Родионов Михаил Анатольевич
Люциана. Книга 1. Пролог

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Создай обложку книги бесплатно
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:

ПРОЛОГ

ПЕПЕЛ ПЕРВЫХ

Забудьте.

Забудьте всё, что вы видели в кино. Забудьте плащи с алой подкладкой потому что плащ с алой подкладкой на улице в любой век, кроме шестнадцатого, выглядит как бегущий по тротуару человек в карнавальном костюме, а я не настолько устала от жизни, чтобы добровольно так выглядеть. Забудьте графов с фамилиями на -еску, ирландского пьяницу Стокера и всё, что он насочинял про несчастного валашского господаря, который при жизни-то был так себе человек, а посмертно стал ещё и неудачным литературным героем. Забудьте Полидори с его Вампиром кстати, бедный Полидори, талантливый врач, единственный из всей той швейцарской компании, кто не написал ничего великого, зато написал то, что плодоносит до сих пор. Забудьте мадам Райс с её гомоэротическими страданиями в кружевных рубашках. Забудьте особенно мерцающих на солнце красавцев из американских книжек для девочек-подростков. У меня от одного слова мерцающих начинаются мигрень и желание укусить кого-нибудь насмерть, и я еле сдерживаюсь.

Забудьте кресты. Крест начал что-то значить две тысячи лет назад. Я к этому моменту уже тринадцать тысяч лет ходила по планете и мне вполне удавалось не ломать каблуки на брусчатке.

Забудьте чеснок. Я ем чеснок. С пастой, с курицей, по-корейски, в любом виде. Чеснок это просто овощ. Кто-то однажды, наверное, увидел одного из выживших Кур-Галь, который не любил итальянскую кухню, и сделал из этого далеко идущие выводы.

Забудьте зеркала. Я отражаюсь. В этом, в сущности, и проблема отражаюсь регулярно, отражаюсь в одном и том же виде, и за последние три тысячи лет это начало надоедать. Если бы я не отражалась, я бы хотя бы не видела, как у меня по утрам распухают веки от плохого сна. Привилегия незримости в зеркалах это маркетинговая выдумка средневековых дьяконов, которым нужно было объяснить, почему Cатана живёт в зеркалах. У них Сатана вообще много где живет, у него очень обширная недвижимость в средневековых проповедях. Это, наверное, единственный персонаж, который снимает квартиры активнее меня.

Забудьте летучих мышей. Я не превращаюсь, никогда не превращалась. Я не понимаю, как у вас, людей, мозг устроен, что вы из эти существа активны по ночам вывели значит, они и есть летучие мыши. По этой логике совы это тоже вампиры, и таксисты ночной смены вампиры, и пекари, которые в четыре утра ставят опару, особенно вампиры, потому что они ещё и едят булки, а это, как известно, верный признак нечисти. Будьте осторожнее со своими пекарями.

Забудьте гробы. У меня нормальная двуспальная кровать с ортопедическим матрасом. Я, конечно, могу спать стоя, если очень надо, у меня хорошее тело, оно много чего умеет, но добровольно я предпочитаю матрас. Гробы вообще странная штука. Кто-то однажды поглядел на похоронную процессию и подумал: А что, если мертвец потом встанет ему же будет неудобно. Дайте ему деревянную коробку, чтобы спать с комфортом. Я не понимаю этой логики. Если ты встал значит, ты не очень-то мертвец, и тебе нужна не коробка, а кофе. Желательно с собой.

Так вот. Забудьте всё это.

Меня зовут Эрим-Гир. На языке, который не звучал на этой планете пятнадцать тысяч лет, это значит Клинок Врага. Имя не личное функция. Тактический идентификатор, нашитый на мою форму и впечатанный в мою плоть на уровне клеток. Так у нас было принято: ты это то, что ты делаешь. Не больше и не меньше. Слово индивидуальность в нашем языке отсутствовало как класс. У нас была функция. Функция была хорошо настроена. Функция выходила на службу и возвращалась со службы. Функция иногда напивалась в баре с другой функцией, после чего обе функции просыпались с головной болью и шли на следующее задание. Очень удобная схема, особенно в плане психотерапии: у функции не бывает кризиса среднего возраста. Кризис среднего возраста это роскошь индивидуальности.

У меня кризис среднего возраста наступил году эдак в одна тысяча шестьсот шестьдесят седьмом вашей эры.

Это, кстати, ужасно поздно, если считать с момента рождения. У меня просто долго не было ни одной свободной минуты, чтобы как следует засомневаться в смысле собственного существования. В шестьдесят седьмом я наконец села у окна в съёмной комнате на третьем этаже над типографской лавкой в Лондоне, при свечке, под дождь, который барабанил по стеклу, открыла свежеотпечатанный экземпляр Утерянного рая, прочла про то, как Люцифер падает с небес, кувыркаясь, разваливаясь на куски, и подумала: ну хорошо. Если уж я падшая, пусть я буду падшей. Пусть я буду утренняя звезда. Очень утренняя. Та, которая встаёт перед самым солнцем и должна успеть уйти, пока оно не сожгло ей рожу. Идеальное название для женщины с непереносимостью ультрафиолета.

