалью мелькнула лёгкая, довольная улыбка. - Справились.
  
  Сехра свернулась обратно и устроилась за пазухой, тёплая и тяжёлая, и если бы змеи умели вздыхать - она бы вздохнула.
  
  Дни шли. Наира училась - быстро, жадно, с той цепкой сосредоточенностью, какую дали ей годы храмового обучения, только теперь уроками были не свитки и заклинания, а сама жизнь. Она научилась разжигать костёр с первой попытки. Научилась определять расстояние по солнцу и находить север по звёздам. Научилась торговаться - не сразу, не легко, и первый раз на рынке маленького придорожного городка она переплатила за лепёшки втрое, но к третьему разу уже сбивала цену уверенно, и торговец качал головой и говорил: "Ай, госпожа, у вас язык острее ножа!" - и это была, пожалуй, лучшая похвала, какую она получала в жизни.
  
  Она научилась говорить с людьми. Спрашивать дорогу, благодарить за помощь, слушать истории на привалах в караван-сараях, где путники коротали вечера у общего костра. Она больше слушала, чем говорила, но слушала внимательно, запоминая всё: как устроены торговые пути, какие земли лежат за пустыней, что за народы живут у побережья, кого бояться и кому можно доверять. Каждый вечер она доставала пергамент и чернила и записывала то, что узнала за день, аккуратным, мелким почерком.
  
  Она была умна и осторожна, как учили в храме. Она не доверяла слепо и не открывалась первому встречному. Но мир, грубый, шумный, залитый солнцем, пахнущий пылью и пряностями, нравился ей. Нравился куда больше, чем она ожидала.
  
  И на исходе второй седьмицы пути, когда дорога вывела её на гребень последнего холма и впереди, в дымке, блеснула далёкая полоска моря, Наира остановила верблюда и долго смотрела вперёд. Ветер с побережья принёс незнакомый запах, солёный, свежий, ни на что не похожий. Она вдохнула его полной грудью и её чёрные глаза заблестели так, как блестят глаза у детей, когда им показывают что-то чудесное.
  
  Где-то там, у моря, лежал Мирах.
  
  - Мы почти на месте, Сехра, - прошептала Наира.
  
  Змея шевельнулась у неё за пазухой и высунула голову, пробуя солёный ветер раздвоенным языком.
  
  Наира тронула верблюда и поехала вниз, к побережью, к порту, к началу настоящего пути.
  
  Глава 7. Встреча двоих
  
  За Светлицей мир изменился.
  
  Яромир почувствовал это в первый же день после переправы, когда паром, тяжело осев под весом коня и поклажи, отчалил от пристани и медленно, неохотно двинулся к дальнему берегу. Река была так широка, что противоположный край долго оставался лишь тёмной полоской на горизонте. Яромир стоял на палубе, вцепившись в борт, и смотрел, как Златоборье, его Златоборье, зелёное, золотое, солнечное, отступает за корму, делается всё дальше и дальше, пока не превратилось в воспоминание.
  
  Южный берег встретил его иначе. Здесь не было ни дубрав, ни сочных лугов, ни весёлых деревень с резными воротами. Земля лежала плоская и бурая, покрытая жёсткой, выгоревшей травой и низким колючим кустарником. Редкие кривые деревья жались к оврагам и пересохшим руслам и тень от них была короткой и скупой. Воздух был сухим, горячим, пахнущим пылью и полынью. Солнце здесь жгло не ласково, как в Златоборье, а зло и настойчиво, выбеливая небо до белёсой мути.
  
  Это были ничейные земли.
  
  Все три великих государства, Златоборье, Саруун-ханат и Нахрей, имели на них виды, ибо здесь, меж пологих выжженных холмов и пыльных равнин, лежал выход к морю, к торговым путям, к порту Мирах, где ходили суда всех трёх держав, вольных земель и независимых купцов. Часто здесь вспыхивали стычки - то златоборские дружинники столкнутся со степными разъездами, то нахрейнские караваны подвергнутся набегу, то местные атаманы, не признающие ничьей власти, перережут дорогу и потребуют мзду за проезд. Стычки порой перерастали в полноценные войны, но войны длились недолго - они мешали торговле, а торговля была дороже гордости. Так что мир возвращался быстро, хотя назвать его миром можно было лишь с натяжкой. В мирное время все как-то уживались, но каждый держал руку на оружии и спал вполглаза.
  
  На ничейных землях промышляли контрабандисты, таща через тайные тропы товары, обложенные пошлиной в портовых городах. Бродили разбойничьи шайки, оборванные, отчаянные, не боящиеся ни закона, ни богов, потому что ни того, ни другого здесь толком не было. Носились буйные вольные всадники степей, что откололись от Саруун-ханата или были изгнаны из станов за какую-нибудь провинность, и от них шарахались даже разбойники. Тянулись длинные караваны торговцев Нахрейна, охраняемые наёмниками в кольчугах, и обозы купцов Златоборья, поменьше и поскромнее, но тоже не без охраны. И все они, торговцы и воры, изгнанники и авантюристы, двигались в одном направлении: к морю, к Мираху, к великому порту, где можно было купить и продать всё на свете, включая собственную совесть.
  
  Яромиру здесь не нравилось.
  
  Он не стал бы жаловаться - это было не в его природе, но внутри него, в том месте, где золотая сила солнца горела ровным, тёплым пламенем, что-то тоскливо ныло. Земля здесь была чужой. Не враждебной, нет, просто чужой, не знавшей ни солнечных святилищ, ни благословений, ни добрых дубовых рощ, где можно было укрыться от мира и почувствовать себя дома.
  
  Искра этого тоже не одобряла. Рысёнок сидела в сумке тише обычного, морщила нос, чихала от пыли и поглядывала на хозяина с таким укоризненным выражением, словно говорила: "Это ты называешь путешествием? Где леса? Где ручьи? Где нормальные зайцы?"
  
  - Потерпи, Искорка, - говорил Яромир, почёсывая её за ухом. - Скоро доберёмся до моря. Там будет лучше. Наверное.
  
  На третий день пути по ничейным землям, ближе к вечеру, когда зной наконец ослаб и тени начали удлиняться, Яромир увидел колодец. Он стоял на пологом холме у перекрёстка двух дорог, каменный, старый, с потрескавшимся срубом и деревянным воротом. Рядом пустое корыто для скота, вытесанное из цельного камня и одинокое дерево, чахлое, кривое, но дающее хоть какую-то тень.
  
  Яромир спешился, привязал коня к дереву и принялся за дело. Ворот жалобно скрипел, верёвка была сырой и скользкой, но вода шла, мутноватая, но прохладная. Он наполнил корыто для коня, налил воды в маленькую глиняную мисочку и поставил на землю для Искры, которая вылезла из сумки, потянулась и принялась пить, брезгливо морща нос, вода была не чета лесным ручьям Златоборья, но жажда есть жажда. Яромир и сам напился, плеснул водой в лицо, утёрся Ладиным полотенцем и замер.
  
  Всё произошло мгновенно. Вот он стоял у колодца один - только он, конь и рысёнок, лакающий воду. А в следующий миг, без стука копыт, без облака пыли, без единого звука, рядом, в десяти шагах, возник всадник, будто степной мираж сгустился и обрёл плоть. В лучах заходящего солнца, красных и густых, он появился из ниоткуда, словно сама степь выдохнула его из себя.
  
  Яромир моргнул. Рука его дёрнулась к поясу, но тут же замерла, потому что он увидел.
  
  Серебро. Оно окутывало всадника и его коня мягким, едва уловимым сиянием, тихим, холодным, похожим на свет звезды, отражённой в степном озере. Оно струилось по чёрным волосам, заплетённым в тугие косы, играло на серебряных украшениях, мерцало в тёмных, спокойных глазах. И большой, серый конь тоже был окутан этим светом. Яромир видел, как сила перетекает между всадником и конём, тёплая и живая, как дыхание.
  
  Лунный странник. Озарённый луной.
  
  Яромир никогда не встречал таких. В святилище он видел шаманов степных народов, приходивших на совет к Радомыслу. Но это было совсем другое дело. Шаманы несли в себе отблеск лунной силы, как несут эхо, приглушённое, далёкое. Этот всадник был самой силой. Молодой, статный, с резкими скулами и лицом, неподвижным и спокойным, как гладь ночного озера, он сидел на коне так, словно родился в седле, и смотрел на Яромира с тем спокойным любопытством, с каким один хищник разглядывает другого, без страха, без вражды, просто оценивая.
  
  Яромир залюбовался. Он не мог иначе, было в этом всаднике что-то завораживающее, что-то, от чего золотая сила внутри Яромира отозвалась тихим, тёплым гулом.
  
  Всадник широко улыбнулся и улыбка преобразила его суровое лицо, как свет луны преображает ночную степь.
  
  - Пусть солнце всегда освещает твою дорогу, - сказал он на языке Златоборья. Выговор был непривычный, твёрдый, с характерным степным раскатом, но слова были правильные и в них звучало уважение.
  
  Яромир улыбнулся в ответ своей обычной, открытой, солнечной улыбкой и ответил на языке Саруун-ханата, который знал не так уж плохо: Радомысл настоял, чтобы он выучил языки соседних народов и Яромир был прилежным учеником.
  
  - Пусть луна всегда освещает твою, - сказал он и увидел, как что-то дрогнуло в лице степняка, удивление, а следом одобрение. - Я уже натаскал воды, можешь напоить своего коня.
  
  - Я Сархан, - сказал всадник, спешиваясь одним лёгким, текучим движением и подводя коня к корыту. - А это мой спутник Аргун.
  
  Серый конь ткнулся мордой в воду и принялся пить. Конь Яромира покосился на него настороженно, прижал уши, но Аргун не обратил на него ни малейшего внимания.
  
  - Я Яромир, - ответил Яромир. - А это моя спутница Искра.
  
  Он кивнул на рысёнка, сидящего у мисочки. Искра подняла голову, посмотрела на Сархана янтарными глазами и вернулась к воде, очевидно решив, что этот человек не угроза.
  
  Сархан перевёл взгляд с рысёнка на Яромира и чуть приподнял бровь, но ничего не сказал.
  
  - Если наши дороги встретились, - сказал Яромир, - остановимся на ночь вместе?
  
  Сархан посмотрел на него. На мгновение в тёмных глазах мелькнуло что-то, но потом он коротко кивнул.
  
  - Хорошо, - сказал он.
  
  ***
  
  Рядом с колодцем, чуть в стороне от дороги, было место для стоянок - утоптанный пятачок земли, старое кострище, обложенное закопчёнными камнями и даже подобие навеса из жердей и сухих веток, сооружённого кем-то из прежних путников. Место было незатейливое, но после целого дня в седле под палящим солнцем и оно казалось почти уютным.
  
  Они развели костёр вместе, с той естественной слаженностью, какая иногда возникает между незнакомыми людьми, умеющими делать одно и то же дело. Яромир натаскал сухих веток из ближайшего оврага, Сархан сложил их над пучком сухой травы и дним точным ударом высек искру кресалом. Огонь занялся быстро, весело, и в сгущающихся сумерках его рыжее пламя показалось Яромиру почти родным.
  
  Ужин готовили из общих припасов. Яромир достал из своих раздувшихся сумок, спасибо Домне, крупу, вяленое мясо и связку сушёных кореньев. Сархан молча положил рядом лепёшку, жёсткую, как подошва, кусок солёного сыра и горсть сушёных ягод. Припасы были разные, как и земли, из которых они пришли, но в походном котле, который нашёлся у Яромира, всё смешалось и задышало паром, густым, ароматным, от которого рот наполнялся слюной.
  
  А потом с неба упала чёрная тень.
  
  Кара спикировал к костру стремительно и бесшумно и бросил к ногам Сархана добычу - тощего степного зайца, ещё тёплого. Ястреб уселся на камень рядом с кострищем, нахохлился и уставился на Яромира жёлтым немигающим глазом с таким видом, будто ожидал благодарности.
  
  - Мой второй спутник, - сказал Сархан, кивнув на ястреба. - Кара. Он решил, что мы голодаем.
  
  - Передай ему мою признательность, - серьёзно сказал Яромир, принимая зайца. - Заяц как раз пойдёт в суп.
  
  Заяц был тощ, но мясо его, разваренное в котле вместе с крупой и кореньями, придало похлёбке сытную густоту. Они ели из общего котла, Яромир своей деревянной ложкой, Сархан своей, вырезанной из какого-то степного дерева, тёмной и отполированной до блеска. Ели молча, но молчание было хорошим, тем спокойным, сытым молчанием, какое бывает между людьми, делящими огонь и пищу.
  
  Когда котёл опустел, Яромир вытер его пучком травы, подбросил веток в костёр, устроился поудобнее и сказал, просто, как говорят о вещах очевидных:
  
  - Ты же тоже едешь в Мирах? Поедем вместе, раз наши дороги встретились.
  
  Сархан молчал, пламя костра играло на его лице. Яромир заметил, как что-то промелькнуло в тёмных глазах, быстро, как тень от облака, и исчезло.
  
  - Да, - кивнул Сархан. - Я тоже еду в Мирах. Только я не привык к спутникам. Я плохой попутчик.
  
  - Зато я хороший, - тотчас сказал Яромир, и в голосе его не было ни тени сомнения. - Я не буду мешать. Наши дороги бегут в одном направлении, а вместе же сподручнее. Двое пар глаз лучше одной, да и в этих землях, он обвёл рукой тёмную, плоскую равнину вокруг, я бы предпочёл не ночевать один.
  
  - Ты не понимаешь, - покачал головой Сархан, и было в этом жесте что-то усталое, привычное, словно он произносил эти слова не в первый раз.
  
  - Нет, не понимаю, - легко согласился Яромир. - Но давай поговорим об этом завтра, а сейчас - спать. Утро вечера мудренее, так у нас говорят.
  
  - Я предпочитаю ехать ночью, - усмехнулся Сархан. - Но так и быть, посижу с тобой у костра.
  
  И он остался.
  
  Кони паслись рядом, конь Яромира и Аргун, и если златоборский гнедой поначалу сторонился степного серого, то к ночи они стояли бок о бок и гнедой даже позволил Аргуну обнюхать себя, что было для лошадиной дипломатии немалой уступкой. Искра давно спала, свернувшись рысёнком у бока Яромира, и тихо посапывала, подёргивая во сне кисточками ушей. Кара сидел на камне, неподвижный, как изваяние, и наблюдал за чужаками, за Яромиром, за рысёнком, за гнедым конём, жёлтыми немигающими глазами, в которых отражался огонь.
  
  А Яромир и Сархан разговаривали.
  
  Вернее, говорил в основном Яромир. Он рассказывал, легко, живо, перескакивая с одного на другое, как перескакивает солнечный зайчик, и голос его в ночной тишине звучал тепло и ровно. Рассказывал о своём доме - о священных дубах, о белокаменном святилище, о том, как пахнет роща после дождя и как звенят колокола на утренней молитве. О наставнике Радомысле - мрачном, ворчливом, с тяжёлыми руками и добрым сердцем, который боится за него больше, чем за всё Златоборье, и который ни за что бы в этом не признался. О ключнице Домне, которая страшнее любого воеводы. О мешочке с диковинками, который позвякивает у седла, и он даже достал его и показал Сархану деревянного петушка и камень с дыркой, и степняк повертел камень в пальцах и сказал, что у них такие тоже находят, и тоже верят, что они приносят удачу.
  
  О Ладе.
  
  - Она обязательно станет моей невестой, - сказал Яромир, и лицо его в отсветах пламени стало мягким и тихим. - Когда вернусь - пришлю сватов. Она обещала ждать. Пять зим и пять вёсен, так она сказала. Но я вернусь раньше.
  
  Сархан слушал. Он слушал молча, не перебивая, лишь изредка кивая или усмехаясь уголком губ, и в этом молчании не было ни скуки, ни отстранённости. Он слушал так, как слушают люди, давно отвыкшие от человеческого голоса, жадно, с тихим, почти болезненным удовольствием. От Яромира исходило тепло, тепло человека, который доверяет миру, который не ждёт удара и не готовится к нему, который рассказывает чужаку о своей невесте у ночного костра просто потому, что ему хочется поделиться радостью. И это тепло обволакивало Сархана, проникало сквозь привычную броню, сквозь спокойствие и сдержанность, сквозь все стены, какие он выстроил вокруг себя за годы. Он не заметил, как веки его отяжелели, как голос Яромира стал далёким как ветер в траве, голова его склонилась набок и он уснул.
  
  Яромир заметил это, замолчал на полуслове и посмотрел на спящего Сархана. Тот лежал, привалившись спиной к седлу, и лицо его во сне изменилось - ушли неподвижность, настороженная собранность и проступило что-то другое: огромная, давняя усталость.
  
  - Спокойной ночи, лунный странник, - тихо сказал Яромир.
  
  Он подбросил в костёр последнюю ветку, укрыл Искру полой плаща и сам улёгся на расстеленном одеяле, закинув руки за голову. Звёзды над ничейными землями были крупными и яркими и Яромир подумал, засыпая, что странно - звёзды здесь те же самые, что и дома.
  
  Крик разорвал ночь. Яромир вскинулся, не понимая спросонья, где он и что происходит. Костёр догорел до углей и в их тусклом красноватом свете он увидел Сархана. Тот метался на земле, как человек, попавший в капкан, руки его хватали воздух, лицо было мокрым, из горла рвались звуки, от которых у Яромира волосы встали дыбом. Глухой, хриплый, животный вой, перемежающийся словами, бессвязными, рваными, на языке Саруун-ханата. Яромир разбирал лишь обрывки: "Нет... я не хотел... не надо... нет!.."
  
  Он кинулся к Сархану.
  
  - Сархан! Проснись! - Он схватил его за плечи, тряхнул. - Сархан!
  
  Ничего. Степняк не просыпался. Тело его билось под руками Яромира, как рыба на берегу и слёзы текли по его лицу. Яромир видел, что это не обычный кошмар, а что-то более глубокое, более тёмное, нечто, вцепившееся в душу Сархана так крепко, что ни крик, ни тряска не могли его вырвать.
  
  Яромир на мгновение заколебался. Он знал, что касаться озарённого чуждой силой опасно. Золотое и серебряное, солнечное и лунное - они не враждебны друг другу, но и не родственны, как вода и масло, как день и ночь. Столкновение двух сил может обжечь обоих, может вызвать непредсказуемый отклик, может...
  
  Но Сархан плакал во сне. И Яромир протянул руку и коснулся его лба своей силой, послав тонкий, тёплый луч золотого света сквозь лунное серебро.
  
  Сархан очнулся мгновенно. Тело его дёрнулось, как от удара, глаза распахнулись, чёрные, дикие, незрячие, и он отскочил от Яромира одним рывком, отлетел на несколько шагов, упал на четвереньки и застыл, тяжело, хрипло дыша, как загнанный зверь. Серебряная сила вспыхнула вокруг него, ярко, ослепительно, инстинктивной защитой, и медленно угасла.
  
  - Прости, - сказал Яромир. Он не двинулся с места, не стал приближаться , сидел на земле, подняв раскрытые ладони, показывая, что безоружен, что не угрожает. Голос его был тихим и ровным. - Прости. Тебе снился кошмар и я не знал, как тебя разбудить. Ты не просыпался.
  
  Сархан молчал. Дыхание его постепенно выравнивалось, но руки всё ещё дрожали, и Яромир видел, как он стискивает кулаки, пытаясь унять эту дрожь.
  
  Яромир молча протянул ему чашу с водой.
  
  Сархан принял её и пил долго, жадно, проливая на грудь.
  
  - Я тебе говорил, - сказал он наконец, голос его был хриплым и чужим, не похожим на тот спокойный, ровный голос, каким он говорил вечером. - Я плохой попутчик. Я проклят. Тебе не стоит со мной связываться.
  
  Он поставил чашу на землю и встал. Движения его были резкими, рваными, он уже шёл к Аргуну, уже тянулся к седлу.
  
  - Что ты такое говоришь! - Яромир вскочил на ноги, и голос его зазвенел от возмущения, горячего и искреннего. - Я же вижу. Твоя сила чиста, Сархан. Она чиста, как лунный свет. На тебе нет проклятия, я бы почувствовал, я бы увидел!
  
  Сархан остановился, обернулся и посмотрел на Яромира.
  
  - Ты не понимаешь, - покачал он головой. - Есть вещи, которые не видно снаружи.
  
  Он снова повернулся к коню.
  
  - Постой! - окликнул его Яромир. И в голосе его была та спокойная, несгибаемая твёрдость, какую Радомысл узнал бы мгновенно и вздохнул бы: вот оно, вот то самое упрямство, от которого не спрячешься. - Я иду с тобой.
  
  Сархан замер.
  
  - Я навлеку на тебя несчастье, - бросил он через плечо, и в голосе его была не злость, а боль, такая, что у Яромира на секунду перехватило горло.
  
  - Я удачливый, - сказал Яромир и улыбнулся, среди ночи, у потухшего костра, на чужой земле, глядя в спину человека, которого знал меньше суток. - Проверим, победит ли моя удача твоё проклятье.
  
  Сархан молчал. Рука его лежала на седле Аргуна и пальцы медленно сжимались и разжимались.
  
  - Зачем тебе это? - спросил он тихо, не оборачиваясь.
  
  - Моя дорога говорит, что так правильно, - ответил Яромир.
  
  Сархан стоял неподвижно, долго, так долго, что Яромир уже подумал, что он всё-таки уедет, исчезнет в ночи, как появился, растворится в степном мареве и утром у колодца не останется ничего, кроме следов копыт.
  
  Но Сархан не уехал.
  
  Он медленно убрал руку с седла. Постоял ещё мгновение, глядя в темноту. Потом обернулся и лицо его было растерянным.
  
  - Ладно, - сказал он. - Ладно, солнечный.
  
  Он вернулся к костру и сел. Яромир подбросил сухих веток, и пламя взметнулось, разгоняя темноту.
  
  Они не говорили больше. Просто сидели рядом, плечом к плечу у огня и слушали ночь.
  
  Глава 8. Путь вдвоём
  
  Потом Яромир всё-таки уснул. Сон навалился на него тяжело и внезапно. Тело, измотанное дорогой и ночным потрясением, просто отключилось, как задутая свеча. Последнее, что он помнил, спину Сархана, неподвижно сидящего у костра, и чёрный силуэт Кары на фоне звёзд.
  
  Проснулся он от солнца. Оно уже стояло над горизонтом и Яромир с ужасом понял, что проспал далеко за утро. Он рывком сел, потирая глаза, и первым делом посмотрел туда, где ночью стоял Аргун.
  
  Он был готов увидеть пустое место. Примятую траву, след копыт, уходящий в степь и всё. Был готов к тому, что его неожиданный спутник ускакал ночью, растворился в серебряном свете луны, как и появился, молча, без прощания, потому что именно так поступают люди, привыкшие к одиночеству и не верящие в чужую доброту.
  
  Но Сархан был здесь.
  
  Он сидел у костра и колдовал над котелком, из которого поднимался густой и ароматный пар, пахнущий чем-то свежим, травяным, незнакомым. Рядом, на плоском камне, лежали чисто вымытые чашки. Аргун пасся неподалёку, рядом с гнедым, и оба коня выглядели сытыми и отдохнувшими. Кара сидел на верхушке навеса и чистил перья.
  
  - Доброе утро, солнечный, - сказал Сархан, подняв голову, и улыбнулся. - Ты просыпаешься позже своего солнца.
  
  И что-то в этой улыбке сказало Яромиру больше, чем любые слова. Он остался. Он решил остаться.
  
  - Доброе утро! - Яромир вскочил на ноги, торопливо отряхиваясь и приглаживая спутанные золотые волосы. - Прости, я действительно заспался. Давно так не...
  
  - Это ты прости, - Сархан стал серьёзным. Лицо его снова сделалось неподвижным и замкнутым, как вчера, и только в глубине тёмных глаз что-то дрогнуло. - Я не дал тебе спать. Мои извинения.
  
  Он протянул Яромиру чашку с отваром. Яромир принял её, вдохнул пар и поднял брови.
  
  - Спасибо. Как пахнет... - Он сделал глоток и зажмурился. - Что это?
  
  - Степные травы, - коротко ответил Сархан. - Они дают силу и ясность.
  
  Яромир пил, обжигаясь и не замечая этого, отвар был хорош - терпкий, с горчинкой, но с долгим, мягким послевкусием, от которого в груди разливалось тепло.
  
  Они больше не говорили про то, что произошло ночью. Яромир не спрашивал, Сархан не объяснял, и между ними установилось молчаливое соглашение: было и было, а дорога впереди.
  
  И они отправились в путь вместе.
  
  Им пришлось притираться друг к другу - два человека, выросших в разных мирах, привыкших к разному ритму, разному укладу, разному способу путешествовать. Но оба оказались достаточно гибки, чтобы уступать, и достаточно умны, чтобы не превращать уступки в жертвы.
  
  Яромир подстроился первым. Он видел, что Сархан не может спать ночью. Стоило ему закрыть глаза в темноте, как тело его напрягалось, дыхание менялось, и кошмары подступали. Сархан предпочитал дремать днём, в самую жару, когда солнце стояло так высоко, что даже степные ящерицы прятались в тень. И Яромир принял это без единого вопроса.
  
  Так сложился их распорядок.
  
  Они поднимались с закатом и ехали до полуночи или чуть дольше. Потом останавливались, потому что Яромир решительно не мог не спать ночью. Он пытался, честно пытался, но засыпал в седле, раскачиваясь и клюя носом, и однажды едва не свалился. Только Сархан, ехавший рядом, успел подхватить его за плечо. После этого случая степняк сказал тоном, не допускающим возражений:
  
  - Спи. Я покараулю.
  
  И Яромир крепко и безмятежно спал несколько часов, укрывшись плащом, с Искрой под боком. А Сархан сидел у костра и смотрел на звёзды, и лицо его в эти часы было странно спокойным, словно бодрствование ночью было для него не тяготой, а привычной, почти уютной стихией.
  
  На рассвете - снова в путь, и ехали до полудня, когда жара становилась невыносимой. Тогда они останавливались, в тени скалы, в овраге, у колодца, если везло, и Яромир занимался обедом. Он возился с котелком и припасами основательно и серьёзно, со знанием дела, какое приобрёл за предыдущие седьмицы пути. Крупа, вяленое мясо, коренья, какая-нибудь добыча от Искры или Кары - всё шло в дело. И похлёбки его делались от раза к разу лучше, а один раз он ухитрился испечь на камнях подобие лепёшки и Сархан, попробовав, сказал:
  
  - Неплохо. Для солнечного.
  
  И это было высшей похвалой.
  
  Пока Яромир готовил, Сархан дремал , привалившись к Аргуну, надвинув на глаза край халата, и сон его был лёгким и зыбким, но в дневном свете кошмары не приходили, и он просыпался через час или два отдохнувшим или, по крайней мере, менее измотанным.
  
  Ехали они тоже по-разному. Конь Яромира, добрый, выносливый, но обычный, шёл ровной, спокойной рысью и торопить его было бесполезно. Аргун, привыкший к степному галопу, к бескрайним перегонам от горизонта до горизонта, тяготился этим неспешным ходом, и Сархан тяготился вместе с ним. Так что они нашли свой ритм: часть пути Сархан ехал рядом с Яромиром и они разговаривали или молчали, что бывало не реже, а потом он вдруг срывался с места и уносился вперёд. Аргун летел, как серая молния, и через мгновение они исчезали за холмом.
  
  Но Сархан всегда возвращался. Через полчаса, через час - возвращался, появляясь так же внезапно, как исчезал, и коротко отчитывался:
  
  - За тем холмом дорога раздваивается. Левая ведёт к караван-сараю, правая в обход, но короче.
  
  Или:
  
  - Впереди пересохший ручей, воды нет, но за ним деревня, я видел дым.
  
  Или однажды, вернувшись быстрее обычного:
  
  - Впереди шайка. Человек двенадцать, перегородили дорогу, стерегут обоз. Объедем?
  
  Яромир посмотрел на него и спросил:
  
  - Обоз чей?
  
  Сархан помолчал мгновение. Потом вздохнул.
  
  - Златоборский. Купец с семьёй.
  
  Они не объехали.
  
  Искра и Кара, тем временем, вели собственную, незримую войну.
  
  Это началось на второй день совместного пути, когда Кара принёс к привалу суслика, жирного, упитанного, безупречно умерщвлённого одним ударом когтей, и бросил его к ногам Сархана с видом победителя. Искра, до того мирно дремавшая в сумке, приоткрыла один глаз, посмотрела на суслика, посмотрела на ястреба и вечером, когда её выпустили погулять, вернулась с двумя зайцами. Двумя. Она положила их у костра, села рядом и посмотрела на Кару так, как может смотреть только кошка, желающая сказать: "Ну и?"
  
  С тех пор это стало соревнованием.
  
  Кара приносил куропатку - Искра притаскивала куропатку и перепёлку. Искра ловила зайца - Кара являлся с двумя сусликами и ящерицей, которую, впрочем, никто не стал есть. Дичь мельчала и становилась более странной по мере того, как леса и луга Златоборья окончательно сменились сухой, каменистой полустепью, и Искре было труднее - она привыкла охотиться в лесу, в густом подлеске, где можно красться и прятаться, а здесь, на открытом пространстве, негде было затаиться, и зайцы видели её за полверсты. Но она не сдавалась, и упрямство её было сродни упрямству хозяина.
  
  - Твоя кошка пытается доказать моему ястребу, что она лучший охотник, - заметил однажды Сархан, наблюдая, как Искра сосредоточенно крадётся за тушканчиком, прижавшись к земле.
  
  - И докажет, - сказал Яромир с такой уверенностью, будто речь шла о неоспоримом законе природы.
  
  Сархан усмехнулся и ничего не ответил. Кара, сидящий на его плече, презрительно щёлкнул клювом.
  
  Несколько раз их пытались ограбить.
  
  Первый раз - на третий день совместного пути, когда дорога проходила через узкую теснину между двумя каменистыми холмами. Шестеро вышли из-за камней, грязные, оборванные, вооружённые чем попало: у одного ржавый меч, у другого дубина, у третьего нечто среднее между топором и мотыгой. Главарь, широкоплечий, с рваным шрамом через всю щёку, встал посреди дороги и оскалился:
  
  - Слезайте с коней, оставляйте добро и идите своей дорогой. Живыми.
  
  Яромир посмотрел на Сархана. Сархан посмотрел на Яромира. И оба одновременно улыбнулись и в этих двух улыбках, золотой и серебряной, не было ни капли злости, только чистое, незамутнённое удовольствие от того, что размеренная дорога наконец-то предложила развлечение.
  
  Что могли простые бандиты сделать двум озарённым?
  
  Яромир поднял ладонь, и золотой свет хлынул вперёд, ослепительный, густой, как полуденное солнце. Рразбойники зажмурились и попятились, закрывая глаза руками. А Сархан тем временем, не слезая с коня, щёлкнул пальцами, и серебряная сила подхватила главаря за грудки и легко подняла на вершок над землёй, как поднимают котёнка за шкирку.
  
  - Повтори, - сказал Сархан с мягкой, почти ласковой улыбкой. - Что мы должны оставить?
  
  Их отпустили, разумеется. Яромир настоял, нельзя же калечить людей за глупость, а Сархан не возражал, хотя по лицу его было видно, что в степи подобные встречи заканчивались иначе.
  
  Второй раз обошлось ещё проще - пятеро верховых вылетели из-за холма, увидели серебряное сияние вокруг Аргуна, золотое свечение вокруг Яромира, развернулись и ускакали прочь, не сказав ни слова. Третий раз был самым забавным: одинокий грабитель, притаившийся у дороги, выскочил перед ними с криком и наткнулся на Искру, которая как раз вылезла из сумки размяться и приняла свой полный размер. Грабитель посмотрел на огромную рысь, посмотрел на двух сияющих всадников, сел на землю и закрыл лицо руками.
  
  - Может, ему денег дать? - предложил Яромир. - Ему, кажется, нехорошо.
  
  - Ему нехорошо от выбора жизненного пути, - сказал Сархан. - Деньги тут не помогут.
  
  Но однажды вечером, когда они ехали по дороге вдоль пересохшего русла, впереди послышались крики и лязг железа. Сархан натянул поводья и прислушался. Потом вопросительно посмотрел на Яромира.
  
  За поворотом дороги шайка, побольше обычной, человек двадцать, конных и пеших, обложила торговый обоз. Три телеги, сбившиеся в кучу, и вокруг них горстка охранников, ощетинившихся копьями, уже теснимых со всех сторон. У одной из телег, прижимая к себе двоих детей, стояла женщина и кричала что-то тонким, пронзительным голосом.
  
  Яромир ударил пятками коня, и тот рванулся вперёд раньше, чем Сархан успел что-либо сказать. Сархан коротко выругался на родном языке и бросил Аргуна следом.
  
  Бой, если это можно было назвать боем, длился недолго. Золотой свет и серебряная сила, обрушившиеся на шайку с двух сторон, произвели на разбойников впечатление стихийного бедствия. Одних ослепило, других отбросило, третьи побросали оружие и бежали сами, не дожидаясь продолжения. Через несколько минут дорога была чиста, а пожилой купец стоял перед ними на коленях и благодарил, путая слова и глотая слёзы.
  
  Яромир, конечно, от платы отказался.
  
  Сархан - нет.
  
  - Я возьму, - сказал он спокойно, когда купец протянул горсть серебряных монет.
  
  Яромир посмотрел на него с удивлением. Сархан поймал его взгляд и пожал плечами.
  
  - Мне нужно будет платить за место на корабле, - сказал он. - А свои деньги я потратил. Или раздал.
  
  Яромир хотел сказать, что его попутчик обвешан таким количеством серебра, что его хватило бы на небольшой корабль, кольца в косах, браслеты на запястьях, тяжёлая нагрудная пластина с лунным знаком, серебряные накладки на поясе и упряжи Аргуна. Целое состояние, висящее на одном человеке. Но не сказал. Может быть, это ритуальное серебро, освящённое шаманом, связанное с лунной силой, и продать его - всё равно что продать часть себя. У солнечных озарённых тоже были такие вещи, которые нельзя обменять на деньги, даже если голодаешь. Так что Яромир промолчал, Сархан убрал монеты в пояс и они поехали дальше.
  
  Дни складывались в седьмицы, и дорога, как всякая дорога, незаметно становилась привычкой.
  
  У них появились свои маленькие ритуалы , из тех, что возникают сами собой между людьми, делящими путь. Утренний отвар Сархана из степных трав, Яромир привык к нему и уже не мог представить утро без этого терпкого, горьковатого вкуса. Вечерняя похлёбка Яромира, Сархан никогда не хвалил её словами, но ел до дна и иногда доливал себе вторую чашку, что говорило само за себя. Молчание Сархана, не тяжёлое, а просто тихое, как степной горизонт, и многословие Яромира, заполнявшее это молчание, как солнечный свет заполняет пустую комнату, не требуя ничего взамен.
  
  Они научились понимать друг друга без слов. Сархан чуть поворачивал голову влево - значит, слышал что-то подозрительное. Яромир потирал переносицу - значит, устал и скоро попросит привал. Аргун прижимал уши - впереди чужие. Искра ворчала в сумке - хочет есть.
  
  Земля менялась. Сухая полустепь постепенно уступала место каменистым холмам, пересечённым неглубокими оврагами, на дне которых иногда поблёскивала вода. Дорога делалась шире, всё чаще попадались встречные караваны, торговые обозы, одинокие всадники на быстрых лошадях, похожие на гонцов. Воздух менялся тоже, в нём появилось что-то новое, незнакомое обоим: влажность, свежесть и странный, чуть солоноватый привкус, который усиливался с каждым днём.
  
  - Море, - сказал Сархан однажды утром, принюхиваясь. - Я чувствую его. Никогда не видел моря.
  
  - Я тоже, - сказал Яромир. - Только на картах.
  
  Они переглянулись и в этом коротком взгляде было что-то общее, что-то одинаковое, несмотря на все различия: два молодых человека, впервые в жизни выехавших за пределы своего мира, стоящих на пороге неизвестного.
  
  А потом, на исходе очередного дня, дорога вынесла их на вершину последнего холма, и они увидели.
  
  Мирах.
  
  Он лежал внизу, раскинувшись по берегу бухты, огромный, шумный, пёстрый, дышащий тысячью дымов и тысячью голосов. Белые и жёлтые дома, лепящиеся друг к другу на склонах, кривые улочки, сбегающие к воде, башни, минареты, купола, рыночные площади, забитые людьми и товарами. А за ним - море. Бескрайнее, синее, сверкающее в лучах заходящего солнца так, что больно было смотреть. По нему скользили десятки кораблей, большие и малые, с белыми, полосатыми, цветными парусами, и чайки кружили над ними белой метелью. Шум порта доносился даже сюда, на вершину холма, приглушённый расстоянием, но живой и мощный, как дыхание спящего великана.
  
  Яромир и Сархан стояли рядом, золотоволосый юноша на гнедом коне и черноволосый степняк на сером, и молча смотрели вниз.
  
  Искра высунулась из сумки и чихнула от солёного ветра.
  
  - Ну вот и Мирах, - сказал Яромир.
  
  - Ну вот и Мирах, - повторил Сархан.
  
  И они тронули коней вниз, к городу, к морю, к следующей главе своей дороги.
  
  Глава 9. Третья
  
  У ворот Мираха Яромир придержал коня.
  
  Он хотел спросить об этом давно, с самого первого вечера у колодца, когда увидел серебряное сияние и понял, что перед ним не просто степной воин, а озарённый, идущий по своей лунной дороге. Хотел спросить, но не решался, то ли из деликатности, то ли из страха услышать ответ, который всё изменит. Но теперь, на пороге портового города, за которым лежало море и Вольные Берега, ждать было уже некогда.
  
  - Скажи, - начал он, стараясь, чтобы голос звучал легко, - тебя ведь тоже позвал цветок?
  
  - Да, - кивнул Сархан.
  
  Это был весь ответ. Ни объяснений, ни подробностей, ни вопросов в ответ - просто "да", короткое и ровное, как удар клинка. И Яромир вдруг понял, что именно этого и ждал.
  
  - Мы можем продолжить путь вместе, - сказал он, и слова его полились быстрее, потому что он боялся, что Сархан замкнётся, уйдёт в своё привычное молчание, прежде чем он успеет всё сказать. - Ты не думай, мне цветок не нужен. И наставник мой сказал, что ему тоже не нужен. Если тебе он нужен - я помогу. Честно. Без всяких...
  
  - Мне он тоже не то чтобы нужен, - пожал плечами Сархан.
  
  Яромир моргнул.
  
  - Тогда тем более, - сказал он, - почему бы не продолжить путь вместе?
  
  Сархан посмотрел на него - долго, внимательно, так, как смотрел всегда, когда Яромир говорил что-то, что не укладывалось в его картину мира. Потом усмехнулся.
  
  - Хорошо, - сказал он.
  
  Это опять был весь ответ. Но Яромиру большего и не требовалось. Что-то внутри него, напряжённое и тревожное, наконец отпустило и он обрадовался, открыто, по-мальчишески, так, что даже Искра в сумке вскинула уши, почуяв перемену в настроении хозяина, и успокоился. Теперь можно было с чистой совестью вертеть головой по сторонам и рассматривать город.
  
  А город стоил того, чтобы его рассматривали.
  
  - Тогда пойдём искать корабль? - предложил Яромир, когда они миновали ворота и оказались на широкой, забитой людьми улице, круто сбегающей к порту.
  
  - Нет, - отрезал Сархан. - Сначала мы должны привести себя в порядок.
  
  Яромир оглядел себя, пыльный кафтан, пропылённые сапоги, золотые волосы, давно утратившие блеск под слоем дорожной грязи, и вынужден был признать, что в этом есть резон.
  
  - Найдём постоялый двор, - сказал Сархан тоном, не допускающим возражений.
  
  - Вот этот подойдёт? - Яромир ткнул пальцем в первое попавшееся строение, приземистое, облезлое, с покосившейся вывеской, на которой когда-то был нарисован кувшин, а теперь угадывалось лишь бурое пятно.
  
  - Конечно нет, - Сархан посмотрел на него с таким выражением, будто Яромир предложил ночевать в канаве. - Слишком бедный.
  
  - Ну и что? - искренне удивился Яромир. - Нам зачем богатый? Крыша есть, стены есть, кровати наверняка тоже...
  
  - Мне нужно много горячей воды, - сказал Сархан, - и не морской. Я собираюсь помыть волосы.
  
  Яромир замолчал и посмотрел на длинные косы Сархана, чёрные, тугие, увешанные серебряными кольцами и подвесками, которые, несмотря на седьмицы пути по пыльной степи и ничейным землям, выглядели на удивление прилично. Гораздо приличнее, чем его собственные волосы.
  
  - А в степи ты что с ними делаешь? - спросил он с неподдельным интересом.
  
  - В степи я мою их лунным светом, - ответил Сархан абсолютно серьёзно. - Но водой приятнее.
  
  У Яромира осталось ещё множество вопросов - как именно моют волосы лунным светом, работает ли это с золотыми волосами и солнечным светом, и если да, то почему Радомысл ни разу об этом не упоминал, но он решил оставить их на потом и предоставил Сархану выбирать постоялый двор.
  
  Они медленно ехали через город и Мирах обрушивался на них всей своей мощью. Узкие улочки, кривые, горбатые, мощённые неровным камнем, сбегали вниз к порту, петляя и разветвляясь, как русла ручьёв. Торговые ряды теснились по обеим сторонам, лавка к лавке, навес к навесу, и чего здесь только не было. Диковинки Вольных Берегов: лунный жемчуг в перламутровых шкатулках, звёздные кристаллы, переливающиеся холодным огнём, экзотические фрукты, похожие на маленькие солнца, резные фигурки из чёрного дерева. И более привычные товары: златоборские меха и мёд, степные кожи и войлок, нахрейнские пряности и благовония, ткани всех цветов и оттенков, оружие, посуда, ковры. Торговцы кричали на дюжине языков, зазывая покупателей. Моряки с обветренными лицами протискивались через толпу. Дети шныряли под ногами. Ослы, верблюды и лошади создавали заторы на перекрёстках, никто не уступал никому и все каким-то чудом протискивались. Ввсё двигалось, шумело, дышало, жило.
  
  Яромир вертел головой, раскрыв рот, пытаясь увидеть всё разом. Сархан ехал рядом с непроницаемым лицом, но Яромир заметил, как он чуть морщится от шума и запахов. Степняк, привыкший к тишине и простору, чувствовал себя в этом хаосе, как ястреб в клетке.
  
  Наконец Сархан остановился у двухэтажного здания из светлого камня, с чистым двором, крепкими воротами и вывеской на трёх языках. Не роскошный, но добротный, из тех, где останавливаются состоятельные торговцы и путники, ценящие покой и чистоту.
  
  - Здесь, - сказал он.
  
  Они спешились и повели коней во двор. Конюшня оказалась просторной, с каменными стойлами и свежей соломой. Яромир сдал своего гнедого конюхам без лишних церемоний, но Сархан задержался - и задержался надолго. Он подозвал старшего конюха и заговорил с ним так обстоятельно и серьёзно, словно передавал не коня, а наследника престола.
  
  - Овёс, ячмень и свежая трава, - перечислял Сархан, загибая пальцы. - Воду менять дважды в день. Стойло - крайнее, у стены, ему нужен простор. И не вздумайте его чистить. Не трогайте его. Вообще. Я сам позабочусь о своём коне.
  
  Конюх, здоровенный детина с руками, как окорока, слушал тщедушного на его фоне степняка с нарастающим изумлением.
  
  - Он кусается, - добавил Сархан и это прозвучало не как предупреждение, а как обещание.
  
  Аргун, стоявший рядом, повернул голову к конюху и оскалил зубы. Конюх попятился. Вопросов больше не было.
  
  Потом Сархан направился к хозяину постоялого двора. Хозяин, тучный, гладкий, с маслянистыми глазами и густыми усами, закрученными на нахрейнский манер, вышел навстречу, потирая руки, и заговорил на языке Нахрейна:
  
  - Добро пожаловать, добро пожаловать, чем могу...
  
  - Две лучшие комнаты, - перебил его Сархан на том же языке - чистом, правильном, с еле уловимым степным акцентом. - И много горячей воды. Горячей. И не морской. Пресной, колодезной, нагретой на огне. В каждую комнату - не менее шести вёдер. Если будет исполнено - заплачу щедро. Если не будет, - он помолчал, и в паузе этой было что-то такое, от чего хозяин перестал потирать руки, - пожалеешь.
  
  Хозяин был из тех людей, что повидали на своём веку всякое. Портовый город ничейных земель - здесь выживают только те, кто научился читать людей с первого взгляда. Он посмотрел на Сархана, на серебро в косах, на спокойные, холодные глаза, на руку, лежащую на поясе, и понял, что перед ним человек, который не угрожает попусту.
  
  Но даже для закалённого портового трактирщика это было потрясением. Потрясение, впрочем, значительно смягчил кошелёк, который Сархан небрежно бросил на стойку. Увесистый, из хорошей кожи, звякнувший тем особенным, полновесным звоном, какой издаёт только настоящее серебро.
  
  - Будет исполнено, господин, - хозяин поклонился так низко, что усы коснулись стойки. - Лучшие комнаты. И вода. Горячая. Не морская. Шесть вёдер. В каждую. Через час.
  
  Яромир наблюдал за всем этим, привалившись к дверному косяку, и в голове его теснились вопросы. Он был готов платить - у него ещё оставалось золото Радомысла, и он уже полез было за кошельком, когда услышал о двух комнатах. Но Сархан, который всю дорогу утверждал, что у него нет денег, только что бросил на стойку кошелёк серебра, появившийся неведомо откуда. Яромир вспомнил, как степняк брал плату за помощь караванам, но то были медные и серебряные монеты, горстки, не кошельки. Он покосился на серебряные украшения в косах Сархана и подумал, что, возможно, житель степей мог создавать серебро из лунного света. А что? Если можно мыть волосы лунным светом, почему нельзя делать из него деньги? Яромир решил при случае спросить и об этом тоже.
  
  Пока готовили комнаты и грели воду, они спустились в общий зал поесть.
  
  Зал был большой, низкий, с закопчёнными балками и множеством столов, и народу в нём было не протолкнуться. Моряки, торговцы, наёмники, какие-то подозрительные личности в низко надвинутых капюшонах, шумные компании, одинокие выпивохи, служанки, лавирующие между столами с кувшинами и подносами. Гул голосов, смех, звон посуды, где-то в углу кто-то бренчал на струнном инструменте. Всё это сливалось в плотный, оглушительный гомон, от которого у степняка дёрнулся уголок рта.
  
  Они нашли свободный стол у стены, заказали еду, баранину с рисом и горячие лепёшки, и только Яромир поднёс ко рту первый кусок, как в другом конце зала поднялся шум. Не обычный трактирный шум, а другой - резкий, злой, с привкусом опасности.
  
  Яромир повернул голову.
  
  У дальнего стола, в окружении полудюжины подвыпивших мужчин, крупных, краснолицых, с тем особым выражением тупой, пьяной удали, от которой никогда не бывает ничего хорошего, стояла маленькая девушка. Тонкая, хрупкая, с ног до головы закутанная в тёмные нахрейнские одежды, с лицом, скрытым за плотной вуалью. Она стояла прямо, вскинув подбородок, и говорила что-то резким, звонким голосом. Слов было не разобрать за общим гулом, но тон был таким, что сразу становилось ясно: эта девушка привыкла, чтобы её слушали. Один из мужчин, самый крупный, с бычьей шеей и мутными глазами, шагнул к ней, покачиваясь, и протянул руку к её вуали.
  
  Яромир вскочил.
  
  - Сиди, - Сархан схватил его за рукав и дёрнул обратно на скамью. - Ты куда?
  
  - Там девушка одна, и эти...
  
  - Это змейка, - сказал Сархан, не отпуская его руку. - Лучше не лезь ей под руку.
  
  - Какая змейка? - не понял Яромир.
  
  - Озарённая тьмой, - Сархан кивнул в сторону девушки, и Яромир присмотрелся и увидел. Тьма. Живая тьма, клубящаяся вокруг маленькой фигурки тонким, почти незаметным облаком. И ещё что-то - движение под одеждой, скольжение чего-то живого и гибкого. - Видишь? И змея у неё наверняка тоже имеется. Мы их в степи змейками называем. Лучше не лезь. Проклянёт.
  
  Они продолжали наблюдать. Девушка действительно была озарённой - теперь Яромир видел это ясно, и золотая сила внутри него тихо, предупреждающе загудела, как гудит она всегда вблизи чужой, непривычной мощи. Девушка держалась достойно - стояла прямо, не пятилась, и голос её звенел, как тонкий клинок. Но мужчин было много, шестеро, нет, уже семеро, к ним подтянулся приятель, такой же красномордый и пьяный, и они наступали, обступая её полукругом, загоняя в угол. Один потянулся к вуали снова, другой загородил дорогу. Девушка отступила на шаг, другой и упёрлась спиной в стену.
  
  - Она растерялась, - тихо сказал Яромир.
  
  Сархан молчал мгновение. Потом его лицо, неподвижное и спокойное, как всегда, изменилось.
  
  - Подожди здесь, - сказал он.
  
  Яромир открыл рот, чтобы возразить, но Сархана уже не было рядом.
  
  Он не видел, как Сархан двигался. Это было невозможно увидеть. Только что степняк сидел рядом с ним, а в следующее мгновение он был уже там, у дальней стены, между пьяными громилами, и руки его подхватили девушку, легко, стремительно, как подхватывают ребёнка с пути несущейся лошади. Девушка ахнула, громилы ахнули, ближайший замахнулся, но его кулак рассёк пустой воздух, потому что Сархана с девушкой на руках уже не было рядом. Он возник снова у стола Яромира, из ниоткуда, схватил того за руку свободной ладонью и потащил к лестнице, ведущей наверх, на второй этаж, к комнатам.
  
  - Бежим, - бросил он, и это было лишнее, потому что они уже бежали.
  
  Позади загрохотали опрокинутые скамьи и раздался пьяный, возмущённый рёв, но Сархан уже взлетел по лестнице, толкнул дверь первой из их комнат, затолкал внутрь Яромира, захлопнул дверь. Задвинул засов. Привалился спиной к дверному косяку и перевёл дыхание.
  
  Мгновение тишины.
  
  И в этой тишине - голос. Тонкий, звонкий, дрожащий от ярости и звенящий змеиным шипением на каждой шипящей:
  
  - Отпусти меня!
  
  Девушка извернулась в руках Сархана и пнула его носком шёлковой туфельки. Удар был несильный, но неожиданный, и Сархан дёрнулся. А из-за ворота чёрного дорожного платья медленно, плавно, выползла голова, плоская, широкая, с немигающими глазами цвета старой бронзы. Королевская кобра раздула капюшон и зашипела, и в тесной комнате этот звук был оглушительным.
  
  Сархан аккуратно поставил девушку на пол и отступил на шаг, подняв раскрытые ладони.
  
  - И что же ты так не шипела на тех внизу? - спросил он спокойно, даже чуть насмешливо, словно разъярённая кобра в полутора шагах от его горла была делом обыденным.
  
  - Не твоё дело! - девушка выпрямилась во весь свой невеликий рост, Яромиру она доставала макушкой едва до плеча, и стиснула маленькие кулачки. Голос её шипел и звенел одновременно. - Только попробуй ещё раз ко мне прикоснуться - прокляну!
  
  Сархан посмотрел на неё. Посмотрел на кобру. Перевёл взгляд на Яромира и в глазах его мелькнуло что-то, что при большом воображении можно было принять за веселье.
  
  Яромир стоял у стены, прижимая к себе сумку с Искрой, которая ощетинилась и тихо рычала, и смотрел на девушку, на кобру с раздутым капюшоном, на спокойного, как степное небо, Сархана и думал, что дорога и впрямь полна неожиданностей.
  
  Глава 10. Договор
  
  Наиру всё ещё трясло.
  
  Она стояла посреди комнаты, маленькая, прямая, вздёрнув подбородок, и каждой клеточкой своего тела старалась показать, что она спокойна, что она владеет собой, что она жрица ночи и ей не страшны ни пьяные мужланы, ни дерзкие степняки, ни вообще кто бы то ни было. Но руки, стиснутые в кулаки и спрятанные в складках одежды, мелко дрожали.
  
  Она не думала, что попадёт в такое положение. Все эти дни пути от каравана до Мираха, дни, полные открытий и маленьких побед, дни, когда она училась разжигать костры, торговаться на рынках и отгонять разбойников одним движением руки, все эти дни укрепили в ней уверенность, что мир хоть и груб, но управляем. Что её силы достаточно. Что она справится.
  
  А потом она вошла в этот трактир, усталая, голодная, ещё не привыкшая к шуму и толчее, села за стол, попросила еды и те мужчины подошли. Сначала один, потом второй, потом ещё, и ещё. Они были пьяны и грубы, и они смотрели на неё - не на жрицу, не на озарённую, а просто на одинокую девушку в чужом городе. Она попыталась их остановить голосом, взглядом, тьмой, но голос потонул в трактирном гвалте, взгляда они не видели за вуалью, а тьму... тьму она не смогла призвать. Впервые в жизни. Сила была рядом, она чувствовала её, но между ней и силой встал страх, которому её учили не поддаваться, но она поддалась. Растерялась. Упёрлась спиной в стену и поняла, что не знает, что делать.
  
  Это было унизительно. Унизительнее, чем грубость пьяниц. Унизительнее, чем чужие руки, тянущиеся к вуали. Она, Наира, лучшая из молодых жриц храма, чьи предсказания были точнее, чем у старших сестёр, чьи амулеты несли настоящую силу, растерялась перед горсткой подвыпивших мужланов, как деревенская девчонка.
  
  А теперь она стояла в закрытой комнате с двумя незнакомыми озарёнными и это нервировало её ещё больше. Двое мужчин, запертая дверь, чужой город - всё, от чего предостерегала верховная жрица, всё разом. Она привыкла читать людей, в храме это было частью обучения, едва ли не важнейшей, и сейчас она читала их обоих, быстро, лихорадочно, сквозь пелену отступающего страха.
  
  Златоборец, высокий, золотоволосый, синеглазый, весь залитый мягким золотым сиянием, которое Наира видела впервые в жизни и от которого ей было одновременно тепло и тревожно, стоял у стены и хлопал глазами с тем выражением растерянного, доброжелательного изумления, какое бывает у людей, не поспевающих за ходом событий, но совершенно точно не желающих никому зла. Из сумки на его поясе выглядывала кошачья мордочка с кисточками на ушах и янтарными глазами, и мордочка эта смотрела на Наиру с таким видом, будто пыталась решить, стоит ли пугаться или можно продолжать дремать.
  
  Степняк, тот, который схватил её и унёс, стоял у двери, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с лёгкой, чуть насмешливой полуулыбкой, от которой Наире хотелось одновременно ударить его и поблагодарить. В нём не было враждебности, но было что-то другое. Уверенность. Спокойная, холодная, непоколебимая уверенность человека, привыкшего к опасности и не считающего происходящее чем-то из ряда вон выходящим.
  
  Сехра тихо зашипела, скорее вопросительно, чем угрожающе, и Наира машинально погладила змею по гладкой голове. Кобра успокоилась, сложила капюшон и скользнула обратно за пазуху.
  
  И тогда, в наступившей тишине, Наира поняла, что ведёт себя некрасиво. Эти двое, кто бы они ни были, вытащили её из беды. Степняк рисковал, бросаясь в толпу пьяных мужчин. Златоборец... ну, златоборец хотя бы не мешал. Они заслуживали благодарности. А она стояла и грозила проклятием.
  
  Наира выпрямилась. Расправила плечи. Сделала глубокий вдох и позволила дрожи уйти.
  
  - Я благодарна за помощь, - сказала она, голос её снова был ровным и чистым, без дрожи, без шипения, голосом жрицы ночи. Она повернулась к Сархану - лунный казался ей старшим, или, по крайней мере, тем, кто здесь принимал решения. Солнечный, по её мнению, выглядел слишком... бесхитростно. - Меня зовут Наира. Как мне обращаться к моему спасителю и как я могу отплатить ему?
  
  Она глубоко поклонилась, как кланялись в храме при обращении к равному.
  
  Сархан ответил поклоном - не таким глубоким, но изящным.
  
  - Твоё имя - песня для моих ушей, Наира, - сказал он на языке Нахрейна и произношение его было безупречным, мягким, с правильными придыханиями. Он улыбнулся своей лёгкой улыбкой, в которой Наире почудилось что-то издевательское, хотя, присмотревшись, она не была уверена: может быть, степняк так улыбался всегда. - Я Сархан. А это Яромир, - он кивнул на златоборца, который при звуке своего имени выпрямился и широко, открыто, совершенно по-детски улыбнулся. - Нас позвал цветок и мы отправляемся на Вольные Берега. Может, прекрасная госпожа желает отправиться с нами?
  
  Наира замерла. Сердце её гулко стукнуло и она уставилась на Сархана сквозь вуаль, пытаясь понять, как он узнал. Как он мог знать?
  
  - Откуда ты знаешь, что меня тоже позвал цветок? - спросила она, и в голосе её, помимо воли, прорезалась настороженность.
  
  Сархан чуть наклонил голову.
  
  - А что ещё делать жрице ночи в одиночестве в Мирахе? - ответил он, и это прозвучало так просто и так очевидно, что Наира едва не рассмеялась. Едва.
  
  - И почему ты предлагаешь мне это? - вместо этого спросила она, и голос её снова стал холодным и осторожным. - Хочешь следить за мной? Знать, куда я иду, чтобы опередить? И я не слышала от твоего друга, что он хочет того, что ты предложил.
  
  - Понимаешь, маленькая госпожа, - сказал Сархан, и "маленькая госпожа" прозвучало не уничижительно, а как-то иначе, с теплотой, что ли, хотя Наира не была уверена - Нам не нужен цветок. Ни мне, ни ему. Нас позвали и мы поехали, потому что с дорогой не спорят. Но цветок - не наша цель. А если он нужен тебе, мы поможем. Это придаст цель нашему путешествию. А Яромир согласен, - он усмехнулся и бросил взгляд через плечо. - Я знаю.
  
  Яромир утвердительно кивнул , энергично, несколько раз, так, что золотые волосы метнулись по плечам. Искра в сумке тоже, кажется, кивнула, хотя это могло быть просто движение от тряски.
  
  Наира смотрела на них.
  
  Она читала Сархана , глубоко, пристально, всей своей силой, натянутой, как струна. Ложь она чувствовала всегда - это был её дар, или, вернее, часть её дара, вложенная богиней: ложь отдавалась в ней тухлым привкусом, как протухшая вода, как гниющий плод. Сархан не лгал. Ни одного фальшивого слова, ни одной фальшивой ноты. Он говорил правду, всю правду или часть её, но то, что он говорил, было правдой.
  
  Он думал, что она не может о себе позаботиться. Это оскорбляло. Маленькая госпожа, прекрасная госпожа - за вежливыми словами стояла уверенность, что она, Наира, не справится одна. И самое унизительное было то, что он, пожалуй, был прав. Не во всём и не всегда, но там, внизу, в трактирном зале, в окружении пьяных мужланов, когда сила не пришла на зов, а спина упёрлась в стену, он был прав. Она не справилась. И если это случилось здесь, в портовом трактире, то что будет на Вольных Берегах, где, по слухам, закон - пустое слово, а жизнь стоит меньше кружки эля?
  
  Наира перевела взгляд на Яромира. Солнечный странник стоял у стены и смотрел на неё с тем выражением, которое она уже мысленно окрестила "милой глупостью", - широко раскрытые синие глаза, приоткрытый рот, золотое сияние вокруг головы, как нимб на храмовых фресках. Из сумки на его поясе выглядывала рысья мордочка с кисточками, и обе мордочки, человечья и кошачья, смотрели на Наиру с одинаковым выражением дружелюбного любопытства. Он не врал, в нём вообще не было ничего, что умело бы врать, он был прозрачен, как родниковая вода, как стекло, как рассветное небо. Он не вполне понимал, что происходит, и уж точно не был для неё угрозой. Угрозой он мог быть разве что для самого себя, со своей солнечной открытостью и доверием к миру, которое рано или поздно должно было привести его к беде.
  
  Двое озарённых. Солнце и луна. Один слишком добрый, другой слишком непроницаемый. Оба искренние.
  
  Наира приняла решение.
  
  - Хорошо, - сказала она, и голос её не дрогнул. - Если вы действительно согласны, я прошу вашей помощи в этом путешествии. - Она помолчала и добавила, потому что была жрицей ночи и не умела иначе: - Но у меня есть условия. Первое - никто не прикасается ко мне без моего разрешения. Никогда.
  
  - Справедливо, - кивнул Сархан.
  
  - Второе, - продолжала Наира, - решения мы принимаем вместе.
  
  - Разумно, - снова кивнул Сархан.
  
  Яромир кивал на каждое слово, как заведённый, и улыбался.
  
  Наира посмотрела на них обоих, и под вуалью, там, где никто не мог увидеть, уголки её губ дрогнули. Совсем чуть-чуть.
  
  - Тогда, - сказала она, - для начала я хотела бы поесть. Меня прервали на середине ужина.
  
  ***
  
  - Оставайся здесь, - сказал Сархан Наире. - Мы сейчас принесём еду.
  
  Он схватил Яромира за рукав и вытащил его за дверь прежде, чем тот успел что-либо сказать. Наира осталась одна, с Сехрой за пазухой и с выражением лёгкого недоумения в чёрных глазах.
  
  На лестнице Сархан остановился и обернулся к Яромиру. Лицо его стало серьёзным , без обычной насмешливой полуулыбки.
  
  - Прости, - сказал он. - Я не спросил тебя заранее, согласен ли ты присоединить Наиру к нашей компании. Мне следовало спросить.
  
  Яромир моргнул. Потом широко, от уха до уха улыбнулся.
  
  - Я конечно согласен, - сказал он. - Но ты меня удивил. - Он прислонился к стене и посмотрел на Сархана с тем выражением простодушного лукавства, какое появлялось у него в редкие минуты, когда он оказывался проницательнее, чем от него ожидали. - Сначала говоришь, что ты плохой попутчик. Что с тобой рядом лучше не находиться. Что ты навлечёшь на меня несчастье. А потом сам зовёшь её с нами.
  
  Сархан помолчал. Скрестил руки на груди, отвёл взгляд и пожал плечами, но в этом жесте не было обычной небрежности. Было что-то другое, смущение, может быть, хотя Яромир не был уверен, что степняк вообще умеет смущаться.
  