Люциана.

С тех пор я Люциана.

В разных вариациях: Люция, Люсия, Люсиль, Лючия. А Люся это уже другая история. Советская. Приятно тёплая. В нынешней моей соседке по лестничной клетке бабке восьмидесяти лет, душащейся Красной Москвой так, что духи её можно засекать радаром, живёт убеждение, что я Люся. Людмила Андреевна. Тихая разведённая женщина из научного института, которая всё работает и работает, и никак не выйдет замуж. Бабка меня жалеет, она печёт мне пирожки. Я храню эти пирожки за холодильником в специальном пакете и раз в неделю выношу на мусорку в соседнем квартале (это целая спецоперация прикрытия, иначе бабка Зина выгуливающая свою сумку на колесиках - увидит), потому что съесть их не может никто ни я, ни кошки, ни голуби во дворе, которые однажды попробовали и потом дня три ходили вокруг моей помойки с укоризненным видом, как будто я их лично обидела. Маргарин, кислая капуста и неустановленное вещество тёмно-серого цвета. Я подозреваю, что вещество это сама баба Зина, выделяющая что-то в процессе лепки. Возможно, частицы Красной Москвы, осаждающиеся из её аэрозоля. В любом случае съесть это нельзя.

Это, в общем, и есть мой текущий социальный статус. Тихая разведённая женщина с пирожками за холодильником.

Я очень многое умею. Я говорю на сорока двух языках на восьми из них умею признаваться в любви, на двенадцати вести допрос, на двадцати двух заказывать кофе и обсуждать погоду, на остальных молчать, потому что молчать на каждом языке нужно по-своему. Я знаю шестнадцать способов вскрыть человеческое горло и около сорока не вскрывать его, когда очень хочется. Я знаю, как разобрать Глок-17 с закрытыми глазами и собрать его обратно за восемь секунд, и я научилась этому, между прочим, у одного очень неприятного австрийца в Вене в восемьдесят шестом мужик был редкой сволочью, но дело своё знал, да и на вкус был неплох ЗОЖник.

Но в основном я Люся. Тихая Люся. С пирожками за холодильником.

Если вы внимательно посмотрите на свою лестничную клетку, скорее всего, у вас тоже есть такая Люся. Кто-нибудь незаметный. Тётка из третьей квартиры. Дядька, который выгуливает собаку в одно и то же время. Старичок, который сидит на лавке и кормит голубей. Я не утверждаю, что они все пятнадцатитысячелетние оперативники погибших цивилизаций. В большинстве случаев нет. Но иногда... Подумайте об этом перед сном.

Когда-то у меня было всё. Был Дом. Не в смысле здания Дом в смысле принадлежности, в смысле миллионов клеток, точно знающих, к чему они относятся и почему. Кингир. Земля Владык. Это слово сейчас не значит для вас ничего, но тогда оно означало порядок не диктатуру, не казарму, не приказ, а порядок как состояние мира. Знание, упорядоченное в систему. Систему, превращающую хаос в карту. Мы любили карты. У нас были очень хорошие карты. Гораздо лучше, чем у вашего Google, и без рекламы в углу.

Мы верили, что мир можно описать. Что любую вещь, любое явление, любую боль, любую радость можно разложить на составляющие, занести в каталог, присвоить инвентарный номер и положить на полку. Эта вера была нашей религией единственной, которая нам требовалась. Постижимый бог теряет свою божественность и становится просто следующим уравнением. Мы решали эти уравнения, были очень, очень хороши в этом.

Иногда я думаю, что наша главная ошибка состояла в том, что мы решили слишком много уравнений. Когда у тебя в руках инструмент, способный решать любые уравнения, рано или поздно ты приходишь к уравнению жизнь смерть и думаешь: а почему бы и нет, оно же тоже уравнение. И тогда происходит то, что происходит. Об этом позже.

Нас было четыре Дома. Четыре идеологии. Четыре способа сказать вселенной, чьи в лесу шишки.

Кингир мой Дом говорил вселенной: Я тебя опишу.

Мар-Гир Дом Бури говорил: Я тебя сломаю.

Кур-Галь Дом Великой Горы говорил: Я тебя переплавлю.

Абзу Дом Глубин говорил: Я под тебя подстроюсь и переживу тебя.

Четыре ответа. Четыре правды. Четыре несовместимые версии одного и того же порядка. Если приглядеться, можно увидеть, что это та же самая вечная склока, которая идёт у вас сейчас между либералами, консерваторами, технократами и экологами только у нас на это были выделены отдельные армии. Мы спорили о грамматике. О том, как правильнее склонять слово власть. Именно из этого спора выросла война, которая длилась около двух тысяч лет.