  - Ну ты же видел, - сказал он тихо. - Ей одной лучше не оставаться. Она храбрая, но храбрость в незнакомом мире - не щит, а меч без рукояти: порежешься раньше, чем ударишь. А ты говоришь, что удачливый. Может, и обойдётся.
  
  Яромир хотел сказать что-то ещё, что-то про то, что не нужно быть проклятым, чтобы бояться за других, и что Сархан, возможно, вовсе не так безнадёжен, как сам себе кажется, но степняк уже шёл вниз по лестнице, и момент ушёл.
  
  Они вернулись в комнату с двумя подносами.
  
  Сархан, каким-то непостижимым образом за считанные минуты разведавший кухню постоялого двора, добыл куда больше, чем можно было ожидать: горячую баранину, нарезанную тонкими ломтями и политую острым соусом, рис с изюмом и шафраном, горку свежих лепёшек, миску с оливками, солёный сыр, кувшин с гранатовым напитком и отдельно, на маленьком блюдце, три медовые лепёшки, посыпанные кунжутом. Яромир нёс второй поднос и старался ничего не уронить.
  
  Они расставили еду на низком столике, Яромир принёс из угла ещё одну подушку, и все трое расселись. Некоторое время молчали - то неловкое, чуть натянутое молчание, которое бывает, когда трое незнакомых людей впервые оказываются за одним столом и не знают с чего начать.
  
  Наира смотрела на еду. Еда смотрела на Наиру. Затруднение было очевидным, хотя ни Яромир, ни Сархан не подали виду: вуаль.
  
  Наира чувствовала их взгляды, не навязчивые, не требовательные, но вопросительные. Она знала закон храма: никто из непосвящённых не должен видеть лица жрицы ночи. Этому учили с детства, это вросло в кожу, стало частью неё самой. Открыть лицо перед чужими мужчинами, перед двумя чужими мужчинами, было немыслимо.
  
  Но она была голодна. Очень голодна. Она не ела с утра, а до того лишь горсть фиников и лепёшку на последнем привале. Есть через вуаль было возможно, но унизительно, пропихивать маленькие кусочки под ткань, пачкая шёлк соусом, роняя крошки, как ребёнок, прячущийся под одеялом.
  
  И потом она была далеко от храма. Далеко от наставницы, от подруг, от всего, что знала. Она сидела в портовом городе на краю мира, в комнате с двумя озарёнными, которых знала меньше часа, и собиралась плыть с ними за море. Если она не может открыть лицо перед спутниками, с которыми ей предстоит делить дорогу, как она собирается путешествовать?
  
  Наира приняла решение. Она подняла руки и отстегнула вуаль. Спокойно, не торопясь, как будто делала это каждый день. Сложила тонкую ткань аккуратным квадратом, положила на колени и взяла лепёшку. И принялась есть как ни в чём не бывало.
  
  Яромир онемел. Он видел красивых девушек - Лада была красива, и девушки-прислужницы в святилище были красивы, и златоборские купеческие дочери, выглядывавшие из-за тынов, когда он проезжал через деревни, тоже были красивы, по-своему, по-домашнему, понятной, тёплой красотой. Но то, что он увидел сейчас, было другим. Наира была красива красотой нежного цветка, что растут в тени и никогда не знали ветра. Большие чёрные глаза, бездонные и блестящие, обрамлённые густыми тёмными ресницами. Аккуратный маленький нос. Небольшие, пухлые губы, алые, как ягоды, сжатые сейчас в сосредоточенную линию, потому что их обладательница старательно жевала лепёшку с бараниной. Белоснежная, фарфоровая кожа, с лёгким румянцем на скулах, проступившим то ли от еды, то ли от осознания того, что на неё смотрят. Чёрные волосы, освобождённые от покрова, падали на плечи тяжёлой, гладкой волной.
  
  Очень милая грозная жрица ночи.
  
  Яромир поймал себя на том, что пялится, и торопливо уткнулся в свою тарелку. Сархан, судя по мимолётному взгляду, который Яромир перехватил, тоже был впечатлён, но справился с собой быстрее и лучше, лишь чуть приподнял бровь и вернулся к еде с видом человека, которому показали нечто примечательное, но которому не пристало об этом распространяться.
  
  Они ели и молчание между ними постепенно из неловкого стало уютным. Наира ела аккуратно, но с той жадностью, какую невозможно скрыть, когда голод настоящий. Яромир подвигал к ней блюдо с бараниной, а Сархан молча долил гранатового напитка в её чашу, и всё это было проделано без слов, без церемоний, без необходимости благодарить, просто три путника, делящих трапезу.
  
  Сехра выглянула из-за ворота Наириного платья, принюхалась к запаху мяса и вопросительно посмотрела на хозяйку. Наира отщипнула крохотный кусочек баранины и протянула змее. Кобра аккуратно приняла подношение и скрылась обратно. Искра, наблюдавшая за этой сценой из сумки Яромира, издала тихий, оскорблённый звук - мол, а мне? Яромир вздохнул и дал ей кусок тоже.
  
  Когда подносы опустели и медовые лепёшки были съедены до последней крошки, Сархан вдруг вскочил на ноги, так резко, что Наира вздрогнула, а Яромир подавился последним глотком.
  
  - Всё, - сказал степняк, и в голосе его звучала неотложность, какой не было даже тогда, когда он нёсся через трактир с девушкой на руках. - Там вода остывает. Встречаемся у Яромира, здесь, после.
  
  И ушёл. Без дальнейших объяснений, без поклона, без прощания, просто развернулся и исчез за дверью, в коридоре зазвенели серебряные украшения в его косах, хлопнула дверь соседней комнаты и наступила тишина.
  
  Наира смотрела на закрывшуюся дверь с выражением, в котором недоумение боролось с возмущением.
  
  - Это он куда? - спросила она Яромира.
  
  - Волосы мыть, - ответил Яромир, как о чём-то совершенно обыденном.
  
  - Волосы мыть, - задумчиво повторила Наира. Она коснулась рукой собственных волос, пыльных, тусклых после долгих дней пути, и сказала. - А это правильно. Мне тоже нужно пойти помыть волосы.
  
  Яромир проводил Наиру до её комнаты - она устроилась на том же постоялом дворе двумя дверями дальше по коридору, и убедился, что ей принесли воду, горячую и не морскую, как настоял Сархан. Наира поблагодарила его и закрыла дверь.
  
  Яромир вернулся к себе, посмотрел на шесть вёдер горячей воды, аккуратно выстроенных вдоль стены, и подумал, что Сархан, пожалуй, был прав: после многих седьмиц пути ему тоже не мешало бы помыть волосы. И вообще помыться. И постирать одежду. И, может быть, почистить сапоги. И...
  
  Искра вылезла из сумки, принюхалась к воде и посмотрела на Яромира с откровенным ужасом.
  
  - Тебя никто не заставляет, - успокоил её Яромир, стягивая через голову кафтан.
  
  Рысёнок не поверила и на всякий случай забилась под кровать.
  
  Глава 11. Планы
  
  Яромир мылся долго, щедро расплёскивая воду, тёр себя грубой мочалкой, которую нашёл у кровати, и когда наконец выпрямился и отбросил мокрые волосы с лица, то увидел в мутном зеркале на стене того самого Яромира, каким знал себя в святилище: золотоволосого, синеглазого, чистого, а не пыльного призрака, в которого превратился за дорогу. Волосы, промытые трижды, снова засияли живым золотом, от которого люди в деревнях шептали: "Озарённый идёт".
  
  Он переоделся в чистое, а грязную дорожную одежду постирал тут же, в оставшейся воде, и развесил на верёвке у окна. Потом посмотрел на мокрые вещи, прикинул, сколько они будут сохнуть в портовом воздухе, тяжёлом от морской влаги, и улыбнулся. Провёл ладонью вдоль верёвки и золотой свет хлынул от его пальцев сухим, ласковым жаром. Пар повалил от ткани и через несколько минут одежда висела сухая, тёплая, пахнущая чистотой и чуть-чуть летним полднем.
  
  - Может я и не умею мыть волосы своей силой, - сказал Яромир вслух, обращаясь к Искре, которая всё ещё пряталась под кроватью, - но вот сушить точно больше никто не умеет.
  
  Рысёнок фыркнула из-под кровати, давая понять, что мокрые вещи, сухие вещи и вся эта человеческая суета с водой её не касаются.
  
  Потом Яромир сел за стол, вытащил из сумки свою карту, расстелил её и принялся продумывать дальнейший путь. Палец его скользил по тонким линиям караванных троп и морских путей, от Мираха через синеву моря к россыпи островов и городов Вольных Берегов: Саймар, Лаэриш, Нарем. Названия звучали красиво и незнакомо, как слова на чужом языке.
  
  - Так, Искорка, - рассуждал он вслух, потому что привык думать голосом, а рысь была единственным слушателем, который никогда не перебивал. - Из Мираха нужен корабль до Саймара, это ближайший порт на Вольных Берегах. Дней шесть-восемь морем, если повезёт с ветром. А дальше... - он задумался, подперев подбородок кулаком. - Дальше - не знаю. Дальше - как цветок поведёт, наверное. Хотя Наира, кажется, знает больше.
  
  Искра вылезла из-под кровати, запрыгнула на стол, улеглась прямо на карту, аккурат на Вольные Берега, и принялась умываться.
  
  - Очень содержательное замечание, - сказал Яромир.
  
  Через несколько часов дверь открылась и вошёл Сархан.
  
  Яромир поднял голову и уставился на него. Степняк выглядел совершенно иначе. Дорожная пыль была смыта, смуглая кожа блестела чистотой, тёмные глаза казались ярче на отдохнувшем лице. Но главное - волосы. Сархан распустил косы и Яромир впервые увидел их во всю длину: чёрные, густые, тяжёлые, они спадали ему до пояса сплошным блестящим потоком, ещё влажным, чуть вьющимся на концах. Серебряные кольца и подвески он держал в руке - целая горсть, тускло позвякивающая при каждом шаге.
  
  Сархан сел к столу, не говоря ни слова, достал из поясной сумки резной костяной гребень и маленький пузырёк из тёмного стекла. Откупорил пузырёк, и по комнате поплыл терпкий, травяной запах, с чем-то горьковатым и свежим, непохожий ни на одно благовоние, какое знал Яромир. Сархан брызнул маслом на гребень и начал медленно, осторожно расчёсываться, прядь за прядью, от кончиков к корням, с тем сосредоточенным, почти ритуальным вниманием, какое Яромир прежде видел только у волхвов, совершающих обряд.
  
  Яромир смотрел на это с тихим изумлением. В Златоборье мужчины, конечно, следили за волосами, расчёсывали, заплетали, украшали по праздникам, но вот так, с маслом и специальным гребнем, с выражением полной погружённости на лице...
  
  Он решил не комментировать и вернулся к карте.
  
  Через некоторое время в дверь тихо постучали. Яромир крикнул: "Входи!" - и вошла Наира.
  
  Она была снова закутана в покров и вуаль. Остановилась на пороге. Посмотрела на Сархана, медленно расчёсывающего длинные чёрные волосы у стола. На Яромира, склонившегося над картой. На общую мирную картину - масло, гребень, карта, тёплый свет лампы.
  
  Постояла мгновение. Вышла.
  
  Яромир и Сархан переглянулись. Сархан пожал плечами и продолжил расчёсываться.
  
  Но через несколько минут Наира вернулась. В руках у неё был изящный гребень из чёрного дерева, инкрустированный крошечными серебряными звёздами, и три пузырька с маслами, каждый в шёлковом мешочке. Она молча прошла к столу, села, сняла покров и вуаль и тряхнула головой, рассыпав чёрные волосы по плечам. Потом откупорила первый пузырёк, понюхала, отставила, откупорила второй, кивнула удовлетворённо и принялась за дело.
  
  Некоторое время в комнате было тихо. Только шорох гребней, да негромкое позвякивание пузырьков. Двое черноволосых, степняк и жрица, сидели друг напротив друга за одним столом и расчёсывали волосы, и в этом было что-то странно мирное, что-то домашнее, совершенно не вяжущееся ни с грозным прошлым одного, ни с храмовым величием другой.
  
  А потом Наира подняла голову от своих прядей, оценивающе посмотрела на волосы Сархана и спросила:
  
  - Что за масло ты используешь?
  
  - Степные травы, - ответил Сархан. - Полынь, тысячелистник и корень одного растения, которому нет названия на вашем языке. Шаман научил.
  
  - Полынь сушит, - заметила Наира тоном, не допускающим возражений. - Тебе нужно добавить сандал. Вот, - она протянула ему свой третий пузырёк. - Попробуй.
  
  Сархан принял пузырёк с таким выражением, с каким принимают подарок от человека, от которого не ожидал подарка. Откупорил, понюхал. Брови его чуть приподнялись.
  
  - Хорошее масло, - признал он.
  
  - Из храмовых запасов, - сказала Наира, и в голосе её мелькнула тень гордости. - Мы делаем его сами, из сандалового дерева и цветов ночной лилии. Две луны настаивается в темноте.
  
  Они заговорили о маслах для волос, ерьёзно, обстоятельно, как два мастера, обсуждающих тонкости ремесла. Наира рассказывала о нахрейнских снадобьях, о масле аргании, о мёде чёрной акации, о тайне розовой воды, которую знают только жрицы. Сархан слушал, кивал и вставлял свои степные рецепт, кобылье молоко, настой можжевельника, курдючный жир барана, при упоминании которого Наира сморщила нос.
  
  Потом Наира вдруг замолчала, вытянула из сумки шёлковую мерную ленту с мелкими узелками и протянула руку к волосам Сархана.
  
  - Можно? - спросила она и вопрос этот, после её собственного правила "не прикасаться без разрешения", был неожиданным и каким-то трогательным.
  
  Сархан кивнул.
  
  Наира осторожно приложила ленту к его волосам, от макушки до кончиков, и посчитала узелки. Потом измерила свои. И лицо её изменилось.
  
  - У тебя длиннее, - сказала она, и в голосе её прозвучало нечто, отдалённо напоминающее вселенскую несправедливость.
  
  - Я их не стригу, - сказал Сархан, и по тому, как дрогнул уголок его рта, было ясно, что он прилагает значительные усилия, чтобы не улыбнуться.
  
  - Тебе нужно их укоротить. Хотя бы вот здесь, - Наира показала ладонью, на сколько. - Концы уже сухие, видишь? Они всё равно обломаются.
  
  - Нет, - сказал Сархан.
  
  - Но послушай...
  
  - Нет.
  
  Наира поджала губы и посмотрела на Сархана с выражением человека, столкнувшегося с препятствием, которое намерена преодолеть если не сейчас, то позже.
  
  Потом они оба повернулись к Яромиру.
  
  - А теперь ты, - сказала Наира.
  
  - Что я? - насторожился Яромир.
  
  - Иди сюда, - Сархан поманил его гребнем. - Я видел, как ты расчёсываешься. Пятернёй. Это не расчёсывание, это издевательство.
  
  - У меня прямые волосы, они сами... - начал Яромир, отодвигаясь.
  
  - Само ничего не бывает, - отрезала Наира и поднялась со стула с гребнем и пузырьком масла наперевес. - Сиди. Не шевелись.
  
  Яромир, впрочем, так просто не сдался. Он уворачивался. Он отодвигался. Он говорил, что его волосы совершенно в порядке, что у них есть дела поважнее, что нужно обсудить дорогу, что корабль сам себя не найдёт. Искра, разбуженная шумом, наблюдала за происходящим с живейшим интересом.
  
  - Вот, смотри, - Наира вцепилась в одну из его золотых прядей и подняла её к свету. - Видишь? Секутся кончики. Это потому что ты сушишь их своей солнечной силой, да? Не отпирайся, я вижу. Жар вредит волосам.
  
  - Но они высыхают за минуту, - попытался защититься Яромир.
  
  - Лучше за час, но правильно, - припечатала Наира.
  
  Сархан, стоя с другой стороны, молча втёр ему в волосы несколько капель своего степного масла, и Яромир обнаружил, что сопротивляться двоим одновременно - задача непосильная даже для озарённого солнцем. Он сдался, сел на табурет и позволил им делать что хотят, время от времени взывая к здравому смыслу:
  
  - Может, мы всё-таки обсудим дорогу? Нам нужен корабль. Корабли уходят по расписанию. Мы не можем причёсываться вечно.
  
  - Можем, - сказала Наира.
  
  - Не можем, - сказал Сархан, и Яромир с облегчением понял, что хотя бы один из его спутников способен расставлять приоритеты.
  
  В конце концов они всё-таки уселись за стол, все трое, причёсанные, умытые и пахнущие маслами, и Яромир с торжеством расстелил свою карту.
  
  Наира посмотрела на неё, достала из сумки свою, свёрнутый пергамент Рашида, потрёпанный дорогой, но подробный и точный, и положила рядом. Карта Яромира была хороша для Златоборья и общих очертаний мира, но Вольные Берега на ней были обозначены схематично: россыпь островов, три названия городов, пунктирная линия морского пути. Карта Рашида, напротив, подробно описывала южные земли и морские маршруты, но обрывалась за Саймаром.
  
  Они оба посмотрели на Сархана.
  
  - А у тебя есть карта? - спросил Яромир.
  
  - Нет, - ответил Сархан, откинувшись на стуле и скрестив руки на груди. - Карта не нужна. И даже мешает.
  
  - Мешает? - переспросила Наира.
  
  - Дорога сама поведёт, куда нужно, - сказал Сархан. - Всегда вела. Зачем смотреть на кожу с рисунками, когда можно слушать дорогу?
  
  - Затем, - Наира положила ладонь на карту, - что дорога не скажет тебе, где ближайший порт, сколько дней пути до следующего города и где пополнить запасы воды. Дорога - это направление, а карта - это знание. Одно без другого не работает.
  
  Сархан посмотрел на неё с уважением, к которому примешивалась привычная тень насмешки.
  
  - Хорошо сказано, маленькая госпожа.
  
  - Не называй меня маленькой госпожой, - сказала Наира.
  
  Яромир, воспользовавшись тем, что спорят не с ним, быстро заговорил:
  
  - Так вот. Нам нужно из Мираха в Саймар - это ближайший порт на Вольных Берегах. Морем дней шесть-восемь, если с попутным ветром. Из Саймара - вглубь земель, к Долине Цветения. Но путь туда неизвестен, по крайней мере, на моей карте его нет. - Он посмотрел на Наиру. - А на твоей?
  
  Наира покачала головой.
  
  - На моей тоже. Верховная жрица говорила, что дорогу к Долине Цветения невозможно нанести на карту. Она меняется.
  
  - Вот, - сказал Сархан. - Я же говорю. Дорога сама поведёт.
  
  Наира открыла рот, чтобы возразить, но закрыла его снова, потому что возразить было нечего.
  
  - Значит, - подвёл итог Яромир, - до Саймара идём по карте, а дальше по дороге. По всем трём дорогам.
  
  Он посмотрел на своих спутников, на Сархана, задумчиво перебирающего серебряные кольца для кос, и на Наиру, аккуратно складывающую карту, и улыбнулся. Трое озарённых. Три дороги. Три силы. Солнце, луна и тьма. Если бы кто-нибудь сказал ему месяц назад, что он будет сидеть за одним столом с лунным странником и жрицей ночи, обсуждая путь к цветку бессмертия, он бы рассмеялся. А сейчас это казалось правильным.
  
  - Завтра, - сказала Наира, - нужно докупить всё необходимое. У меня заканчиваются мази и снадобья, нужна тёплая одежда для морского перехода. И масло для волос.
  
  - И корабль, - добавил Яромир.
  
  - И корабль, - согласилась Наира. - Но сначала масло для волос.
  
  Глава 12. Назир
  
  - Сначала нужно превратить тебя в мальчика, - сказал Сархан.
  
  Он произнёс это тем же тоном, каким говорил "сначала нужно найти постоялый двор" или "сначала нужно помыть волосы", буднично, деловито, как о вещи очевидной и не требующей обсуждения.
  
  Наира замерла с гребнем в руке.
  
  - Что значит превратить? - спросила она, и в голосе её мелькнула нотка беспокойства. Жрица ночи, владеющая смертоносной силой тьмы и королевской коброй, слегка встревожилась.
  
  - Купим тебе мужскую одежду, - пояснил Сархан, как будто это всё объясняло. - Будешь мальчиком. Моим братом.
  
  - Почему мальчиком? - голос Наиры стал тонким и звенящим, - Я что, похожа на мальчика? - Она выпрямилась во весь свой невеликий рост и в чёрных глазах вспыхнула обида. - И почему твоим братом? Почему не его? - она кивнула на Яромира.
  
  Сархан посмотрел на Наиру, маленькую, черноволосую и черноглазую, потом на Яромира, высокого, золотоволосого, синеглазого, и ничего не сказал. Ему не нужно было. Яромир тоже посмотрел на них обоих и вынужден был признать, что из двоих возможных братьев Сархан действительно был более правдоподобным кандидатом.
  
  - Мы собираемся в долгое плавание, - сказал Сархан, и голос его стал серьёзным, без обычной насмешливости. - А потом путешествие по диким землям. Вольные Берега - это не Нахрейн, где имя богини защищает жриц, и не Златоборье, где каждый кланяется озарённому. Там вольные города, банды, странные культы и каждый сам за себя. Одинокая девушка - это мишень. Не потому что ты слаба, а потому что они будут думать, что ты слаба, и ты устанешь доказывать обратное. Мальчик при двух воинах - это никто, на тебя не взглянут дважды. Тебе будет легче, а нам придётся меньше драться.
  
  - Я могу себя защитить, - сказала Наира и вздёрнула подбородок. Сехра, почуяв настроение хозяйки, высунулась из-за ворота и негромко зашипела. - Моя сила смертоносна. Ты видел, на что способна тьма.
  
  - Я видел, - кивнул Сархан. - Я видел также, что ты не применила её там, внизу, в зале.
  
  Наира побледнела.
  
  - А ты готова убивать? - спросил Сархан, и вопрос этот прозвучал не как упрёк и не как насмешка, а как то, чем был на самом деле, - вопрос человека, который знает, о чём спрашивает, потому что знает ответ для самого себя, и ответ этот ему не нравится. - Я верю, что ты очень сильна. Но сила и готовность её применить - разные вещи. Там, внизу, они бы не остановились. Если бы я не вмешался, тебе пришлось бы либо убить, либо... - он не закончил. - Сможешь ли ты, когда придёт время?
  
  В комнате стало тихо. Так тихо, что слышно было, как за окном кричат чайки и шумит далёкий порт.
  
  Наира молчала. Её лицо было неподвижным, но в глазах что-то происходило. Что-то тяжёлое, медленное, болезненное. Она вспомнила зал внизу. Спину, упёршуюся в стену. Мутные пьяные глаза. Руку, тянущуюся к вуали. И свою силу, рядом, совсем рядом, за тонкой стеной страха, которая не пришла на зов.
  
  Потом она кивнула.
  
  - Хорошо, - сказала она тихо. - Я согласна.
  
  В этих двух словах было больше мужества, чем во всех её кинжалах и заклинаниях, потому что согласиться означало признать. Признать, что мир сильнее, чем она думала. Что одной силы недостаточно. Что ей нужна помощь, не только в дороге, но и в том, чтобы научиться быть в этом мире, громком, грубом, не знающем пощады.
  
  Сархан посмотрел на неё и на мгновение, короткое, как вспышка, что-то промелькнуло в его лице. Не насмешка, не снисхождение - уважение. Он знал, чего стоит такое признание. Может быть, знал лучше, чем кто бы то ни было.
  
  - Тогда ждите, - он вскочил на ноги с той стремительностью, которая всякий раз заставала Яромира врасплох, - я скоро вернусь.
  
  Он уже был у двери, когда остановился. Обернулся. Протянул раскрытую ладонь в сторону Яромира.
  
  - Деньги, - сказал он.
  
  Яромир моргнул. Потом вздохнул, полез за пазуху, достал кошелёк и протянул Сархану.
  
  Степняк схватил кошелёк и исчез за дверью. Шаги его простучали по коридору, сбежали по лестнице и растворились в гуле постоялого двора.
  
  Яромир и Наира остались вдвоём. Они переглянулись и в их взглядах было что-то общее, что-то, чего не было прежде: товарищество людей, в равной мере не поспевающих за третьим.
  
  - Я за ним не успеваю, - вздохнула Наира.
  
  - Привыкнешь, - сказал Яромир и улыбнулся, и в улыбке его было сочувствие, тепло и тихое веселье человека, который знает: дорога только начинается.
  
  ***
  
  Сархан вернулся быстро, так быстро, что Яромир с Наирой едва успели допить чай, который Яромир заварил из остатков своих златоборских трав.
  
  Степняк ввалился в комнату с кипой свёртков и пакетов, перевязанных бечёвкой, сваленных друг на друга в таком количестве, что из-за них едва виднелась черноволосая макушка. Он сбросил всё это на кровать, обернулся к Яромиру и бросил ему кошелёк.
  
  Яромир поймал его на лету и машинально взвесил в руке. Потом нахмурился. Подбросил ещё раз.
  
  - Он, кажется, стал тяжелее, - сказал он с недоумением.
  
  - Я кое-что продал, - ответил Сархан. - Не понадобилось.
  
  Яромир уставился на него. Потом на кошелёк. Потом снова на Сархана. Попытался вспомнить, что у степняка было такого, что можно продать, при том, что вчера тот утверждал, что у него нет денег. Скользнул взглядом по серебряным украшениям в свежезаплетённых косах, кольца, подвески, нагрудная пластина, и принялся считать. Три кольца в правой косе, нет, четыре, а вчера было... сколько? Пять? Или шесть? На левой - подвеска с лунным знаком, маленький полумесяц, ещё одна подвеска, похожая на каплю... Или их было три? Он сбился, запутался, попробовал начать сначала, сбился снова и махнул рукой.
  
  Тайна серебра Сархана оставалась тайной.
  
  - Но у меня тоже есть деньги, - подала голос Наира. - Храм дал мне достаточно золота на...
  
  Но её, кажется, действительно не слышали, потому что Сархан уже разбирал свёртки, раскладывая их на кровати в одному ему понятном порядке.
  
  - Держи, - он собрал несколько свёртков в стопку и вручил их Наире. - Переодевайся. Ты разберёшься или тебе объяснить, что куда?
  
  - Я разберусь, - хмыкнула Наира, принимая свёртки, и вышла из комнаты, прижимая пакеты к груди.
  
  Дверь закрылась. Яромир повернулся к Сархану.
  
  - Ты не должен за всё платить, - сказал он, и голос его был непривычно твёрдым. - И потом - ты же взял мой кошелёк. Почему тогда не использовал?
  
  Сархан посмотрел на него. И на лице его проступило выражение человека, которого поймали, но который ничуть не раскаивается.
  
  - Я не собирался его использовать, - сказал он. - Мне было просто интересно - дашь или нет.
  
  - Что? - переспросил Яромир.
  
  - Интересно было, - повторил Сархан с безмятежностью, от которой хотелось одновременно смеяться и кидаться подушками.
  
  - Почему не дам? - Яромир ощутил, как в груди поднимается возмущение. - Что за глупые проверки! Мы попутчики, мы путешествуем вместе, конечно я дам, зачем об этом спрашивать таким способом! - Он скрестил руки на груди и выпрямился, и на лице его было выражение обиженного достоинства. - За припасы в дорогу буду платить я. И за корабль. Заранее предупреждаю.
  
  - Хорошо, - Сархан рассмеялся, и смех его был звуком, который Яромир слышал впервые за все их совместные седьмицы. И от него что-то в комнате стало легче и теплее.
  
  Яромир хотел продолжить возмущаться, из принципа, но не успел.
  
  В дверь постучали и вошла Наира.
  
  Яромир уставился на неё. Сархан прислонился к стене и скрестил руки на груди.
  
  Перед ними стоял мальчик.
  
  Вернее - Наира, но Наира, которую они знали, исчезла, как тень на рассвете, и на её месте появился стройный, ладный подросток из Саруун-ханата. Просторная рубаха навыпуск, подпоясанная расшитым поясом с серебряными бляшками, скрывала фигуру, делая её угловатой и мальчишеской. Свободные штаны из мягкой кожи, заправленные в маленькие сапожки, расшитые степным узором, аккуратные, ладно сидящие на узких ступнях. Чёрные волосы, блестящие после масел, были заплетены в одну толстую косу, как носили юноши-кочевники. На поясе, легко и привычно, устроились её парные кинжалы, и теперь они выглядели не оружием жрицы, а обычными клинками степного мальчишки.
  
  Но главным была шапочка. Круглая, расшитая бисером и мелкими серебряными монетками, с пришитой к ней тканью, закрывающей нижнюю часть лица - нос, рот, подбородок. Видны были только глаза, большие, чёрные, блестящие, и они сияли.
  
  - Спасибо, Сархан! - Наира закружилась по комнате, легко, радостно, с тем непосредственным, детским восторгом, какого ни Яромир, ни Сархан от неё не ожидали. Полы рубахи взметнулись, кинжалы тихо звякнули, монетки на шапочке зазвенели, и маленькие расшитые сапожки застучали по деревянному полу. - Мне нравится! Всё подошло, даже сапожки! Как ты это сделал? Как ты угадал размер?
  
  - Лунная сила, - улыбнулся Сархан, и улыбка его была мягче обычного. - Я рад, что тебе нравится.
  
  Сехра, привыкшая к своему месту за пазухой хозяйки, тоже, кажется, освоилась - кобра устроилась под просторной рубахой, и лишь едва заметное движение ткани на боку выдавало её присутствие.
  
  Яромир смотрел на Наиру, склонив голову набок, и на лице его боролись восхищение и сомнение. Восхищение побеждало, но сомнение не сдавалось.
  
  - Она не похожа на мальчика, - хмыкнул он наконец. - Больше на переодетую очень красивую девочку. Глаза слишком... - Он замялся, подбирая слово, не нашёл и обошёлся жестом, неопределённо обведя рукой в воздухе нечто, означающее "слишком красивые для мальчика". Потом ткнул пальцем в шапочку. - И что это за шапочка?
  
  - Это детская шапочка от дурного глаза, - ответил Сархан. - Такие носят в степи любимые младшие дети. Ткань закрывает лицо, чтобы злые духи не позарились на красоту ребёнка. Если кто спросит - мой младший брат, слабый здоровьем, вот и носит оберег. Никто в здравом уме не станет срывать шапочку от дурного глаза с чужого ребёнка - это навлечь проклятие на весь свой род. Как раз то, что нужно.
  
  Наира остановилась посреди комнаты. Она посмотрела на своё отражение в мутном зеркале на стене и замерла, разглядывая себя новую. Не жрица. Не госпожа. Мальчик. Младший брат. Кто-то, на кого не посмотрят дважды, кто-то, кого защищает не сила тьмы и не имя богини, а простая степная шапочка с бисером и серебряными монетками. И, странное дело, вместо унижения она почувствовала облегчение. Как будто вместе с храмовыми одеждами она сняла с себя что-то тяжёлое, что носила так давно, что перестала замечать.
  
  - Ну и как меня теперь зовут, старший брат? - спросила она, повернувшись к Сархану.
  
  - Назир, - сказал Сархан, подумав мгновение. - Подходит, думаю. Мой младший брат, которого я везу к морю, потому что лекари велели ему дышать морским воздухом.
  
  - Назир, - повторила Наира, пробуя имя на вкус. - Назир. Мне нравится.
  
  Она посмотрела на Яромира и на Сархана, на своих спутников, которых знала меньше суток, с которыми собиралась пересечь море и отправиться в дикие земли за цветком, который расцветает раз в тысячу лет, и под тканью шапочки, скрывающей нижнюю часть лица, улыбнулась.
  
  Глава 13. Корабль
  
  Они спустились во двор постоялого двора втроём - Яромир в чистом дорожном кафтане, Сархан с двумя пустыми кожаными сумками через плечо и маленький Назир.
  
  Первым делом Сархан направился в конюшню.
  
  - Аргун, - позвал он негромко, едва войдя.
  
  Из крайнего стойла раздалось тихое ржание и большой серый конь повернул голову, навострив уши. Сархан подошёл, остановился перед стойлом и обнял Аргуна за могучую шею, прижавшись лицом к серой шерсти, и постоял так несколько мгновений. Аргун ткнулся губами ему в плечо и тихо фыркнул в самое ухо. Что-то прошло между ними, что было между всадником и его конём-спутником, неизмеримое словами и не нуждавшееся в них.
  
  - Вот, держи, - Сархан достал из-за пазухи крупное румяное яблоко и протянул его на раскрытой ладони. Аргун аккуратно взял яблоко мягкими губами и с достоинством захрустел. - Ещё немного, друг. Совсем немного и я тебя заберу. Найдём корабль, переплывём море и снова будет дорога. Потерпи.
  
  Конь жевал и косил тёмным глазом не то на хозяина, не то на новую спутницу, остановившуюся в дверях конюшни.
  
  - Подойди, - позвал Сархан, обернувшись. - Знакомься. Аргун, это Назир. Назир, это Аргун, мой спутник.
  
  Наира осторожно подошла и вытянула маленькую руку. Большие кони были для неё в новинку, в храме были змеи и кошки, а из крупных животных только верблюды, спокойные и медлительные. Аргун опустил голову, обнюхал протянутую ладонь, потом её плечо, потом шапочку, раздул ноздри, фыркнул, как будто с одобрением, и осторожно боднул её лбом. Наира тихо рассмеялась.
  
  - Он меня принял? - спросила она.
  
  - Принял, - кивнул Сархан. - Иначе бы укусил.
  
  Подумав ещё мгновение, степняк отвязал Аргуна и вывел его во двор без седла, только в недоуздке.
  
  - Возьмём с собой, - сказал он. - Будет на чём везти покупки.
  
  Аргун, которому надоело стоять в стойле, отозвался на это тихим, согласным фырканьем.
  
  Они вышли на улицу, трое путников и один большой серый конь. Не успели отойти от ворот постоялого двора, как с неба упала чёрная тень.
  
  Кара стремительно спикировал и опустился Сархану на кожаный наруч. Ястреб сложил крылья, посмотрел на хозяина жёлтым немигающим глазом, потом перевёл ввнимательный оценивающий згляд на Наиру.
  
  - Это ещё один мой спутник, - сказал Сархан и в голосе его прозвучала тихая гордость. - Кара. Лучший охотник в трёх ханствах.
  
  Кара щёлкнул клювом.
  
  - Кара, это Назир, - продолжал Сархан. - Запоминай. Свой.
  
  Ястреб наклонил голову набок, рассматривая маленькую фигурку в шапочке. Наира - Назир стояла очень тихо, не двигаясь, давая чёрной птице время сделать вывод. Кара сделал вывод: моргнул, отвёл взгляд и принялся чистить перья на крыле. Принят.
  
  - Лети в порт, - сказал ему Сархан, поднимая руку. - Присмотри корабль. Большой, крепкий. Идущий на Вольные Берега. Мы скоро будем.
  
  Кара взлетел одним мощным ударом крыльев и стал быстро уменьшаться в синем небе над Мирахом, пока не превратился в точку и не растворился в высоте.
  
  - Он понимает? - спросила Наира тихо.
  
  - Понимает, - кивнул Сархан. - Не каждое слово. Но смысл всегда.
  
  Они отправились на рынок и рынок Мираха обрушился на них всей своей мощью.
  
  Такого ни Яромир, ни Сархан, ни Наира не видели прежде и каждый по-своему был ошеломлён. Рынки Златоборья, виденные Яромиром в дороге, были по сравнению с этим тихими деревенскими сходами. Степные торжища, где Сархан изредка бывал с дядьями в детстве, простыми меновыми пятачками. А Наира вообще не видала рынков, кроме тех маленьких лавок придорожных городков, через которые проезжала с верблюдом на пути в Мирах.
  
  Здесь же бушевало море. Море людей, голосов, красок, запахов, звуков. Узкие улицы рыночного квартала тянулись лабиринтом. По обеим сторонам теснились лавки, прилавки, навесы, ковры, расстеленные прямо на земле, ряды глиняных горшков, груды яркой ткани, корзины, сундуки, клетки с крикливыми разноцветными птицами, каких ни один из них не видел никогда. Воздух пах одновременно сотней вещей: жареным мясом и пряностями, кожей и мокрой шерстью, фруктами, морем, дымом, какими-то благовониями, от которых щекотало в носу. Торговцы кричали на дюжине языков, перебивая друг друга. Каждый расхваливал свой товар как лучший в мире и у каждого в глазах горел один и тот же огонёк, азарт продать.
  
  И люди были самые разные. Бородатые златоборские купцы в длинных кафтанах, степняки в халатах и островерхих шапках, нахрейнцы в полосатых одеждах, моряки с обветренными лицами, наёмники в кольчугах. И, впервые на их памяти, чернокожие жители островов: высокие, статные, с гладкой кожей цвета тёмной бронзы, в пёстрых одеждах, унизанные ожерельями из ракушек и бус. Они двигались с особой ленивой грацией, говорили на певучем гортанном языке и смех их был громким и заразительным.
  
  Наира - Назир забыла, что должна изображать степного мальчишку, и просто во все глаза разглядывала чернокожую женщину с корзиной фруктов на голове. Никогда прежде она не видела таких людей. Сархан тихонько подтолкнул её локтем и она спохватилась, но женщина уже заметила её взгляд, белозубо ослепительно улыбнулась и помахала рукой. Наира не удержалась и помахала в ответ.
  
  Яромир, со своей стороны, едва успевал поворачивать голову. Он впервые видел столько чужих лиц, столько чужих обычаев, столько чужих товаров. Искра в его сумке сидела тихо, прижав уши, рысёнку шум и запахи рынка были откровенно не по душе.
  
  Сначала они занялись делом.
  
  Сархан, оказавшийся на удивление хозяйственным, повёл их по рядам с провиантом. Он обстоятельно торговался, на трёх языках попеременно, и торговцы в конце концов уступали с тем особым, уважительным выражением, какое появляется на лицах рыночных людей, когда они встречают равного. Купили вяленое мясо нескольких сортов - баранину, говядину, какую-то тёмную, копчёную птицу. Сухие лепёшки, твёрдые, как камень, но способные храниться месяцами. Крупу, бобы, мешочки соли и пряностей. Сушёные фрукты - финики, изюм, инжир, который Наира раньше ела свежим, а в сушёном виде попробовала впервые и одобрила. Зерно для Аргуна - два больших мешка, которые тут же навьючили на коня.
  
  Купили тёплые накидки из плотной шерсти для морского перехода. Сархан долго выбирал, прикидывая на руку плотность ткани, и в итоге взял три одинаковых, тёмно-серых, ничем не приметных: "На корабле не нужно выделяться". Наира согласилась. Яромир пожал плечами, ему было всё равно.
  
  Когда самое необходимое было куплено и Аргун стал похож на вьючного верблюда, они переглянулись и не сговариваясь свернули в ряды с диковинками.
  
  Здесь начались чудеса.
  
  Лавки с товарами Вольных Берегов сверкали, как сокровищницы. Лунный жемчуг, крупные жемчужины, светящиеся изнутри холодным голубоватым светом. Звёздные кристаллы, переливающиеся всеми цветами радуги, когда их поворачивали к солнцу. Резные фигурки из чёрного дерева, тонкая работа, какой Яромир в жизни не видел: целые крошечные сцены, вырезанные с такой подробностью, что можно было разглядеть выражение лиц. Раковины, в которых, если поднести к уху, слышался шум моря. Ткани, переливающиеся павлиньими цветами. Странные музыкальные инструменты, фрукты, специи, ароматные масла...
  
  Яромир застрял у лавки с инструментами для резьбы по дереву.
  
  Это была маленькая, неприметная лавка в углу ряда и торговал в ней старый чернокожий мастер с белой как снег курчавой бородой. На прилавке у него лежали ножи, десятки ножей, разных форм и размеров: крошечные изогнутые, с тончайшими лезвиями для самой деликатной работы, побольше - для грубой обдирки, и совсем большие, для рубки. Стамески разных профилей. Пилочки тоньше волоса. Резцы с фигурными головками. Инструменты для чеканки, для выжигания, для шлифовки. Всё разложено аккуратно, на чёрной ткани, и каждое изделие лежало отдельно, как драгоценность.
  
  В святилище Яромир любил резать по дереву - это было его маленькой тайной радостью, единственным занятием, в котором он не был озарённым, а был просто человеком, делающим красивую вещь своими руками. У него были свои инструменты, оставленные дома, но эти - эти были чудом.
  
  - Сколько за весь набор? - спросил Яромир и старый мастер улыбнулся глубокой, понимающей улыбкой человека, узнавшего своего.
  
  Сархан подошёл и посмотрел через плечо Яромира. Брови его медленно поднялись.
  
  - Что это за орудия пыток? - спросил он с искренним интересом. - И на ком ты собираешься это пробовать?
  
  - Это для дерева! - возмутился Яромир, отрываясь от созерцания. - Я режу по дереву. Это нож для тонкой работы, это стамеска, это вот для углублений, а это, гляди, какой узкий, для прорезной резьбы. Пробовать буду на подходящем чурбаке.
  
  - А, - сказал Сархан и в голосе его звучало лёгкое разочарование. - На чурбаке. Понятно.
  
  Старый мастер захихикал. Яромир проигнорировал и принялся торговаться. Получалось у него плохо. Он был слишком восхищён инструментами, чтобы убедительно делать вид, что они ему не нужны, но мастер продал ему набор по справедливой цене, без обмана, и бережно завернул его в кусок промасленной ткани.
  
  Яромир унёс инструменты, прижимая свёрток к груди как драгоценность.
  
  Наира, тем временем, застряла у лавки со степными украшениями для волос. Это были чудесные вещи - тонкой ковки серебряные кольца для кос, подвески с бирюзой и кораллами, тяжёлые нагрудные пластины, височные украшения. Не такие изысканные, как нахрейнские золотые филигранные работы, к которым она привыкла в храме, но красивые своей суровой, степной красотой, простые формы, древние знаки, тихий свет старого серебра.
  
  Она протянула руку к одной изящной подвеске с тонкой лунной гравировкой и тут над её плечом раздался спокойный голос Сархана:
  
  - Назир ещё маленький.
  
  Наира замерла.
  
  - Ему такое не положено, - продолжал Сархан так же спокойно, как будто говорил о погоде. - Степные украшения для волос - это знак воина. Их получают, когда мальчик впервые выходит на охоту с отцом. Назир ещё ребёнок.
  
  Наира медленно убрала руку. Она поняла. И что было обиднее всего, Сархан был прав: купи она сейчас степное украшение для своей косы, и любой кочевник, проходящий мимо, с одного взгляда поймёт, что что-то не так. Маленький мальчик с воинским убором - это нелепо, как маленький мальчик с мечом отца, болтающимся у колен.
  
  Но Сархан, не давая ей расстроиться, уже шёл дальше, к другой лавке. Он остановился у прилавка с серебром и долго перебирал что-то, потом обернулся к Наире и протянул ей ладонь.
  
  На ладони лежал медальон. Небольшой, круглый, из тёмного старого серебра, с тонкой гравировкой - звезда внутри полумесяца, древний знак, который Наира не узнала, но который ей понравился. Цепочка к нему была лёгкой, простой, без вычурности.
  
  - А вот это, - сказал Сархан, - Назиру как раз. Серебро для маленького брата. От старшего, чтобы хранил.
  
  Глаза Наиры, единственное, что было видно из-под шапочки, заблестели. Она приняла медальон молча, потому что говорить вдруг стало трудно. Сархан, не дожидаясь благодарности, помог ей застегнуть цепочку на шее.
  
  - Ну вот, - сказал он. - Теперь ты по-настоящему мой брат.
  
  Наира кивнула. Под тканью шапочки она улыбалась.
  
  Они отнесли все покупки на постоялый двор. Аргун, навьюченный мешками, шёл с достоинством и презрением одновременно, как идёт благородный конь, вынужденный исполнять обязанности тяглового животного. Сархан что-то тихо говорил ему по дороге, извинялся, видимо, и угостил вторым яблоком, как только они вернулись в конюшню.
  
  Распаковали покупки, разложили по сумкам, оставили часть на постоялом дворе для дальнейшей погрузки. Яромир пристроил свой свёрток с инструментами в самое надёжное место в своих сумках. Сархан проверил, всё ли в порядке у Аргуна, и оставил коня с торбой свежего сена.
  
  Потом все трое посмотрели друг на друга.
  
  - В порт? - спросил Яромир.
  
  - В порт, - кивнул Сархан.
  
  - В порт, - сказал Назир, и серебряный медальон тихо звякнул у него на груди.
  
  Они вышли из постоялого двора и пошли вниз по улице, туда, где в просветах между домами синело море и кричали чайки.
  
  ***
  
  Порт Мираха был огромен.
  
  Он раскинулся вдоль бухты широкой дугой, от скалистого мыса на востоке до длинного каменного волнореза на западе. И всё это пространство было забито кораблями так плотно, что казалось, можно было перейти с одного берега на другой, ступая по палубам, не замочив ног. Десятки, если не сотни судов, больших и малых, торговых и военных, рыбацких и пиратских, покачивались у причалов, скрипели канатами, хлопали парусами. Мачты их поднимались над водой частоколом, таким густым, что солнце, садящееся за горизонт, пробивалось сквозь него тонкими рыжими полосами.
  
  Здесь были представлены корабли всех возможных видов - целый плавучий город, в котором смешались три государства и вольные берега. Златоборские морские ладьи - длинные, с высокими изогнутыми носами, украшенными резными головами зверей и птиц, с полосатыми парусами красного и белого цвета, крепкие, надёжные, построенные из доброго речного дуба. Степные барки - широкие, плоскодонные, с низкой посадкой, какие ходили по мелким прибрежным водам, неуклюжие на вид, но вместительные. Нахрейнские доу - изящные, стремительные, с треугольными парусами, похожими на белые крылья, и с кормой, загнутой высоко вверх, красивые, как газели, и такие же быстрые. Среди них попадались и корабли вольных берегов - тёмные, обшитые медными пластинами, с чёрными парусами и низкими хищными силуэтами, от одного вида которых хотелось проверить, на месте ли кошелёк.
  
  Запах стоял невообразимый. Солёная вода, смола, мокрое дерево, рыба, свежая и не очень, дёготь, водоросли, и поверх всего - тот ни на что не похожий солёный и свежий дух моря, от которого щекотало в ноздрях и хотелось вдохнуть ещё.
  
  Кричали чайки. Десятки, сотни чаек, белых и серых, они сидели на мачтах, на причальных тумбах, на крышах портовых складов, дрались из-за рыбьих голов и орали друг на друга с такой яростью, будто решали вопросы мироустройства. Грузчики тащили тюки и бочки по шатким сходням. Матросы драили палубы. Торговцы спорили с капитанами, размахивая руками. Босоногие мальчишки шныряли повсюду, предлагая то нести поклажу, то показать дорогу, то купить свежих устриц, вскрытых тут же, на камнях, ржавым ножом.
  
  Наира шла между Яромиром и Сарханом и старалась не вертеть головой слишком заметно. Но глаза её, единственное, что было видно из-под шапочки, метались от одного корабля к другому с жадностью человека, впервые увидевшего то, о чём лишь читал.
  
  Высоко над крышами портовых складов появилась чёрная точка, она снизилась, описала круг и опустилась на наруч Сархана. Кара вернулся из разведки. Ястреб наклонил голову и щёлкнул клювом, +потом повернул голову в сторону восточной части порта и щёлкнул снова.
  
  - Там, - сказал Сархан, проследив за взглядом ястреба. - Он что-то приглядел.
  
  - Ну, это мы ещё проверим, - сказал Яромир, который не был уверен, что ястреб разбирается в кораблях лучше него.
  
  - Давай, солнечный, - Сархан повернулся к нему и улыбнулся. - Выбирай корабль. Проверим твою удачу.
  
  - Выбирай... - Яромир остановился и обвёл порт растерянным взглядом. Перед ним покачивались десятки судов и все они были для него одинаково чужими. - Как его выбирать-то? Я же в этих кораблях не очень понимаю. Вот это что - быстрый или медленный? А этот - он не утонет? А тот, чёрный, он вообще не пиратский?
  
  - Пиратский, - подтвердил Сархан. - Выбирай какой нравится. Не думай. Слушай свою дорогу.
  
  Яромир нахмурился. Медленно пошёл вдоль причала, разглядывая корабли. Наира и Сархан шли следом и молчали.
  
  Яромир прошёл мимо нахрейнской доу, красивой, быстрой, с белоснежным парусом. Покачал головой. Прошёл мимо большого торгового корабля с вольных берегов, тёмного, обшитого медью . Снова покачал головой. Что-то внутри него, не разум, а то другое, тёплое и золотое, молчало. Не отзывалось.
  
  А потом он увидел её.
  
  Она стояла у третьего причала, ближе к восточному краю бухты, именно там, куда указывал Кара. Златоборская морская ладья. Длинная, широкая в корме, с высоким, гордо изогнутым носом, на котором была вырезана голова рыси, ушастая, усатая, с оскаленной пастью, покрытая потемневшей от соли и ветра позолотой. Корпус - добрый дуб, просмоленный и крепкий, с бортами, потёртыми тысячью причалов. Парус, свёрнутый сейчас на рее, был полосатым, белым и красным. На корме выцветшими буквами было выведено имя: "Зорянка".
  
  - Вот, - сказал Яромир. - Мне этот нравится. Такие я хоть видел. На Светлице ходили похожие, только поменьше.
  
  Сархан посмотрел на ладью. Потом на Кару. Ястреб одобрительно щёлкнул клювом.
  
  - Давай тогда, - сказал Сархан. - Договаривайся. Это же твои земляки.
  
  Они двинулись к "Зорянке".
  
  Вблизи ладья оказалась ещё внушительнее. Борта были высокими и крепкими, палуба широкой, заставленной тюками и бочками, перевязанными канатами. Народ на ней был серьёзный, никаких праздных матросов, бездельничающих на солнце. Двое бородатых мужчин в добротных кафтанах, купцы, судя по виду, стояли у борта и спорили о чём-то, тыча пальцами в раскрытую книгу счетов. По палубе расхаживали четверо воинов в кольчугах и при мечах, охрана каравана. Матросы ладили снасти, проверяли канаты, катили бочки в трюм. А у мачты, в тени паруса, сидел человек в белом одеянии волхва, немолодой, с аккуратной седой бородой и спокойными серыми глазами.
  
  - Эй, на ладье! - крикнул Яромир, подойдя к причалу. - Можно ли взойти?
  
  Один из купцов, старший, судя по серебряным застёжкам на кафтане и седине в густой рыжей бороде, перегнулся через борт и оглядел их. Взгляд его был быстрым, оценивающим: златоборец свой, степняк чужой, но спокойный, мальчишка ерунда. Потом его глаза задержались на Яромире, на золотых волосах, на синих глазах, на том мягком, едва уловимом сиянии, которое невозможно было скрыть, и брови его поползли вверх.
  
  - Озарённый? - спросил он, и голос его изменился, из делового стал уважительным.
  
  - Яромир, из Великого святилища, - ответил Яромир, прижав ладонь к сердцу и поклонившись. - Ученик верховного волхва Радомысла. Прошу прощения за беспокойство. Мы ищем корабль до Вольных Берегов, до Саймара. Нас трое и конь.
  
  Купец переглянулся со вторым, помоложе, но тоже бородатым и серьёзным, и оба посмотрели на волхва у мачты. Тот уже встал и подошёл к борту. Его серые глаза внимательно смотрели на Яромира и тот почувствовал лёгкое, щекочущее прикосновение чужой силы. Волхв читал его, проверял.
  
  - Не просто озарённый, - тихо сказал волхв и в голосе его прозвучало удивление. - Сильный. Очень сильный. - Он перевёл взгляд на Сархана и брови его сошлись на переносице. - А это...
  
  - Мой спутник, - сказал Яромир. - Сархан из Саруун-ханата. Озарённый луной.
  
  Волхв молчал мгновение. Потом медленно перевёл взгляд на маленькую фигурку в степной шапочке, стоящую чуть позади.
  
  - И этот мальчик, - сказал он ещё тише. - Он тоже...
  
  - Мой младший брат Назир, - быстро сказал Сархан, положив руку на плечо Наиры. - Слаб здоровьем. Везу его к морю.
  
  Волхв посмотрел на него долго и неопределённо кивнул. Потом повернулся к старшему купцу.
  
  - Отказать озарённому, Ждан Петрович, - сказал он негромко, но так, чтобы слышали все, - дурная примета. А троим озарённым отказать - значит навлечь беду на корабль и весь товар. Я бы советовал взять их с собой.
  
  Купец Ждан Петрович, который судя по всему был хозяином ладьи, крякнул, почесал бороду и окинул Яромира ещё одним взглядом, на этот раз уже не оценивающим, а хозяйским, прикидывающим.
  
  - Ну что ж, - сказал он басом. - Ученик самого Радомысла, говоришь? Святой человек, да хранит его солнце. Мы в Саймар идём, это верно, через два дня, на утренней заре. Место найдётс, и для вас, и для коня, хотя конь, он покосился на Сархана, конь будет в трюме, уж не обессудьте, на палубе ему не место.
  
  - Мой конь не простой конь, - начал Сархан.
  
  - В трюме, - повторил Ждан Петрович тоном человека, привыкшего, чтобы на его корабле всё было по его слову. - У нас там стойло доброе, для лошадей делано, не впервой скотину возим. Будет ему и сено, и вода, и покой.
  
  Сархан сжал губы, но промолчал. Аргун в трюме ему не нравился, но спорить с хозяином корабля, который ещё не назвал цену, было неразумно.
  
  - Что до платы, - продолжал купец, и тут голос его стал чуть мягче. Он снова покосился на волхва, который едва заметно покачал головой, - то... - Он помолчал, как человек, ведущий внутренний спор с собственной купеческой натурой. И купеческая натура, судя по всему, проиграла. - Три серебряных с троих и два за коня. И то только на корм да на место.
  
  Три серебряных. Яромир не слишком разбирался в ценах на морские перевозки, но даже он понял, что это почти даром. Место на торговом корабле от Мираха до Саймара стоило, если верить тому, что он слышал на рынке, не менее пяти золотых с человека.
  
  - Благодарю, Ждан Петрович, - сказал Яромир, поклонившись. - Мы будем на рассвете.
  
  - На рассвете, - подтвердил купец. - Кто опоздает, того ждать не станем. Море расписанию не подчиняется, а ветер ещё меньше.
  
  Волхв, стоявший у борта, поманил Яромира чуть ближе. Тот подошёл, и старик наклонился к его уху.
  
  - Ученик Радомысла, - сказал он тихо, одними губами. - Я служил в Великом святилище двадцать лет назад. Передай наставнику, если увидишь, что Борислав кланяется ему и помнит его уроки. - Он помолчал и добавил ещё тише: - И береги своих спутников, мальчик. Все трое - озарённые, идущие к одной цели. Такое бывает раз в тысячу лет. Не чаще, чем расцветает цветок.
  
  Яромир посмотрел на него широко раскрытыми глазами и кивнул. Волхв Борислав выпрямился, отступил от борта и вернулся к своему месту у мачты, как ни в чём не бывало.
  
  Они отошли от причала и остановились. И все трое одновременно выдохнули, не сговариваясь, словно только сейчас осознали, что дело сделано.
  
  - Ну вот, - сказал Яромир. - У нас есть корабль.
  
  - У нас есть корабль, - повторила Наира, и глаза её над тканью шапочки сияли.
  
  - Три серебряных, - задумчиво сказал Сархан. - Твоя удача, солнечный, и впрямь работает. Или это твой волхв.
  
  - Может и то и другое, - улыбнулся Яромир.
  
  Они стояли у кромки воды, закатное солнце красило море в золото и медь, чайки кричали над их головами и где-то за горизонтом, далеко, за синевой, за волнами, лежали Вольные Берега, и цветок, и дорога, конца которой не знал никто.
  
  Глава 14. Плавание
  
  Утром они поднялись на "Зорянку".
  
  Яромир и Наира легко взошли по сходням, Яромир с мешком диковинок на плече и Искрой в сумке, Наира с дорожной сумкой и Сехрой за пазухой. Но Аргун стал проблемой.
  
  Серый конь остановился у сходней и отказался двигаться. Уперся всеми четырьмя копытами в причальные доски, прижал уши, раздул ноздри и уставился на узкий деревянный мостик, ведущий на палубу с выражением глубокого принципиального несогласия. Сходни покачивались на волне, ладья поскрипывала и из трюма тянуло незнакомыми запахами: смолой, сырым деревом и морской водой. Всё это Аргуну решительно не нравилось.
  
  Сархан стоял перед ним и разговаривал, тихо, терпеливо, на том языке, который существовал только между ними двоими. Он положил ладонь на морду коня, заглянул ему в тёмные глаза и говорил, говорил, ровно, мягко, без раздражения, без спешки.
  
  - Я знаю, друг. Я знаю. Ты степной конь, ты рождён для земли и ветра, а не для этих качающихся досок. Но нам нужно на ту сторону моря. Там будет снова земля, и снова дорога, и снова степь. Потерпи немного.
  
  Аргун гневно фыркнул, раздувая ноздри.
  
  - Я буду рядом, - сказал Сархан. - Большую часть времени буду с тобой, внизу. Обещаю.
  
  Конь переступил с ноги на ногу. Покосился на сходни. Снова фыркнул, уже не так гневно.
  
  Матросы "Зорянки", наблюдавшие за этой сценой с борта, переглядывались. Ждан Петрович стоял скрестив руки на груди и хмурился. Время уходило, ветер был попутный, а конь стоял, как вкопанный. Один из матросов, молодой, самоуверенный, шагнул вперёд с верёвкой:
  
  - Давай, степняк, мы его сейчас...
  
  Сархан повернул голову и посмотрел на матроса. Одного взгляда хватило. Матрос остановился, попятился и молча убрал верёвку.
  
  Сархан снова повернулся к Аргуну. Серебряный свет заструился от его ладони, скользнул по морде коня, по шее, и Аргун прикрыл глаза. Постоял так, слегка покачиваясь. Потом открыл глаза, посмотрел на хозяина долгим, тяжёлым взглядом, в котором ясно читалось: "Я делаю это только ради тебя и ты мне за это должен", и шагнул на сходни. Доски прогнулись под его весом, но он шёл, осторожно, напряжённо, выверяя каждый шаг. Сархан шёл рядом, не убирая руки с его шеи, пока они оба не оказались на палубе.
  
  Потом Сархан долго устраивал Аргуна в трюме. Стойло было и правда добротным, широким, с крепкими перегородками, но Сархан всё равно застелил его собственным одеялом, принёс свежую воду, засыпал торбу лучшим зерном из того, что купили на рынке, и простоял рядом ещё час, пока конь не успокоился и не начал жевать. Только тогда степняк поднялся на палубу, щурясь от солнца.
  
  - Ну? - спросил Яромир.
  
  - Он меня ненавидит, - вздохнул Сархан.
  
  Они отплыли с утренним приливом.
  
  Ладья медленно отошла от причала, матросы работали вёслами, выводя её из тесноты порта, а потом ветер подхватил парус, полосатая ткань надулась, затрещала, и "Зорянка" рванулась вперёд, разрезая волну носом с золочёной рысьей головой. Мирах стал отступать, сначала медленно, потом быстрее и скоро весь город превратился в бело-жёлтую полоску у кромки воды, а потом и она растворилась в дымке и вокруг осталось только море.
  
  Море было огромным.
  
  Яромир стоял у борта, смотрел и не мог оторваться. Он видел Светлицу, широкую, величественную, но Светлица была рекой, она имела берега, имела начало и конец и её можно было охватить взглядом. Море охватить было невозможно. Оно простиралось во все стороны, синее, тёмное, бесконечное, живое. Оно дышало, вздымалось и опадало, как грудь спящего великана, и ладья покачивалась на его дыхании. Солнечный свет играл на поверхности тысячью бликов, солёный ветер бил в лицо и в этом ветре была свобода другого рода, не степная, не лесная, а морская - безбрежная, бездонная, пугающая и прекрасная одновременно.
  
  Наира тоже стояла у борта, вцепившись обеими руками в планшир. Глаза её были огромными. Она видела море с холма, когда подъезжала к Мираху, но одно дело видеть издалека, и совсем другое быть посреди него, когда берегов нет и под тобой чёрная, неизведанная глубина.
  
  Сархан посмотрел на море, потом на небо, потом снова на море.
  
  - Как степь, - сказал он. - Только мокрая.
  
  Первые дни плавания были спокойными.
  
  Дул ровный попутный ветер и "Зорянка" шла резво, рассекая волну с весёлым плеском. Когда ветер ослабевал, а это случалось обычно к полудню, в самый зной, когда воздух становился густым и неподвижным, волхв Борислав поднимался с лавки, выходил на нос, поднимал руки и делал что-то, чего Яромир не мог толком разглядеть: лёгкое движение пальцев, беззвучный шёпот, и ветер возвращался, мягко, послушно наполняя парус. Волхв был ветроведом, редкий дар среди солнечных озарённых, не такой яркий, как целительство или боевая сила, но в море бесценный.
  
  Жизнь на ладье быстро обрела свой ритм. Купцы занимались своими делами - считали, спорили, проверяли товар. Охрана несла вахту. Матросы работали. А трое путников, предоставленные самим себе, нашли каждый своё занятие.
  
  Яромир нашёл подходящий чурбачок. Это был обрезок дубового бруса, забытый плотником в углу палубы, плотный, с красивой, ровной текстурой, удобно ложащийся в руку. Яромир подобрал его, осмотрел со всех сторон, повертел, прикинул и достал свёрток с инструментами. С того момента он стал почти бесполезен для общения. Он садился у борта, устраивал Искру на коленях, рысёнок дремала, свернувшись клубком, раскладывал рядом ножи, резцы и стамески и погружался в работу. Золотистая стружка летела из-под его пальцев, ветер подхватывал её и уносил за борт. Его обычно открытое и подвижное лицо становилось тихим и сосредоточенным, руки двигались уверенно, точно, словно знали сами, что делать, без участия разума. Что именно он вырезал было пока непонятно: из чурбачка медленно проступали какие-то очертания, но разглядеть их мог только сам мастер.
  
  Матросы поначалу косились, потом привыкли и перестали обращать внимание, кроме одного пожилого, с узловатыми руками, который иногда останавливался рядом и молча смотрел, как работает молодой озарённый, и на его лице было выражение тихого одобрения.
  
  Сархан не делал ничего, с тем абсолютным, бездонным мастерством, с каким степняки умеют ничего не делать. Он либо лежал на палубе, растянувшись во весь рост на свёрнутом плаще, подставив лицо солнцу, и был так неподвижен, что матросы обходили его, как обходят спящего зверя. Либо, и это было чаще, спускался в трюм и ложился на сене рядом с Аргуном. Конь переносил качку плохо, не болел, нет, но нервничал, переступал с ноги на ногу, вздрагивал от каждого резкого толчка. Присутствие Сархана рядом было единственным, что его успокаивало. Степняк лежал на сене и дремал. Аргун стоял тихо, только изредка опускал голову и обнюхивал волосы хозяина, убеждаясь, что тот на месте.
  
  Наира - Назир не могла усидеть на месте.
  
  Ладья была для неё тем же, чем был храм в детстве, лабиринтом, требующим исследования. Только храм уходил вглубь, а ладья качалась на волнах, и это делало исследование во сто крат увлекательнее. Она лазила повсюду - заглядывала в трюм, где громоздились тюки с товаром, поднималась на нос, вскарабкивалась на бочки, пытаясь увидеть дальше. Однажды маленькая фигурка в шапочке обнаружилась на полпути к вороньему гнезду - она лезла по вантам с ловкостью обезьянки, цепляясь за канаты тонкими пальцами.
  
  - Назир! - раздался голос Сархана снизу.
  
  Наира замерла, посмотрела вниз и увидела запрокинутое лицо Сархана, с выражением, в котором смешались тревога и сдержанная ярость.
  
  - Слезай, - сказал он. - Сейчас же.
  
  - Я почти добралась до...
  
  - Сейчас. Же.
  
  Наира вздохнула и послушно спустилась. Сархан ждал внизу, скрестив руки на груди, и когда она оказалась на палубе, сказал тихо, но так, что она поняла: это не обсуждается:
  
  - Без меня - никуда.
  
  С тех пор Сархану, как хорошему старшему брату, приходилось подниматься с палубы или из трюма всякий раз, когда маленький Назир отправлялся на очередную экспедицию. Он сопровождал её молча, с выражением терпеливого смирения, какое бывает у людей, взявших на себя обязательство и несущих его, даже когда хочется лечь и не двигаться. Наира показывала ему свои открытия - вот тут, если просунуть руку между досками, можно потрогать воду, вот тут в щели застряла маленькая рыбка, вот тут кто-то нацарапал ножом смешную рожицу. Сархан кивал и иногда даже улыбался.
  
  Яромир наблюдал за ними, когда поднимал голову от резьбы, и думал, что для человека, называющего себя плохим попутчиком, Сархан удивительно хорошо справляется с ролью старшего брата.
  
  На третий день море изменилось.
  
  Яромир заметил это не сразу, он был слишком увлечён чурбачком, из которого уже проступало что-то, похожее на морду зверя, но постепенно ощутил: волна стала выше, ладья начала раскачиваться сильнее, и солнце, ещё полчаса назад сиявшее с безоблачного неба, затянулось мутной дымкой. Ветер переменился. Из ровного, попутного стал порывистым, нервным, дёргающим парус то в одну сторону, то в другую.
  
  Сархан лежал на палубе, привалившись спиной к борту и казалось дремал. Яромир уже открыл рот, чтобы сказать что-то про погоду, как с неба упала чёрная тень.
  
  Кара, который всё плавание сопровождал ладью высоко в небе, редко опускаясь к хозяину, ему нравилось парить над морем, ловя восходящие потоки, спикировал вниз стремительно, почти отвесно, с криком, какого Яромир прежде от него не слышал: резким, тревожным, пронзительным. Ястреб тяжело сел Сархану на наруч , взъерошенный, с прижатыми перьями, и заговорил, быстро, возбуждённо, перескакивая с крика на щелчок клювом и обратно, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую, указывая куда-то за корму, на юго-восток, туда, где горизонт потемнел и стал из синего свинцовым.
  
  Сархан слушал и лицо его менялось.
  
  - Что это он? - спросил Яромир, отложив резец.
  
  Сархан поднял голову. Глаза его были серьёзными, без тени обычной насмешливости.
  
  - На нас идёт шторм, - сказал он.
  
  Глава 15. Шторм
  
  Шторм приближался быстро.
  
  На юго-востоке небо почернело, будто кто-то опрокинул на горизонт ведро чернил, и эта чернота ползла к ним с пугающей скоростью, пожирая синеву, съедая солнечный свет. Впереди чёрной стены, обгоняя её, бежали волны, длинные, пологие, тяжёлые, не похожие на весёлую рябь предыдущих дней. Ладья начала раскачиваться с протяжным скрипом, и ветер, ещё минуту назад игравший с парусом, вдруг ударил с другой стороны, резко, зло, как пощёчина.
  
  Им некуда было скрыться в открытом море.
  
  Матросы знали своё дело. По крику кормчего они бросились к парусу, полосатая ткань хлопнула, забилась, как живая, и принялись спускать его, работая слаженно и быстро. Другие привязывали тюки, крепили бочки, натягивали дополнительные канаты. Купец Ждан Петрович стоял у кормы, вцепившись в планшир. Его лицо, обычно румяное и довольное, было серым.
  
  Волхв Борислав стоял на носу и пытался говорить с ветром. Но ветер не слушал. Он мог звать ветер, мог направлять его, мог усиливать и ослаблять, но усмирить настоящую бурю, рождённую далеко в открытом море, несущую в себе силу тысяч вёрст разогнанной волны, было ему не по силам.
  
  - Я не удержу, - сказал он хозяину ладьи, его голос, обычно ровный и спокойный, был хриплым. - Могу попытаться отвести худшее, но целиком - нет. Это не по моим силам, Ждан Петрович.
  
  Купец стиснул зубы и ничего не ответил.
  
  Яромир, Наира и Сархан стояли вместе у мачты, держась за канаты. Искра забилась в сумку так глубоко, что не было видно даже кончиков ушей. Сехра обвилась вокруг тела Наиры под рубахой и замерла, тугая и неподвижная, как второй пояс. Кара сидел на плече Сархана, вцепившись когтями, и нахохлился.
  
  Сархан смотрел на приближающуюся стену чёрных туч и лицо его было мрачным.
  
  - Это из-за меня, - тихо сказал он.
  
  Яромир не сразу расслышал, ветер уже ревел, срывая слова, но повернулся и увидел его глаза. Тёмные, неподвижные, обращённые внутрь.
  
  - Что?
  
  - Это из-за меня, - повторил Сархан. - Я навлёк.
  
  Шторм обрушился на них. Первая волна ударила в борт так, что ладья легла на бок, и люди покатились по палубе, хватаясь за что попало. Чёрная холодная вода хлынула через борт, заливая палубу по щиколотку. Ладья выпрямилась, содрогнувшись всем корпусом, и тут же следующая волна ударила с другой стороны. Ветер выл так, что не было слышно криков. Дождь хлестал горизонтально, стеной, и в нескольких шагах ничего не было видно. Только вода, вода сверху и снизу, вода повсюду.
  
  "Зорянка" трещала. Старые доски стонали под напором, канаты натягивались, как струны, и где-то, Яромир слышал это сквозь рёв бури, что-то лопнуло, треснуло, и раздался крик матроса.
  
  Сархан стоял у мачты, привязанный канатом, и не двигался. Глаза его были открыты, но невидящи. Он смотрел сквозь шторм, сквозь волны, сквозь всё. Его губы шевелились, повторяя одно и то же:
  
  - Это из-за меня. Это из-за меня. Это из-за...
  
  Яромир добрался до него, скользя по мокрому дереву, и схватил за плечи. Тряхнул. Сильно, обеими руками, так что голова Сархана мотнулась.
  
  - Приди в себя, лунный! - крикнул он, перекрывая рёв ветра, и его голос пробился сквозь бурю. - Слышишь меня? Приди в себя! Твоё личное несуществующее проклятие не может потопить корабль! Это шторм, просто шторм, они бывают в море, и нечего тут винить себя!
  
  Сархан не отвечал. Глаза его были пустыми.
  
  - Но вот наше бездействие - может! - Яромир тряхнул его снова. - Неужели трое озарённых не справятся с бурей? Лунные же лучше всех работают с водой! Ты сам мне это говорил!
  
  Мгновение. Два. Три. Волна ударила в борт, и ладья застонала, как раненый зверь.
  
  А потом глаза Сархана сфокусировались.
  
  Медленно, как фокусируется взгляд человека, просыпающегося от глубокого сна, - они нашли лицо Яромира, мокрое, залитое водой и зацепились за него. Что-то дрогнуло в их глубине. Что-то вернулось.
  
  - Я попробую договориться с водой, - сказал Сархан.
  
  И как всегда после принятого решения действия его были мгновенными. Он обвязал себя верёвкой, проверил, крепко ли привязан другой конец к мачте, и полез через борт.
  
  - Ты куда?! - крикнул Яромир. - Сумасшедший! Ты хоть плавать умеешь?!
  
  - Нет, конечно, - ответил Сархан и на мгновение в голосе его мелькнула тень улыбки. - Я из степи.
  
  Он перебросил ноги через борт и опустился в воду.
  
  Серебряный свет хлынул от него, мощный, ослепительный, разлившийся по чёрной воде. Сила Сархана ушла в море и он заговорил с водой. Волны вокруг ладьи начали меняться, расходиться, раздвигаться, словно невидимая рука прокладывала путь сквозь хаос. Самые страшные гребни, нависавшие над бортом чёрными стенами, обрушивались чуть в стороне, обходя ладью, и "Зорянка", всё ещё скрипящая и стонущая, перестала крениться на борт.
  
  - А я позабочусь, чтобы ладья не развалилась, - сказал Яромир.
  
  Он опустился на колени посреди палубы, прижал обе ладони к мокрым доскам и закрыл глаза. Золотая сила хлынула от него в дерево, в каждую доску, в каждый шпангоут, в каждый гвоздь, и дерево откликнулось. Оно вспомнило, что было дубом, живым, могучим, растущим на берегу реки, с корнями, уходящими глубоко в землю, и с кроной, качающейся на ветру. Золотой свет побежал по доскам, как сок по жилам, и ладья ожила. Там, где лопалась обшивка из щелей полезли молодые ветви, тонкие, гибкие, зелёные, и оплели повреждённые доски, стянули их, скрепили живой хваткой, крепче любого железа. Сами доски начали срастаться, края трещин сходились, как края раны, и кое-где по бортам проклюнулись крохотные резные листья, дубовые, с зубчатыми краями, свежие и зелёные, блестящие от воды.
  
  Матросы, увидевшие это, застыли с открытыми ртами. Один сотворил солнечный знак. Другой сел на палубу и закрыл лицо руками.
  
  - А я договорюсь со звёздами, - сказала Наира.
  
  Яромир повернул голову. Маленькая фигурка в мокрой насквозь степной одежде стояла на корме, прямая, тонкая, как свеча на ветру, её руки были подняты к небу. К чёрному, беспросветному небу, затянутому тучами, сквозь которые не пробивался ни единый луч.
  
  - Всё равно на большее моя сила в этой беде не способна, - голос её был ровным и спокойным. - Тьма не остановит воду и не скрепит дерево. Но тьма говорит со звёздами. А звёзды знают путь.
  
  Она подняла руки выше, и тьма хлынула от её ладоней вверх, к тучам, сквозь тучи, и Яромир, задрав голову, увидел невозможное. Звёзды. Сквозь ливень, сквозь чёрные тучи, сквозь стену воды вспыхнули звёзды. Те, что были нужны, те, что указывали путь. Они горели ярко и ровно, каждая на своём месте, непоколебимые, неподвластные шторму. Кормчий, вцепившийся в руль, увидел их и закричал от облегчения, потому что теперь он знал, куда вести корабль.
  
  Шторм стихал. Медленно, нехотя, как зверь, которому не дали добычу. Волны опадали, ветер терял силу, тучи расползались, обнажая клочки бледного, вымытого неба. "Зорянка" выпрямилась, перестала стонать и шла ровно, пусть и тяжело, покачиваясь на длинной пологой зыби.
  
  Все были живы. Товары целы, не считая нескольких подмоченных тюков. Ладья цела, хотя и выглядела теперь... необычно. Матросы и купцы ходили по палубе и с молчаливым изумлением рассматривали молодые ветви, оплетавшие борта, зелёные листья, проклюнувшиеся из дубовых досок, свежие побеги, стянувшие трещины. Один матрос клялся, что видел жёлудь.
  
  - Это, - сказал Ждан Петрович, потрогав дубовый листок на борту толстым пальцем, - это мне снится, или...
  
  - Не снится, - сказал волхв Борислав, и на лице его было выражение человека, увидевшего чудо. - Ладья жива. По-настоящему жива. Я такого за сорок лет не видел.
  
  Яромир бросился к борту.
  
  Сархан висел на верёвке, по пояс в воде, вцепившись одной рукой в канат. Лицо его было серым от истощения и мокрые чёрные волосы облепили голову. Серебряное сияние вокруг него угасло и он держался на одном упрямстве.
  
  - Руку! - крикнул Яромир и перегнулся через борт.
  
  Сархан поднял голову. Посмотрел на протянутую руку. И медленно, с усилием, словно каждое движение давалось ему через боль, протянул свою.
  
  Яромир схватил его за запястье и потянул вверх. Подбежал матрос, второй, вместе они перевалили Сархана через борт и уложили на палубу. Степняк лежал, тяжело дыша, и с него ручьями стекала вода. С правой руки, вместе с водой, текла кровь.
  
  Яромир увидел это не сразу. Вода была повсюду и красное смешивалось с солёным. Но потом взгляд его упал на правую ладонь Сархана и он похолодел. Глубокий порез шёл наискось через всю ладонь, от основания большого пальца до запястья, рваный, с вывернутыми краями, и кровь хлестала из него толчками, ярко-алая, густая.
  
  - Покажи руку, - сказал Яромир, опускаясь на колени рядом.
  
  Но Сархан не слушал. Он уже вставал, шатаясь, хватаясь здоровой рукой за борт, глаза его были дикими.
  
  - Аргун, - выдохнул он. - Аргун...
  
  И бросился к трюму. Мокрый, окровавленный, едва держащийся на ногах, по скользкой палубе, к люку, вниз по лестнице, в темноту.
  
  - Куда он?! - Наира метнулась следом, но Яромир уже шёл за Сарханом.
  
  - Проверить Аргуна конечно, - сказал он на ходу. - Пойдём, нужно проверить, что этот сумасшедший с собой сделал.
  
  Они спустились в трюм. Там было темно, сыро, пахло мокрым деревом и сеном. Аргун стоял в своём стойле, живой, невредимый, мокрый от пота, с раздувающимися ноздрями, но целый. Он дрожал мелкой, нервной дрожью.
  
  Сархан обнимал его. Стоял, прижавшись лицом к серой шее, обхватив её обеими руками и говорил что-то тихо, бессвязно, на своём языке. Яромир разобрал только: "Прости... прости... живой... прости..."
  
  С правой руки Сархана на сено стекала кровь. Много крови. Слишком много.
  
  - Останови кровь, - сказал Яромир. Голос его был спокойным и ровным. - Потом делай что хочешь.
  
  - Не хочу, - ответил Сархан, не поворачивая головы.
  
  Слово упало в полумрак трюма, как камень в колодец. Яромир замер. Наира, стоявшая за его спиной, тихо вздохнула.
  
  - Ты умрёшь, - сказал Яромир, голос его дрогнул, хотя он изо всех сил старался этого не допустить. - Просто истечёшь кровью и быстро. Рана глубокая, она задела жилу. Если не остановить...
  
  - Умру или не умру - как дорога решит, - ответил Сархан, и в голосе его была пустота. Та самая пустота, которую Яромир слышал в ночь у колодца, когда Сархан говорил: "Я проклят". Безразличие человека, переставшего считать собственную жизнь чем-то стоящим.
  
  - Я на твоей дороге, - сказал Яромир, шагнул ближе и посмотрел Сархану в глаза. - Я на твоей дороге, Сархан. И не собираюсь смотреть на самоубийство. Дай руку. Усмири свою силу. Я заживлю рану.
  
  - Не хочу, - повторил Сархан.
  
  Яромир стиснул зубы. Он знал, если Сархан не усмирит серебряную силу, которая инстинктивно отторгала чужое вмешательство, золотой свет не сможет войти в рану. Он мог попытаться, как тогда, ночью, но столкновение двух сил в ослабленном теле могло убить вернее, чем любая рана.
  
  - Наира, - сказал Яромир, не отводя взгляда от Сархана, голос его был тяжёлым от бессилия. - Сделай что-нибудь. Потому что иначе мне придётся с ним драться, а я не хочу. Но буду.
  
  Наира обошла Яромира и встала рядом с Сарханом. Она была маленькой, мокрой, в измятой одежде мальчишки из Саруун-ханата, с выбившимися из косы прядями, шапочка от дурного глаза сбилась набок. Но руки её не дрожали.
  
  - Старший брат, - сказала она тихо. Голос её был мягким, тёплым. Голосом младшей сестры, обращающейся к тому, кто ей дорог. - Прошу тебя.
  
  Она коснулась его руки.
  
  - Прошу тебя. Выпей.
  
  Она протянула ему маленький пузырёк из тёмного стекла, один из тех, что лежали в её дорожной сумке, из храмовых запасов.
  
  Сархан посмотрел на неё. На пузырёк. На её глаза, чёрные, блестящие, полные чего-то, чему он не знал названия. И выпил. Одним глотком, не спрашивая, что внутри.
  
  - Держи его, - быстро сказала Наира Яромиру. - Это очень сильное снотворное. Он уснёт через...
  
  Она не договорила. Глаза Сархана закрылись мгновенно, тело обмякло и он начал заваливаться набок. Яромир подхватил его, не дав упасть, и осторожно уложил на сено рядом с Аргуном. Конь опустил голову и обнюхал лицо хозяина. Яромир погладил его по морде, успокаивая.
  
  - Он в порядке, Аргун. Спит. Всё хорошо.
  
  А потом взял безвольную правую руку Сархана в свои ладони и принялся за работу.
  
  Серебряная сила, обычно настороженная и отторгающая, спала вместе с хозяином. Золотой свет вошёл в рану легко, беспрепятственно. Яромир работал быстро: остановил кровь, свёл края пореза, запустил заживление.
  
  - Очень хорошее снотворное, - сказал он, не поднимая головы. - Его сила совсем не мешает мне работать. Что ты ему дала?
  
  - Настой чёрного лотоса, - ответила Наира. - Храмовый рецепт. Мы используем его перед сложными ритуалами, когда нужно, чтобы тело спало, а сила не сопротивлялась.
  
  - Он будет спать долго?
  
  - До утра, - сказала Наира. - Может, дольше. Он ослаблен.
  
  Яромир закончил работу, осторожно положил руку Сархана, перевязанную чистой тканью, на сено и выпрямился. Посмотрел на спящего степняка, бледного, с тёмными кругами под глазами, с мокрыми волосами, разметавшимися по сену, и что-то тяжёлое сжалось у него в груди.
  
  - Наира, - сказал он, - присмотришь за своим сумасшедшим старшим братом? Мне нужно наверх, посмотреть, кому на ладье нужна помощь.
  
  - Конечно присмотрю, - кивнула Наира.
  
  Она села на сено рядом с Сарханом, подтянула колени к груди и положила руку ему на лоб. Сехра выскользнула из-за пазухи и свернулась кольцом у его бока, как тёплый, живой щит. Аргун стоял над ними обоими, опустив голову.
  
  Яромир поднялся по лестнице на палубу, щурясь от света. Солнце уже пробивалось сквозь рваные тучи, мокрые доски блестели и на бортах "Зорянки" шелестели мокрые зелёные дубовые листья.
  
  Глава 16. После шторма
  
  Яромир работал не покладая рук.
  
  Он обходил ладью от носа до кормы, от палубы до трюма, и золотой свет не угасал в его ладонях. Раненых было немного, матросы своё дело знали и привязались крепко, но без увечий не обошлось. У одного была рассечена голова упавшим блоком, у другого сломано запястье, третий, самый молодой, тот что хотел вести Аргуна на верёвке, получил доской по рёбрам и лежал скрючившись у борта, хватая ртом воздух. Яромир садился рядом с каждым, клал руки на рану и работал. Рассечённая кожа сходилась, кости срастались, боль отступала. Матросы смотрели на него снизу вверх с тем выражением, какое бывает у людей, встретивших чудо.
  
  Потом он проверил ладью каждую доску, каждый шов, пуская золотую силу в дерево и слушая его ответ, как лекарь слушает дыхание больного. Течей не было. Молодые ветви и листья, проросшие во время шторма, крепко держали корпус. Дерево было живым, тёплым, здоровым.
  
  Благодарности сыпались на него со всех сторон. Купец Ждан Петрович тряс ему руку и бормотал что-то про то, что озарённый на корабле - это лучше любой охраны. Матросы кланялись. Волхв Борислав молча положил руку ему на плечо и сжал и Яромир почувствовал в этом жесте больше, чем в любых словах.
  
  Он отбился от всех и наконец спустился в трюм.
  
  Сархан всё ещё спал. Он лежал на сене, бледный, осунувшийся, с тёмными полукружиями под глазами, но дышал ровно и глубоко. Наира сидела рядом с ним на сене, поджав ноги, и нежно гладила его по волосам. Лицо её было задумчивым и мягким.
  
  Она не услышала его шагов, и Яромир на мгновение остановился у лестницы, не решаясь нарушить эту тишину.
  
  - Извини, - тихо сказал он, подходя. - Я оставил вас мокрыми. Прости, сразу не подумал. Сейчас высушу.
  
  Он легко коснулся плеча Наиры, потом осторожно, стараясь не разбудить, положил ладонь на грудь Сархана. Солнечный ветер прошёлся по их одежде и влага испарилась мгновенно. Одежда стала сухой и тёплой, словно пролежала целый день на солнце.
  
  - Спасибо, Яромир, - сказала Наира. - Ты очень добрый. И сильный. И всё умеешь.
  
  - А ещё я очень голодный, - сказал Яромир и улыбнулся. - И ты наверное тоже.
  
  Наира кивнула. Она не ела с утра и сейчас, когда страх и напряжение отпустили, голод навалился с такой силой, что в животе заурчало.
  
  Яромир достал из своего тюка сухие припасы, вяленое мясо, лепёшки, горсть сушёного инжира, и разделил всё поровну. Они сидели на сене в полумраке трюма, рядом со спящим Сарханом и стоящим над ними Аргуном, и ели молча, запивая водой из фляги.
  
  Искра вылезла из сумки, осмотрелась, принюхалась к вяленому мясу и требовательно мяукнула. Яромир отдал ей кусок. Сехра, свернувшаяся у бока Сархана, тоже подняла голову, и Наира отщипнула для неё тонкий ломтик. Некоторое время все четверо жевали в полной тишине и только Аргун вздыхал над ними и переступал копытами.
  
  Потом у Сархана начался кошмар. Он метался на сене, его бледное осунувшееся лицо исказилось. Губы шевелились, из горла рвались бессвязные, рваные слова и руки хватали воздух. Наира отдёрнула руку от его волос и испуганно посмотрела на Яромира.
  
  Яромир замер. Он знал этот кошмар. Но сейчас Сархан был ослаблен, ранен, опоен снотворным, и Яромир не знал, что хуже - будить его силой, рискуя столкновением золотого и серебряного в измотанном теле, или позволить кошмару идти своим чередом. Он уже протянул руку, уже собрался позвать по имени, как вдруг Сархан сел. Рывком, мгновенно, из глубокого сна - в полное бодрствование, с дикими расширенными глазами, с руками, лихорадочно ощупывающими собственные волосы. Пальцы его бегали по косам, перебирая украшения - кольцо, подвеска, полумесяц, кольцо, подвеска...
  
  - Она пропала, - выдохнул он. Голос его был хриплым. - Она пропала.
  
  - Что пропало? - Наира наклонилась к нему, пытаясь поймать его взгляд.
  
  - Птичка, - сказал Сархан и его пальцы снова пробежали по косам. - Серебряная птичка. Её нет. Она была здесь, на третьей косе и её нет.
  
  - Наверное упала в море, - сказал Яромир мягко, как говорят с человеком в горячке. - Во время шторма. Когда ты висел за бортом, она могла...
  
  - Я должен её найти.
  
  Сархан вскочил. Яромир не успел даже протянуть руку - степняк уже был на ногах, уже бежал к лестнице и его босые ноги стучали по ступеням.
  
  - Стой! - Яромир бросился за ним. - Ты куда?! Как ты собираешься искать её в море?!
  
  Но Сархан не стал объяснять. Он вылетел на палубу, пробежал к борту и прежде чем кто-либо успел его остановить обвязался верёвкой и снова перемахнул через планшир.
  
  - Опять! - выдохнул Яромир, вцепившись в борт.
  
  Сархан висел на верёвке, по пояс в тёмной воде. Серебряная сила хлынула от него во все стороны тонкими, длинными лучами, расходящимися веером, как пальцы раскрытой ладони. Десятки серебряных лучей, пронзающих тёмную воду, уходящих в глубину и в стороны, шарящих, ищущих, ощупывающих каждую волну. Сархан закрыл глаза, лицо его было лицом слепого, читающего мир кончиками пальцев.
  
  Яромир стоял у борта, держа верёвку, и молился: пусть найдёт, пусть найдёт, пусть найдёт, потому что если не найдёт, он не знал, что будет.
  
  Наира поднялась на палубу и молча встала рядом.
  
  Время тянулось. Минута, две, пять. Серебряные лучи дрожали в воде. Сархан не двигался, лицо его было неподвижным.
  
  А потом один из лучей дрогнул. Натянулся. И начал возвращаться. Медленно, осторожно, как рыбак тянет леску с драгоценной добычей. Серебряный свет полз обратно к Сархану по поверхности воды сквозь волны и нёс в себе что-то.
  
  Серебряная птичка легла в раскрытую ладонь Сархана. Крохотная, тонкой ковки, с распахнутыми крыльями и поднятой головой. Степная ласточка, узнал Яромир, символ дома и возвращения.
  
  Яромир перегнулся через борт и протянул обе руки. Он с трудом вытащил Сархана на палубу, потому что степняк был мокрым и обессиленным. С правой руки Сархана снова капала кровь. Рана, заживлённая всего несколько часов назад, открылась, но он не замечал. Он стоял на палубе, босой, мокрый, с чёрными волосами, прилипшими к лицу, и плакал. Слёзы текли по его смуглым щекам, смешиваясь с морской водой, он прижимал крохотную серебряную птичку к груди обеими руками и повторял:
  
  - Она нашлась. Она нашлась.
  
  - Хорошо, - сказал Яромир, его голос был мягким и ровным, как у человека, говорящего с ребёнком, проснувшимся от страшного сна. - Я рад, что она нашлась. Очень рад. А теперь давай я тебя высушу. И перевяжу руку. Ладно?
  
  Сархан посмотрел на него мокрыми, красными, опухшими глазами и кивнул. Позволил увести себя. Позволил высушить тёплым золотым ветром. Позволил перевязать руку. Яромир работал молча, стягивая края раны, вливая золотой свет в повреждённые жилы, и думал, что если этот человек ещё раз полезет за борт, он лично привяжет его к мачте.
  
  А потом Сархан сел на палубу, у мачты, и расплёл косы.
  
  Яромир и Наира, молча стоявшие рядом, наблюдали. Чёрные волосы рассыпались по плечам, серебряные украшения ложились на палубу одно за другим - кольца, подвески, полумесяцы, пластинки с гравировкой, маленькие бусины. Целая горсть. Сархан разложил их перед собой, как раскладывают священные предметы для ритуала. Потом достал свой пузырёк с маслом, побрызгал гребень и начал медленно расчёсываться, прядь за прядью. Яромир увидел, как от его пальцев потёк серебряный свет, скользя по волосам, очищая, высушивая, наполняя каждую прядь мягким лунным сиянием.
  
  Вот, подумал Яромир. Вот как он моет волосы лунным светом.
  
  Потом Сархан причесал волосы и начал заплетать. Он плёл косы молча, с закрытыми глазами, его пальцы двигались уверенно и точно. И на каждую косу он нанизывал свои украшения - одно за другим, в определённом порядке, который знал только он. Кольцо. Подвеска. Полумесяц. Кольцо. И на третью косу, справа - маленькую серебряную птичку с распахнутыми крыльями.
  
  Когда он закончил, то сидел ещё некоторое время неподвижно, опустив голову. Потом лёг на палубу, свернулся на боку подтянув колени к груди и уснул.
  
  Яромир снял свой плащ и укрыл его.
  
  Они с Наирой отошли к борту и сели рядом, глядя на тёмное море, по которому ещё бежала длинная, пологая зыбь - последний след шторма.
  
  - Я кое-что понял, - тихо сказал Яромир. - Для него имеют значение только волосы и вот эти все украшения. Только это. Больше ничего - ни деньги, ни вещи, ни даже собственная жизнь. Но вот птичка упала в море и он полез за ней, не задумываясь. Как за живым существом. Только я всё равно не понимаю, что это значит.
  
  Наира молчала некоторое время. Потом заговорила, подбирая слова, глядя не на Яромира, а на море.
  
  - Я читала одну книгу в храме Ночи. Очень глупую книгу. Романтичную, с бесконечными страданиями и возвышенными речами, - она чуть поморщилась. - Нахрейнского автора, который писал о степных народах. Там был один герой. Воин из Саруун-ханата. Он мстил за свою семью, за убитых родных. И пока месть не свершилась, он носил в волосах украшения всех погибших. Каждого. По одному. Кольцо отца, подвеску матери, браслет брата. Носил, пока не нашёл убийц и не расправился с ними. А потом снял украшения, похоронил их, обрил голову и начал жизнь заново.
  
  - Если такой обычай действительно существует, - продолжала она ещё тише, - то это очень похоже. Часть украшений в его волосах женские. Тонкая ковка, мелкий узор. Мужчины в степи такого не носят, я видела степняков на рынке в Мирахе, их украшения грубее. Эта птичка, которую он искал, степная ласточка. Символ дома. Женское украшение, свадебное, может быть, или материнское.
  
  - Похоже, - задумчиво кивнул Яромир. - Значит, он ещё не отомстил.
  
  Они помолчали. Море шумело у бортов "Зорянки" и дубовые листья на бортах шелестели, как шелестят листья в живом лесу. Сархан спал на палубе, укрытый плащом Яромира, и серебряные украшения в его свежезаплетённых косах тихо позвякивали при каждом покачивании ладьи.
  
  - Или не может, - тихо сказала Наира.
  
  Яромир посмотрел на неё. Наира смотрела на спящего Сархана, и в чёрных глазах её было что-то, чего Яромир прежде не видел, - понимание. Глубокое, тёмное, как вода в храмовом колодце.
  
  - Или не может, - повторил Яромир.
  
  Они больше не говорили. Сидели рядом у борта и смотрели, как из-за туч медленно выплывают звёзды. Море серебрилось под ними, ладья шла вперёд, к Вольным Берегам.
  
  ***
  
  Сархан проснулся под утро.
  
  Небо над ним было жемчужно-серым, каким оно бывает в последний час перед рассветом, когда звёзды уже угасли, а солнце ещё не решилось выйти. Ладья покачивалась мерно и тихо, как колыбель, доски палубы под спиной были сухими и тёплыми, пахло морем, дубовыми листьями и чем-то ещё - тёплым, живым, знакомым.
  
  Он лежал неподвижно, не открывая глаз, и пытался понять, где кончается сон и начинается явь. Тело болело и правая рука пульсировала под повязкой, во рту был горький привкус храмового снотворного. Но боль была привычной, он умел с ней жить, а вот другое - другое было непривычным.
  
  С одной стороны от него, привалившись спиной к мачте и свесив голову на грудь, спал Яромир. Золотые волосы упали на лицо, рот был приоткрыт и он тихо, мерно посапывал. Искра свернулась у него на коленях и тоже спала.
  
  С другой стороны...
  
  Сархан повернул голову и замер.
  
  Наира лежала рядом с ним. Она обняла его, обхватив тонкой рукой, и положила голову ему на грудь, устроившись в ложбинке между плечом и шеей. Чёрные волосы, выбившиеся из косы, рассыпались по его рубахе. Шапочка от дурного глаза лежала рядом на палубе, лицо Наиры было открытым, незащищённым, таким, каким он видел его лишь дважды: за ужином на постоялом дворе и сейчас. Дыхание её было ровным и лёгким, губы чуть приоткрыты, длинные, тёмные ресницы лежали на щеках тенями.
  
  Ей, судя по всему, было удобно. И ничуть не заботило, что она спит в обнимку с мужчиной, которого знает меньше седьмицы. Та самая Наира, которая при первой встрече шипела: "Только попробуй ещё раз ко мне прикоснуться - прокляну". Та самая, которая поставила условием: "Никто не прикасается ко мне без моего разрешения. Никогда". Она лежала, обняв его, и спала так крепко и спокойно, как, может быть, не спала с тех пор, как покинула храм.
  
  Сархан смотрел на неё и не двигался, боясь разбудить. И думал.
  
  Он думал о том, как скажет им обоим, что они не могут путешествовать вместе. Подбирал слова, выстраивал фразы. Он скажет, что от него одни проблемы и неприятности. Что шторм, может быть, был из-за него и следующий раз им может повезти меньше. Что его кошмары - не просто дурные сны, а нечто большее, нечто, что он носит в себе, как носят болезнь, заразную и неизлечимую. Что Яромир уже дважды рисковал жизнью, вытаскивая его из воды. Что Наира опоила его снотворным, потому что он отказывался жить. Пусть это будут только его неприятности. Его боль, его дорога, его проклятие, настоящее или выдуманное, какая разница, если результат один. А Наира и Яромир смогут спокойно продолжить путь вдвоём. Они подходят друг другу и без него им будет лучше. Легче. Безопаснее.
  
  Он скажет это. Твёрдо и спокойно. И уйдёт.
  
  Наира проснулась под его взглядом. Просто открыла глаза, как открывают их люди, привыкшие чувствовать чужое внимание. Чёрные сонные глаза встретились с тёмными глазами Сархана.
  
  Она не отпрянула. Сархан ждал этого. Ждал, что она дёрнется, отдёрнет руку, покраснеет, может быть, вспомнит своё собственное правило и разозлится. Но она не сделала ничего из этого. Просто спокойно посмотрела на него снизу вверх, без тени смущения, и улыбнулась.
  
  - Как ты, старший брат? - спросила она, голос её был хриплым от сна и мягким.
  
  Сархан молчал мгновение. Он собирался с духом. Фразы, выстроенные в голове, стояли готовые ровным рядом.
  
  - Прости, - сказал он, голос его был тихим и ровным, - но я не смогу выполнить своё обещание.
  
  Наира не шевельнулась. Рука её по-прежнему лежала у него на груди.
  
  - Ты же видишь, - продолжал он, глядя не на неё, а в бледное утреннее небо. - Со мной лучше не оставаться. Я чуть не погубил всех вчера. Когда мы приплывём, я дальше отправлюсь один. А вы с Яромиром сможете спокойно продолжить путь вместе.
  
  Наира сказала:
  
  - Нет.
  
  Одно слово. Короткое, тихое, абсолютное.
  
  - Так не пойдёт, - продолжала она, голос её окреп и в нём появилось что-то от прежней Наиры, что ставила условия и не терпела возражений. Но было и другое, то, чего раньше не было. Тепло. - Ты обещал быть моим старшим братом. И мне понравилось. У меня раньше были только сёстры в храме, много сестёр, и я любила их, но сёстры - это другое. Ты - другое. Так что я тебя не отпускаю.
  
  Сархан повернул голову и посмотрел на неё.
  
  - Да и Яромир тоже не согласится, - добавила Наира. - Ты что, думаешь, что просто скажешь ему "я ухожу" и он тебя отпустит? Ты его знаешь. Он пойдёт за тобой. Он всегда идёт за тобой.
  
  - Ты не понимаешь, - вздохнул Сархан, но в этих словах не было прежней убеждённости. Была усталость. Усталость человека, строящего стену, которую разбирают быстрее, чем он кладёт кирпичи.
  
  - Я понимаю достаточно, - сказала Наира, голос её стал тихим и серьёзным. - Достаточно, чтобы понять: одному тебе лучше не будет. Хуже будет. Гораздо хуже. Да и нам тоже. Так что смирись, старший брат. Мы путешествуем вместе.
  
  Сархан смотрел на неё. На её серьёзное лицо с огромными чёрными глазами, в которых не было ни жалости, ни страха. Было другое - та непреклонная, спокойная уверенность, с какой жрица ночи произносит волю богини. С дорогой не спорят.
  
  Он хотел возразить. Хотел сказать что-то, про проклятие, про кошмары, про кровь на руке и серебряную птичку в волосах, но слова не шли. Они застряли где-то в горле и вместо них пришло другое - горячее, солёное, то, что он не позволял себе чувствовать очень давно.
  
  Он не ответил. Просто закрыл глаза.
  
  Наира не убрала руку с его груди.
  
  - А, что, уже утро? - раздался голос Яромира.
  
  Он проснулся, как всегда разом, без перехода от сна к бодрствованию, сел, протёр глаза, зевнул, огляделся. Увидел Сархана, лежащего с закрытыми глазами. Наиру, сидящую рядом. Тихое бледное небо, розовеющее на востоке.
  
  - Вроде бы, - ответила Наира, убирая руку и садясь прямо. Она подобрала шапочку, отряхнула её и надела. Жрица ночи исчезла. Назир вернулся. - Так что давай готовить завтрак, а то мы вчера ели неизвестно что, а Сархан вообще ничего.
  
  - И то верно, - сказал Яромир, поднимаясь на ноги и потягиваясь так, что хрустнули суставы. Искра, сброшенная с колен, недовольно мяукнула и полезла обратно в сумку. - Я видел у матросов кухонный очаг на корме. Попрошу котелок, сварю кашу. Сархан, ты кашу будешь?
  
  Сархан открыл глаза. Посмотрел на Яромира - на его золотые волосы, на синие глаза, на улыбку, такую же ясную и неизбежную, как восход солнца.
  
  - Буду, - сказал он.
  
  И сел, потёр лицо здоровой рукой, посмотрел на свою правую перевязанную ладонь.
  
  Наира протянула ему флягу с водой. Сархан взял, пил долго, жадно. Потом вернул флягу, пальцы их соприкоснулись на мгновение, не дольше, и Наира не отдёрнула руку.
  
  Яромир уже гремел котелком где-то на корме и его бодрый голос доносился сквозь утренний воздух. Чайки кричали над мачтами и солнце медленно, торжественно поднималось из моря, заливая палубу "Зорянки" тёплым золотым светом от которого дубовые листья на бортах засияли.
  
  Сархан сидел на палубе, привалившись спиной к мачте, и смотрел на восход. Серебряная птичка в его косах ловила первые лучи и тихо блестела.
  
  Он никуда не уйдёт.
  
  Глава 17. Окончание плавания
  
  Дальше плавание проходило без особых происшествий.
  
  Море успокоилось и "Зорянка" шла ровно, мерно покачиваясь на длинной пологой волне. Полосатый парус был туго натянут попутным ветром, которому волхв Борислав лишь изредка помогал, легким движением пальцев подправляя направление. Дни потянулись один за другим, похожие друг на друга, как бусины на нитке. Каждый был наполнен тем особенным, морским покоем, какой наступает после пережитой опасности, когда все живы, корабль цел и впереди ещё достаточно пути, чтобы отдышаться.
  
  Все на ладье относились к трём озарённым с глубоким, почти благоговейным уважением. Матросы, народ суеверный и памятливый, не забыли ни ожившего дерева, ни звёзд сквозь тучи, ни серебряного света, расчищавшего путь сквозь волны. Они величали их спасителями. Яромиру несли лучшие куски за обедом. Перед маленьким Назиром расступались на узкой палубе. А Сархана обходили стороной, не из страха, а из того инстинктивного почтения, с каким обходят спящего льва, понимая, что будить его незачем, а беспокоить себе дороже.
  
  Сархан большую часть времени не делал ничего.
  
  Он спускался в трюм, кормил Аргуна зерном из мешка, менял воду в поилке, чистил его скребком, расчёсывал серую гриву, проверял копыта. Аргун за дни плавания смирился с качкой и стоял в стойле спокойно, лишь время от времени тяжело вздыхая.
  
  Остальное время Сархан дремал. Или на палубе, растянувшись в тени паруса, подставив лицо солнцу, с Карой, сидящим на бухте каната рядом. Или в трюме, на сене, рядом с Аргуном, привалившись к тёплому боку коня, как делал это в степи.
  
  Никто к нему не приставал. Наира и Яромир относились к его молчанию и сну как к чему-то само собой разумеющемуся, как относятся к тому, что солнце встаёт утром, а луна ночью. Сархану нужно спать - значит, Сархан спит. Сархану не хочется говорить - значит, Сархан молчит. Они не тормошили его, не вытаскивали из трюма, не пытались развлечь или расшевелить.
  
  Но Наира не была бы Наирой, если бы не нашла способ.
  
  Она перестала лазить по кораблю. Не потому что ей расхотелось, а потому что каждый раз, когда она направлялась к вантам или к носу ладьи, Сархан открывал один глаз, вздыхал и начинал подниматься, и Наира видела, как ему тяжело, как каждое движение даётся ему через силу, и совесть не позволяла ей заставлять его за ней бегать.
  
  Вместо этого она подсаживалась к нему и говорила:
  
  - Расскажи мне сказку, старший брат.
  
  В первый раз Сархан посмотрел на неё с удивлением. Во второй - с усмешкой. В третий - просто закрыл глаза и начал рассказывать.
  
  Он рассказывал на наречии степей, протяжном, мелодичном, непохожем ни на чеканный язык Златоборья, ни на мягкую певучесть Нахрейна. Наира понимала не всё, степное наречие она знала хуже, чем язык Златоборья, но Сархан говорил медленно, подбирая слова, и незнакомые заменял знакомыми, и голос его, тихий, ровный, с чуть хриплой ноткой, нёс в себе что-то большее, чем слова. Он нёс степь. Запах полыни, шёпот ковыля, бескрайний горизонт, звёздное небо, низко висящее над землёй.
  
  Сказки его были странными.
  
  Не такими, какие рассказывали в храме Ночи, торжественными, назидательными, полными мудрости богини и уроков для послушных жриц. И не такими, какие Яромир знал из златоборских книг, светлыми, добрыми, с непременной победой добра над злом. Сказки Сархана были другими. В них не было морали. В них не всегда побеждало добро. В них была степь, огромная, равнодушная, прекрасная, и люди в ней, маленькие и упрямые, бросающие вызов ветру и звёздам.
  
  Он рассказывал про богиню Луну, которая каждую ночь выходила на небо и плакала серебряными слезами по своему возлюбленному, превращённому в созвездие. Слёзы её падали на землю и становились росой. Степные кони пили эту росу и обретали крылья, но только на одну ночь, до рассвета.
  
  Рассказывал про небесных всадников, воинов, павших в бою с такой храбростью, что сама луна забирала их к себе и превращала в звёзды. По ночам они скакали по небу на серебряных конях. И если прислушаться в безветренную ночь, можно услышать далёкий-далёкий стук копыт.
  
  Рассказывал про волшебных птиц, огромных, белых, с размахом крыльев от горизонта до горизонта, которые прилетали раз в сто лет и несли на спинах целые города. Кто успевал вскочить на птицу, попадал в эти города и жил там вечно, а кто не успевал, тот стоял, запрокинув голову, и смотрел, как тень огромных крыльев скользит по степи.
  
  Рассказывал про странника, застигнутого песчаной бурей на границе степи и пустыни, который нашёл укрытие в пещере и встретил там старика, игравшего на домбре, и старик сказал: "Я играю эту мелодию тысячу лет, и когда доиграю - мир закончится, но я всё время забываю последнюю ноту". И странник просидел с ним всю ночь, слушая, и к утру понял, что последняя нота - это тишина.
  
  Он знал их множество. А может быть, придумывал на ходу, Наира не могла понять и спрашивать не хотела, потому что это было неважно. Важен был голос - тихий, ровный, пахнущий степью и полынью, и то, как он менялся, когда Сархан забывался: становился мягче, теплее, и в нём проступало что-то нежное, спрятанное глубоко под привычной сдержанностью, как родник под камнем.
  
  Яромир подсаживался слушать.
  
  Он пришёл со своим чурбачком и инструментами. Просто сел рядом, не спрашивая разрешения, и принялся резать, слушая вполуха. Но через некоторое время руки его замедлились, потом остановились, и он сидел неподвижно, забыв про резец, и слушал с приоткрытым ртом и широко раскрытыми глазами, как слушают дети.
  
  Потом к ним подсел один из стражников, немолодой, молчаливый, с сабельным шрамом через всю щёку. Он сел чуть поодаль, делая вид, что чинит ремень на сапоге, но руки его давно перестали двигаться, и он слушал. Его суровое, замкнутое лицо, лицо человека, повидавшего слишком много, медленно разглаживалось.
  
  Потом их было уже шестеро. Купец Ждан Петрович, делавший вид, что просто вышел подышать воздухом. Его помощник, сидевший на бочке с видом глубокой задумчивости. Двое свободных от вахты матросов. И даже волхв Борислав, стоявший чуть поодаль, у борта, и слушавший с тем особенным, внимательным выражением, какое бывает у людей, встречающих в чужой мудрости отражение своей.
  
  Сархан сидел с прикрытыми глазами и рассказывал сказки. Голос его плыл над палубой, тихий, мерный, как шум волн. Серебряные украшения в его косах тихо позвякивали при каждом покачивании ладьи и маленькая птичка на третьей косе ловила солнечный свет.
  
  Наира сидела рядом, подперев подбородок ладонью, и её чёрные глаза над тканью шапочки блестели. Яромир резал дерево и из чурбачка уже проступала фигура, но он никому не показывал, пряча работу в складках плаща. Искра спала. Кара сидел на мачте и смотрел вниз. Аргун в трюме жевал сено и вздыхал.
  
  И ладья шла вперёд.
  
  На седьмой день, ранним утром, когда солнце ещё только поднималось из моря и воздух был свежим и прозрачным, один из матросов на верхушке мачты вдруг закричал.
  
  Яромир, дремавший на палубе у борта, вскинул голову. Наира, сидевшая рядом с прикрытыми глазами, открыла их мгновенно. Сархан, лежавший в тени паруса, не пошевелился, только дрогнули ресницы.
  
  - Земля! - кричал матрос сверху. - Земля по правому борту!
  
  Яромир вскочил и бросился к борту. Наира за ним, придерживая на голове шапочку, потому что ветер трепал её и грозил сорвать. Сархан поднялся, потянулся, как кот, расправил плечи, и подошёл к ним неторопливо, спокойно, словно не было ничего особенного в том, что показалась земля, к которой они шли так долго.
  
  И они увидели.
  
  На горизонте, ещё далеко, ещё едва различимая в утренней дымке, проступала тёмная полоска. Неровная, изрезанная, зелёная - совсем не такая, как берега, которые они знали. Зелень была яркой, густой, тропической. Над зеленью угадывались скалы - белые и рыжие, в утреннем свете они казались тёплыми, словно нагретыми изнутри. Но всё это было ещё далеко - слишком далеко, чтобы разглядеть подробности, чтобы увидеть город или порт, или людей. Только полоска земли, плывущая в дымке, как мираж, как сон.
  
  Вольные Берега.
  
  - Вон они, - сказал Яромир тихо.
  
  Наира молчала. Стояла, вцепившись маленькими руками в борт, ветер выбивал из-под шапочки чёрные пряди, её чёрные серьёзные глаза впитывали далёкий берег, как впитывает воду сухая земля.
  
  Сархан встал между ними, справа от Яромира, слева от Наиры. Смотрел вдаль молча и серебряные украшения в его косах тихо позвякивали на ветру. Лицо его было спокойным.
  
  - Ещё часа три-четыре идти, - сказал подошедший Борислав, прикрыв ладонью глаза от солнца. - Если ветер не переменится - к полудню будем на виду берега.
  
  Он постоял рядом с ними, оглядел троих своим внимательным, прозрачным взглядом и негромко добавил:
  
  - Ну вот, озарённые. Земля. Дальше - ваша дорога.
  
  И отошёл, не дожидаясь ответа.
  
  А трое стояли у борта и смотрели на тёмную зелёную полоску, проступающую сквозь утреннюю дымку. И каждый думал своё.
  
  Глава 18. Пираты
  
  Кара опустился на наруч Сархана и тревожно застрекотал. Сархан закрыл глаза.
  
  Яромир видел это не впервые, но каждый раз замирал, поражённый: лицо степняка становилось неподвижным, пустым, словно он уходил куда-то далеко, за горизонт, за облака, туда, где парил его ястреб, и смотрел на мир чужими глазами, видел то, что видела птица. Кара тихо сидел на наруче, связанный с хозяином невидимой нитью.
  
  Несколько долгих мгновений тишины. Только скрип снастей, плеск волны о борт и крики чаек над приближающимся берегом.
  
  Потом Сархан открыл глаза.
  
  - Ладье нельзя в Саймар, - сказал он. - Там хозяйничают морские грабители. Кара видел три больших корабля в порту, чёрные, с красными парусами. И ещё два на рейде, у входа в бухту, перегородили фарватер. Город горит, не весь, но в нескольких местах дым. На причалах люди в чёрном, вооружены.
  
  По палубе прошёл ропот. Матросы, слышавшие каждое слово, переглянулись.
  
  - Пираты, - тихо сказала Наира. - Морских грабителей называют пираты.
  
  - Дела не меняет, - сказал Сархан. - Пять кораблей, может сотня-полторы бойцов. Если мы войдём в бухту, нас возьмут. Товар заберут, людей кого убьют, кого продадут, ладью сожгут или заберут тоже.
  
  Ждан Петрович побледнел.
  
  - Весь товар, - прошептал он. - Всё, что я везу. Это весь мой капитал, за три года собранный...
  
  Все, купцы, стражники, матросы, волхв, заговорили разом. Голоса наслаивались друг на друга, перебивали, спорили.
  
  - Идти в порт! - горячился помощник купца, молодой и горячий. - Нас не тронут, мы торговый корабль, у нас охрана!
  
  - Четверо стражников против сотни пиратов, - мрачно отрезал старший из охранников. - Это не бой, это самоубийство.
  
  - Плыть до следующего порта, - предложил один из матросов. - Лаэриш дальше по побережью, два дня ходу.
  
  - А если и там то же самое? - возразил кормчий. - Может, это не один отряд, может, это целый флот.
  
  - Воды хватит на три дня, - подсчитал Борислав. - Провизии на пять, если экономить. До Лаэриша дойдём, но если там тоже пираты...
  
  Голоса становились всё громче, всё тревожнее. Яромир слушал, хмурясь. Сархан стоял молча, скрестив руки на груди, его лицо было непроницаемым.
  
  - Я могу скрыть ладью, - тихо сказала Наира.
  
  Голоса стихли. Все повернулись к маленькой фигурке в степной шапочке, стоявшей у мачты. В наступившей тишине было слышно, как волна мягко бьёт в борт.
  
  - Как скрыть? - спросил Ждан Петрович. В голосе его смешались надежда и недоверие.
  
  - Покрывалом тьмы, - сказала Наира. - Моя сила может укрыть ладью так, что её не увидят те, кто смотрит с берега или с других кораблей. Ладья будет на месте, но глаза скользнут мимо.
  
  - И что, ладья будет выглядеть чёрным покрывалом? - спросил Яромир, пытаясь представить себе огромное чёрное пятно посреди залитого солнцем моря.
  
  - Нет, - Наира покачала головой. - Ладью просто не будет видно. Для тех, кто смотрит снаружи, на этом месте будет пустое море, волны, блики, ничего больше. А на самой ладье ничего не изменится. Вы будете видеть всё как обычно.
  
  Ждан Петрович посмотрел на волхва. Борислав медленно кивнул.
  
  - Я слышал о таком, - сказал он. - Жрицы ночи способны на это. Если мальчик... - он помедлил, и по тому, как дрогнул уголок его рта, было ясно, что слово "мальчик" далось ему с трудом, - если Назир говорит, что может, я склонен верить.
  
  - И сколько это продержится? - уточнил Сархан, глядя на Наиру.
  
  - С ночи до ночи точно удержу, - сказала она, в голосе её не было ни хвастовства, ни сомнения. - Дальше будет тяжелее. Мне нужно будет поддерживать покров непрерывно, а это выматывает. Двое суток - предел, и после этого мне понадобится долгий отдых.
  
  Сархан кивнул. Помолчал мгновение, глядя на тёмную полоску берега, за которой поднимались столбы дыма, и что-то в его лице изменилось - пропала задумчивость, появилась собранность, резкая и холодная, как лезвие клинка.
  
  - Тогда, - сказал он, - может, мы с Яромиром проверим, что там за разбойники такие? А Наира пока спрячет ладью.
  
  Яромир посмотрел на него. Сархан посмотрел на Яромира. И в этом взгляде прошло понимание: они оба знали, что нужно делать, что это опасно, и что всё равно пойдут.
  
  - Куда проверим? - спросил Ждан Петрович, голос его был сиплым. - Вдвоём? Против сотни?
  
  - Мы не собираемся драться с сотней, - сказал Сархан. - Мы посмотрим. Узнаем, сколько их, где стоят, надолго ли пришли. Вернёмся и решим, что делать дальше.
  
  - А если не вернётесь? - тихо спросил Борислав.
  
  - Вернёмся, - сказал Яромир и улыбнулся. В улыбке этой была та самая несгибаемая, солнечная уверенность, от которой Радомысл всегда хватался за голову.
  
  Они ещё долго, горячо, спорили, перебивая друг друга. Стражники предлагали идти всем четверым, купец просил не рисковать, кормчий настаивал, что нужно просто уйти, пока не заметили. Но в конце концов порешили так, как предложил Сархан, потому что лучшего плана ни у кого не было.
  
  Наира останется на ладье и скроет её покрывалом тьмы. Сархан и Яромир на маленькой лодке подберутся к берегу, разведают обстановку и вернутся до рассвета.
  
  Наире очень не хотелось их отпускать.
  
  Она стояла у борта, вцепившись маленькими пальцами в планшир, и смотрела, как Яромир и Сархан спускают на воду маленькую шлюпку. Шапочка от дурного глаза скрывала нижнюю часть лица, но огромные чёрные глаза говорили всё.
  
  - Будьте осторожны, - сказала она, её голос не дрогнул, хотя ей стоило немалых усилий этого добиться. - Оба. Я серьёзно.
  
  - Мы всегда осторожны, - сказал Яромир.
  
  - Нет, - сказала Наира. - Вы никогда не осторожны. Именно поэтому я прошу.
  
  Сархан, уже стоявший одной ногой в шлюпке, обернулся и посмотрел на неё снизу вверх, в последнем свете заката.
  
  - Мы вернёмся, маленькая госпожа, - сказал он тихо.
  
  Наира не поправила его. Не сказала: "Не называй меня маленькой госпожой". Просто кивнула, крепче сжала планшир и отступила на шаг.
  
  Она должна была быть на ладье, чтобы укрыть её. Это была её роль, её сила, её вклад и она не могла бросить корабль, купцов, матросов и Аргуна в трюме. Но отпускать этих двоих одних, в темноту, к пиратам - это было труднее, чем она ожидала. Гораздо труднее.
  
  Когда солнце село и последний багровый отсвет погас на горизонте, Наира подняла руки.
  
  Тьма мягко хлынула от неё, разлилась по палубе, потекла по бортам, по мачте, по дубовым листьям, оплетающим корпус, и "Зорянка" исчезла, перестала быть видимой. На том месте, где только что покачивалась ладья, было пустое море - волны, лунные блики, ничего больше. А на палубе ничего не изменилось: те же доски, те же канаты, те же люди, только воздух стал чуть гуще, чуть прохладнее, как бывает в тени.
  
  - Вот это, - сказал волхв Борислав, оглядываясь по сторонам с выражением глубочайшего профессионального восхищения, - вот это я понимаю.
  
  Наира стояла у мачты, подняв руки, и чёрные глаза её были закрыты. Сехра обвилась вокруг её тела, от плеча до бедра, и пульсировала тёмным, едва заметным сиянием - змея помогала хозяйке, отдавая свою силу.
  
  Яромир и Сархан отплыли от ладьи тихо, на вёслах, стараясь не плескать. Шлюпка скользила по тёмной воде, как тень, и за кормой не оставалось следа. Серебряная сила Сархана стирала его, разглаживая воду, как рука разглаживает складку на ткани.
  
  Ночь была тёмной, луна ещё не взошла, и только звёзды давали слабый, рассеянный свет. Берег впереди был чёрной полосой, в которой кое-где мерцали красные точки - костры, факелы, а в двух местах зловещее оранжевое зарево пожаров.
  
  Яромир грёб, а Сархан сидел на носу и вглядывался в темноту. Кара парил над ними, невидимый в ночном небе, и время от времени спускался и тихо щёлкал клювом, корректируя курс.
  
  - Я, конечно, не змейка, - негромко сказал Сархан, не оборачиваясь, - но отводить глаза я тоже умею. Нас не увидят. Лунная сила хороша для этого - мы будем как лунный блик на воде, взгляд скользнёт мимо и не зацепится.
  
  Яромир почувствовал, как серебряный свет окутал шлюпку и мир вокруг чуть изменился: стал зыбким, размытым по краям, словно они плыли не по воде, а по границе между явью и сном.
  
  - Нас увидят, только если здесь есть владеющие силой, - добавил Сархан.
  
  - Если здесь есть владеющие силой, - сказал Яромир, голос его был мрачным, без обычной солнечной лёгкости, - нам будет невесело.
  
  - А если здесь нет владеющих силой, - Сархан обернулся, и в темноте блеснула его усмешка, - нам будет скучно.
  
  Шлюпка скользила к берегу, тьма смыкалась вокруг них, а впереди, за чёрной полоской суши, горел Саймар.
  
  ***
  
  Они причалили к берегу в тихом месте, узкой расщелине между скалами, заросшей поверху колючим кустарником, куда не доставал свет пиратских костров. Яромир вытащил шлюпку на камни, привязал к выступу и забросал сверху водорослями, выброшенными прибоем. В темноте не найдут, если не наступят.
  
  Сархан уже стоял наверху, на краю расщелины, и вглядывался в город. Саймар лежал перед ними - тёмный, притихший, совсем не похожий на тот шумный, яркий портовый город, каким должен был быть. Огни горели лишь кое-где - красные точки пиратских костров на причалах, оранжевые зарева пожаров в двух или трёх местах ближе к центру, и между ними - чернота, провалы улиц, в которых не светилось ни одно окно. Город затаился, как зверь, забившийся в нору.
  
  Они двинулись вперёд, бесшумно, держась в тени стен.
  
  Серебряная сила Сархана окутывала их обоих. Яромир чувствовал её кожей, как чувствуют прикосновение паутины, она не мешала, не тяготила, просто была, и под её покровом они скользили вдоль домов, как скользят тени по стенам. Но Сархан двигался осторожно, то и дело замирая, прислушиваясь, и Яромир понимал почему: если здесь есть владеющие силой, покров не спасёт. Чужая сила почует чужую силу, как волк чует кровь, и тогда им придётся плохо.
  
  Город был чужим и страшным. Не тем весёлым, пёстрым, южным городом, каким рисовало его воображение, а городом, над которым прошла беда. Двери домов были выбиты или заколочены наспех. На мостовой тут и там темнели пятна, которые при свете дня оказались бы кровью. Из переулка тянуло гарью. Где-то далеко, в стороне порта, раздавался пьяный хохот и звон металла, пираты праздновали.
  
  - Я могу сжечь их корабли, - тихо сказал Яромир, остановившись у угла дома и глядя в сторону порта, где за крышами угадывались чёрные силуэты мачт. - Если нужно. Три пришвартованных - точно. А те два в море... могу попробовать дотянуться.
  
  Сархан повернул голову.
  
  - Как сжечь? - спросил он, в голосе его было не удивление, а деловитый интерес.
  
  - Дерево, - сказал Яромир просто. - Солнечная сила. Я оживил ладью во время шторма - могу и обратное. Пущу жар в древесину и она загорится. Будет гореть жарко и ярко, изнутри, и не потушат - вода не поможет, когда горит сама суть дерева.
  
  Сархан помолчал мгновение. Потом кивнул.
  
  - Это хорошо, - сказал он. - Но сначала давай посмотрим, кто может нам помочь. Здесь же должен быть какой-нибудь гарнизон, стража, ополчение. Охрана портовых складов, охрана купеческих домов. Не могли они всех перебить - город большой, людей много, а пиратов, даже если их полторы сотни, на весь город не хватит. Значит, где-то есть те, кто ещё держится. Сожжём корабли потом, когда будем знать, что на берегу нас поддержат. Иначе сотня пиратов без кораблей - это сотня злых пиратов в городе, что ещё хуже.
  
  Яромир согласно кивнул. Рассуждение было здравым, и он порадовался, что рядом есть человек, способный думать на два шага вперёд, пока он сам думает на один.
  
  Они продолжили путь, осматриваясь. Улицы были пусты. Горожане попрятались за запертыми дверями и это было разумно. Пару раз мимо проходили пиратские патрули, по трое, по четверо, с факелами и обнажёнными клинками, пьяные, горланящие песни на незнакомом языке. Серебряный покров Сархана делал своё дело, взгляды скользили мимо них. Один раз пират прошёл так близко, что Яромир почувствовал запах, пот, ром и кровь, пальцы его сжались в кулаки, золотая сила вспыхнула в ладонях, готовая ударить, но Сархан положил руку ему на плечо и Яромир усилием воли погасил пламя.
  
  - Нам туда, - Сархан потянул его в узкий переулок, уходящий вправо от главной улицы. Переулок был тёмным и узким, стены домов почти смыкались над головой.
  
  - Тебя Кара ведёт? - спросил Яромир.
  
  - Конечно, - Сархан указал взглядом вверх, туда, где в провале между крышами мелькнула чёрная тень на фоне звёзд. - Он видит сверху. Пойдём, там что-то интересное происходит.
  
  Они двигались как тени через город - мимо заколоченных лавок, мимо опрокинутых тележек, мимо разбитого фонтана на маленькой площади, где вода ещё журчала, стекая по расколотому камню. Где-то бегали люди - крики, топот ног, однажды женский вопль, оборвавшийся так резко, что у Яромира всё внутри сжалось. Что-то горело - не рядом, но близко, красноватый отсвет пламени плясал на стенах и в воздухе висел горький запах дыма.
  
  Яромир стиснул зубы и шёл вперёд. Радомысл предупреждал: "Не бросайся защищать справедливость. Не всегда будут благодарны". Но одно дело слышать эти слова в тёплых хоромах святилища, и совсем другое слышать крики в горящем чужом городе и проходить мимо.
  
  Вдруг Сархан, который до этого двигался бесшумно и плавно, как лунная тень по стене, рванул в сторону.
  
  Без предупреждения, без слова - просто бросился влево, в боковую улицу, с такой скоростью, что серебряный покров на мгновение мигнул и едва не рассеялся. Яромир выругался сквозь зубы по-златоборски, крепко, как не подобает ученику верховного волхва, и бросился за ним.
  
  Сархан бежал и Яромир, несмотря на длинные ноги и хорошую подготовку, едва поспевал. Улица, переулок, поворот, ещё поворот - они выбежали на небольшую площадь и Яромир увидел.
  
  Большой двухэтажный дом, каменный внизу, деревянный вверху, горел. Горел по-настоящему, жадным, рыжим пламенем, охватившим весь второй этаж и крышу. Языки огня лизали небо, искры летели вверх, как рой светляков и жар чувствовался даже отсюда, с края площади. Окна на первом этаже были заложены камнями - кто-то забаррикадировался внутри. И из-за этих камней, из-за этих стен доносились крики. Много криков. Тонкие, пронзительные, детские.
  
  Сархан не остановился.
  
  Он пересёк площадь в несколько длинных, стремительных прыжков и, не сбавляя хода, взлетел по стене. Серебряная сила бросила его вверх и он оказался на крыше. Горящей крыше. Пламя обступило его со всех сторон и Яромир увидел, как серебряный свет на мгновение вспыхнул вокруг фигуры Сархана, а потом степняк проломил крышу и провалился внутрь. Или спрыгнул. Яромир не успевал за его действиями - всё произошло в считанные мгновения.
  
  Секунда. Две. Три. Крики внутри стали громче, испуганнее, и Яромир уже готовился лезть следом, жар или не жар, пламя или не пламя, когда из дома хлынула вода.
  
  Она вырвалась из окон и из дверей, из щелей между камнями и из-под порога - мощная, бурная, как горная река, прорвавшая плотину. Вода была серебристой, светящейся, она бросалась на пламя, обвивалась вокруг горящих балок, захлёстывала стены. Огонь отступал, шипя и плюясь паром, и через несколько мгновений, через несколько невозможных, немыслимых мгновений, от пожара остались только дымящиеся головешки и густой, горячий пар, окутавший дом, как облако.
  
  Яромир бросился внутрь.
  
  Тяжёлая, дубовая, обитая железом дверь была заперта изнутри. Он ударил в неё ладонью, пуская золотую силу, и дерево послушно расступилось, распахнувшись перед ним, как перед хозяином.
  
  Внутри было темно, сыро и жарко. Пар стоял такой густой, что в двух шагах ничего не было видно. Яромир пустил вперёд мягкий золотой свет и увидел.
  
  Комната была большой, видимо, первый этаж купеческого дома, превращённый в убежище. У стен, прижавшись друг к другу, сидели люди - мокрые, испуганные, некоторые раненые. Женщины, старики и дети - много детей, самому младшему на вид было года три или четыре. Все они смотрели на Яромира расширенными от ужаса глазами, а посреди комнаты, по щиколотку в воде, стоял Сархан.
  
  Он был мокрым с головы до ног. Чёрные волосы прилипли к лицу, серебряные украшения в косах потускнели от пара. С него текла вода, вокруг него текла вода и всё вокруг было воде. Он пытался говорить с людьми, торопливо, перескакивая с языка на язык: сначала на наречии Саруун-ханата, потом на языке Нахрейна, потом на языке Златоборья, но люди не понимали. Они говорили на чём-то своём, островном, незнакомом, и только таращились на мокрого степняка, свалившегося к ним с горящей крыши, и жались к стенам, закрывая собой детей.
  
  - Яромир, - Сархан обернулся и в голосе его было облегчение. - Помоги мне. Они не понимают. Никакого языка. Я пытался...
  
  - Сейчас помогу, - мрачно сказал Яромир и голос его, обычно тёплый и ласковый, был таким, каким он разговаривал с Искрой, когда та погрызла его лучший пояс. - Помогу. Но сначала тресну тебя по темечку, чтобы больше так не делал.
  
  - Извини, - сказал Сархан и посмотрел на Яромира честными тёмными глазами. - Не было времени объяснять. Кара увидел, что крыша вот-вот рухнет. Ещё минута - и они бы все...
  
  Он не договорил. Не нужно было.
  
  Яромир тяжело вздохнул и пошёл помогать.
  
  Тёплый, успокаивающий золотой свет разлился по комнате и люди, увидев его, замерли. Потом одна из женщин, молодая, с ребёнком на руках, тихо ахнула и прижала ладонь к губам. Она что-то сказала на своём языке и слово, которое она повторяла, звучало как молитва.
  
  Яромир сушил их одного за другим, проводя ладонью над мокрой одеждой. Тёплый золотой ветер обнимал каждого, мокрая ткань высыхала за мгновение, людям становилось тепло и страх отступал. Потом он занялся ранеными: у старика была обожжена рука, у мальчика порез на лбу, у женщины вывернутое запястье. Он лечил быстро, уверенно, привычными движениями. Золотой свет делал своё дело, боль уходила, раны затягивались и дети перестали плакать.
  
  Одна маленькая девочка, чернокожая, с огромными карими глазами и курчавыми волосами, перевязанными яркой лентой, подошла к нему, пока он лечил старика, и молча протянула ладошку, на которой лежал маленький белый камушек. Подарок. Яромир посмотрел на неё, улыбнулся и принял камушек. Ещё один - в мешочек с диковинками.
  
  - Нам вообще надо было не сюда, - Сархан уже заторопился, уже начал двигаться к двери. - Кара показывал мне другое. Большой дом, дальше к центру, там идёт бой. Нам туда.
  
  - Стой, - Яромир схватил его за плечо и развернул к себе.
  
  И замер.
  
  Сархан был мокрым насквозь - это он уже видел. Но теперь, в мягком золотом свете, он увидел остальное. На левой щеке Сархана блестел ожог, красный, мокнущий, размером с ладонь. На виске, у самой линии волос, рваная рана, из которой сочилась кровь, стекая по скуле и по шее, пропитывая ворот рубахи. Руки были изодраны, в занозах и мелких порезах, кожа на костяшках содрана до мяса. Крыша. Он проломил горящую крышу голыми руками, провалился вниз, и даже серебряная сила, защитившая его от худшего, не уберегла от всего.
  
  - Держи свою силу, - сказал Яромир и его голос не допускал возражений. - Я это залечу. Сейчас.
  
  - Да это пустяки, - Сархан попытался отмахнуться, - некогда же, там люди...
  
  - Сейчас, - повторил Яромир и в одном этом слове было столько несгибаемого солнечного упрямства, что Сархан, открывший рот для следующего возражения, закрыл его обратно.
  
  Яромир работал быстро. Провёл ладонью над щекой - ожог побледнел, стянулся, исчез, оставив лишь розовое пятно, которое тоже скоро пройдёт. Коснулся виска - рана закрылась, кровь остановилась. Взял его руки в свои - и золотой свет потёк по изодранной коже, заживляя порезы, выталкивая занозы, наращивая новую кожу поверх содранных костяшек. А потом - тёплый сухой ветер, и мокрая одежда высохла, волосы высохли, и Сархан снова стоял перед ним - целый, сухой, как ни в чём не бывало.
  
  - Спасибо, - коротко сказал Сархан.
  
  - Рассказывай, - сказал Яромир, не отпуская его руку. - Куда мы направляемся. Хочу знать заранее, прежде чем ты снова прыгнешь в горящий дом или за борт, или ещё куда-нибудь, куда нормальные люди не прыгают.
  
  Сархан позволил себе усмешку.
  
  - Там большой торговый дом, - сказал он. - Ближе к центру города, у рыночной площади. Кара видел: каменные стены, железные ворота, крепкий, как небольшая крепость. Его осаждают пираты, но пока не взяли. Внутри серьёзная охрана, обороняются. Если мы поможем купцам отбиться, они потом помогут нам. У них наверняка есть люди, оружие, связи. Может быть, знают, что происходит в городе, где гарнизон, сколько пиратов и кто ими командует.
  
  Яромир кивнул. Это был план. Не лучший план на свете, но план, а в горящем чужом городе, посреди ночи, вдвоём против сотни, и этого было достаточно.
  
  - Веди, - сказал он. - Только на этот раз предупреждай, прежде чем прыгать.
  
  - Постараюсь, - сказал Сархан.
  
  Яромир знал, что он врёт. Но они всё равно пошли.
  
  Глава 19. Бой
  
  Они двинулись дальше, петляя по тёмным улицам. Сархан вёл уверенно. Кара кружил где-то наверху, невидимый в ночном небе и серебряная нить между ястребом и хозяином была натянута и крепка.
  
  Шум боя они услышали раньше, чем увидели.
  
  Лязг металла, крики, глухие удары и поверх всего этог яростный, многоголосый рёв, какой издаёт толпа, штурмующая укрепление. Потом они свернули за угол и Яромир увидел.
  
  Большой дом стоял на углу широкой площади. Каменный первый этаж, толстые стены, узкие окна-бойницы, железные ворота, окованные медными полосами. Второй этаж тоже каменный, с балконом, огороженным кованой решёткой. Такие дома строили богатые нахрейнские торговцы в вольных городах, где закон слаб, а сосед может оказаться врагом: полудом-полукрепость, способный выдержать осаду.
  
  И осаду он выдерживал.
  
  Вокруг дома кипела свалка. Пиратов было несколько десятков. Они лезли на стены, подтаскивали какое-то бревно, пытаясь использовать его как таран, карабкались друг другу на плечи, пытаясь добраться до окон второго этажа. А из окон в них летело всё: камни, горшки с кипящим маслом, обломки мебели, и кто-то стрелял из лука, метко и часто и на мостовой уже лежали несколько тел. Защитники держались, но их было меньше, гораздо меньше и стена людей вокруг дома становилась всё плотнее.
  
  Сархан подался вперёд и Яромир схватил его за руку.
  
  - Стой, - сказал он. - Стой, лунный. Пока ты что-нибудь не сделал - у меня есть план.
  
  Сархан остановился. Посмотрел на него. В тёмных глазах горел холодный огонь - огонь воина, услышавшего звон клинков.
  
  - Говори, - сказал он.
  
  - Я могу нагреть их оружие, - сказал Яромир. - Раскалить докрасна. Мечи, топоры, ножи - всё, что из железа. Солнечная сила хороша для этого. Они побросают оружие сами, без единого удара.
  
  Сархан смотрел на него мгновение. Потом широко, хищно, улыбнулся и в улыбке этой была чистая, незамутнённая радость.
  
  - Мне нравится, - сказал он. - А потом мы их раскидаем.
  
  - Потом раскидаем, - кивнул Яромир.
  
  Он закрыл глаза. Сосредоточился. Золотая сила внутри него вспыхнула. Он потянулся к железу, ко всему железу на площади, к десяткам клинков и наконечников, к пряжкам, к оковкам, и дал жар.
  
  Первый пират закричал через три удара сердца. Крик был пронзительным, звериным, крик человека, чья ладонь внезапно прилипла к раскалённому металлу. Он отшвырнул меч, тот упал на мостовую с шипением и камни под ним потемнели от жара. А потом закричал второй. Третий. Десятый. По всей площади пираты с воплями бросали оружие - сабли, топоры, ножи. Железо звенело о камень и отовсюду неслись крики боли и ужаса.
  
  Обезоруженная, растерянная, воющая от боли толпа - это уже не войско и не штурмовой отряд. Это стадо.
  
  - Теперь, - сказал Яромир.
  
  Они ударили одновременно.
  
  Сархан вышел из тени посреди площади и серебряная сила хлестнула во все стороны, как ударная волна. Пиратов отшвырнуло - одних с ног, других на десяток шагов, третьих впечатало в стены домов. Те, что устояли, увидели перед собой фигуру, окутанную серебряным сиянием и попятились, спотыкаясь о собственное брошенное оружие.
  
  Яромир ударил с другой стороны. Золотой свет, ослепительный, как полуденное солнце, залил площадь и пираты, только что ослеплённые серебром, зажмурились от золота. Они метались между двумя сияниями, как мотыльки между двумя кострами, не понимая, откуда пришла беда и куда бежать.
  
  Бежать они всё-таки побежали. Не все сразу, некоторые, самые отчаянные или самые пьяные, попытались драться голыми руками, но серебряная сила отшвыривала их, как ветер отшвыривает сухие листья, а золотой свет жёг глаза и через несколько минут на площади не осталось ни одного пирата. Только брошенное оружие, остывающее на камнях, и тишина.
  
  Сархан подошёл к железным воротам торгового дома и постучал костяшками пальцев, вежливо, как стучат в дверь к хорошим знакомым.
  
  - Спасителей пустите? - спросил он по-нахрейнски. В его голосе было столько учтивой насмешливости, что Яромир невольно фыркнул.
  
  За воротами было тихо. Потом послышались быстрые, приглушённые, спорящие голоса. Потом тяжёлый лязг засова. И ворота открылись.
  
  За ними действительно наблюдали из окон.
  
  В дверном проёме стоял высокий, статный мужчина лет пятидесяти, в богатом, хотя и помятом халате, с коротко подстриженной бородой и с глазами, в которых настороженность боролась с облегчением. За его спиной, в полумраке, угадывались вооружённые люди - охрана, человек пятнадцать-двадцать, с мечами и луками, серьёзные, собранные, в добротных кольчугах. Дальше, в глубине дома - женщины, дети, слуги.
  
  Мужчина окинул взглядом Сархана, потом Яромира и лицо его изменилось. Настороженность ушла и осталось что-то другое - не просто облегчение, а узнавание. Он видел, кто перед ним. Два озарённых, явившихся из ночи и разогнавших сорок вооружённых пиратов, как разгоняют стаю бродячих собак.
  
  - Да пребудет с вами благословение всех сил, - сказал он по-нахрейнски, прижав ладонь к сердцу, и глубоко, церемонно поклонился. - Я Салим ибн Фарух, глава торгового дома Фарухов в Саймаре. Входите. Вы наши гости и наши спасители.
  
  - Сархан, - коротко представился степняк, войдя в дверь. - А это Яромир. Благодарность принимаем, но у нас мало времени.
  
  Их провели внутрь, через коридор с толстыми каменными стенами, мимо баррикады из мешков с зерном и перевёрнутых столов, в просторный зал, освещённый масляными лампами. Здесь было тесно: купцы, их семьи, слуги, охрана - человек пятьдесят или шестьдесят, сбившиеся в этих стенах, как в крепости. Но порядок был. Женщины и дети в дальнем конце зала, раненые на матрасах у стены, охрана на позициях. Салим ибн Фарух управлял осадой, как управлял бы кораблём в шторм - спокойно, твёрдо, без паники.
  
  Их усадили за стол. Принесли воду, финики, лепёшки. Даже в осаде нахрейнское гостеприимство не знало послаблений. Салим сел напротив, а по бокам от него расположились двое, его помощники или компаньоны, люди с такими же серьёзными, усталыми лицами.
  
  - Расскажите, что происходит, - сказал Сархан, отпив воды. - Кто они? Сколько их? Давно ли пришли?
  
  Салим говорил коротко и по делу, как человек, привыкший ценить время. Пираты пришли два дня назад, на рассвете. Пять кораблей, около ста пятидесяти бойцов, может чуть больше. Называют себя Красными Клинками - банда, хозяйничающая на южных островах. Обычно грабят торговые суда в открытом море, но в этот раз пришли на берег. Городской гарнизон, небольшой отряд, человек тридцать, был застигнут врасплох: часть перебита, часть заперта в казарме у порта. Несколько купеческих домов сдались, заплатили выкуп. Дом Фарухов не сдался.
  
  - Мы бьёмся второй день, - сказал Салим, в голосе его звучала усталая гордость. - Потеряли шестерых. Убили двенадцать их. Но долго не продержимся. К утру они приведут подкрепление с кораблей.
  
  Сархан слушал, кивая. Потом посмотрел на Яромира и Яромир кивнул в ответ, между ними снова прошло то молчаливое понимание, для которого не нужны слова.
  
  - Достопочтенный Салим, - сказал Сархан. Тон его изменился, из делового стал мягким, обволакивающим. - Мы помогли вашему дому и вы оказали нам честь своим гостеприимством. Но не хотели бы достопочтенные купцы помочь нам не просто отбиться, а усмирить этих пиратов и освободить весь город?
  
  Салим посмотрел на него. Потом на Яромира. Потом снова на Сархана.
  
  - Нас здесь двадцать бойцов, - сказал он медленно. - Против полутора сотен.
  
  - Двадцать два, - поправил Сархан и указал на себя и Яромира. - И мы стоим больше, чем полторы сотни. Вы видели.
  
  Салим помолчал мгновение. Потом повернулся к своим помощникам и они заговорили быстро, по-нахрейнски, перебивая друг друга. Яромир не понимал всех слов, но тон был ясен: один из помощников горячился, второй сомневался, а Салим слушал обоих и молчал. Потом поднял руку и оба мгновенно замолчали.
  
  - Что вы предлагаете? - спросил он.
  
  Сархан и Яромир переглянулись. Потом Сархан расстелил на столе кусок ткани и начал рисовать углём: контуры бухты, расположение пиратских кораблей, улицы города, какими их запомнил Кара.
  
  - Их слабость - корабли, - сказал он. - Яромир может сжечь три в порту, а если дотянется - и те два на рейде. Без кораблей они заперты на берегу. Они не смогут уйти, не смогут подвезти подкрепление.
  
  - А после этого, - продолжил Яромир, - нужно ударить по основному лагерю. Пока они в панике, пока горят корабли. Если ваши люди выйдут одновременно с нами...
  
  - И если освободить гарнизон, - добавил Салим, его глаза блеснули. Яромир увидел в них то, что видел прежде у Твердяты, воеводы святилища - расчётливый, холодный азарт полководца, почуявшего возможность. - Тридцать солдат в казарме у порта. Если их выпустить - это уже пятьдесят бойцов, и два озарённых, и пираты без кораблей, в чужом городе, где каждый дом может стать крепостью.
  
  - Нам нужно сделать это до рассвета, - сказал Сархан. - У нас есть ладья на рейде, под покровом тьмы. Покров продержится до следующей ночи, но нашей спутнице тяжело его поддерживать. Чем быстрее мы закончим, тем лучше.
  
  Салим смотрел на схему. Потом поднял голову и посмотрел на Сархана.
  
  - У меня есть одно условие, - сказал он.
  
  - Слушаю, - кивнул Сархан.
  
  - Когда мы победим, - Салим выделил слово "когда", не "если", - торговый дом Фарухов будет в долгу перед вами. И мы платим свои долги. Куда бы вы ни направлялись после Саймара - вы пойдёте с нашей помощью.
  
  - Нам нравятся условия, - сказал Сархан улыбнувшись.
  
  И они склонились над картой. Голоса зазвучали тише, быстрее, деловитее, план обретал плоть, ночь за окнами была ещё долгой и до рассвета было время.
  
  ***
  
  Они выступили через час.
  
  Салим ибн Фарух оказался не только хорошим купцом, но и неплохим командиром или по крайней мере человеком, умеющим слушать тех, кто разбирается в бою лучше него. Его охрана, двадцать бойцов в кольчугах, с мечами и луками, серьёзные, отдохнувшие за время осады, злые от двухдневного унижения, выстроилась во дворе. Старший из них, высокий, сухой, с лицом, похожим на обветренный камень, коротко кивнул Сархану. Они поняли друг друга без лишних слов, как понимают друг друга воины, когда дело идёт к бою.
  
  Первой целью была казарма.
  
  Она стояла у самого порта - длинное, низкое, каменное здание с зарешёченными окнами, больше похожее на тюрьму, чем на военное строение. Пираты заперли гарнизон внутри, забаррикадировав двери и приставив караул. Десяток бойцов, расположившихся вокруг костра с видом людей, не ожидающих неприятностей. И правда - какие неприятности? Город взят, гарнизон заперт, корабли в бухте, жизнь прекрасна.
  
  Они подобрались близко - серебряный покров Сархана скрывал всю группу, хотя Яромир видел, как степняк напрягается, удерживая невидимость для стольких людей разом.
  
  Яромир занял позицию за углом ближайшего дома, закрыл глаза и потянулся к железу. Он уже знал это чувство, жгучее, совсем не похожее на мягкое тепло целительства. Нащупал клинки - десять мечей, четыре топора, россыпь ножей. Потянул, дал жар.
  
  Крики. Лязг падающего оружия. Вопли.
  
  И тут Искра решила, что с неё хватит.
  
  Рысёнок рвался из сумки уже давно, с того момента, как они покинули торговый дом Фарухов. Яромир чувствовал, как маленькое тело бьётся и извивается, слышал тихое, требовательное рычание, совсем не похожее на обычное мурлыканье. Искра хотела наружу. Искра хотела помочь. Искра чуяла бой и не желала сидеть в сумке, пока хозяин дерётся.
  
  - Нет, Искорка, - шептал Яромир, прижимая сумку. - Не сейчас. Опасно.
  
  Рысёнок больно укусил его за палец.
  
  - Ай! Ладно, ладно, - Яромир сдался, расстегнул сумку и Искра вылетела из неё, как пробка из бутылки.
  
  И начала расти. Маленький, помещающийся в ладони рысёнок с кисточками на ушах исчез. На его месте стояла рысь - огромная, матёрая, с лапами толщиной в бедро взрослого мужчины, с горящими янтарными глазами и оскаленной пастью, из которой вырвался рык, от которого караульные пираты, только что выронившие раскалённое оружие, побелели и бросились врассыпную.
  
  Люди Салима ударили из темноты. Безоружных, обожжённых, перепуганных появлением гигантской рыси пиратов смели за считанные минуты. Кого свалили - связали. Кто бежал - пусть бежит, некогда ловить.
  
  Засов на дверях казармы выбили одним ударом и оттуда хлынули солдаты гарнизона, помятые, голодные, злые, но вооружённые, потому что оружие у них не отобрали, только заперли вместе с ними. Их командир, молодой, с разбитым лицом и горящими глазами, выслушал Салима, посмотрел на двух сияющих озарённых, на огромную рысь, обнюхивающую связанных пиратов с брезгливым любопытством, и сказал только одно слово:
  
  - Командуйте.
  
  Яромир поджёг корабли.
  
  Он стоял на краю причала, подняв обе руки к чёрным силуэтам пиратских судов, покачивающихся у пирсов. Золотая сила потекла от его ладоней, она вошла в дерево, в каждую доску, в каждый шпангоут, в каждую мачту. Дерево вспомнило. Жар. Засуху. Молнию, бьющую в сухостой. Степной пожар, пожирающий всё на своём пути.
  
  Первый корабль вспыхнул изнутри. Белое, ослепительное пламя вырвалось из щелей между досками и через мгновение весь корпус был охвачен огнём.
  
  Второй. Третий.
  
  Пламя взметнулось над портом - три столба огня, три факела, освещающие бухту ярче любого маяка. Искры летели в небо, жар чувствовался даже на берегу и пираты, увидевшие, как горят их корабли, завыли. Это был вой обречённых. Корабль для пирата - дом, крепость, свобода, жизнь. Без корабля пират ничто. Просто бандит на чужом берегу, без пути назад.
  
  Яромир потянулся дальше, к двум кораблям на рейде, у входа в бухту. Далеко. Очень далеко. Он сжал зубы, напрягся. Золотая сила протянулась через воду, как горящий мост. Первый из дальних кораблей вспыхнул. Второй... Яромир потянулся ещё, в глазах у него потемнело, колени подогнулись и Искра, стоявшая рядом, толкнула его огромной головой, не давая упасть.
  
  Второй дальний корабль загорелся и Яромир опустил руки.
  
  Пять костров горели в бухте Саймара. Отблески их плясали на воде и ночь стала днём.
  
  А потом началась свалка.
  
  Пираты, обезумевшие, обезоруженные, лишённые кораблей, метались по городу, как крысы в горящем амбаре. Одни пытались бежать к шлюпкам, другие бросались грабить напоследок, третьи, самые отчаянные, пытались организовать сопротивление. Но против них были гарнизон, охрана купцов, два озарённых и одна очень большая рысь.
  
  Яромир помогал, но больше обезоруживал, чем калечил. Он грел железо и пираты бросали клинки. Гарнизонные солдаты вязали их и Искра носилась рядом, огромная и ужасающая, рычащая так, что стены дрожали. Она не убивала, Яромир не позволил бы, да и не нужно было. Одного её вида хватало, чтобы самые храбрые из пиратов падали на колени и закрывали голову руками. Один раз она загнала троих в тупик, села перед ними и смотрела на них жёлтыми глазами, пока не подоспели солдаты. Пираты к тому времени уже не сопротивлялись, а тихо скулили.
  
  Сархан сначала дрался. Яромир видел его мельком, в свете горящих кораблей: серебряная вспышка, удар, пираты, летящие в разные стороны. Но потом, когда стало ясно, что гарнизон и охрана справляются, что бой превращается в избиение, что исход предрешён, Сархан исчез.
  
  Яромир заметил это не сразу. Он был занят: грел оружие очередной группе пиратов, засевших на складе, помогал солдатам выбивать дверь, сушил и лечил раненых горожан, выбегавших из домов. Искра, вошедшая во вкус, носилась по улицам, распугивая одиночных бандитов, и возвращалась к хозяину с видом глубочайшего удовлетворения. Пару раз Яромир пытался её окликнуть, вернуть, но рысь делала вид, что не слышит, и убегала снова. Яромир махнул рукой, в конце концов, она не убивала, а только пугала, и пиратам, пожалуй, было полезно испугаться.
  
  Но Сархана рядом не было.
  
  К утру порт был отбит.
  
  Рассвет, бледный, розовый, невозмутимо прекрасный, поднимался над бухтой, где ещё дымились обугленные остовы пяти кораблей. На причалах сидели и лежали связанные пираты, те, что остались в живых, человек шестьдесят или семьдесят, жалких, обожжённых, побитых. Гарнизон выставил караулы. Купцы вышли из укрытий и начали считать убытки. Горожане робко, недоверчиво выглядывали из домов. На рыночной площади Салим ибн Фарух организовал раздачу еды и воды пострадавшим.
  
  Какой-то порядок начал восстанавливаться.
  
  Искра нехотя, с видом глубокого сожаления , уменьшилась и забралась обратно в сумку. Она была сыта, довольна и чрезвычайно горда собой. Яромир погладил её по голове и сказал: "Ты была ужасна, Искорка, просто ужасна".
  
  А потом Яромир пошёл искать Сархана.
  
  Он спрашивал у солдат не видели ли серебряного степняка. Один сказал, что видел, как кто-то тушил пожар у западных складов. Другой, что какой-то безумец лез на крышу горящего дома у рыбного рынка. Третий, что мокрый человек с ястребом нёс на руках ребёнка через площадь. Яромир шёл по этим следам, от погашенного пожара к погашенному пожару, от спасённого дома к спасённому дому, и картина складывалась: пока он, Яромир, воевал, Сархан спасал.
  
  Он нашёл его на скалах.
  
  За городом, на восточной оконечности бухты, где белые камни обрывались в море, волны бились о них внизу и солёные брызги летели вверх, сверкая в первых лучах солнца. Сархан сидел на самом краю - ноги свесил вниз, руки сложил на коленях, голова запрокинута. Кара сидел рядом, на камне, и тоже смотрел на восток. Двое, человек и птица, неподвижные, тихие, как вырезанные из камня, на фоне огромного розового неба.
  
  Яромир подошёл, остановился и несколько мгновений просто смотрел.
  
  Сархан выглядел потрёпанным. Нет, Сархан выглядел так, будто его прогнали через колючий кустарник, окунули в море, подрали и прогнали обратно. Рубаха, ещё вчера чистая и целая, была изорвана в нескольких местах, один рукав держался на нитке. На предплечьях новые свежие порезы, ещё блестящие кровью. На скуле царапина, на лбу ссадина. Руки опять изодраны, снова содранные костяшки, занозы, обожжённые ладони. Мокрые волосы налипли на лицо, на шею, на спину и серебряные украшения потускнели от соли и сажи.
  
  Но выражение его лица было абсолютно безмятежным.
  
  Он смотрел на рассвет, на розовое, золотое, перламутровое небо, на солнце, выкатывающееся из-за горизонта, на сверкающее море, и на лице его было что-то, чего Яромир не видел прежде. Не спокойствие, он видел спокойствие Сархана и знал, что под ним прячется боль. Нет. Это было другое. Мир, пришедший изнутри. Мир человека, сделавшего за одну ночь столько хорошего, что на какое-то время, пусть ненадолго, пусть только до следующего кошмара, тяжесть на его плечах стала чуть легче.
  
  Сархан заметил Яромира, повернул голову и широко улыбнулся.
  
  - Смотри, солнечный, какая красота! - воскликнул он, указывая на восход. - Ты видел? Небо розовое, а вода золотая. У нас в степи рассветы другие, там небо белое и степь серая. А здесь...
  
  - Ты меня бросил, - мрачно сказал Яромир. Он скрестил руки на груди и смотрел на Сархана сверху вниз. Лицо его было лицом человека, который провёл всю ночь в бою, потерял напарника, обыскал полгорода и нашёл его любующимся рассветом. - Ты меня бросил в одиночку сражаться с бандитами.
  
  - Я же говорил, - Сархан пожал плечами и в жесте этом было столько беспечной невинности, что Яромир едва не задохнулся от возмущения, - что из меня плохой попутчик.
  
  - И соратник ещё хуже, - хмыкнул Яромир.
  
  Сархан перестал улыбаться. Лицо его стало серьёзным и он посмотрел на Яромира снизу вверх из-под мокрых, слипшихся прядей. В его тёмных глазах была не вина, но что-то похожее.
  
  - Прости, - сказал он. - Правда, прости. Но ты же был не один. С тобой были гарнизон, охрана, купцы, Искра. Вы справлялись. Я видел, Кара видел. А там горели дома и люди... - он замолчал и скулы его сжались. - Если бы что-то пошло не так, меня бы Кара позвал. Мгновенно. Но ничего не пошло не так.
  
  - Ничего не пошло не так, - повторил Яромир и голос его смягчился, хотя он старался этого не показывать. - Кроме того, что ты опять весь изодран, обожжён и мокрый. Сколько домов ты потушил?
  
  - Не считал, - честно сказал Сархан.
  
  - Сколько людей вытащил?
  
  - Тоже не считал.
  
  Яромир тяжело вздохнул.
  
  - Ладно, - сказал он. - Я и сам хорош. Не ушёл из боя, потому что Искорка решила, что она боевой зверь. - Он красноречиво посмотрел на сумку на поясе, из которой торчала маленькая рысья мордочка с кисточками на ушах. Рысёнок, крохотный, умещающийся в ладони, мурлыкающий и довольный, деловито вылизывал лапку. Час назад это существо повергало в ужас закалённых пиратов. - Уходить не хотела. Пришлось остаться с ней, а то мало ли.
  
  Сархан посмотрел на Искру. Искра посмотрела на Сархана. И оба, кажется, остались довольны увиденным.
  
  - Тебя высушить? - спросил Яромир. - Или ты хочешь оставаться таким мокрым?
  
  - Не надо, - сказал Сархан, откидывая голову назад и подставляя лицо рассветному солнцу. - Это будет моим наказанием.
  
  - Это ты - моё наказание, - вздохнул Яромир.
  
  Он сел рядом с Сарханом на камень, положил ладонь ему на плечо и пустил тёплый золотой ветер. Мокрая изорванная одежда высохла за мгновение. Волосы, слипшиеся от соли, снова стали мягкими и чёрными. Серебряные украшения засверкали. Сархан дёрнулся, но не отстранился, привык уже.
  
  - А теперь держи свою силу, - сказал Яромир. - Я залечу твои новые раны. А то Наира увидит - испугается. Или убьёт. Скорее убьёт.
  
  Сархан послушно притих и серебряная сила затихла вместе с ним. Яромир работал, быстро, привычно, закрывая порезы, убирая ожоги, заживляя ссадины. Золотой свет бежал по коже Сархана и Яромир думал, что за эти недели пути он залечил на этом человеке столько ран, сколько не залечил на всех жителях Златоборья за всю свою жизнь в святилище.
  
  Когда он закончил, они ещё немного посидели на скалах, глядя на рассвет. Солнце поднялось над морем и бухта засверкала. Дымящиеся остовы пиратских кораблей чернели на золотой воде, как обугленные кости.
  
  Глава 20. Возвращение
  
  - Пойдём, - сказал Яромир, поднимаясь со скалы и отряхивая колени. - Ты не забыл, что нас ждут? Наира держит своё чёрное покрывало с самой ночи. Она там, наверное, уже еле стоит.
  
  - Пойдём, - Сархан тряхнул косами, и серебряные украшения весело звякнули. - Кара!
  
  Ястреб, сидевший на камне и чистивший перья с видом существа, которому мелкие людские дела глубоко безразличны, поднял голову.
  
  - Лети, - сказал Сархан. - Найди ладью. Расскажи Наире, что всё хорошо. Мы возвращаемся.
  
  Кара расправил крылья и взмыл в небо одним мощным ударом, чёрная стрела на фоне розового утреннего неба, и через мгновение исчез в высоте.
  
  - Она же не поймёт, - засомневался Яромир, шагая следом за Сарханом по камням. - Кара твой спутник, он понимает тебя, но Наира... Она же не говорит по-птичьи.
  
  - Поймёт, - ответил Сархан, не оборачиваясь. - Змейка умная. Кара сядет ей на руку, она увидит, что он спокоен, что тревоги нет. А дальше сообразит.
  
  Яромир хмыкнул, но спорить не стал. За эти седьмицы он научился одной важной вещи: когда Сархан говорит что-то с такой уверенностью, обычно он прав. Обычно. Не всегда. Но обычно.
  
  Они добрались до расщелины, где была спрятана шлюпка. Лодка была на месте, мокрая от утренней росы, облепленная водорослями, но целая. Яромир сдёрнул маскировку, столкнул шлюпку на воду и сел за вёсла.
  
  - И как я теперь найду ладью? - спросил он, вглядываясь в утреннее море. Вода сверкала и слепила глаза. Горизонт был пуст - ни паруса, ни мачты, ни тени. Покрывало тьмы делало своё дело. - Я же не вижу её. Она невидима, помнишь? Твоя умная змейка так хорошо её спрятала, что теперь мы сами не найдём.
  
  - Подожди, - сказал Сархан, устраиваясь на носу. - Сейчас Кара всё расскажет Наире и она снимет покрывало.
  
  Яромир скептически хмыкнул.
  
  Они ждали. Солнце поднималось, чайки кричали, волны мерно плескали о борта шлюпки. Яромир уже открыл рот, чтобы сказать что-нибудь язвительное про ястребов, змеек и межвидовую коммуникацию...
  
  И в этот момент в море, в полуверсте от берега, как из воздуха, возникла ладья.
  
  Мгновение назад там было пустое море, солнечные блики, волны, а теперь стояла "Зорянка", с полосатым парусом, дубовыми листьями на бортах, резной рысьей головой на носу, целая, невредимая, покачивающаяся на волне, как ни в чём не бывало.
  
  Сархан повернулся к Яромиру и победно улыбнулся. Яромиру ничего не оставалось, как взяться за вёсла и грести к ладье.
  
  На ладье все бросились к ним.
  
  Матросы перегнулись через борт, протягивая руки. Ждан Петрович стоял у мачты, красный от волнения, и кричал что-то, чего Яромир не мог разобрать за общим шумом. Волхв Борислав спустил верёвочную лестницу. Стражники столпились у борта.
  
  Но первой, конечно, была Наира.
  
  Она появилась у планшира раньше всех - маленькая фигурка в степной одежде, без шапочки, с растрёпанными чёрными волосами и тёмными кругами под глазами. Она выглядела измотанной - по-настоящему, до дна. Но в её огромных чёрных глазах пылало такое облегчение, что Яромиру на мгновение стало стыдно за каждую минуту, которую они потратили на скалах, любуясь рассветом.
  
  - Вы целы? - спросила она и голос её был хриплым. - Оба целы? Что случилось? Почему так долго? Я видела огонь в бухте - корабли горели? Это вы? Сархан, почему ты так выглядишь? Что с твоей одеждой? Это кровь?
  
  Вопросы сыпались, как горох из прорвавшегося мешка.
  
  - Мы целы, - начал Яромир.
  
  - Порвана только одежда, - перебил Сархан, перемахнув через борт с той лёгкостью, которая совершенно не вязалась с его изодранным видом. - Я не ранен. Всё, что было, Яромир уже залечил. Правда, - он посмотрел на Наиру, поймал её взгляд и добавил тише: - Правда, маленькая госпожа. Я цел.
  
  Наира смотрела на него долго, оценивающе. Потом перевела взгляд на Яромира. Яромир честно кивнул: да, я проверил, да, я залечил, да, он цел.
  
  Наира выдохнула. Потом подбородок её вздёрнулся:
  
  - Рассказывайте. Всё. С самого начала.
  
  Сархан рассказывал.
  
  Он начал, как начинал свои степные сказки, негромко, мерно, с прикрытыми глазами, и Яромир не сразу понял, что происходит. А когда понял, было уже поздно.
  
  - И вот, значит, солнечный воин по имени Яромир и его могучий спутник, огромный огнедышащий зверь по имени Искра, подошли к стенам пиратской крепости, - говорил Сархан и голос его обволакивал слушателей, как тёплый дым. - Зверь был величиной с боевого коня, с клыками длиной в ладонь и когтями, высекающими искры из камня, и глаза его горели, как два солнца, и от рыка его дрожали стены...
  
  - Подожди, - начал Яромир.
  
  - ...и солнечный воин поднял руки, - продолжал Сархан, не открывая глаз, - и золотой огонь хлынул от его ладоней, и оружие врагов раскалилось добела, и враги с воплями побросали мечи и топоры, и пали ниц, и молили о пощаде...
  
  Вокруг них уже собралась толпа. Матросы, стражники, купцы, даже кормчий, бросивший руль, все стояли и слушали, рты их были открыты и глаза округлились. Сархан рассказывал так, как умел только он, превращая события минувшей ночи в эпос, в сагу, в легенду, которую будут пересказывать в портовых тавернах ещё много лет.
  
  Главным героем был Яромир. Яромир-солнечный, Яромир-сияющий, чья золотая сила плавила железо и жгла пиратские корабли, чей свет разгонял тьму и чьё мужество не знало границ. И рядом с ним - страшный, огромный, ужасающий зверь Искра, от одного рыка которого пираты теряли волю к сопротивлению и обращались в бегство.
  
  Искра, свернувшаяся рысёнком в сумке, слушала рассказ о себе и мурлыкала с таким довольным видом, словно всё это было чистейшей правдой.
  
  Сархан рассказывал, как они штурмовали казарму и в его изложении это была битва, достойная древних песен. Как Яромир поджёг пять корабли и пожар в его словах был величественным и ужасающим, столпом огня от моря до неба. Как Искра загоняла пиратов в угол и рычала так, что с домов сыпалась черепица. Как гарнизон, воодушевлённый солнечным воином, восстал и обрушился на захватчиков, и враги бежали, и город был спасён.
  
  Люди ахали. Охали. Радовались и пугались. Кто-то хлопал Яромира по спине. Кто-то пытался пожать ему руку. Ждан Петрович утирал слёзы умиления.
  
  Даже Яромир, который был главным героем этой истории и знал, что примерно половина из рассказанного была сильным преувеличением, а четверть чистым вымыслом, даже он заслушался. Было в голосе Сархана что-то такое, что превращало слова в картины, а картины в переживания, и слушая, Яромир начинал верить, что всё так и было. Что Искра действительно была величиной с лошадь. Что от его золотого огня действительно дрожало небо. Что он действительно был героем.
  
  Только Наира смотрела недоверчиво.
  
  Она стояла чуть в стороне, скрестив руки на груди, и её чёрные глаза, умные, цепкие, привыкшие видеть сквозь ложь, перебегали от Сархана к Яромиру и обратно. Она слушала и с каждой минутой бровь её поднималась чуть выше.
  
  Когда рассказ был окончен и слушатели начали расходиться, возбуждённые, шумные, пересказывающие друг другу любимые моменты, ладья двинулась в порт. Борислав направил ветер, парус наполнился и "Зорянка" пошла к Саймару, к его разорённой бухте, к обгоревшим причалам, к дымящимся остовам пиратских кораблей.
  
  А Наира оттащила Сархана в сторону, схватила за рукав изодранной рубахи и потянула к корме, подальше от чужих ушей. Яромир пошёл следом, из любопытства и из чувства самосохранения, потому что выражение лица Наиры не предвещало ничего хорошего.
  
  - Это что за чушь ты сейчас молол? - спросила она и голос её шипел по-змеиному. - Огнедышащая Искра величиной с лошадь? Армии пиратов? Столпы огня до неба?
  
  - Ну, я немного приукрасил, - начал Сархан.
  
  - Немного, - повторила Наира. - Что вы там на самом деле делали? Особенно ты, старший брат. - Она ткнула пальцем в его изорванную рубаху. - Яромир не выглядит так, как будто его драли собаки. А ты выглядишь.
  
  - Да всё так и было! - возмутился Сархан с видом глубоко оскорблённой невинности. - Ты что, мне не доверяешь?
  
  - Огнедышащая Искра величиной с лошадь? - хмыкнула Наира, скрестив руки.
  
  - Ну, не огнедышащая, - вмешался Яромир, почувствовав, что должен внести ясность, пока Наира не прокляла Сархана за враньё. - И не с лошадь. Но моя Искорка действительно может превращаться в большую рысь. С большими когтями. Очень большими. Пираты испугались.
  
  Искра в сумке утвердительно мурлыкнула.
  
  - И корабли ты сжёг? - Наира повернулась к Яромиру и в голосе её недоверие боролось с надеждой. - И пиратов разоружил? Раскалённым железом?
  
  - Ну да, - кивнул Яромир. - Было дело. Пять кораблей. Ну, два последних - с трудом, далеко были, я чуть не упал. Но сжёг. А железо да, грел. Они побросали оружие, а потом мы с гарнизоном и купцами их...
  
  - Я же тебе говорю, - удовлетворённо сказал Сархан, - всё так и было.
  
  - А ты что делал, - Наира развернулась к нему и голос её стал тихим и опасным, - пока Яромир совершал подвиги богатырские?
  
  - Я восхищался подвигами, конечно, - ответил Сархан и лицо его было таким невинным, что Яромир едва не расхохотался.
  
  Наира повернулась к Яромиру. Чёрные глаза, вопросительные, требовательные, не принимающие отговорок. Взгляд жрицы, читающей ложь и не терпящей её.
  
  Яромир прикинул рассказывать ли то, что Сархан, похоже, рассказывать не собирался. Посмотрел на степняка. Тот чуть качнул головой, едва заметно: не надо. Яромир подумал ещё мгновение. И решил, что Наире можно. Что Наире нужно. Потому что она часть их дороги и секретов на общей дороге быть не должно.
  
  - Он тушил дома, - сказал Яромир просто. - Спасал людей. Проламывал горящие крыши голыми руками и вытаскивал из огня женщин и детей. И совершал всякие другие геройства, о которых скромно умалчивает.
  
  Сархан закрыл глаза. На его лице не дрогнул ни один мускул, но Яромир видел, как сжались его пальцы.
  
  Наира смотрела на Сархана. Долго. Молча. И что-то в её лице менялось. Когда она заговорила, голос её был совсем другим.
  
  - Пойдём, - она схватила Сархана за руку и потянула за собой.
  
  - Куда? - Сархан отшатнулся. В его голосе впервые на памяти Яромира прозвучал неподдельный испуг. Степняк, проломивший горящую крышу, нырявший в штормовое море и в одиночку потушивший несколько домов, испугался маленькой девушки, тянущей его за рукав.
  
  - Ты переоденешься, - сказала Наира тоном, не допускающим возражений, - а я проверю, что на тебе действительно нет ран. Яромир мог что-то пропустить.
  
  - Я ничего не пропустил, - обиделся Яромир.
  
  - Ты что, - Сархан попятился, - я не буду перед тобой переодеваться! Ты... я... это неприлично! Я твой старший брат, и...
  
  - Тогда иди с Яромиром, - командовала Наира и в маленькой фигурке в степной одежде проступила верховная жрица ночи, привыкшая, чтобы её приказы исполнялись мгновенно и без обсуждения. - Он проверит. И если найдёт хоть одну рану, которую ты скрыл...
  
  - Хорошо, хорошо, маленькая госпожа, - Сархан поднял руки в жесте капитуляции и смех прорвался сквозь его обычную сдержанность. - Уже идём. Яромир, пойдём, пока она не начала раздевать меня прямо здесь, на палубе.
  
  - Не искушай, - сказала Наира.
  
  Яромир хмыкнул, подхватил Сархана под локоть и повёл его вниз. Проходя мимо Наиры, он наклонился к ней и сказал тихо:
  
  - Я проверил его тщательно. Всё залечил. Честно.
  
  Наира кивнула. Но по глазам её было видно, что она всё равно проверит сама. Позже. Когда Сархан уснёт. Погладит по волосам, пройдётся пальцами по рукам, по плечам не нарушая своего же правила, нет, просто... убедится.
  
  Потому что так поступают младшие сёстры, когда старший брат возвращается из боя живым.
  
  ***
  
  "Зорянка" вошла в бухту Саймара на утреннем приливе.
  
  Порт выглядел так, как выглядят порты после битвы: обгоревшие причалы, почерневшие от сажи каменные стены складов, обломки, плавающие в мутной воде, и пять чёрных скелетов пиратских кораблей, торчащих из воды обугленными рёбрами, от которых ещё поднимался горький дым. Но между руинами уже кипела работа: горожане расчищали завалы, плотники стучали молотками, рыбаки вытаскивали из воды обломки. Город приходил в себя.
  
  Когда "Зорянка" пришвартовалась к уцелевшему причалу, матросы спустили сходни, и первым делом Яромир обернулся к экипажу. Эти люди, купец Ждан Петрович, волхв Борислав, стражники, матросы, кормчий, стали за время плавания почти семьёй. Шторм, звёзды сквозь тучи, дубовые листья на бортах, степные сказки на палубе - всё это связало их крепче, чем любой договор.
  
  Ждан Петрович крепко обнял Яромира, так что у того хрустнули рёбра, и сказал:
  
  - Ежели когда будешь в Златоборье, в Солнцеграде, ты спроси купца Ждана Петровича. Любой покажет. Мой дом - твой дом, и стол мой - твой стол, и так до скончания дней.
  
  Волхв Борислав подошёл последним. Положил руку Яромиру на плечо, внимательно посмотрел в глаза и сказал тихо:
  
  - Береги их, мальчик. Береги их обоих. Такое бывает раз в тысячу лет.
  
  Яромир кивнул. Горло перехватило и он не смог ответить словами, но волхв понял.
  
  Сархан попрощался, прижав ладонь к сердцу и коротко поклонившись. Но когда он проходил мимо старого матроса, тот вдруг протянул ему руку. Сархан посмотрел на неё, потом на матроса, и крепко молча пожал. Иногда молчание говорит больше слов.
  
  Наира - Назир поклонилась всем разом, приложив обе ладони к сердцу, и чёрные глаза над тканью шапочки были влажными, хотя она ни за что бы в этом не призналась.
  
  Потом Сархан спустился в трюм за Аргуном.
  
  Конь вышел на палубу нетерпеливо, торопливо, стуча копытами по доскам и раздувая ноздри. Он почуял землю, настоящую, твёрдую, пахнущую пылью и травой, а не солёной водой и мокрым деревом, и рвался к ней с такой силой, что Сархан едва удерживал его за повод. По сходням Аргун сбежал так стремительно, что сходни затрещали, и когда копыта его коснулись камня причала, конь остановился, вздрогнул всем телом, опустил голову и шумно, с наслаждением вдохнул запах земли.
  
  Сархан стоял рядом и гладил его по шее.
  
  - Ну вот, - тихо сказал Сархан коню. - Земля. Я обещал.
  
  Аргун сильно ткнулся мордой ему в плечо, так что Сархан пошатнулся, и Яромир готов был поклясться, что увидел в глазах коня прощение.
  
  В городе их ждали.
  
  Слухи разносятся быстро, быстрее ветра, быстрее ястреба, быстрее даже серебряной силы. К тому времени, как трое путников сошли с ладьи, вся набережная была запружена людьми. Горожане, купцы, солдаты гарнизона, рыбаки, ремесленники, женщины с детьми на руках. Они стояли вдоль причала, на ступенях, ведущих в город, на балконах, в окнах. И когда Яромир, Сархан и маленький Назир появились на берегу, толпа зашумела.
  
  Салим ибн Фарух вышел вперёд, в чистом халате, умытый, причёсанный, совсем не похожий на того измотанного осадой человека, каким они видели его ночью. За ним купцы, старейшины, командир гарнизона. Они поклонились все разом, глубоко, церемонно, и Салим произнёс речь на языке Нахрейна, которую Сархан тут же, не дожидаясь окончания, начал переводить Яромиру шёпотом:
  
  - Говорит, что мы спасители Саймара... что город в неоплатном долгу... что наши имена будут начертаны на стене порта... ну и так далее, ещё минут на десять, они любят длинные речи...
  
  Потом был пир.
  
  Его устроили прямо на рыночной площади, вокруг которой ночью шёл бой. Следы боя убрали, камни отмыли и на площади расставили длинные столы, которые ломились от еды. Жареная рыба - целиком, на огромных блюдах. Баранина с шафраном и мёдом. Горы риса. Фрукты, каких Яромир не видел прежде, яркие, пахучие, странной формы. Лепёшки, горячие, только из печи. Сладости - медовые, ореховые, с розовой водой. Кувшины с вином, с гранатовым соком, с чем-то густым и пряным, от чего горело в горле и теплело в животе.
  
  Горожане несли дары. Ткани, оружие, золотые монеты, драгоценные камни, изделия из лунного жемчуга и звёздных кристаллов - всё лучшее, что было в городе, всё, что не успели разграбить пираты.
  
  Яромир смотрел на растущую гору подарков и чувствовал нарастающую неловкость.
  
  - Мы не можем это принять, - сказал он Салиму, когда перед ними положили ещё один свёрток, на этот раз с великолепным клинком в ножнах, украшенных рубинами.
  
  - Отказать в благодарности - оскорбление, - тихо подсказал Сархан.
  
  - Но мы не можем тащить всё это с собой!
  
  - Знаю, - кивнул Сархан. - Дай мне.
  
  Он повернулся к Салиму и заговорил на языке Нахрейна, мягко, уважительно.
  
  - Достопочтенный Салим, - сказал он, - благодарность жителей Саймара - величайшая награда, какую только могут получить путники. Но нас ждёт долгий путь и мы путешествуем налегке. Мы не можем при всём желании нести с собой все эти сокровища, каждое из которых достойно украсить дворец, не имея ни повозки, ни каравана.
  
  Салим нахмурился. Купцы за его спиной зашептались.
  
  - Но если достопочтенные жители Саймара, - продолжал Сархан, - желают помочь нам в дороге, то моим спутникам были бы нужны два хороших коня. Крепких, выносливых, привычных к долгим переходам. И припасы на дорогу - столько, сколько можно увезти на трёх конях. Это было бы для нас ценнее всех драгоценностей мира.
  
  Салим посмотрел на него. Потом кивнул, медленно, с улыбкой, что-то сказал своим помощникам, и те тоже заулыбались. Яромир понял, что дело решено.
  
  - Будет вам, - сказал Салим. - Два лучших коня, каких можно найти в Саймаре. И припасы. И карта побережья. И письмо от моего дома ко всем торговым домам Фарухов на Вольных Берегах, а их немало, чтобы везде вам оказывали помощь.
  
  На том и порешили.
  
  Потом все долго пили.
  
  Пили за здоровье спасителей, по-нахрейнски поднимая чаши к небу. За солнечного воина и его страшного зверя - это Сархан предложил. Яромир покраснел, а Искра в сумке довольно мурлыкнула. За лунного странника - это Яромир предложил. Сархан коротко кивнул и отвёл глаза. За маленького храброго Назира. Наира, спрятавшая улыбку под шапочкой, подняла чашу тоже. За Саймар. За свободу. За море. За дорогу. За тех, кто не дожил.
  
  Яромир пил мало, он не привык к вину и голова его кружилась уже после второй чаши. Сархан пил больше, но и он к исходу вечера стал мягче обычного, улыбка на его лице не гасла и даже серебряные украшения в косах, казалось, звенели веселее.
  
  Наира пила гранатовый сок. Вино, сказала она, жрицам ночи не подобает, но глаза её над краем чаши блестели, щёки раскраснелись и маленькие ножки в расшитых сапожках притопывали под ритм незнакомой островной музыки, которую играли местные музыканты.
  
  Когда пир наконец закончился, а закончился он далеко за полночь, Салим лично проводил их в торговый дом Фарухов. В доме, отремонтированном, отмытом, приведённом в порядок с поразительной быстротой, для них приготовили лучшие комнаты: просторные, с мягкими коврами, с горой подушек и одеял, с курильницами, источающими аромат сандала и мирры.
  
  Им предложили три отдельных комнаты.
  
  Они оказались в одной.
  
  Никто не обсуждал этого. Не было слов: "Давайте ляжем вместе" или "Мне страшно одному". Просто Наира вошла в комнату, предназначенную для Сархана, самую большую, с широким окном, выходящим на море, и села на подушки. Яромир заглянул следом, увидел обоих и сел рядом. Сархан посмотрел на них и уголок его рта дрогнул.
  
  - Спать, - сказала Наира. Голос её был сонным и мягким.
  
  Они улеглись на подушках, прямо на полу, в мягкой горе шёлка и бархата. Искра свернулась у ног Яромира, Сехра скользнула куда-то в складки одеял, а Кара устроился на подоконнике.
  
  Наира уютно устроилась рядом с Сарханом, привычно, как делала это уже не в первый раз, обняла его и положила голову ему на грудь. Ей было удобно, тепло, спокойно и ничуть не заботило, что жрице ночи, пожалуй, не подобает засыпать в обнимку с мужчиной, которого она знает меньше двух седьмиц.
  
  С другой стороны устроился Яромир, привалился плечом к плечу Сархана, закинул руку за голову, зевнул и закрыл глаза. Золотые волосы рассыпались по подушке, смешавшись с чёрными волосами степняка.
  
  Сархан лежал между ними, смотрел в потолок и думал, что ещё вчера он собирался уйти один. Что ещё вчера он был уверен, что от него одни беды. Что ещё вчера он говорил: "Со мной лучше не оставаться".
  
  А сейчас Наира спала у него на груди и дыхание её было лёгким и ровным. Рука Яромира лежала рядом, тёплая и тяжёлая. За окном шумело море, и звёзды горели над Саймаром, и впереди была дорога, длинная, неизвестная, опасная, но впервые за очень долгое время не одинокая.
  
  Сархан закрыл глаза.
  
  И уснул.
  
  Глава 21. Кошмар
  
  Но посреди ночи сон Сархана изменился.
  
  Сначала было хорошо. Тепло, тишина, ровное дыхание Наиры на груди, тяжесть руки Яромира рядом, запах сандала и моря. Впервые за долгое время он уснул не в тревоге, а в покое и сон его был лёгким и чистым.
  
  А потом они пришли.
  
  Они приходили каждую ночь. Ни одной не пропускали и он давно перестал надеяться, что когда-нибудь перестанут. Не кошмар, кошмары бывают разными, кошмары путаются и меняются, кошмары можно забыть к утру. Это было другое. Одно и то же, ночь за ночью, с тех самых пор, как всё случилось, неизменное, точное, как ритуал, как проклятие.
  
  Они стояли перед ним.
  
  Его родные. Все. Отец, высокий, широкоплечий, с косами до пояса и шрамом через бровь, которым он гордился и о котором рассказывал за вечерним костром, смеясь. Мать, тонкая, красивая, с серебряной птичкой в волосах, той самой птичкой, которая теперь висела в его косе. Братья - старший и младший, оба чёрноглазые, оба похожие на него. Сестра - совсем маленькая, с косичками, перевязанными красными лентами. И ещё другие, те, кого он старался не видеть, но видел: тётки, двоюродные братья, старая бабка, дедов побратим.
  
  Они стояли и смотрели на него.
  
  Не двигались. Не приближались. Просто стояли в пустоте, в темноте, в том месте, которое не было ни степью, ни юртой, ни этим миром, и смотрели. И рты их раскрывались. Они говорили что-то все разом, одно и то же, но звука не было. Губы шевелились, рты открывались и закрывались. Сархан не слышал ни слова, не понимал и боялся понять.
  
  Что они могли сказать?
  
  Трус. Предатель. Ты мог защитить, ты не защитил. Ты жив, а мы нет. Ты носишь наше серебро в своих волосах, но не сделал того, что должен. Ты не отомстил. Ты не можешь отомстить. Ты живёшь, ты дышишь, ты смеёшься, ты ешь чужой хлеб и пьёшь чужое вино, а мы стоим здесь и ждём. Сколько нам ждать, Сархан? Сколько?
  
  Боль пронзила его сердце, острая, физическая, как удар ножа, и не давала вздохнуть. Грудь сдавило так, что он задохнулся, рот его раскрылся в беззвучном крике, мир рванулся, темнота треснула, как лёд.
  
  Он вскочил.
  
  Рывком, одним движением, из сна в явь, из темноты в темноту. Пот тёк по лицу, по шее, рубаха прилипла к спине, и сердце колотилось так, что казалось вот-вот пробьёт рёбра. Он стоял посреди комнаты, не помня, как поднялся, и дышал, дышал, дышал, хватая ртом воздух, как человек, только что вынырнувший из-под воды.
  
  Наира проснулась мгновенно. Она села и потянулась к нему рукой.
  
  - Сархан...
  
  - Я не могу, - бросил он. Голос его был чужим, хриплым, рваным, не его голосом. - Мне душно. Я...
  
  Он не договорил. Развернулся и вышел из комнаты быстрым, твёрдым шагом человека, знающего, что если остановится - развалится на части.
  
  Наира слышала его шаги - по коридору, вниз по лестнице, через двор. Потом - приглушённый голос, обращённый к Аргуну, тихое ржание и стук копыт, сначала осторожный, по камням двора, а потом быстрый, всё быстрее, удаляющийся, растворяющийся в ночной тишине.
  
  И тишина.
  
  Наира осталась одна.
  
  Яромир спал. Он спал крепко, сном человека, который провёл ночь в бою, день в пиру и заснул, едва голова коснулась подушки. Золотые волосы разметались по шёлковой подушке, рот был приоткрыт. Искра свернулась у него под боком и оба посапывали в унисон.
  
  Наира сидела в темноте и думала, быстро, лихорадочно, перебирая варианты, как перебирала бусины чёток в храме.
  
  Разбудить Яромира? Он вскочит, бросится искать, захочет помочь. Но чем помочь? Сархан на Аргуне - они не догонят его, даже если найдут коней, даже если будут знать, куда он поскакал. Аргун - конь-спутник, он летит быстрее ветра и никакая лошадь в мире за ним не угонится. Разбудить Яромира - значит обречь его на ту же бессонную ночь, на ту же тревогу, на то же бессилие. Зачем?
  
  Бежать за Сарханом? Куда? В какую сторону? Чужой город, чужая ночь, она не знает дорог.
  
  Послать Сехру? Кобра не найдёт всадника в степи, змеи не умеют летать.
  
  Ждать?
  
  Ждать.
  
  Наира поднялась, подошла к окну и села на широкий каменный подоконник. Море за окном было чёрным, а небо усыпано звёздами. Они горели ровно и спокойно. Наира смотрела на них и ждала.
  
  Сехра выскользнула из складок одеял, скользнула к хозяйке и поднялась по её руке, обвившись вокруг плеча. Плоская голова с бронзовыми глазами повернулась к Наире и змея посмотрела на неё, внимательно, немигающе, тем взглядом, в котором Наира всегда читала больше, чем могло быть в глазах змеи.
  
  - Он вернётся, Сехра, - тихо сказала Наира. - Правда?
  
  Змея молчала. Змеи всегда молчат. Но Наира привыкла разговаривать с Сехрой, как другие разговаривают с подругами, задавать вопросы и самой на них отвечать. В этом не было безумия, потому что иногда проговорить свой страх вслух - единственный способ не дать ему себя сожрать.
  
  - Конечно вернётся, - ответила она сама себе. - Куда он денется. Вещи его здесь. И мы здесь. Он вернётся.
  
  Она помолчала. За окном тихо плескало море и где-то далеко ухала ночная птица.
  
  - Он не может спать ночью, Сехра, - прошептала Наира. - Они приходят к нему каждую ночь. Я не знаю кто, но я чувствую. Моя сила чувствует. Когда он засыпает рядом со мной, я ощущаю его боль, как ощущаешь жар от костра, даже не глядя на пламя. Она большая, Сехра. Очень большая. Больше, чем он показывает. Больше, чем мы с Яромиром можем угадать.
  
  Сехра шевельнулась и Наира погладила её по гладкой голове.
  
  - Мы подождём, - сказала она. - Мы умеем ждать. Жрицы ночи умеют ждать. Нас этому учили.
  
  И она ждала. Сидела у окна, закутавшись в одеяло, с Сехрой на плече, смотрела на звёзды, считала удары своего сердца и каждый удар был: вернётся, вернётся, вернётся.
  
  Сархан вернулся к утру.
  
  Наира услышала его раньше, чем увидела, тихий стук копыт по камням двора, негромкий голос, обращённый к Аргуну, скрип конюшенных дверей. Потом шаги по лестнице. Медленные, тяжёлые, не похожие на его обычную бесшумную поступь.
  
  Дверь тихо открылась. Сархан вошёл и остановился на пороге, увидев Наиру у окна. За её спиной небо уже светлело - бледная полоска рассвета над морем, первые розовые отблески на воде.
  
  Он выглядел так, как выглядит человек, проскакавший несколько часов без цели и направления Измотанный, с покрасневшими глазами, с волосами, растрёпанными ветром. Но целый. Просто - пустой.
  
  Наира ничего не сказала. Не спросила, куда он ездил. Не спросила, зачем. Не спросила, что ему снилось и почему он убежал. Она просто сидела и ждала.
  
  Сархан подошёл и сел рядом с ней на подоконник. Тяжело, как садятся люди, у которых не осталось сил стоять.
  
  Наира обняла его. Молча, без слов, без лишних движений - просто положила руки ему на плечи и притянула к себе. Он позволил, его голова легла ей на плечо и он закрыл глаза.
  
  - Я боялась, что ты не вернёшься, - тихо сказала она.
  
  - Прости, - ответил Сархан.
  
  Что ещё он мог сказать? Он предложил ей быть её старшим братом. Она согласилась. Он купил ей шапочку от дурного глаза и серебряный медальон и дал ей имя - Назир, младший брат, которого нужно защищать. Он сделал это не думая, на порыве, потому что увидел маленькую испуганную девочку в трактире и что-то внутри него, то, что он считал мёртвым, выжженным, как степь после пожара, шевельнулось и потянулось к ней.
  
  Теперь их дороги были переплетены. Между озарёнными такие обещания - не просто слова. Не формальность, не вежливость, не игра. Когда лунный странник говорит дочери ночи: "Ты моя сестра", 1серебряное и чёрное сплетаются, дорога одного становится частью дороги другого. Разорвать это можно только болью, боли будет много и шрам останется навсегда.
  
  Он должен был знать это раньше. Должен был подумать, прежде чем говорить. Но он не подумал, потому что думать было некогда, потому что маленькая испуганная девочка смотрела на него чёрными глазами, потому что в нём что-то было сломано и сломанные люди принимают решения сердцем, а не головой.
  
  Теперь уже поздно. Что сделано, то сделано. Эта девочка - его сестра. Он должен защитить её от всего. От пиратов, от штормов, от чужих людей, от опасностей дороги.
  
  И от себя тоже.
  
  От своих кошмаров, от своего прошлого, от той темноты, которая жила в нём и которая каждую ночь принимала обличье мёртвых родных. Он не имел права тащить её в эту темноту. Не имел права просыпаться в холодном поту и убегать в ночь, оставляя её одну с её страхом. Не имел права быть таким, каким был.
  
  Но изменить себя он не мог. Не знал как. Может быть, не хотел. Может быть, боялся. Потому что если отпустить боль, то что останется?
  
  Они сидели так, обнявшись, маленькая жрица ночи и лунный странник. Рассвет медленно разгорался за окном, море становилось золотым и Сехра дремала на подоконнике, свернувшись тугим чёрным кольцом.
  
  - А, что, уже утро?
  
  Голос Яромира, сонный, хриплый, радостно-недоумевающий, раздался из-за горы подушек. Золотая голова поднялась, синие глаза заморгали, рука потянулась почесать затылок.
  
  - Что случилось? - спросил он, увидев Наиру и Сархана у окна. - Почему вы не спите? Вы что, вообще не ложились?
  
  Наира и Сархан переглянулись.
  
  - Ничего не случилось, - сказала Наира, убирая руки с плеч Сархана и поднимаясь. Голос её был ровным, спокойным и ничто в нём не выдавало бессонной ночи у окна. - Просто рано проснулись. Рассвет красивый.
  
  - Ничего не случилось, - подтвердил Сархан, вставая следом. Он тряхнул косами, серебро звякнуло привычно и весело, и повернулся к Яромиру с лёгкой усмешкой. - Собирайся, солнечный. Нас ждёт дорога.
  
  Яромир посмотрел на них внимательнее, чем они ожидали. На тёмные круги под глазами Наиры. На красные, воспалённые глаза Сархана.
  
  Он всё видел. И всё понял. Или почти всё. Но ничего не сказал. Потому что иногда, и Яромир, при всей своей солнечной прямоте, знал это, иногда люди говорят "ничего не случилось" не потому, что ничего не случилось, а потому, что не готовы об этом говорить. И уважать это молчание - тоже проявление любви.
  
  - Тогда собираемся, - сказал он, поднимаясь. - Завтракаем и в путь. У нас впереди дорога к цветку.
  
  И они начали собираться. Утро вошло в свои права. И Саймар за окном просыпался, живой и свободный. И дорога ждала.
  
  Глава 22. В путь
  
  Они встали, умылись и привели себя в порядок, каждый по-своему.
  
  Сархан расплёл и заплёл косы, бережно проверив каждое украшение. Наира надела шапочку от дурного глаза и спрятала серебряный медальон под рубаху, к сердцу. Яромир умылся, высушил волосы солнечной силой, украдкой, чтобы Наира не увидела и не прочитала лекцию про вред жара для кончиков и покормил Искру остатками вчерашней баранины. Потом спустились во двор торгового дома Фарухов, где их уже ждал обильный завтрак: горячие лепёшки, мёд, козий сыр, финики, кофе, от которого Яромир поморщился, а Сархан выпил три чашки.
  
  Во дворе у коновязи стояли два коня.
  
  Яромир увидел своего и замер. Жеребец был рыжий, как огонь, как закат, как расплавленное золото. Когда утреннее солнце упало на его бок, казалось, что конь выкован из живого пламени. Статный, длинноногий, с гордо посаженной головой и тёмными, умными глазами, он переступил копытами, увидев Яромира, и тихо фыркнул.
  
  - Ну здравствуй, красавец, - сказал Яромир, протягивая ладонь. Жеребец обнюхал её, подумал и ткнулся бархатными губами.
  
  Конь Наиры был другим - чёрная кобылка, некрупная, но ладная, с тонкими ногами и шелковистой гривой. Спокойная, мягкая, с большими тёмными глазами. Наира подошла к ней и погладила по морде. Кобылка опустила голову и тихо, доверчиво вздохнула и Наира улыбнулась.
  
  - Как ты её назовёшь? - спросил Яромир.
  
  Наира подумала.
  
  - Лейла, - сказала она. - Ночь.
  
  Аргун стоял поодаль и разглядывал новых коней с видом хозяина, оценивающего прислугу. Рыжего жеребца он обнюхал, фыркнул и отвернулся - не впечатлён. Чёрную кобылку обнюхал тоже, постоял, подумал и мягко боднул её мордой в шею. Лейла приняла это покорно. Иерархия была установлена.
  
  Припасов было достаточно - мешки с провизией, бурдюки с водой, зерно для лошадей, запас тёплой одежды, целительные снадобья, которые Наира лично проверила и одобрила. И самое ценное - точные карты известных земель Вольных Берегов. Настоящие подробные карты, тщательно вычерченные на хорошем пергаменте, с обозначением дорог, рек, городов, опасных мест, источников воды. Труд поколений купцов, державших торговые пути, отданный им, троим путникам, просто так, в благодарность.
  
  - Это дороже золота, - сказала Наира, бережно сворачивая карты и убирая их в кожаный футляр.
  
  - Дороже, - согласился Яромир.
  
  Путешественники сердечно попрощались с Салимом и его людьми. Салим обнял Сархана и сказал что-то тихое, для него одного. Яромиру пожал руку и долго не отпускал. Маленькому Назиру вручил шёлковый мешочек с горстью лунного жемчуга - "на удачу, маленький храбрец". Наира приняла дар и поклонилась, её глаза над тканью шапочки были влажными.
  
  И они выехали в путь. Трое всадников на рыжем, сером и чёрном конях покинули Саймар через южные ворота. Дорога легла перед ними - красная, пыльная, вьющаяся между зелёных холмов, покрытых незнакомой, яркой, тропической зеленью. Кара парил над ними в высоком синем небе. Искра дремала в сумке. Сехра устроилась за пазухой Наиры. Утро было свежим, солнечным, солёный ветер с моря трепал волосы и гривы и впереди лежали Вольные Берега, огромные, неизведанные, полные обещаний и опасностей.
  
  - Ну что, - сказал Сархан, пуская Аргуна лёгкой рысью, - куда сначала?
  
  Наира вытащила одну из новых карт, ту что покрывала ближайшие острова и побережье, - развернула её прямо в седле и повела пальцем.
  
  - Вот, смотрите, - начала она. - Здесь, на этом острове, в жемчужной бухте, добывают самый лучший лунный жемчуг во всех Вольных Берегах. Его добывают только женщины - это древний обычай. Они ныряют обнажёнными, с плетёной сеткой и коротким ножом, и достают со дна огромные раковины. А в каждой раковине - жемчужина, которая светится изнутри лунным светом. И чем глубже ныряет женщина, тем крупнее...
  
  Она говорила увлечённо, восторженно, как девушка, начитавшаяся книг о далёких землях и наконец увидевшая эти земли на расстоянии вытянутой руки.
  
  - Яромир, - негромко вставил Сархан. - Слышал? Голые ныряльщицы. Лунный жемчуг. Мы не можем такое пропустить.
  
  Наира осеклась на полуслове. Рот её, открытый для следующей фразы про диаметр раковин, так и остался открытым. Потом закрылся. Потом до неё дошло.
  
  - Срам-то какой, - пробормотал Яромир и покраснел, от шеи до корней золотых волос. Даже кончики ушей стали розовыми.
  
  Наира тоже вдруг поняла, с опозданием в несколько ударов сердца, кому и что она только что рассказывала. Двум молодым мужчинам. Про обнажённых ныряльщиц. С подробностями. Краска залила её щёки так стремительно, что было видно даже над тканью шапочки. Её скулы пылали, а чёрные глаза расширились от ужаса.
  
  Она пнула Сархана кулачком в плечо.
  
  - Как ты можешь! - Голос её шипел, как голос разъярённой кобры. - Нет! Мы туда не поедем!
  
  - Ай! - Сархан дёрнулся, больше от неожиданности, чем от боли. - Что ты меня всё время пинаешь! Никакого уважения к старшим!
  
  Он увернулся от следующего удара и захохотал. Открыто, громко, запрокинув голову, серебряные украшения зазвенели в его косах. Его смех разнёсся над дорогой, чайки шарахнулись и Аргун прижал уши.
  
  - Как это не поедем? Конечно поедем! - Он отклонился от очередного кулачка и пустил Аргуна в сторону, держась на безопасном расстоянии. - Это же лунный жемчуг! Бесценные знания о местных промыслах! А эти ныряльщицы - они какого цвета? Чёрненькие? Беленькие? Бронзовые?
  
  - Ты! - Наира бросила Лейлу за ним, пытаясь дотянуться. - Прекрати! Я не знала, что ты такой! Я думала, ты благородный воин, а ты... ты...
  
  - Я степняк, - подсказал Сархан, уклоняясь. - Мы любопытный народ.
  
  Наира издала звук, что-то среднее между рычанием и змеиным шипением, и пустила Лейлу вскачь. Сархан на Аргуне понёсся вперёд, хохоча и оглядываясь. Чёрная кобылка летела за серым конём, маленький всадник в степной шапочке размахивал кулаком, серебряные монетки на шапочке звенели и пыль стояла столбом.
  
  - Эй! - крикнул Яромир, оставшийся позади. - Подождите! Куда вы?!
  
  Рыжий жеребец, словно почуяв, что его оставляют, рванул с места сам, без команды, без шпор, из чистого азарта. Яромир вцепился в гриву, ветер ударил в лицо, и он мчался за ними, за серым и чёрным, по красной пыльной дороге, под синим небом Вольных Берегов.
  
  Кара парил над ними и если бы ястребы умели усмехаться, он бы усмехнулся.
  
  Дорога лежала впереди - длинная, неизвестная, ведущая вглубь земель, к Долине Цветения, к цветку, что расцветает раз в тысячу лет. Они не знали, что ждёт их за следующим холмом, за следующим поворотом. Не знали, сколько продлится путь и чем закончится. Не знали даже, зачем им цветок, который никому из них не нужен.
  
  Но они ехали вместе. Солнце, луна и тьма. Три дороги, сплетённые в одну.
  
  ***
  
  Они остановились в тени незнакомого раскидистого дерева с широкими мясистыми листьями и гладким серым стволом, у ручья, сбегавшего с холма к морю. Ручей был неглубоким, прозрачным, с каменистым дном. Вода в нём была пресной и холодной, и кони жадно пили, фыркая и мотая головами от удовольствия. Аргун, напившись, отошёл в сторону и принялся щипать траву с видом коня, вернувшегося наконец в свою стихию. Рыжий жеребец Яромира, всё ещё безымянный, пасся рядом, не решаясь подойти ближе. Лейла держалась возле Аргуна и кажется уже успела проникнуться к нему почтением.
  
  Яромир занялся обедом. Так у них завелось, незаметно, без обсуждений, само собой: Яромир готовил обед - основательный, сытный, из того, что было под рукой, с крупой и мясом, с кореньями, если удавалось найти и с той неторопливой обстоятельностью, какую он вкладывал во всё, что делал руками. Сархан брал на себя завтрак и ужин - его степной отвар по утрам стал ритуалом, без которого день казался неправильным, а вечерние лепёшки, жёсткие и простые, пеклись на углях так, как пекли их в степи, и были удивительно вкусными.
  
  Наира не умела готовить. Это обнаружилось в первый же день совместного пути, когда она вызвалась помочь Яромиру с обедом. Она взяла нож и луковицу и посмотрела на них с выражением жрицы, столкнувшейся с предметами из чуждого ритуала. Потом спросила, с какой стороны чистить. Потом порезалась. Потом попыталась бросить нарезанные кусочки в котелок с холодной водой, потому что решила, что суп - это когда всё кладут в воду. Яромир молча отобрал у неё нож и луковицу. Сархан, наблюдавший за этим с безопасного расстояния, сказал:
  
  - Маленькая госпожа, при всём уважении, отойди от котелка.
  
  Наира пыталась протестовать. Говорила, что она быстро учится, что в храме она была лучшей ученицей, что если она освоила двадцать семь видов заклинаний и бой на кинжалах, то уж луковицу почистит. Но после того, как она каким-то непостижимым образом сожгла воду, её отстранили от готовки окончательно.
  
  - Я жрица ночи, - сказала она с достоинством. - Мне незачем было учиться готовить. В храме готовили служительницы.
  
  - Кинжалами ты, значит, владеешь, а ножом кухонным нет, - хмыкнул Сархан.
  
  - Это разные вещи, - отрезала Наира и ушла расчёсывать волосы.
  
  Так что Яромир колдовал над котелком, а Сархан валялся на траве неподалёку, закинув руки за голову, с Карой на камне рядом, и выглядел так, будто намерен пролежать здесь до скончания времён.
  
  Наире было скучно. Она уже изучила карту. Уже записала в пергамент впечатления от Саймара. Уже покормила Сехру. Уже погладила Лейлу. Уже попыталась помочь Яромиру и была мягко, но непреклонно отстранена. Она сидела на камне, болтая ногами в расшитых сапожках, и смотрела на Сархана, распластавшегося в траве с видом ленивого кота. В ней нарастало то особенное, деятельное нетерпение, какое охватывает людей, привыкших быть занятыми, когда им нечего делать.
  
  - Старший брат, - начала она.
  
  - М-м, - отозвался Сархан, не открывая глаз.
  
  - Твоё оружие тоже кинжалы, я видела. Давай сразимся?
  
  Сархан приоткрыл один глаз. Посмотрел на неё снизу вверх из травы и закрыл обратно.
  
  - Мне лень, - ответил он.
  
  - Ну, старший брат, - голос Наиры приобрёл ту особенную, просительную интонацию, которой, как она уже выяснила, Сархан сопротивлялся плохо. - Я ни разу не видела тебя с оружием. Ни разу за всё время. Ты всегда дерёшься силой, а кинжалы носишь просто так? Мне интересно. Ну пожалуйста.
  
  Сархан лежал неподвижно. Потом вздохнул.
  
  - Ладно.
  
  Он медленно поднялся, потянулся так, что хрустнули суставы, и достал кинжалы. Яромир, помешивавший похлёбку, поднял голову и замер.
  
  Кинжалы Сархана были чуть изогнутыми, с широкими лезвиями и простыми рукоятями, обмотанными потемневшей кожей. Рабочее оружие, не парадное, оружие, которым убивали, а не показывали.
  
  - Покажи, на что ты способна, змейка, - сказал Сархан и голос его изменился. Лень ушла. Глаза стали другими, внимательными, собранными, и Яромир вдруг увидел в нём не дремлющего степняка, а воина.
  
  Наира достала свои кинжалы, парные, тёмная сталь, чёрные рукояти, и встала в стойку. Привычно, уверенно, с той точностью движений, какую дают годы ежедневных упражнений.
  
  Они закружили по поляне. Сначала медленно. Два хищника, изучающих друг друга: шаг влево, шаг вправо, лёгкое покачивание на носках, взгляд, прикованный к глазам противника, а не к рукам, потому что глаза говорят раньше, чем руки. Редкие осторожные пробные выпады, не для удара, а для проверки: как двигается, как уходит, где открывается. Сталь коснулась стали, раз, другой, короткий звон, и оба отступили, и оба чуть кивнули.
  
  Потом темп начал расти. Выпады стали чаще, резче и паузы между ними короче. Наира двигалась так, как учили в храме: точно, экономно, каждое движение выверено, как строчка заклинания. Ни одного лишнего жеста, ни одного ненужного шага. Левый кинжал - защита, правый - атака, и они сменяются мгновенно, перетекая из обороны в нападение и обратно.
  
  Сархан двигался иначе. Не по правилам - по инстинкту. Степная школа боя, где нет учебников и нет наставников, а есть только степь и враг, и выживает тот, кто быстрее. Он был текучим, как вода, перетекал из одного положения в другое без видимого усилия, и кинжалы в его руках мелькали так, что лезвия сливались в сплошное серебряное мерцание. Он не нападал - он обтекал, уходил, появлялся с другой стороны, и удары его приходили оттуда, откуда их не ждали.
  
  Яромир забыл про котелок. Он сидел, подперев подбородок кулаком, и смотрел во все глаза, пытаясь уследить за мельканием клинков. Обмен ударами стал молниеносны, выпады едва замечались глазом, звон стали слился в непрерывную трель. Двое бойцов, высокий, чёрноволосый степняк и маленькая фигурка в степной одежде, кружили по поляне в слаженном, стремительном танце. Яромир не мог понять, кто ведёт, а кто следует.
  
  Он пытался понять, кто побеждает. Наира была быстрее. Её маленькое тело проскальзывало в промежутки между ударами Сархана, как змея проскальзывает между камнями. Но Сархан был хитрее. Он читал её движения на шаг вперёд и каждый раз, когда она думала, что нашла брешь, его кинжал оказывался на пути.
  
  Сдерживался ли Сархан? Яромир не мог понять. Движения степняка были ленивыми той особенной, обманчивой ленью, за которой может скрываться как расслабленность, так и абсолютный контроль. Но его внимательные, сосредоточенные глаза не были глазами человека, которому лень. Без сомнения, они оба были очень хороши.
  
  А потом Наира атаковала. Она стремительно налетела на Сархана, всем телом, с обоих кинжалов сразу, и вложила в выпад всё: скорость, точность, вес, силу, которой у неё было немного, но которую она компенсировала яростью. Это был удар, рассчитанный на то, что противник отобьёт - скрестит кинжалы, примет на себя, оттолкнёт.
  
  Сархан не отбил. Он шагнул назад одним широким шагом и покачнулся. Кинжалы его опустились, грудь открылась. Наира, несомая инерцией атаки, влетела в него, как маленький снаряд. Сархан упал на спину, хохоча, запрокинув голову, раскинув руки. Наира упала на него, кинжал в её правой руке, направленный в горло остановился.
  
  Почти. Тонкая полоска крови проступила на горле Сархана, алая, яркая, на смуглой коже.
  
  Наира смотрела на кровь. На тонкую красную линию, которую провёл её кинжал. На горло Сархана, открытое, незащищённое, пульсирующее жилкой под кожей. Она ожидала, что он отобьёт. Была уверена, что он отобьёт. Она не рассчитывала на попадание, это был манёвр, приём, начало комбинации, а не конец. Он должен был скрестить кинжалы, принять удар, оттолкнуть и она бы ушла в кувырок и атаковала снова.
  
  А он открылся.
  
  Наира отбросила кинжалы. Оба. Они звякнули о камни и отлетели в траву, и маленькие кулачки обрушились на грудь Сархана, часто, яростно, без всякого искусства.
  
  - Ты что делаешь, дурак?! - Голос её срывался на крик и в крике этом были слёзы, которых она ни за что бы не допустила, если бы могла себя контролировать. - Почему ты открылся?! Я же могла тебя зарезать! Могла! Ты понимаешь?!
  
  - Ты победила, маленькая госпожа, - хохотал Сархан, лёжа на спине, не пытаясь ни закрыться, ни увернуться от ударов. - Прекрасная победа! Чистая! Так что перестань меня пинать, победители не пинают побеждённых, это не по правилам.
  
  - Не по правилам?! - Наира пнула его ещё раз, кулаком в плечо. - А открываться перед ударом по правилам?!
  
  - А это ерунда, - Сархан приподнял голову и посмотрел на царапину на горле, из которой уже перестала идти кровь. - Царапина. Я не успел отбить, бывает. Но ты вовремя остановилась. Отличная реакция, кстати.
  
  - Не успел он, - Наира спрыгнула с Сархана и отошла, тяжело дыша, стиснув кулаки. - Ты не не успел, ты нарочно! Я видела! Ты нарочно опустил кинжалы!
  
  Сархан сел в траве и посмотрел на неё снизу вверх, с тем выражением, которое было одновременно и виноватым и не виноватым вовсе. Потёр горло. Посмотрел на пальцы, красные от крови. Пожал плечами.
  
  - Я больше с тобой не дерусь, - Наира развернулась и зашагала к Яромиру. - Сумасшедший. Больше никогда. Пусть тебе будет стыдно.
  
  - Жаль, - сказал Сархан, голос его был мягким и в нём не было ни капли насмешки. - Мне понравилось. Ты очень хороша, змейка. Правда.
  
  Наира не обернулась.
  
  Она подошла к Яромиру и села рядом, маленькая, взъерошенная, тяжело дышащая, с горящими щеками.
  
  - Я лучше с Яромиром подерусь, - пробурчала она.
  
  - Да я с оружием не очень, - сказал Яромир, который за время боя не притронулся к ложке и только сейчас вспомнил про котелок. - Больше в рукопашную привык. А ты слишком маленькая для...
  
  Он осёкся. Потому что Наира повернула к нему голову и в её чёрных глазах, ещё блестящих от непролитых слёз, ещё горящих от ярости на Сархана, вспыхнуло новое пламя.
  
  - Ты что, думаешь я с тобой не справлюсь? - голос её стал тихим и опасным. Сехра, почуяв настроение хозяйки, высунулась из-за ворота и зашипела.
  
  - Нет-нет, - Яромир поднял руки в примирительном жесте, отодвигаясь вместе с котелком. - Конечно справишься. Куда мне. Я даже не сомневаюсь. И вообще, - он схватился за ложку, как за спасательный круг, - идите есть, оба. А то я, кажется, уже всё переварил.
  
  Сархан легко поднялся из травы, как будто не лежал только что на спине с кинжалом у горла, и подошёл к костру. Тонкая царапина уже подсыхала. Он сел рядом с Наирой и она демонстративно отвернулась. Он тихо улыбнулся.
  
  Яромир разлил похлёбку по мискам. Похлёбка была чуть переварена, но никто не заметил.
  
  Они ели молча. Потом Наира сказала, не глядя на Сархана:
  
  - Ты всё равно дурак.
  
  - Я знаю, - ответил Сархан.
  
  И они продолжили путь.
  
  Глава 23. Жемчужная бухта
  
  Они подъезжали к жемчужной бухте и мир вокруг них менялся с каждым шагом коней.
  
  Дорога, красная, пыльная, привычная, вдруг нырнула вниз, в распадок между двумя зелёными холмами и когда они вынырнули на другой стороне - замерли. Все трое. Одновременно.
  
  Побережье было покрыто такой буйной, такой яростной зеленью, какой не видел никто из них. Ни златоборские дубравы, ни степные разнотравья, ни оазисы Нахрейна не могли сравниться с этим. Огромные деревья, с толстыми, узловатыми стволами и кронами, раскинувшимися шатрами, росли так густо, что ветви их переплетались, образуя над головой сплошной зелёный свод, сквозь который солнечный свет пробивался яркими золотыми пятнами. Лианы свисали с ветвей, как зелёные водопады. Крупные, яркие цветы, невиданных форм и расцветок, распускались повсюду: на деревьях, на камнях, прямо из трещин в скалах. Воздух был влажным, тёплым, напоенным ароматами, от которых кружилась голова, сладкие, пряные, медовые, все разом, как в лавке благовоний.
  
  И между деревьями, а иногда и на них, лепились домики. Маленькие, круглые, с крышами из широких листьев, они выглядели так, будто выросли сами, как грибы после дождя. Одни стояли на земле, в тени раскидистых крон. Другие, Яромир моргнул, решив, что ему мерещится, сидели на ветвях, как птичьи гнёзда и к ним вели лёгкие мостки из верёвок и бамбука, перекинутые от дерева к дереву. Всё было лёгким, воздушным, невесомым, как будто людям здесь не нужны были стены и крепости, как будто мир вокруг них был не врагом, от которого нужно защищаться, а домом, в котором можно жить.
  
  Вокруг сновали люди. Жители были не похожи ни на кого, кого путешественники видели прежде, ни на чернокожих островитян с рынка Мираха, ни на смуглых нахрейнцев, ни тем более на златоборцев или степняков. Кожа их была бронзовой, тёмно-золотой, отливающей медью, загорелой до того глубокого, ровного оттенка, какой даёт не один сезон, а целая жизнь под солнцем. Чёрные, густые волосы, у женщин длинные и свободные, у мужчин перехваченные плетёными повязками. Одеты они были легко и необычно: яркая, пёстрая ткань, обёрнутая вокруг бёдер или перекинутая через плечо, и множество украшений из ракушек, перламутра и того самого лунного жемчуга, который светился мягким голубоватым светом даже при дневном свете.
  
  Увидев трёх всадников, жители останавливались и смотрели. Их тёмные, большие глаза, с длинными ресницами округлялись от восхищения. Они переговаривались на своём певучем, мелодичном языке, не похожем ни на что, показывали друг другу на всадников, улыбались, махали руками и кланялись. Босоногие, смеющиеся дети бежали следом. Одна девочка, совсем маленькая, с ожерельем из ракушек, протянула Яромиру крупный, белый цветок, пахнущий так, что у него перехватило дыхание.
  
  Дорога вывела их к краю обрыва и внизу открылась бухта.
  
  Жемчужная бухта.
  
  Яромир понял, почему она так называлась. Вода в ней была не просто синей, не просто прозрачной - она была такой, какой вода бывает только в снах и в сказках Сархана. Бирюзовая у берега, лазурная на глубине, тёмно-синяя у входа в бухту, где скалы, белые, рыжие, поросшие зеленью, смыкались, оставляя узкий проход. Дно просвечивало сквозь воду, белый песок, россыпи ракушек, тёмные пятна подводных камней, и на этом дне что-то мерцало, тихо и таинственно, как звёзды, упавшие в воду. Жемчуг. Раковины с жемчугом лежали на дне, и лунный свет пульсировал в них даже днём.
  
  На берегу - полоска белого песка, чистого, как мука, усыпанного перламутровыми ракушками. Маленькие узкие лодочки, выдолбленные из цельного ствола, лёгкие и изящные, покачивались у самой кромки воды. И тишина - особенная, южная, полная стрёкота цикад и шелеста пальмовых листьев.
  
  - Как странно, - тихо сказала Наира, спешиваясь.
  
  Она стояла на краю обрыва, глядя вниз на бухту, и руки её сжимали поводья Лейлы так, что костяшки побелели. Лицо её было растерянным и удивлённым, и Яромир увидел, как чёрные глаза её расширились.
  
  - Что странно? - спросил Яромир.
  
  - Они мой народ, - сказала Наира. Голос её звучал так, будто она сама не верила тому, что говорит. - Народ ночи. Я чувствую. Моя сила чувствует их, как чувствует сестёр в храме. Здесь есть тьма. Как в храме, только... иначе. Светлее.
  
  - Народ моря и солнца - народ ночи? - недоверчиво переспросил Сархан, оглядывая залитый светом берег, бронзовых, улыбающихся людей, яркие ткани и цветы. Всё здесь кричало о солнце, о тепле, о жизни и меньше всего это было похоже на тёмный подземный храм, откуда пришла Наира.
  
  - Да, - Наира покачала головой, будто сама удивляясь. - Я сама не понимаю. Но это так. Ночь бывает разной, Сархан. Не только тёмной и холодной. Бывает тёплой. Звёздной. Это морская ночь. Их ночь.
  
  Она не успела договорить.
  
  К ним вышла женщина.
  
  Она неслышно появилась из-за деревьев и остановилась в нескольких шагах. Пожилая, но не старая, из тех женщин, чей возраст определяется не морщинами, а глубиной взгляда. Кожа её была темнее, чем у остальных жителей, тёмная бронза, почти медь, и волосы, убранные в сложную причёску, были перевиты нитями лунного жемчуга, мерцающего тихим голубоватым светом. Одета она была богаче других, ткань на ней была тонкой, тёмной, расшитой серебряными узорами и на груди висел массивный амулет из чёрного камня, пульсирующий слабым, едва заметным ритмом.
  
  Наира вздрогнула.
  
  - Это жрица ночи, - шепнула она, не отрывая взгляда от женщины. - Я чувствую.
  
  Женщина подошла ближе. Посмотрела на них, на Яромира, на Сархана, на маленького Назира, и глаза её, тёмные, глубокие, задержались на Наире. Задержались и расширились. Она увидела. Она тоже почувствовала.
  
  А потом женщина опустилась на колени. И легла ниц - распростёрлась на земле, лбом к красной пыли, ладонями вперёд, в земном поклоне.
  
  - Достопочтенные озарённые, - сказала она по-нахрейнски, голос её был хриплым от волнения. - Спасите нас. Спасите нас от морского змея.
  
  Мгновение тишины. Чайки кричали над бухтой, ветер шелестел в пальмовых листьях и волны тихо плескали о белый песок.
  
  - Морской змей? - глаза Сархана загорелись. - Настоящий морской змей? Какой он? Большой?
  
  Яромир, который знал, чем заканчивается этот огонь в глазах степняка, бросился к женщине.
  
  - Достопочтенная... бабушка, прошу вас, встаньте, - он опустился рядом с ней на колено и осторожно коснулся её плеча, золотой свет в его ладони вспыхнул мягко, успокаивающе. - Не нужно так, пожалуйста. Встаньте. Расскажите нам всё. Мы выслушаем. Мы поможем, если сможем. Но, пожалуйста, встаньте.
  
  Женщина подняла голову. Посмотрела на Яромира, на золотые волосы, на синие глаза, на тёплый свет, льющийся от его ладони, и на её лице проступило выражение, какое бывает у людей, потерявших надежду и вдруг нашедших её снова.
  
  Яромир помог ей подняться. Наира подошла и встала рядом, её чёрные глаза смотрели на жрицу так, как сестра смотрит на сестру: с узнаванием, с теплом, с той связью, какую нельзя объяснить и не нужно.
  
  - Расскажите, - сказала Наира по-нахрейнски, голос её был тихим и мягким. - Расскажите нам про морского змея.
  
  ***
  
  Жрица ночи - она назвалась Ниоме - пригласила их в свой дом.
  
  Дом стоял чуть выше деревни, на каменном уступе, откуда открывался вид на всю бухту. Он был больше других, не роскошный, но просторный, с широкими окнами, открытыми морскому ветру и с крышей из переплетённых пальмовых листьев, сквозь которую просвечивало небо. Внутри было прохладно и тихо. На полу плетёные циновки, на стенах ожерелья из ракушек и лунного жемчуга, в углу маленький алтарь с чёрным камнем, пульсирующим знакомым Наире ритмом. Храм в миниатюре.
  
  Им принесли свежую воду в глиняных кувшинах, обёрнутых мокрыми листьями. Экзотические фрукты на широком деревянном блюде - одни похожие на маленькие солнца, с оранжевой мякотью и чёрными семечками, другие - продолговатые, зелёные, пахнущие так, что у Яромира закружилась голова. Тонкий хлеб, не лепёшки, а что-то невесомое, хрустящее, испечённое из незнакомой муки. И мёд - тёмный, густой, с цветочным ароматом, какого не бывает в северных землях.
  
  Ниоме села напротив них, подобрав ноги, и заговорила. Голос её на нахрейнском был мягким, с певучим островным акцентом, она подбирала слова медленно, как подбирают камни на берегу, рассматривая каждый, прежде чем положить.
  
  - Морской змей живёт в жемчужной бухте давно, - начала она. - Так давно, что мои прабабки не помнили времени без него. Он - божественный зверь, порождение моря и ночи, и он всегда защищал наших людей. Когда ныряльщицы спускались на дно за раковинами, он отгонял акул и ядовитых рыб. Когда штормы приходили к бухте, он разводил волны, и ни одна лодка не погибла за все эти годы. Мы чтили его, приносили ему дары, и он принимал их, и всё было хорошо.
  
  Она помолчала. Пальцы её, жилистые, тёмные, перебирали нить жемчуга на шее.
  
  - Но недавно он обезумел, - продолжала Ниоме и голос её стал тяжелее. - Он пришёл ко мне и потребовал мою внучку в жёны. Сказал, что любит её, что хочет, чтобы она была с ним. Я отказала. И с тех пор...
  
  Она замолчала и по её лицу прошла тень.
  
  - С тех пор он не пускает ныряльщиц в воду. Они спускаются - он поднимает волну, переворачивает лодки, пугает. Никого не убил, нет, но работать невозможно. А жемчуг - это наша жизнь, это всё, что у нас есть. И он грозится, что если я не отдам ему девочку, будет хуже.
  
  - Извините, - сказал Яромир, наморщив лоб. Он слушал внимательно, но нахрейнский давался ему с трудом, особенно с островным акцентом Ниоме, и он боялся, что неправильно понял. - Я плохо понимаю нахрейнский. Что значит он пришёл? Как потребовал? Змей?
  
  - У него есть человеческий облик, - выпалил Сархан.
  
  Он сидел на циновке, подавшись вперёд, и глаза его горели огнём казочника, услышавшего начало истории, которой ещё не знал.
  
  - Божественный зверь с человеческим обликом, - повторил Сархан и голос его звенел. - Какая редкость. Я слышал о таких в старых степных песнях, в самых древних, которые даже шаманы уже не помнят целиком. Духи-оборотни, звери, прожившие так долго, что обрели разум и облик. Но чтобы встретить...
  
  - Да, - кивнула Ниоме, глядя на Сархана с лёгким удивлением. - У него есть человеческий облик. Он очень древний змей, старше, чем это поселение, старше, чем память наших прабабок. Но человек он очень юный. Он обрёл этот облик недавно, и мы... - она покачала головой, - мы не можем договориться. Он не понимает наших обычаев, а мы не понимаем его.
  
  - Тогда, - сказала Наира, голос её был спокойным и деловым, - мы попробуем поговорить с ним. Но сначала - можно ли поговорить с вашей внучкой? Почему он требует именно её?
  
  Ниоме покачала головой.
  
  - Девочка в потрясении и не может разговаривать, - сказала она и губы её сжались. - Она не выходит из дома, не ест, не спит. А змея вы можете позвать ночью, у жемчужных ворот - это проход между скалами, на входе в бухту. Покажите свою силу - он увидит и придёт. Позовите его по имени - Аталь. Он откликнется.
  
  - Аталь, - повторила Наира.
  
  - Хорошо, - серьёзно кивнула она. - Мы так и сделаем. Ночью. У жемчужных ворот.
  
  - А пока, - Ниоме поднялась и глубоко, церемонно поклонилась им, - будьте нашими гостями. Отдохните, поешьте. Вам принесут всё, что нужно.
  
  Их проводили в выделенные им домики - три маленьких хижины, стоящие рядом, с видом на бухту, с гамаками вместо кроватей и с корзинами свежих фруктов у порога. Но они, не сговариваясь, собрались в одном - в самом большом, с широким окном, через которое виднелось море, сверкающее в послеполуденном свете.
  
  Наира сняла шапочку, тряхнула чёрными волосами и села на циновку, скрестив ноги.
  
  - Что вы думаете? - спросила она, глядя на обоих.
  
  - Божественный зверь с человеческим обликом, - начал Сархан, глаза его всё ещё горели. - Какая удача! Я про такое только в сказках слышал. В самых старых степных сказках, тех, что рассказывают шаманы на зимних стоянках, когда ветер воет так, что заглушает голос. Зверь, живущий тысячу лет, обретает разум. Зверь, живущий две тысячи лет, обретает облик. Зверь, живущий три...
  
  - Тебе он зачем? - перебил Яромир.
  
  - Как зачем? - Сархан посмотрел на него с искренним недоумением. - Для новых сказок, конечно. Ты представляешь, какие истории он может знать? Он видел, как основывали это поселение. Может, он видел прошлое цветение цветка. Может, он знает дорогу к Долине...
  
  - Я серьёзно, - сказала Наира и тон её обрезал рассуждения Сархана, как кинжал обрезает нить. - Всё это странно. Может, я не до конца поняла рассказ, но нам не всё говорят. Жрица не лжёт, я бы почувствовала, но она чего-то недоговаривает. Она сказала, что внучка в потрясении и не может говорить, но я не почувствовала горя. Страх - да. Тревогу - да. Но не горе. Не ужас. Это... не то, чего ожидаешь от бабушки, чью внучку хочет забрать чудовище.
  
  - Конечно странно, - сказал Яромир. - Говорящий змей хочет жену. Это за пределами всего, чему учили в святилище. - Он помолчал, почесал затылок и добавил. - А что они хотят, чтобы мы с этим змеем сделали? Как тут помочь? Рассказать ему, что жена - это головная боль, чтобы он передумал?
  
  Сархан фыркнул. Наира прикусила губу, пряча улыбку.
  
  - Ну вот поговорим - увидим, - сказал Сархан. - Может, он вполне разумен. Жрица сказала - древний змей, юный человек. Может, он просто не знает, как просить. Может, он не понимает, что нельзя требовать. Звери не просят - звери берут. А он только учится быть человеком.
  
  - А на каком языке говорит змей? - вдруг спросил Яромир. - Мы его хоть поймём?
  
  Все трое переглянулись. Этот вопрос никому не пришёл в голову.
  
  - Жрица говорила с нами по-нахрейнски, - сказала Наира. - Может, он тоже понимает по-нахрейнски. Ты, Сархан, говоришь свободно. Я тоже.
  
  - А я буду кивать и улыбаться, - вздохнул Яромир.
  
  В этот момент циновка, закрывавшая вход в хижину, колыхнулась, и внутрь проскользнула фигурка. Девушка. Молодая, ровесница Наиры или чуть младше, с бронзовой кожей, большими тёмными глазами и чёрными волосами, перевитыми нитью мелкого жемчуга. Босая, в простом светлом платье, перехваченном плетёным поясом. Она двигалась бесшумно и лицо её было не испуганным, не заплаканным, а решительным. Решительным и отчаянным одновременно, как лицо человека, принявшего трудное решение и пришедшего его исполнить.
  
  Она упала перед ними на колени.
  
  - Прошу озарённых помочь мне, - сказала она по-нахрейнски, голос её дрожал, но не от страха, а от волнения.
  
  - А ты кто, девочка? - Наира наклонилась к ней. - Чем тебе помочь?
  
  - Это, конечно, испуганная до немоты невеста змея, - шепнул ей Сархан, наклонившись к уху.
  
  - Я не испуганная, - девушка подняла голову и в её тёмных глазах вспыхнул огонь. Яромир подумал, что жрица, пожалуй, не совсем верно описала состояние своей внучки. - И не до немоты. Бабушка не позволяет мне говорить с чужими, но я пришла сама. Прошу вас, убедите бабушку отпустить меня.
  
  - К змею, - уточнила Наира. Голос её был ровным, нейтральным.
  
  - Да, - кивнула девушка. - К змею.
  
  - Ты хочешь замуж за змея? - спросила Наира и в голосе её, при всей нейтральности, мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее изумление.
  
  - Я хочу остаться с ним, - сказала девушка и щёки её вспыхнули тёмным, горячим румянцем, видным даже на бронзовой коже. - А он... он не совсем понимает, о чём говорит. Он говорит "жена", потому что услышал это слово от людей и решил, что оно означает "та, которая рядом". Но он не знает, что за этим стоит. Он только недавно обрёл человеческий облик. Ему... - она запнулась, подбирая слова, - ему трудно.
  
  - А о чём говорит твоя бабушка? - мягко спросила Наира.
  
  Девушка вздохнула.
  
  - Бабушка не хочет меня отпускать. Говорит, что я не понимаю, что делаю. Что он зверь, даже если выглядит как человек. Что я слишком молода. Что это колдовство, что он заморочил мне голову, что я приду в себя и пожалею. - Она замолчала и добавила тихо, твёрдо. - Но я понимаю.
  
  Сархан внимательно смотрел на неё и в глазах его горел уже не авантюрный огонь сказочника, а что-то другое, глубокое и тихое. Он слушал так, как слушал степные сказки - всем собой.
  
  - Тогда расскажи всё сначала, - сказал он и голос его был мягким. - С самого начала. Как вы встретились, как узнали друг друга. Что ты понимаешь. Расскажи нам, а мы послушаем.
  
  Девушка посмотрела на него, на степняка с серебром в чёрных косах, с тёмными, внимательными глазами, в которых не было ни осуждения, ни насмешки, и что-то в её лице дрогнуло. Напряжение отпустило, плечи опустились и она села на циновку.
  
  - Меня зовут Кайла, - сказала она. - И Аталь - не чудовище. Он мой друг. Мой единственный друг. С тех пор, как я себя помню.
  
  Сархан подвинул ей чашу с водой. Наира села ближе. Яромир, понимавший от силы половину нахрейнских слов, устроился рядом и приготовился слушать то, что ему потом переведут.
  
  И Кайла начала рассказывать.
  
  ***
  
  - Я знаю Аталя всю свою жизнь, - говорила она и её тонкие, загорелые пальцы перебирали нитку жемчуга на запястье. - Когда я была совсем маленькой, мне было, может быть, три или четыре года, бабушка взяла меня на берег. Я увидела воду и побежала к ней, вода была тёплой, я заплыла слишком далеко и бабушка кричала с берега. А потом что-то большое, гладкое, тёплое подняло меня снизу и вынесло на мелководье. Я не испугалась. Мне было смешно. И я увидела его глаза - зелёные, огромные, как два подводных солнца. С тех пор мы были вместе.
  
  Она помолчала, и на её молодом, открытом лице проступила улыбка, тихая и светлая, как лунный свет на воде.
  
  - Когда я была маленькой, он учил меня плавать. Терпеливо, бережно. Подставлял спину, когда я уставала, и нёс меня по воде. Я лежала на нём, как на тёплом острове, и смотрела в небо. Он катал меня вдоль побережья, показывал красоты моря - коралловые сады, подводные пещеры, стаи серебряных рыб, которые кружились вокруг нас, как живые вихри. Он показал мне затонувший корабль на дне бухты, старый-старый, обросший ракушками, с мачтами, которые стали домом для морских анемонов. Он показал мне место, где на дне бьёт тёплый ключ и вода пузырится, и в этих пузырях живут крошечные светящиеся существа, и ночью это место похоже на упавшую в море звезду.
  
  Сархан слушал, подавшись вперёд, глаза его блестели и Яромир узнавал это выражение - сказочник слушал сказку и сказка была волшебной.
  
  - Когда я подросла, мы стали плавать вместе, далеко, за пределы бухты, в открытое море. С ним я могла не бояться ничего - ни течений, ни глубины, ни акул. Он был рядом, всегда рядом, и я знала, что пока он здесь - ничто в море не причинит мне вреда. Мы находили лучшие раковины, самые крупные, с самыми яркими жемчужинами. Бабушка говорила, что я лучшая ныряльщица в деревне, но это не я - это Аталь. Он знал, где лежат раковины, он чувствовал их, как я чувствую тепло огня.
  
  Голос её дрогнул.
  
  - Однажды я заплыла в подводную пещеру. Глубоко, очень глубоко, глубже, чем когда-либо. Там было красиво - стены светились изнутри, лунный жемчуг рос прямо на камнях, как цветы. Я заплыла далеко и вдруг поняла, что не вижу выхода. Пещера разветвлялась, все проходы были похожи друг на друга и я не помнила, откуда пришла. И воздуха оставалось мало. И было темно. Я испугалась. По-настоящему, до того холода внутри, когда понимаешь, что можешь умереть. Но Аталь нашёл меня. Он всегда находил. Обвился вокруг и вывел из пещеры, вынес наверх. Я дышала, и плакала, и обнимала его за шею, и он лежал рядом на мелководье, пока я не перестала дрожать.
  
  Она подняла тёмные, влажные глаза.
  
  - Он мой друг. Мой единственный настоящий друг. Другие дети... они боялись его. Или боялись меня, внучку жрицы, странную девочку, которая плавает со змеем. Мне было всё равно. У меня был Аталь.
  
  Потом она заговорила тише, так тихо, что даже Сархан наклонился ближе.
  
  - А недавно... - Кайла запнулась и румянец на её щеках стал темнее. - Это было ночью. Я вышла на берег, я часто выхожу ночью, море ночью другое, тихое, тёплое, как молоко. И увидела на берегу мальчика. Хорошенького мальчика. Он сидел на песке, обхватив колени руками, и горько плакал. Совсем голый, худой, мокрый, с длинными тёмными волосами, прилипшими к спине. Я подошла и спросила, кто он и почему плачет. Он посмотрел на меня, и...
  
  Она замолчала снова. Потом сказала:
  
  - И я узнала его глаза. Зелёные. Огромные. Как два подводных солнца. Глаза моего Аталя.
  
  Тишина в хижине была такой, что слышно было, как за стеной стрекочут цикады и как волны шуршат по белому песку.
  
  - Он обрёл человеческий облик, - продолжала Кайла и голос её стал мягче. - Он сам не понимал, что случилось. Он был растерян, напуган, не мог говорить - только плакал и дрожал. Ему было холодно, хотя ночь была тёплой. Руки, ноги - всё было для него новым, непривычным, чужим. Он пытался ползти, как змей, и не мог, и пытался встать, и падал, и снова плакал.
  
  Она замолчала и посмотрела на свои руки.
  
  - Мне пришлось его успокаивать. Долго. Я села рядом с ним на песке, обняла его и держала, пока он не перестал дрожать. Потом я дала ему свою шаль, укутала, потому что он был голый и ему было стыдно, хотя он не знал слова "стыдно", и сказала, что это хорошо. Что теперь мы сможем разговаривать. Что он всему научится. Что я его не брошу.
  
  Сархан не двигался. Лицо его было неподвижным.
  
  - Я сказала, что мы должны рассказать бабушке, - продолжала Кайла. - И мы пришли к ней, я привела Аталя и бабушка... - она вздохнула, - бабушка почему-то не обрадовалась. Она испугалась. Сказала, что это плохой знак, что звери не должны становиться людьми, что это принесёт беду. Но она всё-таки приняла его и стала учить - как быть человеком, как говорить, как одеваться, как есть человеческую еду. И Аталь учился. Быстро. С тех пор он многому научился, он уже не выглядит как растерянный мальчик. Он вырос. Возмужал. Стал... - она замялась и румянец вернулся - стал красивым. Но внутри он всё ещё... не совсем человек. Он не понимает многого. Не понимает, почему нельзя просто взять то, что хочешь. Не понимает, почему люди говорят одно, а делают другое. Не понимает...
  
  Она замолчала.
  
  - Он сказал мне, что должен быть со мной, - договорила она тихо. - Что не может иначе. Что когда меня нет рядом, ему больно. Что он хочет быть рядом всегда. А как он может быть рядом всегда, он не знает. Кто-то из рыбаков сказал ему: "Если хочешь быть с женщиной - возьми её в жёны". И он пошёл к бабушке и потребовал.
  
  Она подняла глаза.
  
  - Но я согласна. Я согласна уйти с ним и быть рядом, если это то, что ему нужно. Мне всё равно, как это называется - жена, подруга, спутница. Я не боюсь. Он не причинит мне вреда. Он никогда не причинял.
  
  - Хорошо, - кивнул Сархан.
  
  Он сказал это раньше, чем Наира успела открыть рот, и она удивлённо посмотрела на него, но Сархан уже говорил дальше - быстро, уверенно, тоном человека, принявшего решение:
  
  - Тогда ты пойдёшь с нами ночью. К жемчужным воротам. И мы вместе поговорим с этим твоим Аталем. Пусть расскажет нам, своими словами, почему он хочет быть рядом с тобой и от чего хочет тебя защитить.
  
  Кайла вскинула голову. На лице её вспыхнула надежда , яркая, горячая, как искра.
  
  - Вы поможете?
  
  - Мы поговорим, - сказал Сархан. - А потом решим.
  
  Наира посмотрела на него, долго, пристально, но не стала спорить. Кивнула. Яромир, уловивший суть разговора по интонациям и нескольким знакомым словам, тоже кивнул.
  
  Кайла поклонилась и выскользнула из хижины так же бесшумно, как вошла.
  
  Некоторое время все молчали. Потом Наира повернулась к Сархану.
  
  - Что ты задумал? - спросила она подозрительно.
  
  - Пока ничего, - Сархан пожал плечами, но в глазах его горел тихий, ровный огонь. Это был огонь понимания. - Но я, кажется, понял одну часть этой истории.
  
  Он помолчал, глядя в окно, на бухту, сверкающую в предвечернем свете.
  
  - Кайла - озарённая тьмой, - сказал он. - Ты же почувствовала, Наира?
  
  Наира задумчиво кивнула.
  
  - Почувствовала, - сказала она. - Но слабо. Нераскрытая. Сила в ней есть, но она ей не владеет.
  
  - Вот, - сказал Сархан. - А Аталь - её спутник. Он же змей всё-таки. Ну, чуть побольше и постарше твоей Сехры, - он покосился на Наиру и добавил быстро. - Я не хочу обидеть Сехру, но по сути это то же самое. Только масштаб другой.
  
  Наира молчала, но Яромир видел, как чуть дрогнули её брови.
  
  - Спутники всегда хотят быть рядом, - продолжал Сархан и голос его стал тихим и серьёзным. - Аргун не может без меня, я не могу без него. Искра не отходит от Яромира. Сехра обвивается вокруг тебя, Наира. Это не привычка, не привязанность - это потребность. Спутник защищает своего озарённого и озарённый защищает спутника, и они - одно. Аталь хочет быть рядом с Кайлой всегда, каждое мгновение. Он не знает слова "спутник", он не знает, что то, что он чувствует, имеет название. Он знает только, что без неё ему больно.
  
  Он помолчал.
  
  - Осталось узнать, от чего Аталь хочет защитить Кайлу, - сказал он. - Потому что спутники не просто хотят быть рядом. Они чуют опасность. Если он так отчаянно рвётся к ней - значит, чувствует что-то, чего мы пока не видим.
  
  Наира смотрела на него. Потом перевела взгляд на Сехру, свернувшуюся у неё на коленях. Потом на Яромира, на сумку с Искрой. Потом за окно, на сверкающую бухту, под гладкой поверхностью которой жил древний змей, тысячелетний зверь, обретший человеческий облик.
  
  - Ночью, - сказала она. - У жемчужных ворот. Мы поговорим с ним и узнаем.
  
  Сархан кивнул. Яромир кивнул.
  
  За окном солнце медленно клонилось к горизонту, тени деревьев удлинялись и бухта из бирюзовой становилась золотой, потом - медовой, потом - тёмно-синей, и где-то в глубине этой синевы, среди коралловых садов и жемчужных россыпей, ждал тот, кого они позовут по имени.
  
  Аталь.
  
  Глава 24. Морской змей
  
  Когда солнце закатилось и бухта погрузилась в густые синие сумерки, троица озарённых и Кайла спустились к жемчужным воротам.
  
  Тропинка вела вниз по скалам, узкая, петляющая, влажная от морских брызг. Яромир шёл осторожно, нащупывая ногой каждый камень, а Сархан скользил впереди бесшумно, как тень. Наира держалась за руку Кайлы и обе девушки, маленькая жрица в степной одежде и бронзовая ныряльщица в лёгком платье, ступали так легко, словно скалы были их домом.
  
  Жемчужные ворота оказались тем, что и обещало название: два огромных каменных столба, выросших из моря по обе стороны узкого прохода в бухту. Белый камень, отшлифованный тысячелетиями волн, мерцал в лунном свете перламутровым блеском. В нём были вкрапления ракушек и кристаллов и казалось, что скалы сами сделаны из жемчуга. Между ними - тёмная гладь воды, тихая, как зеркало. Лунная дорожка лежала на ней ровной серебряной полосой.
  
  Кайла подошла к самому краю. Присела на корточки, склонилась к воде, так близко, что чёрные волосы коснулись поверхности, и позвала тихо, едва слышно:
  
  - Аталь.
  
  Голос её скользнул по воде, как камешек, и ушёл в глубину.
  
  Сначала ничего не происходило. Бухта молчала. Волны мерно плескали о скалы и чайки скользили над водой белыми тенями. Яромир стоял, вглядываясь в темноту. Золотая сила внутри него тихо гудела, ощущая присутствие чего-то огромного, древнего, спящего в глубине.
  
  Потом море засияло.
  
  Свет шёл снизу, из самой глубины бухты, и поднимался медленно, мягко, как поднимается рассвет. Сначала бледно-голубой, потом ярче, пока вся вода между жемчужными воротами не засветилась изнутри, как огромный фонарь, и Яромир увидел на дне, далеко, далеко внизу, движение. Что-то тёмное, длинное, невообразимо большое разворачивалось в глубине.
  
  Оно поднималось.
  
  Сначала Яромир увидел гладкую круглую волну, расходящуюся от центра бухты, как от брошенного камня. Потом вода вспучилась и из неё, разрывая лунную дорожку, поднялась огромная голова.
  
  Яромир невольно отступил на шаг. Голова змея была размером с ладью, на которой они приплыли. Нет - больше. Плоская, широкая, с длинной мордой, увенчанной костяным гребнем, она поднималась из воды на шее, толстой, как ствол вековечного дуба и вода стекала с чешуи потоками. Змей был чёрным, но чешуя его блестела в лунном свете живым, переливчатым блеском и по ней пробегали оттенки синего и зелёного. И огромные глаза, зелёные, светящиеся собственным светом, как два подводных солнца, смотрели на Кайлу.
  
  На Кайлу и на тех, кто пришёл с ней.
  
  Взгляд змея скользнул по троице - по Яромиру, по Наире, по Сархану. Яромир почувствовал, как этот взгляд прошёл сквозь него, тяжёлый, древний, нечеловеческий. Золотая сила внутри него отозвалась глухим, предупреждающим гулом. Наира вздрогнула и тьма на мгновение возникла вокруг её пальцев. Только Сархан стоял неподвижно и на его лице было выражение абсолютного, безграничного восторга.
  
  - Аталь, - сказала Кайла, голос её был тёплым и спокойным. - Это озарённые. Они обещали помочь нам. Поговори с ними, пожалуйста.
  
  Змей смотрел на неё. Потом медленно, плавно опустил голову - ниже, ещё ниже, пока огромная морда не оказалась вровень с Кайлой. Потянулся к ней и тело его охватило сияние.
  
  Свет был странным, зеленовато-голубым, мерцающим, похожим на свет лунного жемчуга. Он залил змея от головы до хвоста и очертания зверя дрогнули, поплыли, как отражение в воде, которую всколыхнули. Яромир моргнул, а когда открыл глаза змея не было.
  
  Рядом с Кайлой стоял юноша.
  
  Невысокий, изящный, тонкий, как молодое деревце, с бронзовой кожей, чуть темнее, чем у Кайлы и с чертами лица, удивительно похожими на её черты, как бывают похожи брат и сестра. Длинные чёрные волосы, мокрые и блестящие, падали ему до пояса и в них были вплетены жемчужины и мелкие ракушки, нанизанные на тонкие нити. Одет он был в лёгкую, яркую одежду народа жемчужной бухты и его босые ноги уверенно стояли на мокром камне. Он выглядел как островитянин, как сын этого берега и этого моря.
  
  Но глаза его были глазами змея. Пронзительно-зелёные, с вертикальными зрачками, светящиеся в полумраке собственным, нечеловеческим светом. Глаза, которым тысячи лет.
  
  Он бережно обнял Кайлу, обхватив обеими руками, прижав к себе, и она обняла его в ответ. Они стояли так мгновение, двое детей берега и моря, и лунный свет лежал на их плечах.
  
  Потом Аталь поднял голову и посмотрел на троицу, вопросительно, настороженно, как смотрит зверь, допускающий присутствие чужих только потому, что та, кому он доверяет, привела их.
  
  - Здравствуй, Аталь, - сказала Наира и поклонилась уважительным поклоном равного равному. - Кайла попросила нас помочь. Расскажи, почему ты поссорился с Ниоме.
  
  Аталь вопросительно посмотрел на Кайлу. Яромир видел этот взгляд: "Должен ли я им отвечать?" Молчаливый вопрос зверя, который не доверяет чужим, но доверяет своему человеку.
  
  Кайла ответила ему просительным, тёплым взглядом, полным тихой уверенности: "Пожалуйста. Ради меня".
  
  Аталь тряхнул головой и заговорил.
  
  Голос его был глубоким и певучим, не похожим ни на один голос, который Яромир слышал прежде. Он тёк, как подводное течение, медленно, мерно, с паузами в неожиданных местах, словно слова были для него чужим языком, которым он пользовался лишь из необходимости и он подбирал их. Яромир видел, как зелёные глаза чуть сужаются перед каждой фразой, как губы беззвучно пробуют слово, прежде чем произнести.
  
  - Я ни с кем не ссорился, - сказал он, голос его потёк над бухтой, как низкая нота, от которой вздрогнула вода. - Бабушка считает, что я не могу оставаться с Кайлой. Что я поглощаю её силу. Что в конце я её... - он запнулся, зелёные глаза мигнули, и он произнёс последнее слово неуверенно, словно сомневаясь, что оно здесь подходит, - ...съем.
  
  Тишина. Волна плеснула о камень.
  
  - Но всё не так, - горячо продолжил Аталь. - Вся моя сила принадлежит Кайле. Она может брать сколько хочет. Я никогда... я не... - он запнулся снова и его лицо, красивое, тонкое, нечеловечески правильное, исказилось от боли. - Она моя. Она всегда была моя. С того дня, когда маленькая девочка упала в воду и я поднял её на поверхность. Я не могу без неё. Я не знал этого, пока был змеем. А теперь знаю и это... больно.
  
  Он замолчал. Потом заговорил тише, затихающим голосом, как затихает волна, откатываясь от берега.
  
  - Бабушка нашла Кайле жениха. Озарённого, с далёкого берега. Сказала, что Кайла уплывёт с ним, далеко, и я её больше не увижу. Сказала, что так будет лучше. Для Кайлы. Для всех. Что Кайла будет жить среди людей, с мужем-человеком, и забудет меня.
  
  Зелёные глаза блеснули, ярко, опасно, и на мгновение в юноше проступил змей, древний, могучий, способный поднять шторм и раздавить корабль.
  
  - Но это неправильно, - сказал Аталь, голос его стал твёрже. - Она не может уйти. Она моя.
  
  - Что?! - воскликнула Кайла.
  
  Она отстранилась от Аталя и посмотрела на него, на его лицо, на его зелёные глаза, а потом повернулась к пустоте, к темноте, к невидимой отсюда деревне на холме, где спала её бабушка.
  
  - Какой жених?! - голос её зазвенел. - Ты о чём?! Бабушка не рассказала мне! Она ничего не сказала!
  
  - Она говорила со мной, - тихо ответил Аталь. - Не с тобой. Она сказала: уходи, змей, мы найдём ей достойного мужа, озарённого, человека. А я... - он опустил голову и мокрые волосы упали на лицо, - а я не человек.
  
  - Я не соглашусь! - Кайла схватила его за руки. - Слышишь? Я не оставлю бухту! Не оставлю тебя! Никакого жениха! Я даже не знаю, о ком она говорит!
  
  Она крепче обняла его. Аталь закрыл глаза и положил подбородок ей на макушку и Яромир увидел, как по щеке юноши скатилась слеза.
  
  - Если вы сможете объяснить бабушке, - сказал Аталь тихо, глядя на троицу поверх головы Кайлы, - что я не собираюсь есть Кайлу... мы будем очень благодарны.
  
  Сархан стоял, скрестив руки на груди и лицо его было задумчивым и серьёзным, без обычной насмешливости, без авантюрного блеска. Он молчал некоторое время, потом посмотрел на Наиру, на Яромира. И заговорил, медленно, как бы размышляя вслух.
  
  - Я знаю эту сказку, - сказал он. - Про тигра, который хотел стать богом. Он поглощал озарённых, одного за другим и наполнялся их силой. С каждым проглоченным он становился сильнее. В конце он стал богом, жестоким и могущественным, и тьма пала на землю, и много героев погибли, прежде чем его одолели. Старая сказка. Страшная.
  
  - Я тоже читала похожую, - кивнула Наира. - Про змея. Он тоже поглощал озарённых и собирал сокровища, целые горы золота и жемчуга, и каждое сокровище было душой убитого. Очень кровавая и жестокая история.
  
  - А я знаю сказку про медведя, - сказал Яромир, голос его был непривычно мрачным. - Ну, он тоже... пожирал озарённых. И всё как вы сказали. И герои погибали. И победа далась дорого.
  
  Кайла и Аталь слушали - она с нарастающей тревогой, он с нарастающим ужасом. Его зелёные глаза расширились и он инстинктивно отодвинулся от Кайлы, как будто боялся прикосновением причинить ей вред.
  
  - Но здесь у нас совсем другая сказка, - сказал Сархан, голос его изменился, стал мягче, теплее. Он посмотрел на Аталя и в его взгляде было что-то, от чего юноша-змей замер. - Ты знаешь, что такое зверь-спутник? - спросил он, обращаясь к Кайле.
  
  Та отрицательно покачала головой.
  
  - Это зверь, который связан с озарённым, - начал объяснять Сархан, голос его был терпеливым и ясным, как когда он рассказывал сказки на палубе "Зорянки". - Не просто дружбой, не просто привязанностью, чем-то более глубоким. Они делят силу, они чувствуют друг друга, они не могут друг без друга.
  
  Он поднял руку и Кара опустился ему на наруч с тихим шелестом крылье.
  
  - Вот Кара, - сказал Сархан. - Мой спутник. Я делю с ним силу. Он помогает мне, а я помогаю ему. Я вижу его глазами, а он чувствует мои мысли. Без него мне... - он запнулся на долю секунды, - без него мне плохо.
  
  Кара щёлкнул клювом.
  
  - Аргун, мой конь, тоже мой спутник. У Наиры есть змея Сехра, - Наира молча коснулась ворота, и Сехра высунула плоскую голову, блеснув бронзовым глазом. - А у Яромира - рысь Искра, - Яромир погладил сумку, из которой доносилось тихое мурлыканье.
  
  Сархан посмотрел на Аталя.
  
  - Аталь - твой спутник, Кайла, - сказал он. - Но он не просто зверь. У него есть своя сила, древняя, огромная, и теперь она у вас общая. Ваша связь - не любовь, не дружба, не то, что бабушка может понять в привычных словах. Это другое. Глубже. Спутник и озарённый - одно целое. Конечно вы хотите быть вместе. Конечно ему больно без тебя. Конечно он не может позволить тебе уплыть с каким-то чужим женихом. И спутник никогда - слышишь? никогда не навредит своему озарённому. Никогда не поглотит. Никогда не предаст. Это невозможно. Это противоречит самой сути связи.
  
  - Мой спутник, - тихо сказала Кайла и голос её дрогнул. Она повернулась к Аталю и посмотрела на него, на его зелёные глаза, на его лицо, такое похожее на её собственное, и на её губах появилась улыбка. - Это звучит правильно.
  
  - Спутник, - повторил Аталь. Слово было для него новым и он произнёс его медленно, пробуя на вкус, как пробуют незнакомый плод. Потом кивнул. - Да. Это чувствуется правильно.
  
  Кайла выпрямилась. Взяла Аталя за руку. И лицо её, молодое, бронзовое, красивое, стало решительным.
  
  - Тогда мы так и объясним бабушке, - сказала она, голос её был твёрдым. - Что ты мой спутник. Что ты меня, конечно, не съешь. И что я не собираюсь замуж. Во всяком случае, пока. И за неизвестного жениха - не собираюсь никогда. И никуда отсюда не уеду. Но бабушка упрямая, - добавила она тише и в голосе её мелькнула тень сомнения.
  
  - Мы поговорим с бабушкой, - сказала Наира. - Жрица со жрицей. Сестра ночи с сестрой ночи. Она выслушает. Я объясню ей про спутников. Про связь. Про то, что разлучить их, значит покалечить обоих.
  
  Она посмотрела на Сархана. Сархан кивнул.
  
  - И если бабушке нужны доказательства, - добавил он, - я расскажу ей, каково это быть без спутника. Как болит, когда Аргун далеко. Как Кара зовёт меня. Как Искра рычит, когда Яромир в опасности. Это не сказки. Это жизнь. Ниоме - жрица, она поймёт.
  
  Аталь смотрел на них, на этих троих чужаков, пришедших из-за моря, и в его зелёных нечеловеческих глазах медленно загоралось что-то новое. Признание, может быть. Признание того, что в мире есть существа, которые понимают.
  
  - Спасибо, - сказал он и слово это прозвучало так, будто он произносил его впервые в жизни.
  
  Может быть, так и было.
  
  ***
  
  Они ушли, оставив Кайлу и Аталя вдвоём у жемчужных ворот - двух тёмных силуэтов на фоне лунной дорожки, прижавшихся друг к другу так, словно мир мог их разлучить, если хоть на мгновение отпустить.
  
  Тропинка обратно, вверх по скалам, показалась Яромиру короче. Может потому, что ноги сами несли, а может, потому что голова была полна мыслей, которые толкались и мешали друг другу, как рыбы в садке. Морской змей. Спутник. Девочка, обнимающая чудовище. Бабушка, нашедшая жениха. Сказки про тигров и медведей. Зелёные глаза, в которых тысячи лет, и слово "спасибо", произнесённое впервые в жизни.
  
  Они вернулись в выделенные им домики, но разошлись по своим хижинам лишь ненадолго - переоделись, умылись и тут же собрались снова, все трое, в большом домике у окна, как делали это всегда, когда нужно было поговорить. Или когда не спалось. Или просто потому, что быть вместе было правильнее, чем быть порознь.
  
  Ночь была тёплой, влажной, полной цикад и шёпота моря. Лунный свет лился через открытое окно, бухта внизу мерцала и где-то там был древний змей, впервые в жизни узнавший, что его чувство имеет имя.
  
  - Какая красивая сказка, - сказал Сархан, прислонившись спиной к стене и закинув руки за голову. Он мягко, задумчиво улыбался. - Древний змей и маленькая ныряльщица. Тысяча лет одиночества и вот, однажды, маленькая девочка падает в воду, и всё меняется. Это лучшая сказка, какую я слышал. А я слышал много.
  
  - Она ещё не закончилась, - серьёзно сказала Наира. Она сидела на циновке, скрестив ноги, и её открытое лицо было сосредоточенным и строгим. - Мы должны убедить Ниоме. Убедиться, что ничего плохого не случится с Кайлой и Аталем. Найти способ объяснить жрице то, что мы поняли. Она боится и её страх не беспочвенный. Те сказки, что мы вспомнили, они ведь не из воздуха. Были звери, которые пожирали озарённых. Ниоме знает эти истории, может быть, лучше нас. Нам нужно показать ей разницу.
  
  - Очень мудро, маленькая госпожа, - Сархан наклонил голову в преувеличенно церемонном поклоне, не меняя позы.
  
  - Прекрати надо мной смеяться! - Наира пнула его кулачком в плечо.
  
  - Прекрати меня пинать! - возмутился Сархан, перехватывая её руку. - Никакого уважения к старшим! Каждый раз! Я серьёзно говорю, а ты...
  
  Наира вырвала руку, попыталась пнуть его ещё раз, Сархан увернулся, легко, играючи, с той текучей грацией, с которой уходил от ударов кинжала, и перехватил её за запястье. Наира выкрутилась, толкнула его в грудь, Сархан отлетел к стене, оттолкнулся и бросился за ней, и Наира с визгом метнулась к двери.
  
  Они вывалились из домика наружу в тёплую, лунную, пахнущую цветами ночь и через мгновение уже прыгали между деревьями, как два котёнка, затеявших игру. Наира, маленькая, лёгкая, быстрая, взлетела на нижнюю ветку дерева и оттуда пыталась достать Сархана ногой. Сархан, длинноногий, гибкий, хохочущий, уворачивался и дразнил её, подставляясь и отскакивая в последний момент. Серебряные украшения в его косах звенели на весь берег, а Наира хохотала, по-настоящему, в голос, как Яромир не слышал её прежде, и они оба были похожи не на грозного воина степей и могущественную жрицу ночи, а на двух детей, забывших обо всём на свете.
  
  Яромир стоял в дверях домика и смотрел на них.
  
  И чувствовал... что-то. Не зависть, он не завидовал, он не умел. Не обиду - на что обижаться? Что-то другое. Тихое, ноющее, как ноет зуб в сырую погоду. Эти двое, Сархан и Наира, луна и ночь, нашли друг друга. Они решили, что они родственники, брат и сестра, и вели себя соответственно: дрались, мирились, дразнили друг друга, спали рядом, защищали друг друга. Между ними была связь - не та, что объявляют словами, а та, что просто есть, как есть воздух, как есть земля под ногами. Сархан называл её "маленькая госпожа", Наира пинала его кулачком, оба делали вид, что это им не нравится и оба знали, что это неправда.
  
  А он, Яромир, был... рядом. Третий. Тот, кто идёт вместе, но не принадлежит так, как принадлежат друг другу эти двое. Он был спутником, но не родным. Другом, но не братом. Солнцем, но солнце ведь всегда в стороне от луны и ночи.
  
  Он не жаловался. Он был не из тех, кто жалуется. Он просто стоял в дверях и смотрел, как Сархан и Наира прыгают по веткам в лунном свете, и чувствовал, чуть-чуть, самую малость, что остался в стороне.
  
  И что удивительно - Сархан это заметил.
  
  Он заметил не потому, что Яромир сказал что-то или сделал. Яромир ничего не сказал и не сделал, он стоял и улыбался, и улыбка его была настоящей, потому что видеть Сархана смеющимся было радостью само по себе. Но Сархан увидел.
  
  Может быть, лунная сила. Может быть, степное чутьё. Может быть, просто то, что за эти седьмицы пути он научился читать Яромира так же, как Яромир научился читать его.
  
  Он остановился. Спрыгнул с ветки. Отряхнулся. Подождал, пока Наира, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с выбившимися из косы прядями, спустится следом.
  
  - Послушай, маленькая госпожа, - сказал он и голос его был лёгким, небрежным, но за небрежностью пряталось что-то другое, - пора тебе обзавестись более надёжным братом. А то я - ты знаешь какой. Пинаюсь, убегаю по ночам, проламываю крыши и прыгаю за борт. Ненадёжный брат. А вот Яромир, - он кивнул в сторону дверного проёма, где стоял Яромир, - он добрый, он сильный, он надёжный и умный. И не прыгает за борт. Почти.
  
  Наира посмотрела на Сархана. Потом на Яромира. Потом снова на Сархана. И в чёрных глазах её мелькнуло понимание.
  
  - Что ты задумал? - подозрительно спросила она.
  
  - Ничего, - Сархан пожал плечами с видом абсолютной невинности. - Но я думаю, нужно принять Яромира в семью. Негоже ему ходить за нами как чужому. - Он повернулся к Яромиру и улыбка его стала мягче. - Яр. Хочешь быть нашим братом?
  
  Яромир стоял в дверях. Золотые волосы в лунном свете казались серебряными и его открытое, ясное лицо дрогнуло. От того, что его увидели. Заметили то, что он не сказал. Позвали туда, куда он не решался попроситься сам.
  
  - Так вы же говорили я на вас не похож, - сказал он и голос его был чуть хриплым.
  
  - Да какая разница, - Сархан махнул рукой. - В степи братьями становятся не по крови, а по дороге. Мы делим дорогу. Этого достаточно.
  
  - Хочу, - сказал Яромир. Просто, тихо. Без лишних слов, без церемоний. - Хочу.
  
  - Только предупреждаю, - Сархан наклонился к нему доверительно, понизив голос, - сестра у нас буйная. И пинается.
  
  - Что ты сказал?! - Наира, подслушивавшая каждое слово, налетела на Сархана и пнула его кулачком.
  
  - Вот, - Сархан обернулся к Яромиру с видом человека, чья правота доказана наглядно и безоговорочно. - Я и говорю. Буйная. И пинается.
  
  - Ничего, - улыбнулся Яромир. - Мне нравится.
  
  - Ты его ещё и подначивать будешь? - Наира развернулась к Яромиру, и глаза её, грозные, горящие, были глазами младшей сестры, обнаружившей, что братьев у неё теперь двое и оба невыносимы. - Что, сговорились? Двое на одну?
  
  Она пнула Яромира, легко, кулачком, для порядка.
  
  И тут Яромир, добрый, мягкий, солнечный Яромир, который никогда не дрался просто так, подхватил Наиру под мышки, поднял в воздух и закрутил вокруг себя. Наира завизжала, Сархан захохотал и все трое покатились по мягкой траве. Искра выскочила из сумки и носилась вокруг них, не понимая, что происходит, но не желая оставаться в стороне. Сехра высунулась из-за ворота Наириной рубахи и посмотрела на происходящее с видом змеи, давно утратившей способность удивляться.
  
  Они устроили весёлую чехарду, катаясь по траве, хватая друг друга, уворачиваясь и падая. Сархан был быстрее всех, но Наира была хитрее, а Яромир сильнее, и каждый раз, когда кто-то побеждал, двое других объединялись против победителя, и всё начиналось сначала. Они громко, безудержно хохотали, лунный свет лежал на них, деревья шелестели, волны шумели внизу и мир был прост и хорош.
  
  Потом они сидел, усталые, запыхавшиеся, растрёпанные, с травой в волосах.
  
  Сархан привалился спиной к стволу дерева. Наира сидела слева от него, привычно прислонившись к его плечу. А справа сидел Яромир, привалившись к другому плечу, и золотые волосы смешались с чёрными.
  
  Они молчали. Не потому что нечего было сказать, а потому что всё было сказано.
  
  Яромир был рад. Чему именно - он не мог бы выразить словами, даже если бы попытался. Может быть, тому, что у него теперь есть названные брат и сестра. Он, сирота, найденный Радомыслом на пепелище и выросший среди волхвов, никогда не знавший ни братьев, ни сестёр. Может быть, тому, что Сархан, молчаливый, замкнутый, прячущий боль за стенами, увидел его и позвал. Может быть, просто тому, что они сидят втроём под деревом, в тёплой южной ночи, и впереди новый день, и дорога, и цветок, и приключения, и всё это вместе.
  
  - Спасибо, - тихо сказал он.
  
  - Не за что, солнечный, - ответил Сархан, не открывая глаз. - Ты и так был нашим. Просто теперь это сказано вслух.
  
  Яромир улыбнулся, закрыл глаза и подумал, что завтра нужно будет убедить упрямую бабушку, разобраться с морским змеем, найти дорогу к цветку и вообще спасти мир, или хотя бы маленький его кусочек. Но это завтра. А сейчас - сейчас было хорошо.
  
  Глава 25. Разговор с Ниоме
  
  На следующий день, когда утреннее солнце залило жемчужную бухту тёплым золотом, двое названных братьев и сестра пришли к дому Ниоме.
  
  Они шли молча, каждый в своих мыслях. Наира обдумывала верные слова, которые должны были убедить старую жрицу. Яромир шёл рядом и его лицо было серьёзным, без обычной улыбки. Сархан впереди, с горящими глазами, уверенный, что история Кайлы и Аталя - красивая сказка, которой осталось придумать хороший конец.
  
  Ниоме ждала их. Она сидела на каменном уступе перед домом, в тени раскидистого дерева и амулет на её груди пульсировал тёмным, тревожным ритмом. Лицо её было спокойным. Рядом, на циновке, стояли чашки с водой и блюдо с фруктами - гостеприимство, неизменное даже в тяжёлый час.
  
  Они сели напротив неё. Наира - прямо, скрестив ноги, с тем жреческим достоинством, которое впитала в храме Ночи. Яромир - рядом, чуть позади. Сархан - по другую сторону, подавшись вперёд.
  
  - Достопочтенная Ниоме, - начала Наира, голос её был ровным, уверенным, голосом жрицы, привыкшей разрешать споры и нести волю богини. - Мы поговорили с Аталем и с вашей внучкой. Мы выслушали обоих. И я хочу сказать вам: вы зря беспокоитесь.
  
  Ниоме смотрела на неё молча, не перебивая.
  
  - Аталь - спутник Кайлы, - продолжала Наира. - Я чувствую их связь, она настоящая, чистая, без тёмного умысла. Он не чудовище и не поглотитель. Он как моя Сехра, как Аргун для Сархана, как Искра для Яромира. Спутник озарённой, который хочет быть рядом, потому что не может иначе. Он потребовал Кайлу в жёны, потому что не знает других слов для того, что чувствует. Вы напугали его тем, что отдадите Кайлу замуж далеко отсюда, и он конечно пытается это предотвратить, как любой спутник попытался бы предотвратить разлуку со своим озарённым. Но вам не о чем волноваться. Скажите ему, что Кайла никуда не уедет и он успокоится.
  
  Наира замолчала и посмотрела на Ниоме с уверенностью человека, произнёсшего верные и разумные слова.
  
  Ниоме молчала. Долго. Так долго, что Яромир начал ёрзать на циновке.
  
  А потом старая жрица подняла глаза и Наира увидела в них то, чего не ожидала увидеть. Не облегчение. Не благодарность. Печаль. Глубокую, давнюю, как морское дно, печаль человека, который знает больше, чем хотел бы знать.
  
  - Ты не понимаешь, дитя ночи, - тихо сказала Ниоме. - Конечно Аталь её спутник. Я знаю это давно. Я знала с того дня, когда трёхлетняя Кайла упала в воду и он поднял её на поверхность. Я видела, как завязалась связь - тонкая, серебристая нить между девочкой и змеем, видимая только моему дару. Я знала и молчала. Спутник-зверь для озарённой не лучший вариант, когда зверь этот тысячелетний морской змей, способный поднять шторм и расколоть скалу. Но не катастрофа. Звери живут рядом с озарёнными, делят силу, защищают. Пока он был змеем всё было терпимо.
  
  Она помолчала. Пальцы её устало легли на амулет.
  
  - Но потом он обрёл человеческий облик. И с ним человеческие чувства. Обострённые, яркие, сильнее, чем у любого из нас. Он не просто хочет быть рядом, как хочет быть рядом зверь. Он любит. По-человечески. С человеческой болью, с человеческим страхом потери. И это всё изменило.
  
  Ниоме посмотрела на Наиру, не отводя взгляда.
  
  - Аталь - божественный зверь. Он почти бессмертен. Он жил тысячу лет до Кайлы и проживёт тысячу после. А Кайла - человек. Она состарится, ослабеет и в конце концов умрёт. Как умирают все люди. Через шестьдесят лет. Через семьдесят. Может, через восемьдесят, если богиня будет милостива. И когда это случится...
  
  Голос её дрогнул.
  
  - Когда это случится, он обезумеет. Его человеческое сердце, молодое, горячее, не знающее, как пережить потерю, разорвётся от горя. А его сила, древняя, огромная, не знающая предела, хлынет наружу. Он разрушит всё вокруг. Бухту, деревню, скалы, людей. Многие погибнут. Жемчужная бухта исчезнет - останется мёртвая пустота, выжженная камнем и солёной водой. А сам Аталь... - она закрыла глаза, - сам он будет проклят. Божественный зверь, обезумевший от человеческого горя, станет демоном, чудовищем, несущим разрушение, пока кто-нибудь, через годы, через столетия, не найдёт способ его убить. Это не должно случиться.
  
  - Но это же не обязано случиться, - сказала Наира и в голосе её, прежде уверенном, появилась трещина. - Вы не можете знать наверняка...
  
  - Я видела это, - сказала Ниоме и голос её стал твёрдым, как камень жемчужных ворот. - Мой дар тьмы показал мне. Не раз и не два - много раз. Видение приходит каждую ночь с тех пор, как он обрёл облик. Всегда одно и то же: старая Кайла на берегу, седая, маленькая, её глаза закрываются и рядом - он, юный, прекрасный, не постаревший ни на день Он кричит и крик его раскалывает скалы, море поднимается стеной, свет гаснет и всё превращается в пустоту.
  
  Наира молчала. Она знала цену видениям, в храме их учили читать знаки богини и видения, приходящие каждую ночь, не бывают ложными. Они могут быть неполными, могут быть истолкованы неверно, но ложными не бывают.
  
  - Пока их связь ещё не так сильна, - продолжала Ниоме, - пока не поздно, нужно чтобы Кайла уехала. Чем дальше, тем лучше. Они будут страдать, оба, я знаю. Связь будет рваться больно, как рвётся живая ткань. Но со временем она ослабеет, истончится, оборвётся. Аталь будет страдать, будет бушевать, но он змей, он древний, он переживёт. Через десятилетия боль утихнет и он останется собой. А Кайла...- она сглотнула, - Кайла будет далеко, в безопасности, с мужем, с детьми, с жизнью. С человеческой жизнью. Она забудет. Люди умеют забывать. Это наш дар.
  
  - Это жестоко, - тихо сказала Наира.
  
  - Да, - кивнула Ниоме. - Жестоко. Но возможно необходимо.
  
  И по тому как дрогнул голос старой жрицы на слове "возможно", Яромир понял: Ниоме не была уверена. Она была напугана. Напугана видением, напугана будущим, напугана собственным решением. Она делала то, что считала единственно верным, но часть её молила, чтобы кто-нибудь сказал ей, что она неправа.
  
  Сархан молчал. Он молчал с того момента, как Ниоме начала говорить и лицо его, обычно непроницаемое, менялось. Яромир наблюдал за ним и видел, как гаснет в тёмных глазах огонь сказочника, как сходит с лица выражение уверенности, как что-то другое проступает сквозь привычную маску. Сархан слушал про разлуку, про боль, про связь, которую рвут, как живую ткань и Яромир видел, что он слышит не только про Аталя.
  
  - Нет, - сказал Сархан.
  
  Одно слово. Негромкое, но такое твёрдое, что Ниоме замолчала на полуслове.
  
  - Вы не можете так поступить, - продолжал он, голос его был хриплым, непривычно хриплым. Яромир понял, что Сархану трудно говорить, что каждое слово проходит через что-то внутри него, через ту боль, которую он носил в себе и никому не показывал. - Это неправильно.
  
  Он подался вперёд и его тёмные горящие глаза встретили взгляд Ниоме.
  
  - Кайла озарённая. Она рождена с даром тьмы, я это вижу, Наира это видит. И что вы делаете? Вы её не учите. Она не знает, что она озарённая, не знает, что такое спутник, не знает, какая сила спит в ней. Мало того, что вы держите её в неведении, вы хотите разлучить её со спутником. С тем единственным существом, которое связано с её силой, которое делит с ней дар, которое защищает её.
  
  - Я пытаюсь защитить...
  
  - Его, - закончил Сархан. - Вы пытаетесь защитить его. Не её.
  
  Ниоме замерла. Амулет на её груди ярко вспыхнул и погас.
  
  - Я знаю, - тихо сказал Сархан. - Я вижу, как вы смотрите на бухту, а не на Кайлу. Вы боитесь не за внучку. Вы боитесь за змея. За то, чем он станет, когда она умрёт. Вы любите их обоих и вы выбираете спасти его ценой её счастья.
  
  Ниоме не ответила. Но по тому, как опустились её плечи, Яромир понял: Сархан попал точно.
  
  - Послушайте, - Сархан заговорил быстрее, горячее, слова его лились потоком. В них была не логика мудреца, а горячность человека, который знает, о чём говорит, потому что прожил это сам. - Кайла - озарённая, а Аталь - её спутник, божественный зверь. Он делит с ней свою огромную силу. Она не проживёт обычную человеческую жизнь, она проживёт долго, очень долго, может быть, столетия. Связь со спутником такой силы меняет озарённого, питает, поддерживает. У них будут долгие годы вместе. Долгие, счастливые годы, за которые Аталь научится быть человеком, по-настоящему, до конца. Он быстро учится, вы сами говорили. Он поймёт, что у людей есть конец. У неё будет время подготовить его. Мягко, бережно, как она успокаивала его на берегу, когда он впервые обрёл облик.
  
  Он помолчал.
  
  - Аталь - божественный зверь, - сказал он тише. - Он древний, и путь его - путь древнего существа. Смерть спутника - это одно из его испытаний. Часть его дороги. Каждый божественный зверь, что обретает облик, должен пройти через это - через человеческую любовь, через человеческую потерю, через горе и через принятие. Это его путь к тому, чтобы стать кем-то большим - божеством в свите богини Ночи, духом-хранителем, вечным защитником. Не мешайте ему.
  
  Ниоме смотрела на Сархана, как смотрят на человека, сказавшего то, что боялись услышать и надеялись услышать одновременно.
  
  - Красивые слова, лунный, - сказала она наконец и голос её был усталым. - Красивые и может быть мудрые. Но я видела его безумие. Я видела, что случится. Видение не лжёт.
  
  - Видение показывает возможное, - сказал Сархан. - Не неизбежное.
  
  - Ты молод, - покачала головой Ниоме. - Ты не знаешь, какова цена ошибки.
  
  - Я знаю, какова цена разлуки, - ответил Сархан и голос его стал совсем тихим. - Я знаю, что делает с человеком потеря тех, кого любишь. Разлука не лечит. Она калечит. Вы разорвёте их связь и Кайла не забудет, люди не умеют забывать то, что имеет значение. Она будет жить с мужем, которого не выбирала, на берегу, которого не знает и каждую ночь ей будут сниться зелёные глаза и тёплая вода бухты. А Аталь не побесится и не успокоится. Он будет ждать. Тысячу лет. И ожидание превратится в безумие вернее, чем горе.
  
  - Уже поздно рассуждать, - сказала Ниоме, голос её окреп, стал твёрже, словно она хваталась за собственное решение, как за канат над пропастью. - Её жених уже здесь. Он приплыл вчера. Хороший юноша, достойный. Он тоже озарённый тьмой, как Кайла. Он видел её во сне, ещё до того, как я его нашла. Они предназначены друг для друга, так говорит его дар. Он заберёт её, увезёт на дальний берег и змей...
  
  - Нет, - сказал Яромир.
  
  Все повернулись к нему. Яромир сидел на циновке и его лицо, обычно мягкое, открытое, солнечное, было другим. Твёрдым. Лицом человека, который не умеет отступать, когда чувствует, что дело неправое.
  
  - Так не может быть правильно, - сказал он. - Я плохо понимаю нахрейнский и не разбираюсь в божественных зверях и в дарах тьмы. Но я вырос в святилище и меня учили отличать доброе от дурного. И вот что я вижу: девочка любит змея, змей любит девочку и вы хотите их разлучить, потому что боитесь того, что будет через шестьдесят лет. Но через шестьдесят лет может случиться что угодно, а боль - вот она, сейчас. Здесь. И жених, которого никто не звал и которого Кайла не хочет - он тоже здесь, сейчас. И это неправильно. Я это чувствую. Моя дорога говорит мне, что это неправильно.
  
  Ниоме открыла рот, чтобы ответить, чтобы возразить, чтобы сказать что-то мудрое и тяжёлое, но Сархана уже не было.
  
  Он вскочил одним рывком, мгновенно, как вскакивал всегда, когда решение принималось телом раньше, чем головой, и бросился из дома. Его шаги простучали по каменному уступу, потом по тропинке вниз и через мгновение Яромир услышал, как серебряные украшения в его косах звенят, удаляясь - вниз, к морю, к жемчужным воротам.
  
  - Куда он?! - вскочила Наира.
  
  - К Аталю, - сказал Яромир. Он уже стоял на ногах. - К Кайле. Предупредить.
  
  Ниоме побледнела.
  
  - Остановите его, - сказала она. - Вы не понимаете, жених уже...
  
  Но Яромир уже бежал за Сарханом, а Наира за Яромиром. И старая жрица осталась одна, на каменном уступе, с остывающим чаем и амулетом, пульсирующим на груди тёмным, тревожным ритмом.
  
  Глава 26. Жених
  
  Когда Сархан выбежал на берег, воздух уже пах бедой.
  
  Море, вчера ещё тихое, ласковое, бирюзовое, волновалось. Злые волны бились о скалы жемчужных ворот, белая пена летела вверх и вода, обычно прозрачная до самого дна, стала мутной, тёмной, непроглядной. В небе, ещё час назад чистом, стремительно собирались чёрные тяжёлые тучи. Ветер дул рывками, то стихал, то налетал с яростью, срывая листья с деревьев и в этом ветре была сила. Чужая, тёмная, звериная.
  
  Аталь чувствовал угрозу. И море отвечало ему.
  
  На берегу, у кромки воды, стояли двое - Кайла и Аталь. Спиной к морю, лицом к опасности. Кайла - маленькая, босая, в лёгком платье, с чёрными волосами, которые ветер рвал из косы. Аталь - рядом, чуть впереди, заслоняя её собой, его зелёные глаза горели тем нечеловеческим огнём, какого Сархан не видел даже вчера ночью. Юноша исчез. Остался змей - древний, могучий, готовый убивать.
  
  А напротив них, в двадцати шагах, стоял жених.
  
  Сархан увидел его и понял всё мгновенно, как понимают воины, привыкшие читать обстановку с первого взгляда. Высокий, красивый юноша, чуть старше Кайлы, смуглый, с резкими чертами лица и тёмными горящими глазами. Одет в хорошее дорожное платье, дорогое, измятое морским путешествием. На поясе короткий меч. А вокруг него тьма, яростная, клубящаяся, хлещущая во все стороны. Озарённый тьмой. Сильный. Молодой. И совершенно вне себя от ярости.
  
  Они уже ругались.
  
  - Она моя! - кричал жених, голос его срывался и тьма вокруг его рук пульсировала, сгущалась, готовая ударить. - Моя дорога привела меня сюда! Я видел её во сне! Отойди от неё, чудовище!
  
  - Она не хочет с тобой идти, - отвечал Аталь, голос его был низким, вибрирующим, змеиным и за его спиной море вздымалось всё выше и волны бились о скалы, как кулаки о стену. - Уходи. Ты её не заберёшь.
  
  Сила тьмы заструилась между ними, чёрные, клубящиеся щупальца с одной стороны, и зеленоватое, морское сияние с другой, и обе силы потянулись друг к другу, как тянутся навстречу два клинка перед ударом. Сархан понял, что через секунду они столкнутся, и тогда - тогда будет плохо. Очень плохо. Двое озарённых, бьющих друг друга в полную силу на берегу, у жемчужных ворот, где под водой спит тысячелетняя мощь морского змея...
  
  Сархан не думал. Тело решило за него.
  
  Серебряная сила ослепительно хлынула от его ладоней и между женихом и Аталем возникло зеркало. Серебряное, чистое, отражающее обе силы, как стена отражает волну. Тьма жениха ударила в зеркало и отскочила назад и зеленоватая мощь Аталя разбилась о него же. Обе силы рассыпались брызгами и осколками и юноши пошатнулись.
  
  - Яромир! - крикнул Сархан и голос его звенел от напряжения. Серебряный щит дрожал и Сархан чувствовал, как обе силы давят на него с двух сторон, пытаясь пробиться. - Помоги! Я же их не удержу!
  
  Яромир и Наира выбежали на берег в следующее мгновение - Яромир впереди, Наира чуть позади, задыхающаяся от бега. Яромир не стал спрашивать, что происходит, он видел. Поднял обе ладони и пустил золотую силу в щит Сархана, серебро вспыхнуло золотом и стена между противниками стала непроницаемой, двойной, серебряно-золотой, слепящей, и обе силы, давившие на неё, отхлынули, как волна от утёса.
  
  - Прекратите! - голос Наиры перекрыл рёв ветра и грохот волн. Маленькая фигурка в степной одежде, без шапочки, с чёрными волосами, бьющимися на ветру, встала между двумя щитами и её тьма, спокойная, глубокая, властная, разлилась вокруг неё, как чёрный плащ. - Озарённые! Дети одной богини! Не смейте сражаться друг с другом!
  
  Голос её был голосом жрицы ночи., чьё слово несёт в себе волю богини и чью волю не оспаривают. Даже ветер, казалось, стих на мгновение.
  
  - Она моя и я её заберу! - не унимался жених. Лицо его было перекошено яростью и тьма всё ещё клубилась вокруг его рук. - Мне всё равно, кто вы и что вы! Моя дорога привела меня сюда и я...
  
  - Кого ты заберёшь? - голос Кайлы разрезал воздух, как клинок.
  
  Все замолчали.
  
  Кайла стояла рядом с Аталем и её маленькая загорелая рука, с кольцом из ракушки на пальце, лежала на его руке, успокаивая, удерживая. Зелёные глаза Аталя всё ещё горели змеиным огнём, но присутствие Кайлы рядом, прикосновение её ладони , удерживало его от края. Спутник слышал своего озарённого. Даже сейчас.
  
  - Я не вещь, - сказала Кайла и голос её не дрожал, хотя Яромир видел, как побелели её пальцы на руке Аталя. - Ты не можешь меня просто взять. Без моего согласия. Я не знаю тебя. Я тебя в первый раз вижу. Я даже имени твоего ещё не услышала, - она чуть повысила голос, - а ты уже что-то требуешь. Кричишь. Пугаешь. Оскорбляешь моего спутника. Это так ты хочешь, чтобы я пошла с тобой?
  
  Жених замер. Рот его был открыт для следующего крика, но крик не вышел. Он стоял, тяжело дыша, тьма вокруг его рук медленно, нехотя таяла и в его яростных, горящих глазах мелькнуло что-то другое. Растерянность, может быть.
  
  - Ты на моей дороге, - сказал он и голос его, ещё секунду назад рвавший воздух, стал глуше, неувереннее. - Я видел тебя во сне. Каждую ночь. Ты предназначена мне. Моя дорога сказала...
  
  - Да что ты говоришь, - перебила Кайла и в голосе её зазвенела сталь - А я тебя - нет. Не видела. Мне не снился незнакомый юноша, кричащий и размахивающий руками. И ты мне не нравишься.
  
  Последние три слова упали в тишину, как камни в воду. Жених побледнел.
  
  - Ты слышал, - сказал Аталь, голос его был тихим, шипящим, голосом змея, говорящего человеческими словами. - Ты ей не нравишься. Уходи.
  
  - И не оскорбляй моего спутника, - Кайла сжала руку Аталя крепче. Яромир увидел, как пальцы их переплелись. - Он не чудовище. Он мой друг. Мой спутник. И я не позволю тебе называть его так.
  
  Жених стоял неподвижно. Ветер трепал его волосы, тьма вокруг него угасала, как угасают угли и его молодое, красивое, искажённое яростью лицо медленно разглаживалось, на нём проступало что-то другое. Не ярость. Не обида. Потерянность. Потерянность человека, который шёл по своей дороге, шёл уверенно и твёрдо и вдруг обнаружил, что дорога привела его не туда, куда он думал.
  
  - Да прекратите вы, - сказал Сархан, голос его звучал устало. Серебряный щит ещё мерцал между ними и поддержание его стоило сил. - Я устал вас держать. Отпустите силу и мы поговорим. Как люди. Словами. Без этого вот всего, - он обвёл рукой тучи, волны и остатки тёмных щупалец в воздухе.
  
  Жених повернулся к нему. Глаза его, ещё тёмные от отхлынувшей силы, смотрели на Сархана с недоумением и раздражением.
  
  - Ты вообще кто такой? - спросил он. - Почему ты вмешиваешься? Это не твоё дело.
  
  Сархан спокойно посмотрел на него , с той невозмутимостью, которая давалась ему легче всего.
  
  - Я? - переспросил он. - Я - могущественный лунный странник. Это, - он кивнул на Яромира, чьи ладони ещё светились золотом, - мой друг, солнечный богатырь. А это, - кивок в сторону Наиры, стоящей в облаке тьмы, как маленькая грозная богиня, - мудрая жрица ночи. Нас попросили помочь. И мы пытаемся помочь. Хотя некоторые это затрудняют.
  
  - Успокойтесь, - сказала Наира. - Все. Давайте действительно поговорим.
  
  Жених и Аталь отпустили силу , медленно, нехотя, как отпускают оружие люди, не доверяющие перемирию. Тьма вокруг жениха рассеялась окончательно и он остался просто юношей - высоким, измотанным, с обожжёнными от собственной силы пальцами. Зелёное сияние Аталя тоже угасло, но глаза его по-прежнему горели и он не отходил от Кайлы ни на шаг.
  
  Сархан и Яромир убрали щиты. Серебро и золото растаяли в воздухе и Яромир почувствовал, как дрожат руки, держать двойной щит было тяжелее, чем он ожидал. Море всё ещё волновалось и тучи по-прежнему затягивали небо, но ветер стих и грохот волн стал тише.
  
  Они стояли друг напротив друга на мокром песке - жених с одной стороны, Кайла и Аталь с другой. Сархан, Яромир и Наира - чуть в стороне, между ними. Все тяжело дышали.
  
  Первой заговорила Кайла.
  
  - Как тебя зовут? - спросила она.
  
  Голос её был ровным. Голосом человека, решившего дать другому шанс, несмотря ни на что. Жених посмотрел на неё и Яромир увидел, как изменилось его лицо. Ярость ушла. Осталось что-то другое, что-то уязвимое, открытое.
  
  - Я Дамир, - ответил он. - Дамир из Нарема, с дальнего берега.
  
  - И ты действительно видел меня во сне? - спросила Кайла.
  
  Дамир помолчал. Потом заговорил и голос его стал другим, голос человека, рассказывающего что-то сокровенное, что-то, чем не делился ни с кем.
  
  - Я видел тебя каждую ночь, - сказал он. - С тех пор, как мне исполнилось шестнадцать. Ты каталась на спине огромного змея, чёрного, с синими и зелёными отблесками на чешуе, и смеялась. Волосы твои были мокрыми, солнце блестело на воде и ты смеялась так, как будто... как будто счастливее тебя нет никого на свете. И я подумал, - голос его стал совсем тихим, почти шёпотом, - что ты самая красивая девушка, которую я когда-либо видел.
  
  Тишина. Волны тихо шуршали по песку.
  
  Кайла смотрела на него. Аталь смотрел на него. Наира смотрела на него. Сархан чуть наклонил голову - слушал.
  
  - Потом я узнал, что моя дорога ведёт сюда, - продолжал Дамир. - К жемчужной бухте. Я искал тебя. Долго, трудно. Переплыл море. Нашёл Ниоме, она сказала, что ты в опасности, что змей околдовал тебя, что я должен спасти тебя и увезти.
  
  - Если ты хочешь со мной познакомиться, - сказала Кайла и голос её смягчился, самую малость, - ты можешь остаться у нас. Пожить здесь. Увидеть, как мы живём. Но, - голос её окреп, - ты не будешь обижать моего спутника. Он не чудовище. Он мой друг. Мой самый близкий друг. И если ты хочешь быть рядом со мной, ты должен принять его тоже.
  
  Дамир посмотрел на Аталя. Аталь смотрел на Дамира. Зелёные змеиные глаза и тёмные человеческие - две пары глаз, между которыми стояла девушка с жемчугом в волосах.
  
  - Но достопочтенная Ниоме сказала, - начал Дамир и голос его стал неуверенным, как голос человека, чья картина мира только что дала трещину, - что я должен спасти тебя...
  
  - Меня не нужно спасать, - отрезала Кайла. - А если ты полезешь драться, - она посмотрела на него в упор и в её тёмных глазах её горело предупреждение, ясное и однозначное, - тебя ничто не спасёт.
  
  Дамир открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Кайлу. На Аталя. На трёх озарённых, стоящих в стороне, - на лунного странника с серебром в косах, на солнечного богатыря с золотыми волосами, на маленькую жрицу ночи с коброй за пазухой. Потом снова на Кайлу.
  
  И Яромир увидел по тому, как опустились его плечи, как разжались кулаки, как из глаз ушёл последний отблеск ярости и остался только растерянный, уставший, влюблённый мальчик, что буря кончилась.
  
  - Хорошо, - сказал он. - Я останусь. И не буду обижать твоего... спутника.
  
  Последнее слово он произнёс с усилием, как произносят слово, которое ещё не стало своим.
  
  Аталь смотрел на него, внимательно, немигающе, и в зелёных глазах змея что-то медленно, очень медленно менялось. Не доверие - для доверия было слишком рано. Но ненависть отступила. На полшага. На один вздох.
  
  Тучи над бухтой начали расходиться и в просвете между ними блеснул солнечный луч и упал на белый песок. Яромир подумал, что, может быть, его дорога тоже говорит что-то. Что-то про то, что не все истории заканчиваются боем. И что иногда самая трудная битва - это та, в которой нужно остановиться.
  
  Глава 27. Добрая сказка
  
  - Пойдём, - сказала Кайла. - Я покажу тебе бухту.
  
  Она сказала это прост, как говорят о вещах естественных и не требующих объяснений. Повернулась к Аталю, тот посмотрел на неё, один долгий, молчаливый взгляд зелёных глаз, в котором прошёл вопрос и пришёл ответ, и отступил на шаг. По его телу пошло зеленовато-голубое, мерцающее сияние. Очертания юноши дрогнули, потекли, как отражение в потревоженной воде и через мгновение юноши не было. Из волн, разбивая их тяжёлым телом, поднимался змей - огромный, чёрный, с чешуёй, переливающейся синим и зелёным, с головой размером с рыбачью лодку и глазами, горящими зелёным огнём. Он величественно развернулся в бухте и подставил Кайле спину.
  
  Дамир стоял и смотрел. Лицо его было белым.
  
  Кайла привычно положила одну руку на гладкую чешую змея, как кладут руку на плечо друга. А другую протянула Дамиру.
  
  - Пойдём, - повторила она. - Не бойся. Он не укусит. Если ты будешь вести себя прилично.
  
  Дамир смотрел на протянутую руку. На змея. На руку. На девушку с жемчугом в мокрых волосах и тёмными глазами, в которых не было ни страха, ни сомнения, только спокойная, ровная уверенность человека, стоящего на своей земле, рядом со своим спутником и предлагающего чужаку войти в свой мир.
  
  Он взял её руку.
  
  Кайла помогла ему забраться на спину Аталя и сама села впереди, обхватив руками шею змея. Дамир сидел позади, вцепившись в гребень на спине, бледный, но не отпускающий руку Кайлы.
  
  Аталь мягко скользнул в воду и они уплыли, маленькая бронзовая девушка, высокий бледный юноша и древний чёрный зверь между ними, растворились в бирюзовой воде бухты и только расходящиеся волны указывали, где они были.
  
  Трое стояли на берегу и смотрели им вслед.
  
  - Они его не утопят? - с сомнением спросил Яромир.
  
  - А это смотря по поведению, - усмехнулся Сархан. - Но если сегодня не утопят, то точно подружатся. Аталь не дурак. Он поймёт, что мальчишка тоже видит её во сне и тоже хочет быть рядом. А Кайла... - он помолчал, глядя на бухту, - Кайла сама разберётся. Она мудрее нас всех вместе взятых.
  
  - Это всё ещё может быть добрая сказка, - тихо улыбнулась Наира. Потом лицо её стало серьёзным. - А мы пойдём поговорим с Ниоме.
  
  Они поднялись по тропинке к деревне и с каждым шагом Наира шла всё увереннее. Яромир видел, как меняется её лицо - из мягкого, задумчивого оно становилось тем, с каким она говорила с просителями в храме Ночи, когда за её словами стояла не она сама, а нечто большее.
  
  Ниоме ждала их у дома. Стояла у входа, сцепив пальцы и амулет на её груди тревожно пульсировал. Она видела тучи, слышала грохот волн, чувствовала столкновение сил. И ждала худшего.
  
  Увидев троицу, целых, невредимых, без крови и без ярости, она выдохнула. Но тревога не ушла - перетекла во что-то другое, глубокое и горькое.
  
  - Они подружатся, - улыбнулась Наира, подходя. - Кайла увезла их обоих кататься на спине Аталя. Дамир был бледен, но держался. А дальше - как судьба сложится.
  
  - Но он не увезёт её, - Ниоме опустилась на каменную скамью у входа, плечи её поникли и она вдруг стала выглядеть тем, кем была на самом деле, - усталой старой женщиной, потратившей все силы на страх за тех, кого любит. - Всё было зря. Я искала Дамира, договаривалась, ждала, надеялась. А теперь...
  
  - Нет, - мягко сказала Наира, садясь рядом. - Не зря.
  
  Она помолчала, подбирая слова.
  
  - Ваше видение, достопочтенная Ниоме - это одно из возможных будущих. Только одно. Богиня показывает нам не то, что будет, а то, что может быть. И видение можно изменить - не силой, не заклинанием, а выбором. Каждый день мы делаем выбор, и каждый выбор меняет дорогу.
  
  Ниоме молчала, но слушала.
  
  - Возможно, ваше видение было о пути, где Кайла остаётся одна, - продолжала Наира. - Одна с Аталем, без семьи, без мужа, без детей. И когда она умрёт, старая, одинокая, Аталь останется совсем один. И тогда - да, тогда безумие. Потому что ему некого будет защищать, некого любить, не для кого жить. Но вы уже изменили это. Вы нашли Дамира. Вы привели его сюда. И он не чудовище и не похититель - он милый юноша, который видел Кайлу во сне и влюбился в её смех. Если всё сложится, а я верю, что сложится, потому что Кайла мудра и сердце у неё доброе, у неё будет семья. Муж, который примет её такой, какая она есть - со спутником, с силой, со всем. Дети. И когда придёт время... - голос Наиры стал совсем тихим, - когда Кайла состарится, она передаст своего спутника дочери. Или внучке. Связь не оборвётся, она перейдёт дальше, как переходит от матери к дочери свет лампы. И Аталь не останется один. И он переживёт смерть Кайлы - с болью, да, с горем, но не с безумием. Потому что рядом будет кто-то, кого он тоже любит. Кого она оставит ему.
  
  Ниоме молча смотрела на неё. Потом подняла руку и коснулась своего амулета. Чёрный камень пульсировал, но тише, мягче, словно и он слышал слова Наиры и успокаивался.
  
  - Ты не можешь знать этого, - сказала Ниоме и голос её был хриплым.
  
  - Нет, - согласилась Наира. - Не могу. Но я хочу верить в это. И это вполне возможно. Может быть более возможно, чем то, что вы видели. Потому что ваше видение было о мире, где Кайлу никто не любит, кроме Аталя. А теперь этот мир изменился. Дамир здесь. Мы здесь. Кайла знает, что она озарённая, знает, что Аталь - её спутник. И никто больше не мучается и не страдает без причины.
  
  Ниоме долго молчала. Ветер шевелил её седые волосы, перевитые лунным жемчугом, и лицо её было лицом женщины, смотрящей на новую дорогу после того, как старая рухнула под ногами.
  
  - Я тоже хочу верить в это, - тихо сказала она наконец.
  
  И в словах её Яромир услышал не поражение. Надежду. Маленькую, хрупкую, как росток, пробивающий камень.
  
  ***
  
  Они собрались уезжать в тот же день.
  
  Задерживаться не было нужды - Кайла и Аталь нашли свой путь, Ниоме нужно было время, чтобы принять и переосмыслить, а дорога к Долине Цветения ждала. Жители деревни снабдили их водой в новых бурдюках, свежими фруктами, вяленой рыбой и тем удивительным тонким хлебом, который мог храниться неделями. Ниоме вышла их проводить и Наира обняла её. Маленькая жрица ночи и старая жрица ночи, дитя подземного храма и дочь морской ночи стояли так мгновение и ничего не нужно было говорить.
  
  Они забрали коней, Аргуна, рыжего жеребца и Лейлу, навьючили припасы и выехали на дорогу, ведущую вдоль побережья на запад. Море блестело справа, бирюзовое, спокойное, как ни в чём не бывало, белый песок тянулся узкой полосой между водой и зеленью, чайки кричали и воздух пах солью и цветами.
  
  Они ехали молча, каждый в своих мыслях, когда Сархан натянул поводья.
  
  - Сзади, - сказал он, обернувшись.
  
  Из бухты, разрезая гладкую поверхность воды, к ним двигалось что-то большое. Чёрная голова змея поднималась над волнами, и на его широкой гладкой блестящей спине спине сидели двое. Кайла впереди, с мокрыми волосами и сияющим лицом. И, к удивлению всех, Дамир. Живой, целый, даже не бледный. Мокрый с головы до ног, с вытаращенными глазами и с выражением человека, пережившего что-то невообразимое и не вполне уверенного, что это ему не приснилось, но живой.
  
  Аталь подплыл к берегу и остановился на мелководье. Кайла спрыгнула с его спины и подбежала к всадникам.
  
  - Вы уезжаете! - воскликнула она, в голосе её было огорчение. - Мы хотели вас застать.
  
  Дамир сполз со спины змея, менее грациозно, чем Кайла, но без посторонней помощи, и встал рядом. Он был мокрым, босым, без меча, и на его молодом, красивом лице, ещё несколько часов назад перекошенном яростью, было выражение тихого, ошеломлённого счастья.
  
  - Достопочтенные озарённые, - сказала Кайла и голос её стал серьёзным, торжественным, - мы хотим поблагодарить вас. Вы остановили нас, пока не случилось ничего страшного. Если бы не ваши щиты... - она посмотрела на Дамира и тот опустил глаза, - мы бы покалечили друг друга. Или хуже.
  
  Аталь, всё ещё в облике змея, поднял голову над водой и посмотрел на троицу зелёными глазами. Потом медленно, осторожно придвинул морду к берегу и на мокром песке, перед копытами коней, легли три предмета. Три огромные, перламутровые раковины с приоткрытыми створками. Внутри каждой лежала жемчужина.
  
  Но не обычная. Не та, какую можно купить на рынке Мираха или в лавке Саймара. Каждая размером с голубиное яйцо, идеально круглая, светящаяся изнутри мягким, ровным, лунным светом, от которого тёплый воздух вокруг неё, казалось, мерцал. Лунный жемчуг. Настоящий, глубинный, из тех, что ныряльщицы находят раз в жизни, если находят вообще.
  
  - На память, - тихо сказал Дамир и голос его был другим, мягким, смущённым, совсем не похожим на тот, каким он кричал час назад. - От нас троих.
  
  Яромир спешился, принял раковину и посмотрел на жемчужин. Она лежала на перламутровой подушке и светилась, как маленькая луна, упавшая в ладонь.
  
  - Спасибо, - сказал он.
  
  Наира приняла свою молча, прижала к груди и кивнула.
  
  Сархан взял раковину, повертел в руках, посмотрел на жемчужину, потом на Аталя. Змей смотрел на него зелёными глазами и в этих глазах было что-то, чего Сархан не видел прежде. Благодарность.
  
  - Береги их обоих, - тихо сказал Сархан змею. - Оба стоят того.
  
  Аталь моргнул и опустил голову. Может быть, это был кивок. А может быть - поклон.
  
  Они ехали вдоль побережья, и жемчужная бухта оставалась позади - маленькая, сверкающая, как драгоценный камень в оправе зелёных холмов. Кайла и Дамир стояли на берегу и махали им вслед. Аталь лежал на мелководье, чёрный и огромный, его зелёные глаза следили за тремя всадниками, пока те не скрылись за поворотом.
  
  Наира обернулась последней.
  
  - Добрая сказка, - сказала она тихо.
  
  - Лучшая, какую я слышал, - ответил Сархан.
  
  - Она ещё не закончилась, - сказал Яромир.
  
  Сархан посмотрел на него и улыбнулся.
  
  - Ни одна хорошая сказка не заканчивается, солнечный, - сказал он. - Хорошие сказки просто переходят в другие.
  
  И они поехали дальше по дороге вдоль моря, под синим небом Вольных Берегов, с лунными жемчужинами в сумках - двое названных братьев и сестра, навстречу цветку, и дороге, и всему, что ждало впереди.
  
  Глава 28. Лаэриш
  
  Дорога от побережья вела вверх.
  
  Постепенно море отступало. Сначала оно ещё виднелось в просветах между холмами, далёкая синяя полоска на горизонте, потом исчезло и солёный ветер сменился другим, сухим, пахнущим нагретым камнем и горными травами. Тропическая зелень побережья уступала место другой растительности - невысоким, корявым деревьям с серебристыми листьями, колючим кустам, цветущим мелкими яркими цветами, каменистым лугам, на которых паслись стада коз под присмотром мальчишек-пастухов.
  
  Перед ними раскрывалась горная часть Вольных Берегов, с красными скалами и глубокими ущельями, с торговыми тропами, вьющимися по склонам, с маленькими поселениями, лепящимися к камню, как ласточкины гнёзда. Люди здесь были другими - не бронзовые островитяне жемчужной бухты, а смуглые горцы, молчаливые и настороженные, но не враждебные. Они провожали трёх всадников взглядами из-под низких соломенных навесов, и иногда кто-нибудь из стариков поднимал руку в приветствии.
  
  Ехали они в привычном ритме, устоявшимся за седьмицы пути. На рассвете в дорогу. Утром - отвар Сархана, приготовленный на углях, со степными травами, вкус которых Яромир когда-то считал странным, а теперь не мог представить утро без него. В полуденный зной - привал, обед Яромира, сон Сархана. К вечеру - снова дорога, пока не начинало темнеть. Ночью - ужин, звёзды и разговоры, если Сархан был в настроении рассказывать сказки, или тишина, если не был.
  
  На привале, в тени скалы, нависающей над дорогой козырьком, у ручья, сбегающего по камням, они развернули карты. И златоборскую Яромира, и подробную, полученную от Салима.
  
  Яромир водил пальцем по тонким линиям дорог, сверяя их с окрестностями.
  
  - Пойдём дальше в Лаэриш? - спросил он. - Вот он, второй город Вольных Берегов. Два-три дня пути, если через перевал. По карте - торговый город, больше Саймара, у подножья горного хребта.
  
  - Почему бы и нет, - Сархан пожал плечами, - если маленькая госпожа не против.
  
  - Конечно я не против, - Наира подалась вперёд и её чёрные глаза загорелись тем особенным огнём, который появлялся в них, когда речь заходила о чём-то, прочитанном в книгах и ещё не виденном наяву. - Там же звёздные кристаллы! Я много о них читала в храмовой библиотеке, но никогда не видела. Говорят, они растут глубоко под землёй, в особых породах и светятся в темноте всеми цветами радуги и каждый кристалл уникален...
  
  - Вот именно, звёздные кристаллы, - закивал Яромир. - Хочу купить. На подарки.
  
  - Невесте своей? - спросил Сархан, не открывая глаз.
  
  - Да, Ладушке, - мечтательно улыбнулся Яромир. Взгляд его стал далёким, устремлённым куда-то за горизонт, за горы, за море, туда, где в святилище среди священных дубов девушка с толстой светлой косой отсчитывала дни. - И любимой сестре, конечно, - он протянул руку и обнял Наиру за плечи.
  
  - У тебя есть невеста? - Наира посмотрела на него снизу вверх с таким удивлением, будто он сообщил, что умеет летать. - Ты не рассказывал!
  
  - Ну, почти, - Яромир покраснел от шеи до корней золотых волос и уши его стали розовыми, как всегда, когда речь заходила о Ладе. - Она ещё не невеста. Вот вернусь - пошлю сватов. Она обещала ждать. Пять зим и пять вёсен.
  
  - Пять зим и пять вёсен, - тихо повторила Наира. - Это красиво. Расскажешь мне о ней?
  
  - Расскажу, - улыбнулся Яромир. - По дороге расскажу. Она самая лучшая, Наира. Ты бы с ней подружилась, я уверен.
  
  - Тогда конечно поедем в Лаэриш, - сказала Наира, решительно возвращаясь к карте. - Звёздный кристалл - лучший подарок для невесты, они приносят счастье в дом, так написано в одной из наших книг. - Потом глаза её вспыхнули снова и голос зазвенел. - И потом, говорят, там можно спуститься в шахту и увидеть, как растут эти кристаллы! Своими глазами! В библиотеке храма Ночи нет ни одного точного описания этого процесса, представляете? Ни одного! Все пишут с чужих слов, а я могу описать это первая!
  
  - Первая, - повторил Яромир.
  
  - Первая жрица ночи, увидевшая рост звёздных кристаллов, - Наира уже не сидела, а почти подпрыгивала на месте. - Я сделаю зарисовки. Записи. Может быть, даже возьму образцы породы для храмовой коллекции. Это будет...
  
  - Бесценный вклад в сокровищницу знаний, - подсказал Сархан, не открывая глаз.
  
  Наира посмотрела на него подозрительно, но подвоха не обнаружила.
  
  - Именно, - кивнула она.
  
  - Хорошо, - сказал Сархан. Он лежал на земле по своей привычке, растянувшись во весь рост рядом с костром, подложив руку под голову, с Карой, дремлющим на камне рядом. - Значит, Лаэриш.
  
  Наира убрала карту и посмотрела на Сархана. Внимательно, цепко, тем взглядом, от которого Сархан обычно закрывал глаза, как закрывал их сейчас. Но Наиру это не останавливало. Она видела то, что видела: тёмные круги под его глазами, бледность под загаром. Он не спал. Не спал по-настоящему, дремал днём, урывками, но ночной сон, глубокий, восстанавливающий, был для него закрыт. Кошмары приходили каждую ночь, без пропусков и он либо вскакивал и убегал, как в Саймаре, либо лежал с открытыми глазами до рассвета.
  
  - Старший брат, - тихо сказала Наира, касаясь его плеча. Прикосновение было лёгким, осторожным, но Сархан дёрнулся - едва заметно, как дёргается человек, привыкший к боли и ожидающий её отовсюду. - Ты давно не спал. По-настоящему. Тебе нужно отдохнуть.
  
  Сархан не открыл глаз.
  
  - Я могу дать тебе снотворное зелье, - продолжала Наира, её голос стал ещё мягче. - Настой чёрного лотоса, как тогда, на ладье. Ты уснёшь без снов. Хотя бы на несколько часов.
  
  - Не стоит, маленькая госпожа, - Сархан улыбнулся, не открывая глаз, улыбка его была мягкой, тёплой и Наира ненавидела эту улыбку, потому что за ней прятался отказ. - Не так уж я устал. Я так полежу.
  
  - Ты устал, - сказала Наира.
  
  - Я так полежу, - повторил Сархан.
  
  Яромир вздохнул, помешивая похлёбку. Он не стал вмешиваться. Он уже понял, что с Сарханом спорить бесполезно. Не потому, что степняк был упрям, а потому, что упрямство Сархана было другого рода. Не упрямство гордости, не упрямство самоуверенности, а упрямство человека, несущего груз, который не может разделить. Кошмары были его грузом. Его болью. Его проклятием - настоящим или выдуманным, какая разница. И он нёс его сам, потому что не умел иначе и принять помощь было для него труднее, чем проломить горящую крышу голыми руками.
  
  Яромир принял эту странность названного брата. Как принимают дождь, или ветер, или ночь: не потому, что нравится, а потому, что так есть. Сархан не спит по ночам. Сархан не говорит о кошмарах. Сархан отказывается от помощи. Это - часть него, как серебро в косах, как лунная дорога, как тихая улыбка, за которой прячется бездна.
  
  - Обед готов, - сказал Яромир, разливая похлёбку по мискам. - Просыпайся, лунный. Ешь, а потом поедем. К вечеру доберёмся до перевала, если повезёт.
  
  Сархан открыл глаза, мгновенно, без перехода от сна к бодрствованию, потому что он и не спал, сел, принял миску и начал есть.
  
  Наира села рядом с ним, прислонившись плечом к его плечу. Он не отстранился.
  
  Они ели молча и тишина между ними была привычной и тёплой. Искра мурлыкала в сумке, Кара дремал на камне, Аргун щипал траву у ручья, рыжий жеребец стоял рядом и смотрел на Аргуна с тем робким почтением, которое так и не перешло в дружбу и Лейла паслась чуть поодаль, спокойная и невозмутимая.
  
  Потом они собрались и двинулись в путь, вверх, к перевалу, к Лаэришу, к звёздным кристаллам. Красная каменистая дорога стелилась под копытами, жаркое яркое солнце висело над головой и Яромир ехал и думал о Ладе.
  
  О том, как привезёт ей звёздный кристалл, самый красивый, какой только найдёт. О том, как она засмеётся и прижмёт его к груди. О том, как он скажет: "Я вернулся, Ладушка, и привёз подарки, и пришлю сватов, как обещал". О пяти зимах и пяти вёснах, из которых прошла пока только одна зима и одна весна.
  
  О том, что дорога длинна, а сердце помнит.
  
  ***
  
  Лаэриш открылся перед ними внезапно за поворотом горной дороги, за последним перевалом, и все трое придержали коней.
  
  Город стоял в широкой котловине между двумя горными хребтами и его высокие стены, сложенные из тёсаного камня цвета старого мёда охватывали его ровным и непрерывным кольцом, без единой бреши. За стенами теснились дома, тоже каменные, с плоскими крышами, с узкими окнами, строгие и красивые, без излишеств, но с той особенной, выверенной гармонией, какая бывает у строений, возведённых мастерами, знающими цену каждому камню. Прямые, широкие улицы, мощённые гладкими плитами, сходились к центру, как спицы колеса, и в центре...
  
  Яромир увидел его первым и замер.
  
  Храм Солнца.
  
  Он возвышался над городом, как корона над головой, огромный, белокаменный, с колоннами, уходящими в небо и с куполом, покрытым листовым золотом, горящим на солнце так ослепительно, что больно было смотреть. Совсем не похожий на святилище в Златоборье, никаких дубовых рощ, никаких бревенчатых теремов, никакого мха и тёплого дерева, но это был храм Солнца. Яромир чувствовал это кожей, костями, золотой силой внутри себя, которая вдруг вспыхнула и загудела, как гудит струна, отзываясь на родную ноту.
  
  - А здесь, значит, чтут солнце, - тихо сказал он, осматриваясь.
  
  Золотые знаки на стенах домов, солнечные диски над дверями, тонкая золотая нить, вплетённая в ткань одежды прохожих, всё говорило об одном. Солнце. Но другое солнце, не златоборское, жёсткое, жгучее, южное, солнце пустыни и раскалённого камня, не ласкающее, а испепеляющее.
  
  Люди здесь были не похожи ни на кого из тех, кого они встречали прежде. Меднокожие, с красноватым отливом, словно солнце впечаталось в их кожу навсегда. Точёные, резкие черты лица, с высокими скулами и прямыми носами. Чёрные прямые гладкие волосы, у мужчин перехваченные золотыми обручами, у женщин уложенные в сложные причёски, скреплённые длинными золотыми шпильками. Светлая одежда из тонкого хлопка и льна, белая и кремовая, без ярких красок. И украшения - множество украшений, у всех, без исключения. На обнажённых руках и у женщин, и у мужчин было нанизано столько браслетов, что при каждом движении воздух наполнялся тихим, мелодичным звоном и казалось, что весь город тихо поёт.
  
  Говорили они на языке, какого никто из троих не знал, резком, гортанном, с щёлкающими согласными и долгими, протяжными гласными. Но выяснилось, ко всеобщему облегчению, что нахрейнский здесь понимают. Упорные, неутомимые купцы из Нахрейна, для которых не существовало слишком далёких городов и слишком трудных дорог, добирались и сюда и за столетия торговли нахрейнский стал языком коммерции и общения с чужаками.
  
  Они даже нашли в Лаэрише торговый дом Фарухов.
  
  Небольшой, скромный по сравнению с саймарским, каменное здание у рыночной площади с кованой вывеской на нахрейнском и местном языках, но настоящий торговый дом, с конторой, складом, гостевыми комнатами и караванным двором. Управляющий, немолодой нахрейнец с аккуратной бородкой и цепким взглядом торговца, прочитал письмо Салима ибн Фаруха, поднял брови, перечитал ещё раз и посмотрел на троицу с выражением человека, увидевшего легенду во плоти.
  
  - Спасители Саймара, - сказал он, прижав ладонь к сердцу. - Честь для нашего дома. Всё, чем мы располагаем, к вашим услугам.
  
  Им выделили комнаты, роскошные, по меркам торгового дома: каменные стены, ковры на полу, широкие окна с видом на горы и на золотой купол храма. Горячая вода, настоящая, колодезная, нагретая на огне, была доставлена быстро и в изобилии.
  
  Они вымылись, переоделись в чистое. Наира снова надела степную одежду Назира, проверила шапочку от дурного глаза, убедилась, что медальон спрятан под рубахой, и были готовы исследовать город.
  
  Но прежде чем они вышли, управляющий задержал их у двери.
  
  - Простите, достопочтенные озарённые, - сказал он и в голосе его прозвучала нотка, от которой Яромир насторожился. - Могу ли я сказать вам несколько слов? Для вашей безопасности.
  
  - Говори, - кивнул Сархан.
  
  Управляющий помялся. Потом заговорил тише, осторожнее, поглядывая на дверь, как человек, не желающий, чтобы его слышали лишние уши.
  
  - Будьте осторожны в Лаэрише, достопочтенные. Это город Солнца. Здесь солнце - единственный бог, единственная сила, единственный закон. Храм Солнца правит городом и жрецы его... - он подбирал слова, - строги в своей вере.
  
  Он посмотрел на Яромира, на золотые волосы, на синие глаза, на мягкое золотое сияние, которое невозможно скрыть.
  
  - Достопочтенному Яромиру здесь будут поклоняться, - сказал он. - Озарённый солнцем в городе Солнца - это благословение, дар, знак небес. Его примут как посланника. Ему будут оказывать почести.
  
  Потом он перевёл взгляд на Сархана и на Наиру. И голос его стал ещё тише.
  
  - А остальным... лучше не выделяться. К простым людям, не имеющим силы, торговцам, путникам, ремесленникам, они терпимы. Но чужую силу не любят. Луна и тьма здесь считаются... - он замялся, - враждебными. Не приемлемыми. Опасными.
  
  - На сколько не любят? - спросил Сархан, и голос его был ровным, спокойным, но Яромир видел, как чуть сузились его глаза.
  
  Управляющий посмотрел на него - прямо, без увёрток.
  
  - За демонстративное поклонение другим богам они сжигают, - сказал он. - На площади перед храмом. Публично. И демонстрация чужой силы приравнивается к поклонению.
  
  - Что-то мне здесь уже не очень нравится, - мрачно сказал Яромир.
  
  Он стоял у окна и золотой свет храма падал на его лицо, и лицо это, обычно открытое, тёплое, солнечное, было жёстким. Храм Солнца. Его бог, его сила, его свет. И этот свет здесь используют, чтобы жечь людей за то, что они молятся иначе. Что-то горькое поднялось в нём - не гнев, а что-то похуже гнева: разочарование. Как будто кто-то взял самое дорогое, что у него есть, солнце, тепло, золотой свет, и превратил в оружие.
  
  - Ладно, - Сархан усмехнулся и усмешка его была холодной, деловой, без обычной теплоты. - Мы просто пройдёмся по городу. Силу демонстрировать не будем. Поищем эти кристаллы, посмотрим что к чему и лучше уйдём отсюда от греха подальше. Я не буду лунным странником, я буду степным торговцем. Наира - мой брат Назир, мальчик без силы. Яромир - это Яромир, с ним ничего не сделаешь, он сияет, даже когда не хочет.
  
  - Мне это всё не нравится, - повторил Яромир.
  
  Но они всё-таки вышли в город.
  
  Лаэриш изнутри был ещё строже, чем снаружи. Прямые широкие улицы, вымощенные гладким камнем, были чистыми: ни мусора, ни грязи, ни того живого, пёстрого хаоса, каким дышали Мирах и Саймар. Люди двигались по ним упорядоченно, размеренно и звон браслетов на их руках был единственной музыкой. Добротные каменные лавки с аккуратно разложенными товарами не зазывали криками. Торговцы стояли у прилавков молча, и покупатели подходили молча, и сделки совершались тихо, быстро, без торга.
  
  Яромира узнавали мгновенно.
  
  Стоило ему ступить на главную улицу, как люди начали оборачиваться. Золотые волосы, синие глаза, мягкое золотое сияние, которое он не мог скрыть, даже если бы захотел, всё это было здесь не просто приметой чужака, а знаком. Священным знаком. Прохожие останавливались, прижимали ладони к сердцу и кланялись, глубоко, низко, с тем религиозным благоговением, от которого Яромиру стало не по себе. Одна пожилая женщина упала на колени прямо на мостовую и протянула к нему руки, на лице её были слёзы и она что-то быстро, горячо говорила на своём языке.
  
  - Она просит благословения, - тихо перевёл кто-то из прохожих на нахрейнский.
  
  Яромир наклонился, помог женщине подняться и коснулся её лба ладонью. Золотой свет вспыхнул и женщина вскрикнула, прижала руки к лицу и побежала прочь, оборачиваясь, плача и смеясь одновременно.
  
  - Видишь, - шепнул Сархан. - Тебе здесь будут поклоняться.
  
  - Мне это не нравится, - тихо ответил Яромир и по лицу его было видно, что он имеет в виду не поклонение.
  
  Наира шла рядом, маленький степной мальчик в шапочке от дурного глаза, незаметный, неприметный, с опущенными глазами. Сехра, обычно выглядывавшая из-за ворота, была спрятана глубоко, обвившись вокруг тела и Наира чувствовала её, тёплую, напряжённую, готовую к опасности. Тьма внутри неё была собрана, стянута, запечатана, как амулет в шёлковом мешочке, ни лучика, ни тени, ни намёка. Она была невидимой. И ей это не нравилось.
  
  Сархан шёл спокойно, лицо безразличное, серебро в косах прикрыто капюшоном накидки. Обычный степняк, каких много на торговых путях. Ничего примечательного. Но Яромир видел, как двигаются его глаза, быстро, цепко, отмечая каждого стражника на перекрёстке, каждого жреца в белых одеждах, каждый поворот, каждый переулок, каждый выход из города.
  
  Сархан считал пути отступления.
  
  - Пойдём к кристаллам, - тихо сказал Яромир. - Купим, что нужно, и уедем. Чем быстрее, тем лучше.
  
  Они двинулись через город, золотой купол храма сиял над ними, тени на мостовой были короткими и резкими и звон браслетов провожал их, как тихая, неотступная песня.
  
  Глава 29. Ловушка
  
  Они шли по торговым рядам мимо лавок с изделиями из камня, мимо ювелиров, работающих прямо у прилавков, мимо гончаров и ткачей. Лаэриш разворачивался перед ними городом мастеров, где каждая вещь была сделана с той строгой, точной красотой, какая рождается из многих поколений умелых рук. Но Яромир не смотрел на витрины. Не замечал ни тонкой резьбы по камню, ни золотых браслетов, ни даже звёздных кристаллов, мерцавших в глубине одной из лавок холодным радужным огнём. Он шёл, глядя прямо перед собой и лицо его было таким, каким Сархан видел его лишь перед боем, закрытым, сосредоточенным, с тяжёлой складкой между бровей.
  
  - Что случилось? - спросил Сархан, подстраиваясь под его шаг.
  
  Яромир не ответил сразу. Он шёл ещё несколько шагов молча и Сархан видел, как сжимаются и разжимаются его кулаки.
  
  - Моя дорога ведёт меня к этому храму, - наконец сказал Яромир. Голос его был глухим, тяжёлым, не похожим на обычный. - Я не хочу. Но я должен туда пойти. Я чувствую. С тех пор, как мы вошли в город, чувствую. Золотая сила тянет меня туда и чем ближе мы подходим, тем сильнее. Я не знаю, что там. Не знаю, зачем. Но дорога говорит и я не могу не послушать.
  
  - Ну, пойдём, - беззаботно сказал Сархан. - Посмотрим, что там у них. Может, ничего страшного. Храм солнца - это же твоё, солнечный. Может, они просто хотят познакомиться с настоящим озарённым, а не с этим своим золотым куполом.
  
  - Это может быть опасно, - тихо вставила Наира, шедшая чуть позади, маленький незаметный Назир с опущенными глазами. - Мы не знаем их обычаев, не знаем, чего они ожидают от озарённого. Если они решат, что Яромир - посланник их бога, они могут не захотеть отпускать его.
  
  - Опасно для троих озарённых? - хмыкнул Сархан. - Если что, великий воин Яромир нас защитит. Пять кораблей сжёг, сотню пиратов разоружил, город освободил. Что ему какие-то жрецы в белых тряпках.
  
  - Великому воину это всё не нравится, - тяжело вздохнул Яромир.
  
  Они пошли к храму. Дорога вела к нему сама - все улицы, все переулки, все проходы между домами сходились к центру города, как ручьи сходятся к реке. Чем ближе они подходили, тем шире становились улицы, тем выше дома, тем больше золотых знаков на стенах. И людей становилось больше: горожане в белом, с браслетами на руках, шли в том же направлении. Они несли дары, корзины с фруктами, кувшины с маслом, связки цветов, и звон браслетов сливался в сплошную, мерную мелодию.
  
  Храм рос перед ними, вырастал из-за крыш, как солнце из-за горизонта. Белые, гладкие колонны, толщиной в три обхвата, поднимались в небо, поддерживая портик, украшенный золотыми рельефами: солнечные диски, лучи, стилизованные пламенные языки. Купол, чистое листовое золото, без единой щели, горел так, что на него невозможно было смотреть. Перед храмом расстилалась широкая площадь, вымощенная белым камнем, ослепительным на солнце, и по краям её стояли храмовые стражники в белых одеждах с золотыми поясами, с копьями, наконечники которых сверкали на солнце.
  
  И посреди площади, Яромир увидел это и стиснул зубы, стоял столб. Каменный, обугленный.
  
  У белой широкой лестницы, ведущей к самому храму их остановили.
  
  Двое молодых служителей с бритыми головами и золотыми обручами на лбах выступили вперёд и сложили руки в ритуальном жесте. Они посмотрели на Яромира и глаза их расширились. Они поклонились, глубоко, до земли.
  
  - Достопочтимый озарённый может пройти, - сказал один из них на ломаном нахрейнском, не поднимая головы. - Храм приветствует посланника Солнца.
  
  Потом он выпрямился и посмотрел на Сархана и Наиру. Взгляд его изменился, из благоговейного стал холодным, жёстким, как камень площади.
  
  - А вам нельзя, - сказал он. - Осквернять храм своим присутствием.
  
  Слово "осквернять" упало в тишину, как камень в колодец.
  
  Сархан не дрогнул. Лицо его осталось безразличным, лицо степного торговца, привыкшего к тому, что в чужих землях чужие порядки. Но Яромир, стоявший рядом, видел, как чуть побелели костяшки его пальцев, стиснувших край накидки.
  
  Наира смотрела в землю. Маленький степной мальчик, незаметный, неприметный. Но под шапочкой от дурного глаза чёрные глаза горели тёмным, тяжёлым огнём.
  
  - Если ты должен - иди, - сказал Сархан, повернувшись к Яромиру. Голос его был ровным, спокойным, обычным. - Мы подождём.
  
  - Будь осторожен, - тихо сказала Наира. - Пожалуйста, Яромир. Мы тогда погуляем по городу, посмотрим кристаллы. Встретимся позже в торговом доме Фарухов.
  
  Яромир стоял на нижней ступени белой лестницы и смотрел на своих спутников. На спокойного Сархана, с капюшоном, прикрывающим серебро в косах. На Наиру, маленькую, незаметную, с опущенными глазами и сжатыми кулачками. Его названных брата и сестру. Луну и тьму. Тех, кого здесь, в этом городе, сожгли бы у столба посреди площади за то, что их сила не солнечная.
  
  Что-то горькое, тяжёлое поднялось у него в горле.
  
  - Я бы не пошёл, - сказал он, голос его был тихим, хриплым, полным тоски и решимости одновременно. - Но я не могу не пойти. Дорога тянет. Я чувствую - там что-то, что я должен увидеть. Или сделать. Я не знаю что.
  
  Он серьёзно посмотрел на них.
  
  - Будьте осторожны, - сказал он. - Оба. Никакой силы, никаких кинжалов, никаких кобр. Покупайте кристаллы, ешьте фрукты, ведите себя тихо. - Он посмотрел на Наиру. - Следи за ним, сестра. Не давай делать глупости. Пожалуйста.
  
  - Я само благоразумие, - притворно обиделся Сархан.
  
  - Вот именно поэтому я и прошу, - сказал Яромир и тень улыбки тронула его губы.
  
  Они постояли ещё мгновение, трое, на ступенях чужого храма, в чужом городе, под чужим солнцем. Яромир увидел, как Наира быстро, незаметно сжала руку Сархана. Сархан сжал в ответ. Маленький жест, невидимый для служителей, но Яромир увидел и от этого стало чуть легче.
  
  - Я вернусь, - сказал он. - Скоро вернусь. Ждите.
  
  Они попрощались и разошлись.
  
  Яромир повернулся и начал подниматься по белой лестнице, ступень за ступенью, навстречу золотому куполу и тому неведомому, что ждало его внутри. Служители шли впереди, каждый встречный жрец кланялся ему до земли. Золотой свет бежал по белому камню ступеней и Яромир думал, что солнце, которому он служит, не это солнце. Его солнце, тёплое, доброе, щедрое, не жжёт и не карает. Его солнце дарит ясность глазам, чтобы отличать доброе от дурного, как сказал Радомысл. И сейчас глаза его видели ясно. Яснее, чем хотелось бы.
  
  А Сархан и Наира пошли обратно к торговым рядам, к лавкам с кристаллами, к пёстрой, звенящей браслетами толпе.
  
  ***
  
  Они шли по торговым рядам, степной торговец в капюшоне и маленький степной мальчик в шапочке, двое среди многих, незаметные, неприметные. Без Яромира рядом, без его золотого сияния, притягивающего взгляды, на них никто не смотрел и Сархан был этому рад. Здесь, в этом городе, где за чужую силу сжигали на площади, невидимость была не маскировкой, а спасением.
  
  Наира тянула его за рукав, от лавки к лавке, от прилавка к прилавку, и глаза её над тканью шапочки горели неутолимым, книжным огнём, который Сархан уже знал и которому не умел противиться. Она рассматривала изделия местных мастеров, тонкую резьбу по камню, золотые браслеты, ткани, но искала одно.
  
  И нашла. Лавка со звёздными кристаллами стояла в конце ювелирного ряда, с каменным прилавком, на котором, на чёрном бархате, лежали они. Кристаллы. Наира замерла на пороге и рот её приоткрылся. Сархан увидел, как в её чёрных глазах вспыхнул свет.
  
  Кристаллы были прекрасны. Каждый, размером от ногтя до кулака, был уникален: одни вытянутые, как пальцы, другие круглые, третьи неправильной формы, похожие на застывшие капли. И каждый мягко светился изнутри, ровно, всеми цветами радуги: голубой переходил в зелёный, зелёный в золотой, золотой в розовый и все цвета текли и перетекали друг в друга.
  
  - Смотри, старший брат, - прошептала Наира, наклоняясь к прилавку. - Они наполнены силой. Поэтому и светятся. Чувствуешь? Каждый несёт в себе заряд. Не солнечный, не лунный, какой-то другой, смешанный. Как будто... - она нахмурилась, - как будто много разных сил слились вместе.
  
  - Красиво, - кивнул Сархан, разглядывая один из кристаллов - крупный, голубой, переливающийся в его пальцах. - Интересно, сколько времени нужно, чтобы они так наполнились. Или их кто-то наполняет?
  
  Он произнёс это легко, между делом, но Наира вскинула голову и посмотрела на него и Сархан понял, что попал в точку. Она тоже это почувствовала. Что-то в этих кристаллах было не так. Что-то в их свечении было... чужим. Живым. Как будто внутри каждого билось маленькое, пойманное сердце.
  
  Но прежде чем они успели обсудить это, за их спинами раздался мягкий голос, с лёгким местным акцентом:
  
  - Если достопочтенные гости хотят, я могу показать вам, как растут кристаллы и как их наполняют.
  
  Они обернулись. Перед ними стоял человек - местный, меднокожий, с точёными чертами лица и чёрными волосами, перехваченными золотым обручем. Одет он был проще, чем горожане, в рабочую одежду, запылённую каменной крошкой, но руки его были в браслетах, как у всех и улыбка была широкой и приветливой. Он говорил на нахрейнском хорошо, не идеально, но свободно, с правильными оборотами.
  
  - Вы правда можете показать? - Наира подалась вперёд и Сархан увидел, как вспыхнули её глаза, и понял, что проиграл, против этого огня он был бессилен.
  
  - А кто вы такой? - всё же спросил Сархан и в голосе его звучала привычная настороженность.
  
  - Я Джавад, торговец кристаллами, - человек прижал ладонь к сердцу и поклонился. - Как раз иду за созревшей партией. Они в шахте, недалеко от города, совсем рядом, полчаса верхом. Если пойдёте со мной, сможете увидеть, как растут кристаллы в породе и выбрать самые красивые из новой партии. Первыми. До того, как их привезут в город и цена утроится, - он подмигнул.
  
  Сархан смотрел на него. Привычка подсказывала: не доверяй чужакам. Но человек выглядел обычным торговцем, ни угрозы, ни фальши, ни той настороженности, какую Сархан чуял у людей, замышляющих недоброе. Просто торговец, зарабатывающий на том, что показывает чужакам шахту и продаёт им камни с наценкой. Таких он видел десятки.
  
  - Старший брат, - Наира потянула его за рукав, - ну пожалуйста. Давай посмотрим. Когда ещё выпадет такой случай? Я смогу описать, как растут кристаллы! Первая! Ни одна жрица храма Ночи этого не видела!
  
  Сархан посмотрел на неё и вздохнул.
  
  - Ладно, Назир, - сказал он. - Если ты просишь.
  
  Они взяли коней, Аргуна и Лейлу, из конюшни торгового дома и поехали за Джавадом. Кара парил где-то высоко, невидимый в белёсом от зноя небе.
  
  Шахта действительно была недалеко от города, за восточными воротами, по каменистой дороге, ведущей к горному хребту. Вход в неё был неприметным - тёмный провал в скале, укреплённый деревянными балками, с небольшой площадкой перед ним, где стояли телеги и бродили рабочие в запылённой одежде.
  
  На входе Джавад остановился и о чём-то быстро заговорил с рабочими на гортанном местном языке, которого ни Сархан, ни Наира не понимали. Сархан прислушался, пытаясь уловить хотя бы интонации, но разговор был коротким, деловым, рабочие кивали и поглядывали на двух чужаков без враждебности, скорее с любопытством.
  
  - Я всё уладил, - обернулся Джавад с улыбкой. - Можем заходить. Коней привяжите здесь, внутрь их не проведёшь.
  
  Сархан привязал Аргуна, погладил по морде и сказал тихо: "Жди. Мы скоро". Конь фыркнул и ткнулся мордой ему в плечо.
  
  Они шли по переходам вглубь горы. Воздух становился прохладнее с каждым шагом, влажный, каменный, пахнущий минералами и чем-то ещё, чему Сархан не знал названия. Потолок нависал низко и Сархан, высокий, длинноногий, шёл пригнувшись. Маленькая Наира проходила свободно. Джавад впереди нёс масляный фонарь.
  
  Редкие кристаллы попадались в породе, маленькие, слабо светящиеся, вросшие в камень. Наира останавливалась у каждого, рассматривала, трогала кончиками пальцев.
  
  - Видишь, старший брат? - шептала она. - Они растут из породы. Как цветы. Только медленно, очень медленно. Этому, она указала на крохотный, едва видимый кристаллик, может быть сотни лет.
  
  Сархан кивал и шёл дальше и что-то внутри него, то, что не было ни разумом, ни чутьём, а чем-то третьим, звериным, тихо, еле слышно скулило: уходи, уходи, уходи. Но он не слушал, потому что Наира была счастлива и потому что ничего опасного он не чувствовал.
  
  Потом они вышли к пещере. Небольшая, круглая, с низким сводом, она открылась за поворотом. Джавад остановился у входа и жестом пригласил войти.
  
  - Заходите, - сказал он. - Посмотрите, как они растут. Здесь самые крупные. Их ещё не собирали.
  
  Сархан и Наира вошли. Пещера была усеяна крупными кристаллами размером с кулак, с голову, с торс, вросшими в стены, в пол, в потолок. Они были прозрачными. Пустыми. Ни свечения, ни мерцания, ни того радужного перелива, каким горели кристаллы в лавке. Просто чистый, холодный, мёртвый камень.
  
  - Как интересно, - начала Наира, подходя к одному из крупных кристаллов и касаясь его ладонью. - Эти кристаллы не наполнены. Они пустые. Значит, свечение - это не свойство камня, а...
  
  Грохот.
  
  Звук был оглушительным, тяжёлый, каменный рёв обвала, от которого содрогнулись стены и с потолка посыпалась крошка. Сархан мгновенно развернулся к выходу, к проёму, через который они вошли, но проёма не было. Вместо него была стена. Глыбы камня, сухой земли и щебня, наваленные плотно, без зазора, без щели.
  
  Джавад остался снаружи.
  
  Сархан бросился к завалу. Наира за ним. Они ощупывали камни, искали щели, пытались сдвинуть хоть один, но глыбы были тяжёлыми, вдавленными друг в друга и сдвинуть их голыми руками было невозможно.
  
  - Отойди, - сказал Сархан. Серебряная сила вспыхнула в его ладонях и он ударил в завал, вложив в удар всё, что было.
  
  Сила ушла в камень и исчезла. Как вода в песок. Как дыхание в пустоту. Сархан ударил снова и снова ничего. Серебряный свет вспыхивал в его ладонях и тут же гас, уходя куда-то, впитываясь, растворяясь. И кристаллы вокруг, пустые, прозрачные, мёртвые, начали мерцать. Слабо, едва заметно, серебряным светом. Его светом.
  
  Наира попробовала тоже. Тьма хлынула от её ладоней и ударила в завал. И тоже ушла. Впиталась. Растворилась. И кристаллы замерцали чуть ярче, теперь не только серебряным, но и чёрным. Два света перемешивались и радужное свечение начало проступать в прозрачных гранях.
  
  Наира отдёрнула руки и побледнела.
  
  - Вот как они заполняют кристаллы, - тихо сказала она. - Может не все, но самые большие. Нашей силой. Кристаллы пьют её, как губка пьёт воду. Чем больше мы пытаемся - тем больше отдаём. А когда отдадим всё...
  
  Она не договорила. Не нужно было.
  
  - Нас сюда заманили, - сказала она и голос её дрогнул. - Это я виновата, старший брат. Мне не терпелось увидеть, как растут кристаллы. Я как дура побежала за этим торговцем, потащила тебя... Прости меня. Прости.
  
  - Ты что, маленькая госпожа, - Сархан обнял её, голос его был мягким и ровным, без тени упрёка, без тени страха. - Ты ни в чём не виновата. Я тоже ничего не почуял. Ни я, ни Кара. Значит, они умеют скрывать свои ловушки. Это не твоя вина.
  
  Он стянул с плеч плащ и расстелил на полу пещеры, подальше от стен, подальше от кристаллов, в самом центре, где их было меньше всего.
  
  - Давай лучше не будем помогать кристаллам пить нашу силу, - сказал он. - Давай сядем, успокоимся и подождём.
  
  - Подождём чего? - спросила Наира и в голосе её, впервые на памяти Сархана, вучал настоящий страх.
  
  - Пока Яромир нас найдёт, - ответил Сархан и голос его был таким уверенным, таким спокойным, что Наира подняла голову и посмотрела на него. - Кара ему расскажет. Ястреб видел, куда мы поехали, он умный, он поймёт, что мы не вернулись. Прилетит к Яромиру и расскажет. А Яромир нас найдёт. Он у нас умный, и сильный, и добрый. Самый лучший брат. Он найдёт.
  
  - Мне страшно, старший брат, - тихо сказала Наира. - А если он нас не найдёт? Мы не выберемся сами. Каждый раз, когда я дышу, я чувствую, как сила уходит. Медленно, но уходит. Кристаллы пьют даже без нашего действия, просто медленнее.
  
  - Конечно найдёт, - сказал Сархан. И улыбнулся мягкой, тёплой улыбкой, за которой прятал всё, что не мог показать. - А пока давай не тратить силы. Иди ко мне. Ложись. Отдохни.
  
  Он сел на расстеленный плащ, прислонившись спиной к единственному участку стены, свободному от кристаллов. Наира подошла и легла, как ложилась уже столько раз за эти седьмицы: обняв его, положив голову ему на грудь, свернувшись маленьким клубком у его бока.
  
  - Вот так, - тихо сказал Сархан, укрывая её плащом. - Давай сюда свои ручки, я их погрею, а то ты уже замёрзла.
  
  Он взял её маленькие холодные руки в свои ладони, сжал их и тепло потекло от его рук к её.
  
  - Мне страшно, старший брат, - тихо прошептала Наира. - Расскажи мне сказку.
  
  И Сархан начал рассказывать сказку тихим, напевным голосом. Красивую. Самую красивую, какую знал. Про серебряных птиц.
  
  - Давным-давно, - говорил он и голос его тёк по тёмной пещере, как лунный свет по ночной степи, - когда мир был молодым и боги ещё ходили по земле, богиня Луна вырастила в своём небесном саду дерево. Серебряное дерево, с листьями из лунного света и ветвями из звёздных лучей. И на этом дереве жили птицы, маленькие, серебряные, с крыльями тоньше паутины и с голосами чище родниковой воды. Они пели только ночью, только при луне, и песни их были так прекрасны, что даже звёзды замирали, слушая.
  
  Он рассказывал и грел маленькие руки Наиры в своих ладонях, и пальцы его были бесконечно бережны.
  
  - Однажды одна из птиц - самая маленькая, самая любопытная - спустилась с дерева на землю, потому что услышала внизу другую песню. Человеческую. Девочка пела у ручья, голос её был несовершенным, слова были простыми, но в них было что-то, чего не было в песнях серебряных птиц, - тепло. Живое, смертное тепло. И птица слетела вниз, села девочке на плечо и с тех пор они были вместе. Птица пела для девочки, а девочка пела для птицы и песни их сплетались, как сплетаются серебряная и золотая нити...
  
  Наира слушала. Дыхание её замедлялось, выравнивалось. Дрожь утихала. Холод отступал и маленькое тело расслаблялось, пальцы в ладонях Сархана перестали сжиматься и обмякли, длинные, тёмные ресницы опустились на щёки.
  
  - ...и птица понесла девочку над миром. Они летели всю ночь, внизу расстилались серебряные реки и серебряные леса, луна освещала им путь и девочка не боялась, потому что птица была рядом. И пока птица рядом - бояться нечего...
  
  Наира уснула и дыхание её стало лёгким, ровным, почти неслышным.
  
  Сархан замолчал. Не сразу, он довёл сказку до конца, до того места, где птица и девочка засыпают вместе на серебряном дереве, и только потом замолчал.
  
  И тогда, в тишине тёмной пещеры, где тихо мерцали кристаллы, пьющие его силу, Сархан начал молиться.
  
  Он не молился давно. С тех пор, как ушёл из стана. С тех пор, как перестал верить, что заслуживает быть услышанным. Молитва в степи - не обряд и не ритуал, а разговор: тихий, прямой, честный разговор с тем, кто слушает всегда, даже когда ты не заслуживаешь ответа.
  
  - Моя госпожа, - прошептал он, глядя вверх, в тёмный свод пещеры, сквозь который не было видно ни неба, ни луны. - Я так давно не обращался к тебе. Я знаю, что недостоин. Знаю, что моя дорога тёмная и кривая, и что я столько раз сворачивал с неё, что ты, может быть, уже не считаешь меня своим. Но я молю тебя. Не за себя.
  
  Он помолчал. Наира спала у него на груди, дыхание её было лёгким и сердце билось ровно.
  
  - Помоги этой девочке. Не дай ничему с ней случиться. На ней нет никакой вины. Она за свою жизнь не сделала ничего плохого. Она милая, и добрая, и смелая, и упрямая, и пинается, и она дочь твоей сестры, дитя ночи, и она не заслуживает того, чтобы умереть в тёмной пещере из-за меня.
  
  Голос его стал ещё тише, почти беззвучным, едва шевелением губ.
  
  - Это я виноват. Это я придумал эту глупую игру, как будто я её брат. Моя сестра мертва. Мои братья мертвы. Мой отец, моя мать мертвы. Вся моя семья мертва и я ношу их серебро в волосах, и каждую ночь они приходят ко мне и молча спрашивают, почему я жив, а они нет. Эта девочка - она никак со мной не связана. Она не моя сестра. Она не моя семья. Я обманул себя. Я забылся. Я увлёкся этой игрой, как будто я могу быть кому-то братом, как будто я могу кого-то защитить, я, который не защитил своих.
  
  Он закрыл глаза. Кристаллы мерцали вокруг них, тихо, ровно, переливаясь тем радужным светом, который был украден из живых.
  
  - Пусть она выживет. Я отдаю мою жизнь за неё. Возьми, если нужно, я готов. Только не забирай её сейчас. Я не могу оставить её одну. Не могу уйти, пока она здесь, в темноте, одна. Это единственное, что я прошу, дай мне остаться, пока она не в безопасности. А потом... А потом я уйду. Когда мы выберемся, если выберемся, я уйду от них. От Наиры, от Яромира, от всего. Тихо, ночью, как умею. И тогда я твой. Делай со мной, что хочешь. Моя дорога, моё проклятие, моя вина - всё это только моё. Я забылся, госпожа. Я на секунду забыл, кто я и что несу. Увлёкся этой игрой - семья, братья, сестра, сказки у костра, смех, тепло. На секунду поверил, что это может быть моим. Но я уже вспомнил. Это не для меня. Без меня им будет безопаснее. Без меня они дойдут до цветка, и вернутся домой, и будут счастливы. А я...
  
  Он не договорил. Слова кончились, как кончается вода в пересохшем колодце.
  
  Наира спала. Дыхание её стало ещё тише. Кристаллы мерцали ярче, ярче, и Сархан чувствовал, как сила уходит из него: медленно, по капле, как кровь из неперевязанной раны. Холод расползался по пальцам, по рукам, в груди. Он крепче прижал к себе Наиру, грея её собой, тем теплом, которое ещё оставалось, и закрыл глаза.
  
  Он не знал, засыпает ли он или теряет сознание. Граница между одним и другим стиралась, как стирается линия горизонта в тумане. Мысли путались и последнее, что он подумал, было: Яромир найдёт. Он умный. Он добрый. Он найдёт.
  
  А потом мысли кончились тоже, осталась только темнота и мерцание кристаллов, которые светились всё ярче и ярче вокруг двух неподвижных фигур, лежащих обнявшись на расстеленном плаще.
  
  Глава 30. Гнев Солнца
  
  Яромир поднимался по белым ступеням и с каждым шагом что-то менялось.
  
  Не снаружи - внутри. Золотая сила, обычно тёплая и мягкая, как летний полдень, разгоралась, наливалась жаром, становилась чем-то другим, не его собственным, а большим, древним, огненным. Как будто каждая ступень приближала его не к храму, а к чему-то, стоящему за храмом, к тому, чьим именем этот храм был воздвигнут, к тому, чей свет горел в куполе, к тому, кто видел сейчас его глазами и был недоволен увиденным.
  
  Недовольство нарастало с каждым шагом. Не его собственное, вернее не только его. Его собственное было мягче, человечнее: тревога за друзей, отвращение к столбу на площади, горечь от того, что его солнце используют, чтобы жечь людей. Но то, другое, то, что поднималось из глубины и вливалось в него, было иным. Старше. Холоднее. Страшнее. Это было недовольство бога.
  
  Яромир вспомнил. Уроки Радомысла, тихий голос наставника в полумраке хором: "Бог не только даёт силу, мальчик. Он видит глазами озарённого. И в редких случаях, очень редких, может быть, раз в жизни, он может действовать через него. Это называется Десница. Рука бога в мире людей. Когда это происходит - ты будешь собой и не совсем собой. Ты будешь чувствовать его волю, как чувствуешь ветер, не видишь, но знаешь направление. Не сопротивляйся и не бойся. Но помни, что ты - не он. Ты остаёшься собой. Всегда".
  
  Яромир шёл и он был собой. И не совсем собой.
  
  Храм изнутри был огромен. Белый камень, золотые колонны, высокий свод, расписанный солнечными знаками. Гладкий пол, отполированный тысячами ног, отражал свет, падающий из узких окон под куполом и весь зал был залит тёплым, золотистым сиянием. Но сияние это было мёртвым. Яромир чувствовал это кожей, костями, каждой клеточкой: свет здесь был украденным. Не рождённым, не дарованным - собранным, сконцентрированным, запертым в золотых пластинах на стенах, в кристаллах, встроенных в колонны, в амулетах на шеях жрецов. Свет, который должен был быть свободным, заключён в клетку.
  
  Жрецы склонялись перед ним. Десятки в белых одеждах, с бритыми головами, с золотыми обручами на лбах. Они падали ниц, прижимаясь лбами к каменному полу, шептали молитвы и в шёпоте их было благоговение, страх и жадность. Яромир слышал всё это, потому что сейчас он слышал больше, чем обычно.
  
  Он шёл через храм мимо коленопреклонённых жрецов, мимо золотых колонн, мимо кристаллов, мерцающих в стенах радужным, ворованным светом и каждый его шаг гулко отдавался под сводами.
  
  Массивный золотой алтарь с солнечным диском на вершине стоял в глубине храма. А перед алтарём верховный жрец.
  
  Высокий, сухой, с лицом, будто вырезанным из камня - острые скулы, впалые щёки, глаза, горящие фанатичным огнём. Одетый в белое, с золотым поясом и золотой пекторалью на груди. И поверх пекторали висел амулет - крупный кристалл в золотой оправе, пульсирующий ярким, горячим светом.
  
  Яромир увидел и понял. Сила жреца была не в нём - она была в амулете. Кристалл на его груди был заряжен, заряжен чужой силой, выпитой из чужих жизней, и жрец черпал из него, как черпают воду из колодца. Он не был озарённым. Он не был даже волхвом. Он был человеком без дара, присвоившим чужую силу и надевшим её, как золотую маску.
  
  В этом храме не было ни одного озарённого. Ни одного. Солнце не дало им никого, потому что не давало своей силы тем, кто извращал его волю. Они ждали озарённого, ждали десятилетиями, может, столетиями, и ни один не пришёл, потому что солнце отвернулось от них.
  
  И вот он пришёл. Но не как дар. Как суд.
  
  - Я пришёл, - сказал Яромир.
  
  И замер. Потому что слова вышли из его рта не на нахрейнском, не на языке Златоборья, а на местном, на том гортанном, резком наречии, которого он не знал и не мог знать. Каждое слово - правильное, точное, произнесённое с идеальным выговором.
  
  Бог говорил через него.
  
  - Говорите, - продолжал его голос, его и не его, - зачем вы меня позвали.
  
  Верховный жрец склонился, глубоко, до земли и когда выпрямился, на лице его было торжество. Торжество человека, дождавшегося того, чего ждал всю жизнь.
  
  - Достопочтимый озарённый, - произнёс он и голос его дрожал от волнения. - Это великий день. Величайший в истории Лаэриша. Мы давно ждали пришествия озарённого, чтобы укрепить силу Солнца на этих берегах. За все поколения нашего служения ни один озарённый не ступал в наш храм. И вот ты здесь. Знак. Благословение. Подтверждение нашего пути.
  
  Он шагнул ближе,ю и глаза его горели.
  
  - Люди на Вольных Берегах невежественны и не всегда подчиняются воле бога. Они молятся ложным силам, чтят луну и тьму, позволяют колдунам и ведьмам жить среди себя. С твоей силой, достопочтимый, мы сможем подчинить все Вольные Берега воле Солнца. Будь нашим предводителем, нашим мечом и нашим светом и власть Солнца распространится на все земли от побережья до Долины Цветения.
  
  Яромир смотрел на него. И бог смотрел через Яромира.
  
  - У Солнца есть власть над всеми землями, - сказал Яромир и голос его был двойным, его собственный и тот, другой, глубокий, древний, от которого воздух в храме загустел и стал горячим, как воздух над раскалённой пустыней. - Солнце даёт свет и тепло всему живому. Всему. Без различия. Оно светит над Златоборьем и над степями Саруун-ханата, над Нахрейном и над Вольными Берегами. Оно не разделяет своих детей на верных и неверных. Солнцу не интересны ваши дрязги, ваши войны, ваши претензии на власть. Пока вы не используете его силу во зло.
  
  Последние слова прогремели под сводами, как удар грома и кристаллы в стенах дрогнули.
  
  Жрец побледнел. Но не отступил, фанатики не отступают, они лишь крепче вцепляются в свою веру.
  
  - Не отказывай нам так быстро, достопочтимый, - сказал он и голос его стал вкрадчивым, мягким, увещевающим. - Дай мне показать тебе. Нашу силу. Наш путь. То, чего мы достигли во славу Солнца. Тогда ты поймёшь.
  
  И он повёл Яромира по храму.
  
  Показал храмовых воинов, тренирующихся во дворе, в белых доспехах с золотыми солнцами на нагрудниках, молодых, сильных, фанатично преданных. "Наша армия, - говорил жрец с гордостью. - Лучшие бойцы на Вольных Берегах. С их помощью мы защищаем Лаэриш от варваров".
  
  Показал, как проходят служения - сотни горожан, стоящих на коленях перед алтарём, поющих гимны солнцу, свет кристаллов заливает их, они плачут от восторга, жрецы ходят между ними и собирают дары. "Народ верит, - говорил жрец. - Народ предан. Вера даёт им силу".
  
  Показал, как заряжают кристаллы солнечным светом - большие зеркала на крыше храма, собирающие лучи и направляющие их в подземные камеры, где в каменных чашах лежат кристаллы. "Естественный процесс, - объяснял жрец. - Медленный, но верный. Так мы заряжаем мелкие кристаллы, для освещения, для торговли".
  
  А потом - другое.
  
  Показал, как с помощью заряженных кристаллов вычисляют носителей "чуждых сил" - тех, в ком живёт луна или тьма. Кристалл, поднесённый к человеку, менял цвет: серебряный - луна, чёрный - тьма. "Так мы находим скверну, - говорил жрец, и голос его стал холодным. - Скверна должна быть искоренена".
  
  Показал подземные камеры с большими, пустыми кристаллами, и объяснил, спокойно, деловито, как объясняют технологию производства: как приводят туда "нечестивых", запирают и кристаллы пьют их силу и когда сила выпита до конца...
  
  - Нечестивые очищаются, - сказал жрец. - А кристаллы наполняются. Так мы обеспечиваем достаток города. Большие кристаллы - самые ценные. За один такой Нахрейн платит столько, сколько стоит караван.
  
  Он говорил это с гордостью.
  
  Яромир слушал. Он слушал, и внутри него что-то нарастало, медленно, неотвратимо, как нарастает волна перед штормом. Не гнев - больше, чем гнев. Не ярость - глубже, чем ярость. То, что поднималось в нём, не имело названия на человеческом языке. Это была воля бога, услышавшего достаточно.
  
  - Как вы смеете.
  
  Голос Яромира, нет, уже не Яромира, или не только Яромира, заполнил храм от пола до свода. Он не кричал. Он говорил тихо, но каждое слово было как удар молота по наковальне, стены дрожали и кристаллы в колоннах трещали.
  
  - Какая мерзость. Вы, возгордившиеся ничтожества, лишённые силы. Мой свет не коснулся ни одного из вас за все поколения и вы не задумались почему? Я отвернулся от вас, а вы решили, что это испытание, что нужно лишь больше стараться, больше жечь, больше убивать?
  
  Золотой свет вокруг Яромира стал ослепительным, таким ярким, что жрецы закрывали глаза и отступали, тени метались по стенам, длинные и чёрные.
  
  - Как вы смеете вредить детям моих сестёр? Луна моя сестра. Ночь моя сестра. Их дети мои племянники. Вы убиваете их, чтобы наполнить камни? Вы жжёте их на площади моим именем?
  
  Он поднял руку.
  
  Жрец увидел, что происходит, увидел свет, собирающийся в ладони Яромира, белый, слепящий, невыносимый, открыл рот, чтобы крикнуть, приказать, остановить...
  
  Молния ударила в купол изнутри.
  
  Белая, ослепительная, она прошла сквозь золото, как игла сквозь ткань и в тот же миг вторая молния ударила с неба. Снаружи. Сверху. Два удара, изнутри и снаружи, встретились в золотом куполе,э и купол взорвался. Золотые листы разлетелись, как лепестки гигантского цветка, каменные осколки рухнули вниз, и свет, настоящий, живой солнечный свет, не запертый, не украденный, хлынул в храм сквозь разорванный свод.
  
  Верховный жрец стоял поражённый. Кристалл-амулет на его груди раскалился, потрескался и свет внутри него метался, как пойманный зверь.
  
  Воины храма бросились к Яромиру с копьями наперевес, с криками, с обречённой храбростью фанатиков, идущих на смерть за свою веру. Яромир поднял вторую руку, и волна золотой силы прошла по храму, как ударная волна отбрасывая. И воины полетели в стороны, ударяясь о колонны и стены, теряя оружие, теряя сознание.
  
  А Искра вылезла из сумки и выросла, мгновенно, одним рывком. На каменном полу храма стояла огромная рысь и с когтей её стекал огонь, золотой, солнечный, живой. Она открыла пасть и зарычала и рык её прошёл по храму, как землетрясение. Последние воины ещё державшиеся на ногах, побросали оружие и побежали.
  
  И тут в храм влетел Кара.
  
  Чёрный ястреб стремительно ворвался сквозь разорванный купол с криком, какого Яромир не слышал никогда. Кара кружил вокруг Яромира, почти задевая его крыльями и кричал, кричал, кричал, и в крике этом было: беда, беда, скорее, беда.
  
  Яромир понял мгновенно.
  
  Сархан. Наира. Что-то случилось. Кара не прилетел бы так, не кричал бы так, если бы они были в безопасности.
  
  Он схватил верховного жреца за ворот белых одежд одной рукой и поднял над полом. Лицо Яромира, или лицо того, кто смотрел сквозь Яромира было таким, что жрец перестал дышать.
  
  - Что вы сделали с моими друзьями? - спросил Яромир и голос его был тихим. Страшно тихим.
  
  Жрец посмотрел на него. И в горящих, безумных глазах фанатика не было страха. Была гордость. Гордость человека, верящего в свою правоту до последнего вздоха.
  
  - Нечестивые послужат славе города, - сказал он. - Как служили все, кто нёс в себе скверну. Их сила наполнит кристаллы и Лаэриш станет сильнее и свет Солнца...
  
  Белое пламя полыхнуло в руках Яромира. Цвет солнца в зените, цвет расплавленного металла, цвет звезды. Оно охватило верховного жреца мгновенно, всё тело, от ног до макушки, и жрец не успел закричать. Белый огонь пожрал его за один удар сердца и там, где стоял человек, осыпался лёгкий серый пепел. Кристалл-амулет упал на каменный пол и раскололся, запертый в нём свет вырвался наружу и погас.
  
  Яромир стоял над горсткой пепла, рука его ещё светилась и в груди, там, где жил бог, пылала ярость, древняя и неутолённая, бог хотел продолжать. Хотел пройти по храму, как огонь проходит по сухому лесу, и выжечь всё - каждый кристалл, каждый амулет, каждый камень, впитавший чужую боль. Хотел разрушить до основания, до голой скалы, чтобы от этого храма не осталось ни памяти, ни тени.
  
  Яромир почувствовал это, давление чужой воли, огненной, неумолимой, и сжал кулаки.
  
  - Потом, - сказал он. Вслух. Своему богу. - Я вернусь. Обещаю. Но сейчас - мои друзья. Сейчас - они.
  
  Давление не ослабло. Бог не привык, чтобы ему отказывали.
  
  - Они - дети твоих сестёр, - сказал Яромир и голос его дрожал от усилия. - Ты сам сказал. Луна твоя сестра. Ночь твоя сестра. Их дети умирают сейчас и каждая секунда, которую мы тратим здесь, может стоить им жизни. Отпусти меня. Потом.
  
  Мгновение, долгое, раскалённое, когда воля бога и воля человека стояли друг против друга.
  
  И бог отступил.
  
  Золотое давление внутри схлынуло, как отливает волна. Яромир снова полностью стал собой, ноги его подогнулись и он пошатнулся. Искра ткнулась ему в бок огромной головой, поддерживая.
  
  - Спасибо, Искорка, - прохрипел он. - Бежим.
  
  Он бросился к выходу через разрушенный храм, мимо колонн, мимо обломков купола, мимо стонущих воинов и те, кто ещё стоял на ногах, шарахались от него, как от чумы. Не из-за золотого света - свет уже угасал. Из-за рыси. Искра неслась рядом, огромная, с горящими когтями, с оскаленной пастью, и от одного её вида люди вжимались в стены и закрывали головы руками.
  
  На площади перед храмом он вскочил на рыжего жеребца. Конь, привязанный у коновязи, рвался и храпел, он чуял силу, чуял огонь, чуял рысь, но Яромир схватил поводья и пустил золотую силу в жеребца, успокаивая, подчиняя, и конь рванул с места, как выпущенная стрела.
  
  Кара летел впереди, чёрная стрела в белёсом небе. И Искра неслась рядом, огромная, золотая, с горящими следами на камне мостовой. Горожане Лаэриша разбегались в стороны, прижимаясь к стенам и смотрели вслед. Никто не посмел преградить ему путь.
  
  Яромир гнал коня через город по прямым, широким улицам, мимо каменных домов и золотых знаков, мимо лавок и мастерских. Кара вёл его, ястреб кричал и в крике его было: быстрее, быстрее, быстрее.
  
  Восточные ворота. Каменистая дорога. Горный хребет.
  
  Шахта.
  
  Глава 31. Спасение
  
  Яромир соскочил с коня у входа в шахту, не дожидаясь пока жеребец остановится, спрыгнул на ходу, споткнулся, удержался и бросился вперёд.
  
  Площадка перед шахтой была пуста. Телеги стояли на месте, но людей не было, разбежались, увидев всадника на взмыленном коне, с огромной горящей рысью у стремени и чёрным ястребом, кричащим над головой. Только один, пожилой, в рабочей одежде, не успел убежать, замер у входа, прижавшись к камню.
  
  Яромир схватил его за грудки и легко приподнял одной рукой, золотая сила полыхнула в его ладони и человек захрипел от ужаса.
  
  - Где озарённые?! - голос Яромира был хриплым, сорванным. - Степняк и мальчик! Куда их увели?!
  
  Человек мычал, тряс головой, бормотал что-то на местном языке и Яромир понял, что не поймёт его, а бог, который мог бы перевести, уже отступил и молчал.
  
  Но тут Искра замерла. Огромная рысь стояла, вытянув шею, прижав уши, и смотрела вни, туда, где между камнями, у подножия скалы, в тени кустарника, поблёскивало что-то тёмное.
  
  Сехра. Королевская кобра лежала на камне, маленькая, уменьшившаяся до размера обычной змеи. Она выбралась. Каким-то невообразимым, змеиным, невозможным для любого другого существа способом, просочилась через трещины в завале, протиснулась сквозь щели между камнями и выбралась наружу. И ждала.
  
  Бронзовые немигающие глаза кобры были устремлены на Яромира и в них было что-то, от чего у Яромира сжалось горло. Мольба. Змея молила о помощи. Не за себя.
  
  Яромир отбросил человека, тот упал, вскочил и бросился прочь, и пошёл за Сехрой. Кобра скользнула вперёд в шахту, в темноту. Яромир шёл за ней, пуская впереди себя золотой свет, а Искра шла рядом и огонь на её когтях освещал каменные стены. Кара остался снаружи, в тесноте шахты ему было не развернуться.
  
  Сехра вела уверенно, через переходы, мимо слабо мерцающих кристаллов в породе, вниз, глубже. Яромир чувствовал, как золотая сила внутри него тревожно гудит. Кристаллы. Он чувствовал их ненасытный голод.
  
  Потом Сехра остановилась. Перед ними был завал. Камни, земля, щебень, наваленные плотно, без зазора. За ними, Яромир знал это, были его брат и сестра. Он прижал ладонь к камню и почувствовал: тепло. Слабое, едва уловимое, уходящее. Живые. Ещё живые.
  
  Он не стал взрывать завал. Не знал, что внутри, если обрушить потолок, камни могут упасть на них. Вместо этого он работал точно, аккуратно, так, как работал резцом по дереву, только вместо резца была золотая сила, а вместо дерева камень. Он выжигал породу слой за слоем, прокладывая проход, обходя несущие камни, укрепляя свод. Руки его светились, пот катился по лицу, и работа шла медленнее, чем хотелось, каждая секунда казалась вечностью, но он не мог позволить себе спешку.
  
  Искра стояла рядом, освещая проход горящими когтями. Сехра свернулась у стены, и её бронзовые глаза не отрывались от завала.
  
  И наконец последний слой камня поддался, раскрошился, осыпался и проход открылся.
  
  Свет ударил ему в глаза. Переливчатый, холодный, мерцающий всеми цветами, какие только есть на свете. Кристаллы, огромные, прозрачные, вросшие в стены, в пол, в потолок, сияли. Сияли так ярко, так полно, что вся пещера была залита их неземным, потусторонним светом, тени от граней ложились на камень цветными полосами, воздух дрожал и было красиво, жутко, невыносимо красиво, той красотой, за которую заплачено чужой жизнью.
  
  И в этом свете в самом центре пещеры, на расстеленном плаще, лежали двое.
  
  Сархан и Наира. Брат и сестра. Луна и тьма. Они лежали, обнявшись, как лежали уже столько раз за эти седьмицы пути. Наира, свернувшись маленьким клубком у его бока, голова на груди, руки спрятаны в его ладонях. Сархан, обняв её обеими руками, укрыв плащом, прижав к себе. Неподвижные. Тихие. Белые.
  
  Яромир бросился к ним, упал на колени рядом, схватил Сархана за плечо и коснулся кожи. Холодная. Ледяная. Как камень, как мрамор, как вода в зимнем колодце. Лицо Сархана было белым, как бумага, как снег, губы посинели, он дышал едва заметно, грудь приподнималась на четверть вершка, не больше. Сердце билось, Яромир нашёл пульс на шее, слабый, медленный, один удар на десять ударов его собственного сердца.
  
  Наира ещё хуже. Ещё бледнее, ещё холоднее, ещё неподвижнее. Маленькое тело, укутанное в плащ, казалось невесомым, как тело птицы и пальцы её в ладонях Сархана были синими.
  
  Живы. Оба живы. Но едва.
  
  - Нет, нет, нет, - Яромир прижал ладони к их телам, одну руку на грудь Сархана, другую на грудь Наиры, и пустил золотую силу. Тепло. Жизнь. Свет. Всё, что было в нём, не целительство, он не был настоящим целителем, Радомысл всегда говорил, что для целительства нужны годы обучения и особый дар, но тепло он мог дать. Жизнь мог поддержать. Сердце мог подтолкнуть.
  
  Золотой свет разлился по двум телам, мягкий, тёплый, живой. И кристаллы вокруг жадно потянулись к нему, Яромир почувствовал, как его сила уходит, не вся, не быстро, но ощутимо, и стиснул зубы. Плевать. Пусть пьют. У него хватит. Он озарённый солнцем, сильнейший из ныне живущих, как говорил Мирослав, у него хватит.
  
  Он грел их, и грел, и грел, и ждал, и молился: пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.
  
  Сархан очнулся первым. Веки его дрогнули. Раз. Другой. Потом глаза открылись, тёмные, мутные, незрячие, несколько мгновений он смотрел в потолок, не видя ничего. Потом взгляд его сфокусировался.
  
  На Яромире. На золотых волосах, на синих глазах, полных слёз, на светящихся ладонях.
  
  И первое, что он сказал, - первое слово, едва слышное, сорвавшееся с посиневших губ, - было не "спасибо" и не "ты нашёл нас":
  
  - Яр, - хрипло прошептал он. - Вынеси Наиру отсюда. Это место тянет силу. А она такая маленькая.
  
  - Я знаю, - Яромир уже подхватывал Наиру на руки. Она была лёгкой, страшно лёгкой, как пустая скорлупа, и холодной, и голова её безвольно откинулась назад.
  
  - Да не стой ты, - голос Сархана стал громче, в нём появилась сила, вернее, тень силы, подобие, - бери, быстрее!
  
  Яромир прижал Наиру к груди и пошёл к выходу. Быстро, но осторожно, через проход, который сам прорезал, мимо мерцающих кристаллов, мимо Искры, освещающей путь, и с каждым шагом от пещеры воздух становился теплее и Наира в его руках, казалось, стала чуть менее ледяной.
  
  На поверхности он бережно уложил её на траву, как укладывают спящего ребёнка. Искра тут же легла рядом, огромная, тёплая и обвила Наиру мохнатым телом. От её меха шёл ровный, мягкий, звериный жар.
  
  - Охраняй, - сказал Яромир рыси. - Грей её. Никого не подпускай.
  
  Искра положила тяжёлую голову рядом с лицом Наиры и тихо заурчала.
  
  Яромир вернулся за Сарханом.
  
  Степняк сидел в пещере, пытался встать, но тело не слушалось.
  
  - Ты бросил её там одну, - сказал Сархан, в его слабом, хриплом голосе звучала ярость.
  
  - С ней Искра, - сказал Яромир, подходя. - Рысь размером с лошадь, с горящими когтями. Если кто-нибудь подойдёт ближе, чем на десять шагов, от него останется мокрое место. А теперь прекрати ругаться и дай мне руку.
  
  Сархан посмотрел на него. Потом на протянутую руку. И взял её.
  
  Яромир с трудом поднял его, потому что Сархан, при всей его поджарости, был не лёгок, а ноги его не держали, перекинул руку степняка через своё плечо и повёл к выходу. Они шли медленно, спотыкаясь, Сархан опирался на Яромира всем весом и тёплый, поддерживающий золотой свет тёк от одного к другому.
  
  На поверхности в вечернем свете Сархан увидел Наиру - маленькую фигурку на траве, укутанную в мех огромной рыси, и его ноги, не державшие его мгновение назад, вдруг обрели силу. Он оторвался от Яромира и шатаясь, спотыкаясь пошёл к ней. Упал рядом с ней на колени. Искра приподняла голову и подвинулась, пропуская его.
  
  - Просыпайся, маленькая, - нежно шептал Сархан, снова обняв её, прижав к себе. - Видишь, как я обещал, Яромир нас нашёл. Яромир нас спас. Всё будет хорошо. Просыпайся.
  
  Наира не шевелилась. Дыхание её было ровным, но таким тихим, что его едва можно было расслышать.
  
  - Почему она не приходит в себя? - Сархан поднял голову и посмотрел на Яромира, в его тёмных глазах, обычно непроницаемых, стоял голый, неприкрытый страх.
  
  - Её силы истощены, - ответил Яромир, опускаясь рядом. - Кристаллы выпили почти всё. И ты сам не многим лучше, Сархан. Тебе нужно...
  
  - Мне ничего не нужно, - перебил Сархан. - Ей нужно.
  
  Яромир не стал спорить. Он встал и занялся тем, что умел: развёл костёр и достал из сумок целебные травы. Те, которые Домна когда-то, целую вечность назад, сложила в его дорожные сумки, и он ни разу не пожалел об их тяжести. Заварил крепкий, горький отвар, пахнущий мятой и чем-то лесным и подал чашку Сархану.
  
  - Пей, - сказал он.
  
  Сархан посмотрел на чашку. Потом на Наиру.
  
  - Сначала она.
  
  - Ты не сможешь помочь ей, если сам свалишься, - сказал Яромир. - Пей. Потом будем поить её.
  
  Сархан выпил. Морщась, давясь, но выпил до дна. Потом протянул чашку обратно.
  
  Яромир заварил ещё, остудил немного и наклонился к Наире. Сархан бережно приподнял её голову и Яромир поднёс чашку к её губам. Наира не открыла глаз, не шевельнулась, но когда тёплая жидкость коснулась её губ, она сглотнула. Одну каплю. Другую. Несколько капель, не больше.
  
  - Хорошо, - выдохнул Яромир. - Хорошо, маленькая. Молодец.
  
  - Где все люди, которые здесь были? - спросил Сархан, осматриваясь. Площадка перед шахтой была пуста. Телеги на месте, но ни одного человека.
  
  - В страхе разбежались, - ответил Яромир.
  
  - А обратно не придут? С подмогой?
  
  - Не придут, - сказал Яромир, в голосе его было что-то такое, что заставило Сархана внимательно посмотреть на него , несмотря на усталость. - Не придут.
  
  Сархан посмотрел на Яромира. На его осунувшееся лицо, с тёмными кругами под глазами, с жёсткой складкой между бровей. На его грязные руки , в каменной крошке. На его синие, ясные глаза, но в глубине их что-то изменилось. Что-то, чего не было раньше. Тень. Тяжесть. Знание, которое нельзя забыть.
  
  Сархан кивнул. Не спросил больше ничего. Он знал эту тень.
  
  Спускался вечер. Солнце садилось за горы, небо окрашивалось в розовое и лиловое и воздух становился прохладнее. Костёр горел ровно, Яромир подбрасывал ветки и золотой свет, его свет, тёплый, живой, тёк от костра к двум фигурам, сидящим рядом.
  
  Сархан сидел с Наирой на руках. Он отказывался её отпускать Наира лежала у него на коленях, укутанная в оба плаща, его и её, её голова покоилась у него на плече и чёрные волосы рассыпались по его руке. Она не приходила в себя.
  
  Каждый час Сархан поил её отваром, по нескольку капель, терпеливо, прикладывая чашку к губам и ожидая, пока она сглотнёт. Шептал ей что-то, тихо, на языке степей, на языке Нахрейна, на языке, которого Яромир не знал и который, может быть, был языком только их двоих. Яромир грел её ладонями, золотой силой, всем теплом, какое мог дать, прислушивался к её дыханию, считал удары её сердца и каждый удар был облегчением.
  
  Искра лежала рядом, свернувшись вокруг них тёплым мохнатым полукольцом. Сехра выползла откуда-то и свернулась на груди Наиры, под плащом и пульсировала тёплым, тёмным светом, отдавала хозяйке последнее, что у неё было. Кара сидел на камне рядом и молчал, его жёлтые глаза были неподвижны.
  
  Аргун стоял поодаль, рыжий жеребец стоял рядом с ним и Лейла рядом с обоими и все трое смотрели на людей у костра.
  
  Когда вышла луна, Яромир увидел.
  
  Сархан сидел неподвижно с Наирой на руках, глаза его были закрыты и бледное, измотанное лицо было обращено к небу. И вокруг него начало разливаться серебряное сияние, тихое, мягкое, как свет самой луны. И от этого сияния потянулись вверх серебряные нити.
  
  Нити уходили вверх, к луне, к серебряному диску, висящему над горами, и оттуда, сверху, по тем же нитям, спускались другие. Ответные. Лунный свет тёк по ним вниз, к Сархану, к его ладоням, и Яромир понял, что это не просто сияние. Это молитва. Разговор. Степняк говорил со своей богиней и богиня отвечала.
  
  Яромир отвернулся. Не потому что не хотел видеть, потому что это было слишком личным, слишком глубоким, чтобы смотреть.
  
  Он сел у костра и подбросил веток. И ждал.
  
  Глубокой ночью, когда луна стояла в зените, серебряные нити сияли ярче всего и воздух был холоден и неподвижен, Наира пришла в себя.
  
  Яромир услышал это по звуку, тихому, едва слышному, вздох. Он обернулся.
  
  Чёрные глаза Наиры были открыты. Мутные, сонные, непонимающие. Она смотрела вверх, на лицо Сархана, склонившегося над ней и серебряный свет лежал на них обоих, как тонкое одеяло.
  
  - Мы выбрались, старший брат? - спросила она, голос её был хриплым, слабым, едва слышным.
  
  Сархан смотрел на неё. И на лице его было что-то, чего он не видел прежде. Не облегчение, не радость - что-то большее. Что-то, для чего не хватало слов.
  
  - Как я тебе и говорил, - тихо сказал Сархан и голос его тоже был хриплым. Яромир не мог понять, от слабости или от чего-то другого. - Яромир нас спас. Как я и обещал. Он нашёл нас.
  
  - Спасибо тебе, старший брат, - прошептала Наира. - Ты рассказывал мне сказку. Я помню. Про серебряных птиц. И мне не было страшно.
  
  - Я так испугался, - сказал Яромир, голос его сорвался и он не стал этого скрывать. Он подвинулся ближе и обнял их обоих, золотое тепло хлынуло от него, серебряный свет Сархана принял его и на мгновение они трое были окутаны сиянием, золотым и серебряным одновременно. - Я так рад, что с вами всё хорошо. Я думал... я подумал, что опоздал. Что вас уже нет.
  
  - Мы здесь, - тихо сказала Наира. - Мы здесь, брат.
  
  Яромир сморгнул слёзы и отстранился.
  
  - Тебе нужно выпить отвар, - сказал он, возвращаясь к привычному, к понятному, к тому, что мог контролировать. - И поесть. Хоть немного.
  
  Он заварил свежий отвар и напоил Наиру, медленно, по глотку, поддерживая чашку у её губ. Она жадно пила, хватая ртом тёплую жидкость и с каждым глотком её лицу возвращался цвет, пальцы розовели и дыхание становилось глубже.
  
  - Не слишком быстро, - предупредил Яромир. - Помаленьку.
  
  Наира допила чашку и снова устроилась, обняв Сархана и положив голову ему на грудь.
  
  - Я уснула, не дослушав твою сказку, - сказала она и в её слабом голосе мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее капризную нотку. - Можешь мне её снова рассказать? Ту, про серебряных птиц?
  
  Сархан посмотрел на неё. Потом на Яромира. И Яромир увидел его улыбку.
  
  - Могу, - сказал он. - Но расскажу другую. Ту ты уже слышала.
  
  И он начал рассказывать тихим, напевным голосом, ещё более тихим, чем обычно, потому что сил было мало и каждое слово давалось с трудом, но он рассказывал, потому что она попросила. Другую сказку про серебряных птиц, не ту, что в пещере, а новую, свежую, может быть, придуманную прямо сейчас, на ходу, как он умел.
  
  - Жила-была серебряная птица, - говорил он, - самая маленькая из всех серебряных птиц. У неё было сломано крыло и она не могла летать, сидела на нижней ветке серебряного дерева, пока другие птицы парили в небе. Она думала, что навсегда останется одна. Но однажды к дереву пришла девочка...
  
  Яромир сел рядом и слушал. Голос Сархана тёк тихо, как ручей, и сказка была красивой - про сломанное крыло и девочку, которая не умела летать, но умела петь, и пение её исцелило крыло, и птица взлетела, и взяла девочку с собой, и они летели всю ночь над серебряными лесами, и луна освещала им путь.
  
  Наира слушала и дыхание её замедлялось, глаза закрывались. На середине сказки, на том месте, где птица и девочка нашли серебряное озеро, в котором отражались все звёзды сразу, она уснула.
  
  Сархан довёл сказку до конца, для Яромира, или для луны, или для самого себя, и замолчал.
  
  Они сидели у костра, трое, и рысь, и кобра, и ястреб, и три коня поодаль. Ночь была тёплой, луна стояла над ними, серебряные нити давно погасли и всё было тихо.
  
  - Спасибо, - сказал Сархан.
  
  - Не за что, - ответил Яромир.
  
  - Нет. За всё.
  
  Яромир посмотрел на него. Сархан не смотрел в ответ. Он смотрел на Наиру, на маленькое лицо, спокойное во сне, на тонкие пальцы, сжимающие край его рубахи. Яромир видел, что он думает о чём-то. О чём-то тяжёлом и важном. О чём-то, что решил в пещере, в темноте, когда думал, что не выживет.
  
  Но Яромир не спросил. Не сейчас. Потом. Когда придёт время.
  
  Он подбросил веток в костёр и остался сидеть на страже, пока его брат и сестра спали.
  
  Глава 32. Расставание
  
  Утром они проснулись поздно.
  
  Солнце уже стояло высоко, непривычно высоко для путников, привыкших подниматься на рассвете, и тепло его было мягким, ласковым, совсем не похожим на жёсткий зной Лаэриша. Костёр догорел до углей. Искра, уменьшившаяся за ночь до рысёнка, спала в сумке. Кара дремал на камне. Кони паслись у ручья и мирное фырканье Аргуна было единственным звуком в утренней тишине.
  
  Яромир проснулся последним, он сторожил дольше всех и уснул только под утро, когда дыхание Наиры стало ровным и глубоким, а Сархан наконец закрыл глаза. Теперь он сидел, протирая лицо, щурясь от солнца и тело его ныло, как после долгой болезни. Вчерашний день забрал у него больше, чем он думал: разрушение храма, гнев бога, скачка по горной дороге, прорыв через завал, часы исцеления. Золотая сила внутри была тусклой, приглушённой, как огонь, в который забыли подбросить дров.
  
  Наира шевельнулась. Открыла чёрные глаза, ещё мутные от сна и слабости, и медленно села.
  
  Сархан уже стоял. Яромир не заметил, когда он встал, степняк всегда поднимался бесшумно, но он стоял, одетый, причёсанный, с косами, в которых тихо звенело серебро. Он стоял у Аргуна, положив руку на шею коня, и смотрел вдаль, туда, где дорога уходила в горы и лицо его было спокойным. Слишком спокойным.
  
  Яромир узнал это спокойствие. Спокойствие человека, принявшего решение и не намеренного от него отступать.
  
  Что-то холодное сжалось в груди Яромира.
  
  - Я ухожу, - сказал Сархан.
  
  Он сказал это не оборачиваясь, ровным и тихим голосом, без дрожи, без надрыва. Голосом человека, констатирующего факт.
  
  - Куда уходишь? - непонимающе спросил Яромир, поднимаясь на ноги. - В город? За водой? На разведку?
  
  Сархан обернулся. Посмотрел на него, прямо, спокойно, и Яромир увидел его глаза. Тёмные. Пустые. Глаза, что смотрели на него из-под мокрых волос в ту первую ночь у колодца, когда степняк говорил: "Я проклят, тебе не стоит со мной связываться".
  
  - Моя дорога больше не идёт с вашими, - сказал Сархан. - Я должен уйти. Дальше вы пойдёте вдвоём.
  
  - Ты меня оставишь, старший брат?
  
  Голос Наиры был тихим.
  
  Сархан не посмотрел на неё. Держал взгляд прямо перед собой, на горизонте, на дороге, уходящей в горы.
  
  - Ты не моя сестра, - сказал он, голос его был ровным и каждое слово падало, как камень в колодец. - Моя сестра мертва. Мои братья мертвы. Моя семья мертва. Мы просто попутчики. И теперь наши дороги расходятся.
  
  Слова ударили точно, больно, в самое незащищённое место. Яромир увидел, как дрогнуло лицо Наиры, как она отшатнулась, как будто её ударили, и понял: Сархан знал, куда бить. Знал, что именно эти слова причинят больше всего боли. И выбрал их сознательно, не из жестокости, а из той страшной, извращённой заботы, которая говорит: если я сделаю тебе больно сейчас, ты не будешь плакать потом, когда случится что-то по-настоящему страшное.
  
  - Почему ты делаешь это? - спросил Яромир и голос его был тяжёлым.
  
  - Потому что моя дорога мне сказала, - ответил Сархан.
  
  - Ты врёшь, - сказал Яромир.
  
  Слово повисло в воздухе. Сархан не шевельнулся.
  
  - Ты врёшь, - повторил Яромир, голос его стал твёрже. - И ты не хочешь нас оставлять. Я вижу. Наира видит. Ты стоишь тут и говоришь правильные слова, а руки у тебя дрожат и ты не смотришь на неё, потому что знаешь, если посмотришь, не сможешь уйти.
  
  Сархан молчал. Рука его, лежащая на шее Аргуна, сжалась, пальцы побелели на серой шерсти.
  
  А Наира расплакалась в голос, горько, отчаянно, как плачут дети, которых предали. Слёзы текли по её бледным щекам, она не вытирала их и маленькие кулачки стиснули край плаща.
  
  Сархан не обернулся. Он одним движением вскочил на Аргуна и конь рванул с места тем стремительным, невозможным бегом коня-спутника, разделяющего серебряную силу с хозяином. Через мгновение они уже были далеко, через два мгновения - ещё дальше, через три - серая точка на горной дороге, а через четыре - ничего.
  
  Кара взлетел с камня и бросился вслед.
  
  Наира плакала. Она сидела на траве, маленькая, бледная, укутанная в плащ и плакала. Яромир сидел рядом и не знал, что делать. Он умел лечить раны, оживлять дерево, раскалять железо и разрушать храмы, но он не умел утешать плачущую девушку, которой только что сказали, что она не сестра.
  
  Сехра выползла из-под плаща и свернулась у колен Наиры, бронзовые глаза кобры смотрели в ту сторону, куда ускакал Сархан.
  
  - Почему он так? - рыдала Наира и голос её срывался. - Я сделала что-то не так? Это из-за меня? Из-за того, что я потащила нас в эту шахту? Из-за кристаллов? Он ненавидит меня?
  
  - Нет, - тихо сказал Яромир. - Нет, Наира. Он не ненавидит тебя. Он... - Яромир замолчал, подбирая слова. - Он считает, что всё случилось из-за него. Помнишь, как во время шторма? "Это из-за меня". Он так устроен. Всё плохое, что происходит рядом с ним, его вина. Всегда. И вот опять ты чуть не умерла. Рядом с ним. Он привёл тебя в ловушку. Он не защитил. Он...
  
  - Но это же не так! - Наира подняла заплаканное лицо и в голосе её сквозь слёзы прорезалась ярость. - Если уж по правде, это случилось из-за меня! Я загорелась этими кристаллами! Я потащила его! Он не хотел идти, я видела, он сомневался, а я сказала "ну пожалуйста" и он пошёл, потому что не умеет мне отказывать!
  
  Она всхлипнула и добавила тише, горько:
  
  - И я же жрица ночи. Нас этому учат - читать людей, видеть ложь, чувствовать боль. Я должна была давно выспросить у него, что его мучает. Помочь. Мы месяц вместе и я знаю, что он страдает, каждую ночь знаю, каждый кошмар чувствую, а боялась спросить. Боялась, что он закроется. Боялась, что оттолкнёт. А теперь он ушёл. И это я виновата.
  
  - Это не важно, - покачал головой Яромир. - Ни его вина, ни твоя. Важно то, что он слишком за тебя испугался. Он сидел в темноте, держал тебя на руках и думал, что ты умираешь и решил - всё, хватит. Что без него нам будет безопаснее. Что он - проклятие, которое нужно снять. Его не переубедишь. Не словами, не слезами. Я пытался. У колодца, после шторма, в Саймаре. Каждый раз он оставался. Но каждый раз не потому что я убедил, а потому что ты сказала: "Я тебя не отпускаю". А сейчас он не дал тебе сказать. Потому что знал, что не выдержит.
  
  Наира молчала. Слёзы ещё текли, но она уже не рыдала, сидела тихо, опустив голову. Яромир видел, как работает её разум, быстрый, точный, жреческий, даже сквозь боль, даже сквозь слёзы.
  
  - И что мы будем делать? - спросила она наконец.
  
  Яромир помолчал. Посмотрел вдаль - туда, где дорога уходила в горы и где давно уже не было видно ни всадника, ни коня, ни ястреба.
  
  - Мы не сможем его догнать, - сказал он. - Аргун - конь-спутник. Он летит быстрее ветра. Ни один конь в мире за ним не угонится. Так что мы просто продолжим путь к цветку.
  
  - Просто продолжим? - в голосе Наиры звучало недоверие.
  
  - И встретим его снова по дороге, - Яромир посмотрел на неё и улыбнулся, через силу, через усталость, через ту тень, которая поселилась в его глазах вчера и не собиралась уходить. - Ведь наши дороги всё равно ведут в одно место. Все трое призваны цветком. Три дороги - к одной долине. Он может скакать куда угодно, хоть на край света, но дорога приведёт его туда же, куда приведёт нас.
  
  Наира посмотрела на него. И впервые за это утро в чёрных глазах её мелькнуло что-то, кроме боли, тонкий, хрупкий проблеск.
  
  - Ты уверен? - спросила она.
  
  - Моя дорога говорит, что так правильно, - сказал Яромир.
  
  Наира кивнула. Вытерла слёзы и выпрямилась. Жрица ночи возвращалась.
  
  - Но сначала мне нужно вернуться в город, - тяжело вздохнул Яромир.
  
  Наира посмотрела на него.
  
  - Что ты сделал? - спросила она и в голосе её, всё ещё хриплом от слёз, прозвучало что-то, похожее на настороженность.
  
  Яромир помолчал. Потёр затылок. Посмотрел в сторону Лаэриша, туда, где над каменным городом поднимался дым и на том месте, где вчера горел золотой купол, было пустое небо.
  
  - Я разрушил храм, - сказал он. - Убил верховного жреца. И поругался с Солнцем.
  
  Наира смотрела на него. Рот её был приоткрыт. Чёрные глаза, огромные, заплаканные, стали ещё огромнее. Сехра подняла голову и тоже, казалось, уставилась на Яромира. Даже Искра высунулась из сумки и навострила уши.
  
  - Ты что? - переспросила Наира.
  
  - Я тоже сам себе поражаюсь, - ответил Яромир.
  
  Они помолчали. Потом Наира, бледная, измотанная, с заплаканным лицом и без голоса, посмотрела на Яромира, на его осунувшееся лицо, на тень в синих глазах, на руки, которые вчера убили человека, и сказала:
  
  - Расскажи мне всё. С самого начала. Пока я варю отвар, потому что ты выглядишь хуже, чем я.
  
  - Ты не умеешь варить отвар, - машинально сказал Яромир.
  
  - Я научусь, - сказала Наира. - Прямо сейчас. Рассказывай.
  
  ***
  
  Отвар, конечно, варил Яромир.
  
  Потому что Наира, полная решимости и благих намерений, первым делом сунула в котелок пучок какой-то травки, росшей у камней, на том основании, что она хорошо пахнет.
  
  - Стой! - Яромир выхватил у неё котелок и понюхал. - Это волчья мята. От неё лошади дохнут.
  
  - Она же приятно пахнет, - растерянно сказала Наира.
  
  - Приятно пахнет - не значит полезно, - Яромир вылил воду, сполоснул котелок и начал заново. - Сядь. Я сам. Ты будешь слушать и не прикасаться к котелку.
  
  Наира села. И, к её чести, не стала спорить.
  
  Яромир варил отвар и рассказывал.
  
  Медленно, негромко, подбрасывая ветки в костёр. Рассказывал спокойно, отстранённо, так, как рассказывают о событиях, увиденных со стороны, глазами стороннего наблюдателя, а не участника. Как будто это был не он, не Яромир, добрый, солнечный, не обидевший в жизни ни одного живого существа, а кто-то другой, кто вошёл в храм и сделал то, что сделал.
  
  Рассказал про жрецов, падающих ниц. Про верховного жреца с кристаллом-амулетом на груди, в котором билась чужая, украденная сила. Про то, как понял, что в храме нет ни одного озарённого, ни одного, солнце отвернулось от них, а они не поняли.
  
  Рассказал про предложение стать предводителем, мечом, подчинить Вольные Берега. Про войска, тренирующиеся во дворе. Про камеры с кристаллами, где выпивали жизнь из людей, чья единственная вина была в том, что их сила не солнечная.
  
  Рассказал про гнев. Про то, как он нарастал, не его собственный, а тот, другой, древний и огненный, как его голос стал не его голосом, как слова выходили из его рта на языке, которого он не знал.
  
  Рассказал про молнию. Про купол, разлетевшийся на куски. Про белый огонь в своих ладонях.
  
  Рассказал про жреца. Коротко, без подробностей, без описания, просто: "Он сказал, что вы послужите славе города. И я его убил".
  
  Рассказал про то, как бог хотел продолжать, а он не хотел. Как стоял посреди разрушенного храма и спорил с собственным богом и бог уступил, потому что дети его сестёр умирали в кристаллах.
  
  Потом замолчал.
  
  Наира слушала. Не перебивала, не ахала, не задавала вопросов. Слушала так, как учили в храме, - до конца, до последнего слова, до молчания после последнего слова. Её бледное, заплаканное лицо было серьёзным и неподвижным.
  
  - Это тяжело, - тихо сказала она, когда молчание стало достаточно долгим. - Быть десницей бога. В храме нас учили, что богиня может говорить через верховную жрицу. Но это случается очень редко и после этого жрица долго восстанавливается. И мне говорили, что это... - она подбирала слова, - не полностью ты. И не полностью он. Что-то среднее. И потом трудно понять, где кончается воля бога и начинается твоя собственная.
  
  Она помолчала.
  
  - Ты жалеешь о том, что сделал?
  
  Яромир не ответил сразу. Он смотрел в костёр, на пламя, рыжее и живое, совсем не похожее на тот белый огонь, который сжёг жреца, и думал. По-настоящему думал, не отмахиваясь, не пряча от себя правду.
  
  - Нет, - сказал он наконец и в голосе его прозвучало лёгкое удивление, удивление человека, ожидавшего от себя другого ответа. - Ни о чём не жалею. Ни о храме - он был оскорблением, а не святыней. Ни о жреце - он убивал невинных чужой силой и гордился этим. Ни о том, что ослушался бога, потому что мои друзья были важнее его гнева.
  
  Он помолчал и добавил тише:
  
  - Может быть, потом пожалею. Может быть, через год, или через десять лет, я проснусь ночью и вспомню, как человек рассыпался пеплом у меня в руках и мне станет плохо. Но сейчас - нет.
  
  - Он тебя простит, - сказала Наира. - Бог. За то, что ослушался.
  
  - Он уже, - Яромир усмехнулся и в усмешке этой было что-то новое, взрослое, чего не было прежде. - Солнце - он вспыльчивый, но справедливый. И не жестокий. Я уже не чувствую его гнева. Он остыл. Может быть, даже понял, что я был прав. Может быть.
  
  Он подал Наире чашку с отваром, правильным, целебным, из нужных трав.
  
  - Но мне нужно вернуться, - сказал он и вздохнул так тяжело, что Искра в сумке вздрогнула. - В Лаэриш. В храм. Или в то, что от него осталось. И объяснить им, в чём заключается служение Солнцу. Что солнце светит для всех, а не для избранных. Что сила - не оружие и не товар. Что озарённые - не меч бога, а его руки, которые лечат, помогают, благословляют.
  
  Он потёр затылок - жест, который Наира уже знала и любила, жест растерянного, честного человека, не знающего, как справиться с задачей, но не собирающегося от неё бежать.
  
  - Представляешь? - сказал он. - Я же не волхв. Я ученик. Радомысл двадцать лет учил меня, а я всё равно половину не запомнил. Как я объясню целому городу то, что сам понимаю больше чувством, чем разумом?
  
  - Объяснишь так, как ты это понимаешь, - сказала Наира. - Ты не волхв, нет. Но ты озарённый. Настоящий. Единственный, которого они видели за все поколения. Они видели, как ты разрушил храм, значит, они видели силу бога. Они видели, как ты убил жреца, значит, они видели суд бога. Теперь им нужно увидеть милость бога. А милость - это ты, Яромир. Ты и есть. Ты лечишь, ты помогаешь, ты благословляешь. Просто будь собой. К тому же он тебе наверняка подскажет. Если уж он говорил через тебя, значит, может и шепнуть, когда нужно.
  
  Яромир посмотрел на неё, на маленькую, бледную, заплаканную жрицу ночи с синяками под глазами, с волосами, торчащими в разные стороны, с кружкой отвара в тонких пальцах и подумал, что Сархан, при всех его ошибках, был прав в одном: эта девочка мудрее их обоих.
  
  - Как нам вообще туда возвращаться? - вздохнул он, переходя к практическому. - Я вчера разнёс их храм, убил верховного жреца, разбросал воинов по стенам и ускакал с горящей рысью. Не самое лучшее начало для проповеди. А если они на меня с армией полезут?
  
  - На посланника бога? - возразила Наира и бровь её приподнялась. В этом жесте было столько храмового достоинства, что Яромир на мгновение увидел перед собой не измотанную девушку, а верховную жрицу в миниатюре.
  
  - Ну вот, объявят меня каким-нибудь демоном, - сказал Яромир, - лжеозарённым, врагом Солнца, кем угодно. Соберут армию, пойдут стенкой. Я же всё-таки разрушил их святыню и убил их предводителя. Для них это может выглядеть... иначе, чем для нас.
  
  - Я почему-то думаю, что такого не будет, - сказала Наира.
  
  - Почему?
  
  - Потому что ты разрушил купол молнией с неба, - сказала она просто. - С неба, Яромир. Изнутри и снаружи одновременно. Это не человеческая сила, это не заклинание, это не трюк. Это видели все - весь город. Молния, ударившая в храм с чистого неба. Они знают, что это значит. Они жрецы Солнца, пусть неправильные, пусть заблудшие, но они знают свои знаки. Молния с неба - это суд. Они не пойдут на тебя с армией. Они будут стоять на коленях и ждать, что ты скажешь.
  
  Яромир молчал, обдумывая.
  
  - Ладно, - сказал он наконец. - Всё равно придётся возвращаться. Вот и проверим. Только... - он посмотрел на Наиру, - тебе лучше остаться здесь. Подождать. Если всё пройдёт хорошо, я вернусь. Если нет...
  
  - Нет, - сказала Наира.
  
  - Наира...
  
  - Нет, - повторила она - Один брат уже ускакал от меня сегодня. Второй - не ускачет. Я еду с тобой.
  
  Яромир посмотрел на неё. На маленькую, бледную, измотанную девушку с королевской коброй за пазухой и серебряным медальоном на груди, которая вчера чуть не умерла в кристаллической ловушке, а сегодня собирается ехать в город, где сжигают таких, как она.
  
  - Ты же понимаешь, что это опасно, - сказал он. - Для тебя особенно. Ты озарённая тьмой. Если они...
  
  - Я - Назир, - сказала Наира, надевая шапочку от дурного глаза. - Степной мальчик, младший брат. Без силы. Без угрозы. И я еду с тобой, потому что посланнику бога нужен кто-то, кто не даст ему наделать глупостей. Сархан бы согласился.
  
  При имени Сархана голос её дрогнул, но она справилась. Подняла подбородок, выпрямила спину.
  
  Яромир вздохнул.
  
  - Поехали, - сказал он.
  
  Глава 33. Храм Cолнца
  
  Они вернулись в Лаэриш на исходе дня.
  
  Красное тяжёлое солнце висело низко над горами и длинные тени ложились на каменистую дорогу. Яромир ехал на рыжем жеребце, Наира на Лейле, чуть позади, маленький степной мальчик в шапочке от дурного глаза, незаметный и тихий. Искра спала в сумке. Сехра за пазухой.
  
  У ворот города их ждали.
  
  Не армия, Наира оказалась права. Стражники стояли у ворот, но копья их были опущены, лица не враждебные, а растерянные, испуганные, потерянные. Лица людей, у которых вчера рухнул мир, в самом буквальном смысле: золотой купол, венчавший их веру, лежал обломками на площади, верховный жрец, говоривший от имени бога, был горсткой пепла и никто не знал, что делать дальше.
  
  Увидев Яромира, стражники отступили. Прижались к стенам, опустили глаза. Один, молодой, с белым, как мел, лицом, упал на колени.
  
  Яромир проехал мимо них молча.
  
  Город притих. Улицы, вчера звеневшие браслетами и гудевшие голосами, были почти пусты. Горожане прятались за закрытыми ставнями, выглядывали из-за углов, шептались на порогах. Те, кто оказывался на пути Яромира, молча расступались, прижимая ладони к сердцу. Никто не кланялся. Никто не просил благословения. Все боялись.
  
  Над городом, там, где вчера горел золотой купол, было пустое небо. Обломки купола лежали на площади, куски золотых листов, расплющенные, скрученные, почерневшие от огня. Каменные осколки колонн. Пыль и пепел. Храм стоял. Стены были целы, колонны, большая часть, тоже, но крыши не было. Только открытое небо, розовое от заката и последние лучи солнца, падающие прямо на алтарь, впервые за столетия настоящий, живой солнечный свет, не пропущенный через золото и камень.
  
  Яромир спешился у ступеней. Поднялся, медленно, тяжело, потому что ноги были ватными от усталости, и вошёл в храм.
  
  Внутри было пусто.
  
  Почти пусто. Воины разбежались. Жрецы, те, что были вчера, бритоголовые, с золотыми обручами, тоже исчезли. Но не все. В углу, у стены, сидели несколько человек, не в белых жреческих одеждах, а в простых, рабочих, запылённых. Те, кто убирал храм, поддерживал огонь в светильниках, чистил алтарь, готовил подношения. Служители. Маленькие люди, без которых ни один храм не стоит, но которых никто не замечает.
  
  Они сидели и ждали. Не бежали, как остальные, остались, потому что храм был их домом и им некуда было идти.
  
  Увидев Яромира, они поднялись. Медленно, неуверенно. Один, пожилой, с морщинистым лицом и добрыми, усталыми глазами, шагнул вперёд. Он дрожал, но стоял прямо.
  
  Яромир посмотрел на него. Потом на остальных, испуганных, растерянных, простых людей, ставших сиротами в собственном храме.
  
  - Как тебя зовут? - спросил он. На местном языке. Бог помогал, тихо, мягко, не так, как вчера, не огнём и молнией, а шёпотом, подсказывая слова.
  
  - Ичтака, - ответил старик, голос его был хриплым. - Я служитель. Тридцать лет. Мыл полы. Чистил светильники.
  
  - Ичтака, - повторил Яромир. - Ты веришь в Солнце?
  
  Старик посмотрел на него, долго, пристально, и в глазах его, усталых и добрых, мелькнуло что-то.
  
  - Я верю в то Солнце, которое я видел вчера, - тихо сказал он. - Не в то, которому учили жрецы. В то, которое пришло и сказало правду.
  
  Яромир кивнул. Посмотрел на остальных. Они молча, робко кивали.
  
  - Тогда вы будете волхвами, - сказал Яромир.
  
  Ичтака моргнул.
  
  - Мы? - переспросил он. - Мы - полотёры и уборщики. Мы не знаем молитв, не умеем читать знаки, не...
  
  - Вы остались, - сказал Яромир. - Когда жрецы разбежались, вы остались. Это важнее любых молитв и любых знаков.
  
  Он поднял руки и положил их на голову Ичтаки. И золотая сила, не его одного, а их обоих, его и бога, потекла через ладони. Мягкая, тёплая, живая. Не молния и не огонь - свет, который лечит, благословляет и даёт ясность глазам.
  
  Ичтака вздрогнул. Глаза его расширились и Яромир увидел, как в них вспыхнула искра, маленькая, золотая, новорождённая. Не сила озарённого, но сила волхва. Та искра, которую Солнце вкладывает в тех, кого считает достойными нести его свет. Маленький дар. Начало.
  
  Яромир наделил силой каждого из них, одного за другим. Клал руки на голову, золотой свет вспыхивал и в глазах каждого загоралась искра. Не у всех одинаковая, у кого ярче, у кого тише, но у каждого. Бог давал. Бог соглашался. Бог был доволен.
  
  Потом Яромир сел на ступень алтаря, прямо на камень, под открытым небом, в последних лучах заката, и сказал:
  
  - А теперь - Книга Солнца.
  
  Он знал её наизусть. Каждое слово, каждую строку, каждую притчу и каждую заповедь. Радомысл заставлял его учить Книгу с детства. Яромир ворчал, жаловался, засыпал над свитками, но учил, потому что наставник настаивал, а ослушаться Радомысла было страшнее, чем выучить ещё одну главу.
  
  Теперь он понял зачем.
  
  Он говорил медленно, чётко, повторяя каждую фразу дважды, а Ичтака и остальные записывали. На чём нашлос, на обрывках пергамента, на глиняных табличках, на самих стенах храма, угольком и охрой. Яромир говорил на их язык, бог переводил, мягко, точно, подбирая слова, которые звучали правильно на этом гортанном, резком наречии. Книга Солнца ложилась на чужой язык, как ложится вода в новое русло, меняя форму, но не суть.
  
  Он говорил долго, до глубокой ночи, при свете масляных ламп, пока голос не сел и пока Наира, сидевшая в углу маленьким незаметным Назиром, не принесла ему воды. Потом достал из дорожной сумки свой походный экземпляр, потрёпанный, с загнутыми углами, с пометками Радомысла на полях и положил его на алтарь.
  
  - Вот, - сказал он. - Это на языке Златоборья. Переведите полностью, когда сможете. Сверяйте с тем, что записали. Если сомневаетесь в слове, слушайте Солнце. Он подскажет.
  
  Ичтака бережно принял книгу обеими руками, как принимают святыню, и прижал к груди.
  
  Перед тем как уйти, Яромир встал посреди храма, под открытым небом, под звёздами и заговорил так, чтобы слышали все. Не только новые волхвы, но и те, кто собрался у входа, горожане, тихие, испуганные, пришедшие посмотреть на того, кто разрушил их мир.
  
  - Слушайте, - сказал он и голос его разнёсся под открытым сводом. - Книга Солнца - ваш закон. Не жрецы, не храм, не золотой купол - книга. Она говорит ясно: солнце светит для всех. Для тех, кто чтит луну и для тех, кто чтит ночь. Они дети сестёр вашего бога. Не враги. Не скверна. Родня. Если кто-нибудь из вас ещё раз поднимет руку на озарённого луной или тьмой, если кто-нибудь из вас запрёт человека в кристаллической пещере и выпьет его силу, если кто-нибудь из вас сожжёт невинного на столбе во имя Солнца, вы увидите гнев бога снова. И в следующий раз он не пришлёт ученика. Он придёт сам.
  
  Тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивает фитиль масляной лампы.
  
  - Кристаллы, - добавил Яромир тише, - заряжаются только естественным путём. Солнечным светом. Медленно, как росли веками, как и должны расти. Если вам мало - значит, вам мало. Живите по средствам.
  
  Он повернулся к Ичтаке.
  
  - Ты справишься, - сказал он. - Я верю.
  
  Ичтака, полотёр и уборщик, тридцать лет мывший полы в храме, а теперь волхв с золотой искрой в глазах, посмотрел на Яромира и кивнул.
  
  - Справлюсь, - сказал он. И в голосе его была тихая уверенность человека, которому впервые в жизни доверили что-то важное и который намерен это доверие оправдать.
  
  Яромир и Наира вернулись в торговый дом Фарухов за полночь.
  
  Управляющий ждал их у дверей, бледный, невыспавшийся, мявший в руках полотенце. Он видел всё - и молнию, и разрушенный купол, и скачку через город с горящей рысью. И он видел, как Яромир вернулся, и что город стоит, и что армия не вышла, и что мир не рухнул. Увидев их, двух измотанных путников, еле держащихся на ногах, он выдохнул так, что полотенце чуть не улетело.
  
  - Комнаты готовы, - сказал он. - Горячая вода, еда. Всё, что нужно. Вы... останетесь?
  
  - Останемся, - сказал Яромир. - На день. Или два. Мы...
  
  Он не договорил. Ноги подкосились и он привалился к дверному косяку. Наира подхватила его за руку, маленькая, бледная, сама еле стоящая.
  
  - Мы очень устали, - закончила за него Наира.
  
  Они хотели сразу ехать дальше. Дорога ждала. Цветок ждал. Сархан где-то там, впереди, за горами, скакал один и каждый день промедления увеличивал расстояние между ними.
  
  Но тело решило иначе.
  
  Яромир дошёл до комнаты, сел на кровать, чтобы снять сапоги, и упал. Просто повалился набок и уснул, не сняв ни сапог, ни кафтана, ни пояса с сумкой, из которой торчала рысья мордочка. Искра выбралась из-под него, фыркнула, свернулась на подушке рядом и тоже уснула.
  
  Наира зашла его проверить, увидела, как он спит, в сапогах, поперёк кровати, с открытым ртом, стянула с него сапоги, укрыла одеялом, погасила лампу. Потом пошла в свою комнату, села на кровать и подумала, что не сможет уснуть. Слишком много всего. Сархан ушёл. Яромир разрушил храм. Она чуть не умерла в кристаллической пещере. И завтра, или послезавтра, или когда они встанут, нужно ехать дальше, вдвоём, без старшего брата, без его сказок и степного отвара, без серебряного звона украшений в косах, без тихого "маленькая госпожа".
  
  Она легла. Закрыла глаза. Подумала, что не уснёт.
  
  И уснула мгновенно.
  
  Яромир проспал почти сутки. Он проспал день, и ночь, и ещё полдня, и проснулся только к полудню следующего дня, мутный, измятый, с отпечатком подушки на щеке и с Искрой, сидящей у него на груди и требовательно мяукающей. Рысёнок хотел есть. Рысёнок хотел есть уже давно и был крайне недоволен тем, что хозяин спит, когда мир голодает.
  
  Наира спала меньше, хотя тоже долго, дольше, чем думала, и когда Яромир, шатаясь, спустился в общий зал, она уже сидела за столом перед тарелкой каши, которую ей приготовил управляющий, и ела, медленно, осторожно, маленькими ложками. Сехра лежала на столе рядом и наблюдала.
  
  Они посмотрели друг на друга через стол, через тарелки, через пропасть случившегося, и оба выглядели ужасно. Яромир - осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, с тенью в синих глазах, которая не ушла за ночь и, может быть, не уйдёт никогда. Наира - бледная, маленькая, с красными от слёз глазами, в степной одежде, которая висела на ней свободнее, чем раньше, потому что за последние дни она похудела.
  
  - Доброе утро, - сказал Яромир.
  
  - Уже полдень, - сказала Наира.
  
  - Добрый полдень, - поправился Яромир.
  
  И они оба улыбнулись. Потому что были живы. Потому что были вместе. Потому что впереди была дорога и на этой дороге где-то далеко, за горами, скакал их брат, который думал, что ушёл навсегда, но дорога знала лучше.
  
  Глава 34. Новый храм
  
  Яромир и Наира сполна воспользовались гостеприимством дома Фарухов.
  
  Горячая вода, много горячей воды, пресной, колодезной, нагретой на огне, была доставлена в их комнаты без единой просьбы. Управляющий, видевший в каком состоянии вернулись его гости, распорядился сам. Чистая одежда, местная, лёгкая, из тонкого хлопка, была разложена на кроватях. Еда ждала на столе.
  
  Яромир мылся долго и тщательно. Вода, стекавшая с него, была серой от пыли, пепла и каменной крошки. Он тёр себя мочалкой, как тёр в Мирахе, целую вечность назад, и когда наконец выпрямился и посмотрел в зеркало, увидел своё лицо. Осунувшееся, с тёмными кругами, с новой складкой между бровей, которой не было раньше. Он выглядел старше. На сколько - на год? На пять? На целую жизнь?
  
  Он оделся, по привычке высушил волосы солнечной силой, хотя Наира это не одобряла, и спустился в общую комнату.
  
  Наира сидела за столом. Она тоже вымылась, мокрые блестящие чёрные волосы рассыпались по плечам и теперь она расчёсывала их. Медленно, прядь за прядью, с маслом из пузырька, который достала из дорожной сумки, тем самым маслом из сандала и ночной лилии, которым так гордилась. Резной гребень из чёрного дерева скользил по волосам и движения Наиры были привычными, ритуальными, почти бездумными.
  
  Но глаза её были красными. Она причёсывалась и молчала. Яромир видел, как дрожит её рука, как она замирает на середине движения, как пальцы сжимают гребень, а потом расслабляются и она продолжает. И он понимал почему. В последний раз, когда она расчёсывала волосы по-настоящему, с маслом и гребнем, а не торопливо, между делом, рядом сидел Сархан. Со своим костяным гребнем. Со своим пузырьком степных трав. И они обсуждали масла, спорили, чей гребень лучше, Наира пыталась уговорить его укоротить волосы, он отказывался и всё это было всего несколько дней назад и казалось теперь далёким, как детство.
  
  Наира положила гребень. Провела ладонью по волосам. И не заплакала.
  
  Яромир сел рядом, молча разложил на столе обе карты и подождал, пока Наира соберётся.
  
  - Нам нужно решить, куда дальше, - сказал он мягко.
  
  Наира кивнула. Подтянула к себе карту и склонилась над ней, лицо её стало сосредоточенным.
  
  - Вот, - сказала она, водя пальцем по линиям дорог. - Мы в Лаэрише. Дальше дорога ведёт на запад, к побережью, а оттуда морем на следующий остров. Здесь, - палец остановился на пометке, - Нарем. Третий большой город Вольных Берегов. Торговый порт, перекрёсток морских путей. Если двигаться к Долине Цветения, Нарем - следующая точка, дальше начинаются земли, которых нет на картах. Там дорога решит.
  
  - И Сархан, скорее всего, тоже пойдёт через Нарем, - сказал Яромир.
  
  - Если он вообще пользуется дорогами, - горько сказала Наира. - Он же не признаёт карт. Дорога сама поведёт, как он любит говорить.
  
  - Но дорога ведёт к цветку, - сказал Яромир. - А к цветку - через Долину Цветения. А к Долине - через эти земли. Нарем - единственный крупный город на пути. Даже если мы его не встретим там, мы сможем расспросить. Степняк на сером коне с ястребом на плече - его трудно не заметить.
  
  Наира кивнула. Потом подняла голову и посмотрела на Яромира, её чёрные заплаканные глаза были полны тревоги, не за себя.
  
  - Я так боюсь за него, - сказала она, голос её дрогнул. - Он же дурак, Яромир. Он же о себе вообще не думает. Увидит горящий дом - полезет на крышу. Увидит тонущего - прыгнет за борт. Увидит несправедливость - бросится, не задумываясь. А сейчас, когда нас нет рядом, когда некому перевязать, залечить, заставить выпить снотворное... он же способен на любую глупость.
  
  - Я тоже боюсь, - вздохнул Яромир. Он не стал скрывать, не видел смысла. - Я боюсь, что он не ест. Что не спит, совсем, даже днём. Что кошмары стали хуже без нас. Что он скачет куда-то, не разбирая дороги, и считает, что заслуживает всего плохого, что с ним может случиться. Но я надеюсь на его лунную дорогу, - сказал он тише. - Его богиня его любит. Несмотря ни на что.
  
  - Откуда ты знаешь? - недоверчиво спросила Наира.
  
  - Видел, - коротко ответил Яромир.
  
  Он не стал объяснять про серебряные нити, тянущиеся к луне и обратно, про ответные лучи, спускавшиеся с неба, про ту ночь у костра, когда Сархан молился, а луна отвечала. Это было слишком личным. Не его - Сархана. Но он видел и он знал: что бы ни говорил степняк о своём проклятии, о том, что его дорога тёмная и кривая, богиня слышала его. И отвечала. И, может быть, вела.
  
  - Мне перед отъездом нужно проверить, как идут дела в храме, - сказал Яромир, поднимаясь. - Я обещал Ичтаке, что вернусь. Посмотрю, не натворили ли чего без присмотра. Ты можешь пока оставаться здесь.
  
  - Хорошо, - кивнула Наира. - А я займусь сборами в дорогу. Нужно проверить припасы, докупить воды, посмотреть, что из нашего снаряжения уцелело после... после всего.
  
  Яромир посмотрел на стол, где рядом с картами и гребнем устроился рысёнок. Искра сидела и смотрела на Яромира с тем выражением сонного достоинства, какое бывает у кошек, только что проснувшихся и ещё не решивших, стоит ли мир их внимания.
  
  - Искорка, - позвал Яромир. - Ты идёшь со мной?
  
  Рысёнок широко зевнул, обнажив маленькие, но внушительные клыки, потянулся и забрался в привычное место, в сумку на поясе. Свернулся, устроился, мурлыкнул.
  
  Яромир покачал головой.
  
  - Надо же, - сказал он, глядя на маленький пушистый клубок в сумке. - Огнедышащий зверь. Ну, не огнедышащий, но с огнём на когтях. Почти как Сархан рассказывал. Только величиной не с лошадь, а с рукавицу.
  
  Искра приоткрыла один глаз и посмотрела на него с таким видом, будто хотела сказать: "Когда нужно - буду и с лошадь. А сейчас мне удобно".
  
  Наира посмотрела на рысёнка. Потом вдаль, за окно, куда-то, где не было ни стен, ни города и голос её стал мягким, задумчивым.
  
  - Твоя Искорка станет божественным зверем, - сказала она. - Со временем. Через столетия. Она будет расти, крепнуть, наполняться силой, которую ты ей отдаёшь. А потом, через сотни лет, когда мир изменится и наших внуков уже не будет, она обретёт человеческий облик. Станет милой девочкой с янтарными глазами и золотой косой.
  
  Яромир представил это и расхохотался. По-настоящему, впервые за эти страшные дни.
  
  - Разбалованной, - сказал он сквозь смех, - и спящей весь день. И требующей, чтобы ей приносили еду в постель. И обижающейся, если забыли её игрушки.
  
  Он потрепал рысёнка за ушами и Искра довольно замурлыкала.
  
  - Потом мы всё-таки сходим купить подарки, - сказал Яромир, возвращаясь к делам. - Звёздные кристаллы. Ладушке самый красивый. Тебе тоже. И Искорке, она хочет какой-то звенящий шарик, я видел в лавке, с бусиной внутри, она гремит, если катить.
  
  Наира чуть улыбнулась.
  
  - А потом мы навестим ту шахту, - сказала она. - Я ещё не исследовала кристаллы как следует. Они очень сильны, Яромир. Они даже опустошили мой амулет, тот, что дала верховная жрица, наполненный храмовой силой. Камень, который должен был хватить на крайний случай, пуст. Кристаллы выпили всё. Это значит, что их поглощающая способность превышает всё, о чём я читала. Я хочу взять на память и для изучения несколько кристаллов, что заряжены нашей силой. В храме Ночи таких нет. Это будет бесценный материал для исследований.
  
  - Хорошо, - кивнул Яромир.
  
  Голос его был ровным, но Наира заметила по тому, как дёрнулся уголок его рта, как на мгновение сузились глаза, что ему совсем не хотелось возвращаться к той шахте. К тёмным переходам, к пещере, где сияли кристаллы, наполненные жизнью его брата и сестры, к тому мгновению, когда он увидел их, белых, ледяных, обнявшихся, и подумал, что опоздал.
  
  Но Наира просила. А Яромир не умел отказывать тем, кого любил.
  
  Храм был неузнаваем. Яромир поднялся по белым ступеням и остановился на пороге. Внизу, на площади, обугленный столб уже убрали, от него осталось только тёмное пятно на белом камне. А в самом храме кипела бурная деятельность.
  
  Это был Лаэриш. Город мастеров. Город, где каждый камень был положен с точностью, где каждый шов был выверен, где порядок и мастерство были такой же частью жизни, как воздух и вода. Здесь не мог возвышаться разрушенный храм. Здесь не могли стоять обломки и руины. Прошло два дня, а в храме уже были архитекторы, каменщики, плотники, камнерезы. Они готовили чертежи, расстилая их на уцелевших колоннах. Таскали материалы - белый гладкий отполированный камень. Снимали мерки, натягивали верёвки, спорили о пропорциях. Лаэриш строил. Лаэриш всегда строил - это было в его крови, в его камне, в каждом браслете на каждой руке.
  
  Яромира заметили мгновенно. Работа не остановилась, мастера Лаэриша не бросают работу, но каждый, мимо кого он проходил, останавливался на мгновение и кланялся. Не вчерашний поклон страха - другой. Глубокий, уважительный, с ладонью у сердца. Поклон, которым встречают того, кто разрушил старое, чтобы построить новое. Сегодня Яромир выглядел иначе - не грозный десница бога в ослепительном золотом сиянии, а просто юноша, золотоволосый, синеглазый, с добрыми глазами и рысёнком в сумке. Но все уже знали, на что он способен. И маленький сонный рысёнок, с кисточками на ушах, тоже выглядел иначе. Но все помнили горящие когти.
  
  Ичтака деловито подошёл к нему, совсем не так, как шёл два дня назад, когда был испуганным полотёром. Золотая искра в его глазах горела ровно и уверенно. Он был одет в чистое, белое, простое, без золотых украшений и пекторалей, и на поясе у него висела книга, завёрнутая в ткань. Книга Солнца. Походный экземпляр Яромира.
  
  - Приветствую достопочтенного озарённого, - сказал он, глубоко поклонившись.
  
  - Приветствую верховного жреца, - поклонился Яромир в ответ и слова эти, "верховный жрец", прозвучали естественно, правильно, как будто полотёр Ичтака был рождён для этого. - Всё ли у вас в порядке?
  
  - Всё согласно воле бога, - ответил Ичтака и в голосе его звучала тихая уверенность, которую Яромир запомнил с первой встречи. - Мы отстроим этот храм заново. Не таким, каким он был, - другим. Лучше. Не хочет ли достопочтенный озарённый взглянуть на план?
  
  Яромир согласился и Ичтака подозвал одного из архитекторов, молодого, с горящими глазами и руками, испачканными углём, и тот начал показывать.
  
  План был развёрнут на каменной плите, прижатый по углам обломками старого купола. Яромир наклонился, разглядывая тонкие, точные линии.
  
  Новый храм был не похож на старый. Стены оставались, белый камень, колонны, но в центре, там, где стоял алтарь, крыши не было. Совсем. Центральная часть храма была задумана под открытым небом - алтарь стоял бы прямо под солнцем, под настоящим, живым солнцем. Вокруг алтаря, по чертежу, располагались большие линзы из полированного горного хрусталя, установленные так, чтобы собирать солнечные лучи и направлять их на алтарь. В любое время дня, при любом положении солнца - алтарь будет освещён.
  
  - Вот здесь, - архитектор водил пальцем по чертежу, - система линз, подвижных, на каменных шарнирах. Служители будут поворачивать их вслед за солнцем. А вот здесь, - палец переместился, - кристаллы. Маленькие, естественно заряженные. Они будут светить ночью, когда солнца нет, - мягким, тёплым светом, чтобы храм никогда не погружался в темноту.
  
  - Красиво, - тихо сказал Яромир. - Но... - он нахмурился, - а как же дождь?
  
  - Всё предусмотрено, - архитектор оживился, и глаза его загорелись тем самым огнём мастера, которому дали волю, - и он начал рассказывать быстро, увлечённо, забывая о почтении. - Здесь, вокруг алтаря, будет подведена вода. Из горного источника, по каменным желобам, через весь храм. Несколько потоков будут водопадами спадать сверху вниз, вот здесь, и здесь, и здесь, и будут красиво сиять в лучах солнца. Радуги, достопочтенный! Настоящие радуги, каждый день! А когда пойдёт дождь, он будет присоединяться к водопадам, ток воды будет постоянным, алтарь останется чистым, потому что вода будет уходить вот сюда, в каменные чаши, а оттуда - обратно в город, в фонтаны и колодцы.
  
  Яромир слушал и что-то тёплое поднималось в его груди, не золотая сила, а что-то более простое и более важное. Надежда, может быть. Или радость. Этот храм, новый, открытый небу, с водопадами и радугами, будет другим. Не тюрьмой для солнца, а домом для него. Не крепостью, из которой жгут неверных, а местом, куда приходят за теплом.
  
  - Жаль, - вздохнул Яромир, отводя взгляд от чертежа. - Я не смогу остаться, чтобы это увидеть. Моя дорога ведёт дальше.
  
  - Мы всегда будем ждать возвращения достопочтенного озарённого, - Ичтака поклонился. - Этот храм - ваш храм. Здесь всегда будет гореть огонь в вашу честь. И если когда-нибудь, через год, или через десять, или через всю жизнь, ваша дорога снова приведёт вас в Лаэриш, вы найдёте здесь дом.
  
  Яромир посмотрел на него, на полотёра и уборщика, ставшего верховным жрецом, на человека с золотой искрой в добрых, усталых глазах, и протянул руку.
  
  Ичтака посмотрел на руку. Потом на Яромира. И крепко, обеими руками пожал её.
  
  Яромир попрощался со всеми в храме, с архитекторами, склонившимися над чертежами, с каменщиками, тащившими блоки, с молодыми волхвами, которым он дал искру и которые ещё не до конца понимали, что с ней делать, но учились, и вышел. По белым ступеням, мимо площади, где уже не было обугленного столба, мимо домов, из окон которых на него смотрели глаза людей, чей мир изменился и которые ещё только привыкали к новому.
  
  Яромир шёл по улицам Лаэриша и думал, что Радомысл, наверное, был бы доволен. Или нет, Радомысл сначала бы схватился за голову, потом за сердце, потом долго бы ходил по хоромам и ворчал, а потом, может быть, кивнул бы и сказал: "Ну, мальчик, ну, наворотил. Но хотя бы не наделал хуже, чем было".
  
  А может быть просто обнял бы.
  
  Яромир очень скучал по наставнику. И по Ладе. И по дому. И по священным дубам, шумящим на ветру. И по тёплому взвару в глиняных чашах.
  
  Но дорога вела вперёд. И он шёл.
  
  Глава 35. Кристаллы
  
  Яромир вернулся в торговый дом Фарухов к полудню.
  
  Наира ждала его во дворе, сидя на каменной скамье у фонтана, с картами на коленях и с Сехрой, дремлющей на тёплом камне рядом. Лейла и рыжий жеребец стояли у коновязи, осёдланные, с притороченными сумками. Наира действительно занялась сборами и справилась на удивление хорошо: всё было уложено, увязано, распределено по весу.
  
  Она подняла голову, когда он вошёл во двор и внимательно посмотрела на него. И Яромир видел, как что-то в её лице смягчилось - облегчение, тихое как вздох.
  
  Ему стало лучше. Она видела это: тень в синих глазах, та тяжёлая, тёмная тень, поселившаяся после разрушения храма и убийства жреца, не исчезла совсем, но побледнела, отступила. Он видел, как строят новый храм. Видел чертежи с водопадами и радугами. Видел золотую искру в глазах Ичтаки. Видел, что разрушенное не пропало, а переродилось, и это лечило вернее любого отвара.
  
  - С ними всё будет хорошо, - сказал Яромир, садясь рядом. - Они справятся. Ичтака - хороший человек. И храм будет красивый, представляешь без крыши, под открытым небом, с водопадами и линзами, которые ловят солнце. Город мастеров. Они умеют строить.
  
  Он помолчал и добавил тише:
  
  - Мы можем уезжать.
  
  - У нас всё готово в дорогу, - кивнула Наира. - Управляющий приготовил припасы - вода, вяленое мясо, лепёшки, фрукты. Хватит до побережья и на переправу. Так что можем купить шарик для Искорки и в путь.
  
  Искра, услышав слово "шарик", подняла голову из сумки и навострила уши. Маленькие, с кисточками. Очень заинтересованные уши.
  
  - А кристаллы? - спросил Яромир.
  
  - А кристаллы мы возьмём в пещере, - сказала Наира и голос её стал твёрже. - Не в лавке. Те, что в лавках, заряжены чужой силой, чужими жизнями. Я не хочу их. А те, что в пещере, они заряжены нашей. Моей и Сархана. Нашими жизнями, нашей болью. Значит наши.
  
  Яромир кивнул и не стал спорить.
  
  Они попрощались с управляющим торгового дома, с благодарностью, которую невозможно было выразить словами, но которую управляющий прочитал по глазам и принял молча, поклонившись до земли. Забрали коней, проверили сумки в последний раз и медленно двинулись через город.
  
  На рынке было людно. Лаэриш жил своей жизнью, торговал, строил, ковал и два всадника, неторопливо ехавшие между рядами, не привлекали особого внимания. Золотоволосого озарённого здесь уже знали, но сегодня он не сиял и не карал, а просто ехал, как обычный путник и люди кланялись ему, но не падали ниц.
  
  Шарик для Искры они нашли в маленькой, тесной лавке игрушечника, заваленной деревянными и каменными фигурками, куклами, волчками и прочими чудесами, какие делают для детей мастера, любящие своё ремесло. Шарик был прекрасен: выточенный из полупрозрачного камня, молочно-белого, с розовыми прожилками, и внутри него свободно перекатывалась бусина из горного хрусталя, издавая при каждом движении нежный, мелодичный звон. Искра, высунувшаяся из сумки, уставилась на шарик расширенными янтарными глазами, протянула лапку и тронула его. Шарик звякнул. Искра тронула ещё раз. Звякнул опять. Рысёнок замурлыкал с таким восторгом, что продавец растрогался и завернул покупку в мягкую ткань, чтобы не разбилась.
  
  Потом Яромир потащил Наиру к ювелирному ряду.
  
  Он долго стоял у прилавка с браслетами, тонкими, изящными, из того особенного лаэришского серебра, которое звенело чище и мелодичнее всех других. Продавец, пожилой мастер с браслетами от запястий до локтей, терпеливо ждал, пока чужестранец определится.
  
  - Мне нужны браслеты, - объяснял Яромир по-нахрейнски, помогая себе жестами. - Для невесты. Понимаете? Невеста. Девушка. Я хочу ей подарить.
  
  Продавец кивал и выкладывал пару за парой, всё тоньше, всё изящнее.
  
  - И для сестры тоже, - Яромир указал на Наиру, стоявшую рядом.
  
  Продавец посмотрел на маленького степного мальчика в шапочке от дурного глаза, пожал плечами, мол чужие обычаи, кто их разберёт, и выложил ещё один набор.
  
  - А себе? - спросил он.
  
  - А себе я покупать не буду, - помотал головой Яромир. - Не привык такое носить. У нас в Златоборье мужчины браслетов не носят.
  
  Продавец посмотрел на него с искренним недоумением, в Лаэрише мужчина без браслетов был явлением столь же необычным, как конь без гривы.
  
  Наира стояла рядом и смотрела, как Яромир выбирает браслеты для Лады, перебирает, прикидывает, откладывает одни, берёт другие, и тихая, тёплая боль сжимала ей сердце. Не зависть, она давно разучилась завидовать, если умела когда-нибудь. Тоска. По тому, чего у неё не было и, может быть, никогда не будет. По кому-то, кто выбирал бы для неё украшения с таким вот лицом, сосредоточенным, нежным, мечтательным.
  
  Яромир обернулся, поймал её взгляд и протянул ей набор тонких, серебряных браслетов, с мелкими звёздочками, вплетёнными в узор.
  
  - Для любимой сестры, - сказал он и улыбнулся. Наира приняла браслеты и спрятала их в сумку и под шапочкой от дурного глаза улыбнулась тоже.
  
  Потом они поехали к шахте. Дорога была знакомой, каменистая, пыльная, ведущая к горному хребту. И с каждым шагом коней Яромир чувствовал, как внутри него что-то сжимается. Он не хотел сюда возвращаться. Не хотел видеть тёмный вход в скалу. Не хотел вспоминать, как скакал по этой дороге на взмыленном коне, с горящей рысью у стремени, с криком Кары над головой, не зная, живы ли его брат и сестра, или он опоздал и кристаллы допили их до конца. Но Наира попросила. А Яромир не умел отказывать.
  
  Шахта встретила их тишиной. Площадка перед входом была пуста. Телеги стояли на месте, никто не забрал их, никто не пришёл за ними. Рабочих не было. Джавад, если это было его настоящее имя, исчез. Вокруг не было ни души, только ветер гулял меж камней, и где-то далеко, в горах, кричала птица.
  
  Они привязали коней и вошли.
  
  Яромир пустил впереди себя золотой свет и стены пещеры засветились тёплым сиянием. Они шли по знакомым переходам, мимо мелких кристаллов в породе и Наира касалась их кончиками пальцев, чтобы убедиться, что они настоящие, что это не сон, что она здесь, живая, идущая сама.
  
  Потом они дошли до пещеры.
  
  Проход, который Яромир прорезал в завале, был на месте - рваные, оплавленные края камня, обугленные следы золотой силы. За ним пещера.
  
  Она сияла. Кристаллы, ещё два дня назад пустые и прозрачные, горели. Радужный мерцающий свет, холодный и прекрасный, заливал пещеру от пола до свода и каждый кристалл был как маленькое солнце, как маленькая луна, как маленькая звезда, все они горели вместе и свет их был такой силы, что Яромир зажмурился.
  
  И в этом свете он увидел на полу, в центре пещеры, расстеленный плащ Сархана. Смятый, оставленный, забытый, там, где лежали двое, обнявшись, и ждали спасения.
  
  Горло перехватило.
  
  - Пойдём, - тихо сказал он. - Бери, что нужно, и уйдём.
  
  Наира стояла на пороге пещеры и лицо её было бледным в радужном свете. Она смотрела на кристаллы, на их сияние, холодное, прекрасное, наполненное её силой и силой Сархана и Яромир видел, как дрожат её губы.
  
  Но она не заплакала. Жрица ночи взяла верх над девушкой.
  
  Наира осторожно вошла в пещеру и обошла кристаллы. Останавливалась у каждого, касалась ладонью, прикрывала глаза. Читала. Слушала. Чувствовала.
  
  - Вот этот, - сказала она наконец, указав на крупный кристалл у стены. - В нём больше всего моей силы. Он был ближе всего ко мне, когда я лежала.
  
  Яромир подошёл и положил ладони на породу вокруг кристалла. Золотая сила прошла по камню, порода раскрошилась и кристалл лёг ему в руки, тяжёлый и тёплый, пульсирующий тёмным светом.
  
  - Вот этот, - Наира указала на второй, поменьше. - В нём - Сархан. Серебряная сила. Чувствуешь?
  
  Яромир почувствовал. Коснулся кристалла и тонкий, знакомый серебряный свет мелькнул в глубине, как отражение луны в колодце. Он выломал и этот, и в руках у него был кусочек Сархана - его силы, его жизни, его боли.
  
  - И вот этот, - Наира подошла к третьему, среднему, - самый красивый. В нём - мы оба. Перемешались. Серебряное и чёрное. Видишь, как переливается?
  
  Яромир видел. Кристалл мерцал двумя цветами, серебряным и чёрным, и они перетекали друг в друга, как перетекают лунный свет и ночная тьма, и это было красиво.
  
  Он выломал третий и завернул все три в ткань.
  
  - Теперь они почти полные, так что не опасны, - сказала Наира деловым, жреческим тоном, но голос её был глуше обычного. - Заряженные кристаллы не поглощают. Они безопасны. В храме Ночи будут изучать их годами.
  
  Она постояла ещё мгновение. Посмотрела на расстеленный плащ Сархана, на сияющие стены. Потом наклонилась, бережно подняла плащ, свернула его и прижала к груди.
  
  - Пойдём, - сказала она. - Мне жутко здесь находиться.
  
  Яромир тоже с облегчением покинул это место.
  
  Они вышли на воздух, солнце ударило им в лица и оба одновременно вздохнули.
  
  Яромир посмотрел на Наиру. Она стояла, прижимая к груди свёрнутый плащ Сархана, иеё чёрные глаза были сухими, подбородок поднят и маленькая фигурка в степной одежде выглядела, несмотря на бледность, несмотря на синяки под глазами, несмотря на всё, сильной.
  
  - В путь? - спросил он.
  
  - В путь, - кивнула Наира.
  
  Они сели на коней и поехали прочь от шахты, прочь от Лаэриша, к побережью, к порту, к кораблю, который унесёт их в Нарем. Дорога впереди была дорогой двоих, а не троих и к этому нужно было привыкнуть.
  
  ***
  
  - Всё, вперёд, - сказала Наира и голос её был жёстким, решительным, непривычным. - Мы и так слишком задержались. Каждый день, который мы тратим здесь, это день, который Сархан проводит один. Поедем в ближайший порт и отправимся в Нарем.
  
  Яромир развернул карту прямо в седле, привычка, приобретённая за седьмицы пути, и провёл пальцем по линии побережья.
  
  - Если я правильно помню, ближайший порт - Кхарсет, - сказал он и палец остановился на маленькой точке у изрезанного берега. На карте Фарухов рядом с названием стояла пометка - крохотный красный крестик, какими обычно помечают опасные места. - Это какое-то гнездо контрабандистов и пиратов. Управляющий упоминал вскользь, мол торговый дом туда не суётся, нечего там делать порядочным людям. Не лучше ли нам поехать до... - он сдвинул палец дальше по побережью, - до Ашерита? Вот, смотри. Настоящий порт, с причалами, с портовой стражей. Там мы найдём корабль поприличнее.
  
  - Так мы потеряем ещё три дня, - упрямо сказала Наира.
  
  - А так мы нарвёмся на неприятности, - сказал Яромир.
  
  - Как нарвёмся, так и выпутаемся, - Наира вздёрнула голову и в её чёрных глазах горело что-то, чего Яромир не видел прежде. Не страх, не тревога, а нечто тёмное, острое, опасное. Злость. Настоящая злость, копившаяся с того утра, когда Сархан сказал: "Ты не моя сестра" и ускакал, злость, которой не дали выхода, которую проглотили и спрятали и которая теперь искала на что обрушиться.
  
  И Яромир вдруг понял. Наира была зла. И она была непрочь подраться. Ей хотелось нарваться на неприятности. Она не могла догнать Сархана. Не могла заставить его вернуться. Не могла выспросить, что его мучает, помочь, исцелить, потому что он не дал ей, убежал, как убегал всегда. Эта беспомощность жгла её изнутри и ей нужно было куда-то деть эту боль.
  
  Контрабандисты Кхарсета подходили идеально.
  
  - Тогда хорошо, - кивнул Яромир. Он не стал спорить, не потому что согласился, а потому что понял: сейчас Наире нужно не благоразумие, а движение. Быстрое, решительное, вперёд. - Только учти - возможно, мы там не найдём достаточно большого корабля. Кхарсет - маленький порт, рыбацкие лодки и контрабандистские шлюпки. Нам придётся бросить коней.
  
  - Значит, продадим их, - упрямо ответила Наира.
  
  Яромир тяжело вздохнул. Он уже успел привязаться к рыжему жеребцу, так и не получившему имени за эти дни, но ставшему своим. Конь был горячий, норовистый, с характером, он нёс Яромира через Лаэриш, когда тот скакал спасать друзей, не пугаясь Искры, не упираясь и за одно это Яромир был ему благодарен. Продавать его в сомнительном портовом городке было паршиво. Но Наира была права в одном: время уходило. Каждый день промедления - это день, который Сархан проводит один, со своими кошмарами, со своей виной, без никого, кто мог бы его удержать от очередной безрассудной глупости.
  
  - Ладно, - сказал Яромир. - Кхарсет так Кхарсет.
  
  Они отправились в путь и ехали быстро. Не той размеренной рысью, к которой привыкли за седьмицы путешествия втроём, когда Сархан задавал ритм, Яромир подстраивался, а Наира ехала между ними, а настоящим галопом, торопливым и жёстким, каким скачут люди, которым некогда. Лейла оказалась быстрее, чем выглядела. Чёрная кобылка летела по каменистой дороге ровно и уверенно и Наира сидела в седле так, словно родилась верхом, хотя месяц назад впервые в жизни села на лошадь. Рыжий жеребец не отставал, он был конём горячим и галоп был ему по душе больше, чем неспешная рысь.
  
  Дорога от Лаэриша к побережью шла вниз, через перевал, который они преодолели три дня назад, когда ехали сюда втроём и спуск был быстрее подъёма. Горы расступались, воздух становился теплее, влажнее и постепенно в нём появился знакомый солёный привкус моря.
  
  Они почти не останавливались. Короткий привал у ручья, напоить коней, съесть по лепёшке, выпить воды.
  
  Они ехали молча. Между ними было пустое место, то место, которое занимал Сархан и оба чувствовали его отсутствие так остро, как чувствуют отсутствие воздуха. Не было утреннего степного отвара. Не было Кары, парящего над ними чёрной точкой в небе. Не было тихого звона серебра в чёрных косах. Не было "маленькая госпожа" и "солнечный" и "давай я полежу, мне лень". Было пусто. И в этой пустоте каждый звук, стук копыт, скрип кожи, крик чайки, был слишком громким.
  
  Наира ехала впереди, спина её была прямой, плечи развёрнутыми и плащ Сархана, свёрнутый, увязанный к седлу Лейлы покачивался при каждом шаге. Она не оборачивалась. Яромир ехал за ней и не пытался заговорить, знал, что сейчас не время. Что слова не помогут. Что единственное, чем он может помочь, это быть рядом, молча, надёжно, как стена, в которую можно упереться спиной.
  
  Пейзаж менялся. Горы уступали место пологим холмам, покрытым жёсткой колючкой и низким кустарником. Деревья стали реже и корявее - морской ветер гнул их к земле. Дорога из каменистой стала песчаной, копыта увязали, и кони пошли тяжелее. Потом запах моря и блеск воды в просветах между холмами.
  
  К вечеру они увидели Кхарсет. Он лежал в маленькой бухте, если это можно было назвать бухтой: скорее, расщелина в скалистом берегу, узкая и глубокая, как рана. И с первого взгляда было ясно, почему Фарухи сюда не совались. Десяток-другой грубых деревянных строений, крытых чем попало. Кривые мостки, уходящие в воду, у которых покачивались рыбацкие, контрабандистские лодки. Ни портовой стражи, ни причалов, ни даже нормальной дороги - только тропа, сбегающая вниз по камням.
  
  Наира остановила Лейлу на гребне холма и оглядела Кхарсет сверху.
  
  - Вот и наш порт, - сказала она. И в голосе её мелькнуло что-то, отдалённо похожее на сомнение.
  
  - Ещё не поздно свернуть к Ашериту, - сказал Яромир.
  
  Наира посмотрела на него. Потом на Кхарсет. Потом опять на него.
   - Поздно, - сказала она и тронула Лейлу вниз.
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"