Мы убивали друг друга без ненависти. Это, наверное, главное, что нужно понять. Современный человек убивает, когда ему страшно, или когда ему обидно, или когда ему кажется, что у него отнимают что-то важное, и при этом у него учащается пульс, потеют ладони, в глазах темнеет от ярости. Мы убивали как клерки, заполняющие отчёт. Аккуратно, по протоколу, с фиксацией в журнале. Я заходила в комнату, проверяла идентификатор, проводила ликвидацию, делала отметку о выполнении, выходила. Дома мы пили чай у нас был чай, очень неплохой, заваривался из одного растения, которого сейчас уже не существует, и обсуждали тактические улучшения. Никогда никогда мы не говорили о тех, кого убили днём. Они были исполнены. Это глагол, а не существительное. К существительным мы относились гораздо серьёзнее.

Я была элитным оперативником, - диверсионно-разведывательные группы, инфильтрация, ликвидация, добыча технологий. Иногда спасение своих, попавших в плен. Мне выдали лучшее оружие из всего, что у нас было: меня саму. Симбионт Ушум-Галь Великий Дракон был интегрирован в мою плоть на уровне каждой клетки. Это не имплант, не экзоскелет, не машина. Это колония живая, мыслящая, договороспособная. Она знала меня лучше, чем я сама. Она и сейчас знает.

Она перепрограммировала мои мышцы, перестроила зрение, - сделала меня очень эффективным боевым организмом. И клыки.

Про клыки, наверное, надо отдельно. Клыки это не часть исходной комплектации. Не было такого пункта в техническом задании. Никто из проектировщиков Ушум-Галя не предполагал, что его носителям однажды понадобятся клыки. У нас были медкомплексы - станции синтеза субстрата. У нас был мир, в котором кровь не текла впустую.

Когда мир кончился, колония выкрутилась как смогла. Она перестроила мне верхние боковые резцы. Превратила их в полые гидростатические иглы с капиллярным каналом, как у комара или у летучей мыши. Слюна теперь содержит весь комплекс: обезболивающее, антикоагулянт, ранозаживляющее. Это не магия и не проклятие это инженерное решение, принятое моими собственными клетками, чтобы я выжила. Аналогично, кстати, тому, как у вас, гомо сапиенс (не уверена на счет сапиенс), развился рефлекс хватать смартфон при первом признаке скуки. Эволюция всегда находит способ.

Вот, в общем, и всё, что вам нужно знать о вампирах. Никакого Дракулы. Никакой Трансильвании. Никакого графа в плаще, спускающегося по стене.

Просто очень хорошо сконструированный солдат, переживший свою войну. Война, куда же без нее, мдя Война кончилась за один день. Не так, как кончаются ваши войны подписанием договора, торжественным парадом, медалями, фейерверком над разрушенным городом. Наша война кончилась тишиной.

Я помню это утро так, словно оно было неделю назад. Память симбионта не выветривается. Она лежит у меня внутри, плотно упакованная, и я могу развернуть её в любой момент со всеми запахами, звуками, температурой воздуха. Это, кстати, наказание похуже многих. Иногда я завидую старикам, у которых деменция стирает прошлое слой за слоем, как ластик. Мне такая роскошь не положена. У меня внутри тысячи лет в высоком разрешении, без возможности удалить отдельные файлы. Идеальный архив. Идеальный ад.

Утро было ровным и сухим. Небо нашего мира было не таким, как сейчас. У нас была плотная атмосфера с другими ультрафиолетовыми фильтрами солнце было мягче, рассеянное, золотистое, оно не жгло, а гладило. И небо было многослойным над облаками, на разных высотах, как нитки в гобелене, проходили орбитальные платформы, оставлявшие в верхних слоях золотистые прожилки. Если смотреть долго, можно было увидеть, как одна платформа догоняет другую они шли по своим маршрутам, разносили энергию, поддерживали поле. Они выглядели как украшение, как сложная вышивка на ткани мира. Дети любили смотреть на них перед сном.

У нас были дети. Это, наверное, тоже надо сказать. Кино приучило вас думать, что вампиры это всегда финальная стадия эволюции, замороженные взрослые в кружевных воротниках, которые рождаются сразу в возрасте тридцати четырёх лет, желательно худые, желательно томные, желательно бледные настолько, что в нормальной поликлинике их сразу бы отправили на анализы. Но мы рождались, росли, играли, учились, влюблялись, иногда умирали, иногда переходили на удлинённый цикл. У меня была мать. У меня был брат. У меня были две собаки не таких, как ваши, но что-то похожее, четвероногих, теплокровных, с глазами, которые иногда понимали больше, чем я некоторые двуногие. Я не буду рассказывать про брата. Не сейчас. Возможно, никогда.

В то утро я ела ягоды по дороге на службу.

Я помню вкус этих ягод. Помню, как они прилипали к зубам. Помню, как я свернула в боковой переулок, чтобы срезать путь к казарме. Помню, как услышала шум низкий, длинный гул, идущий не из одной точки, а отовсюду, словно земля начала разговаривать сама с собой. Я подняла глаза. Небо было нормальным. Платформы шли своими маршрутами. Всё было обычно.

И потом одна из платформ начала падать.

Просто падать. Без объяснений. Без предупреждения. Без алой вспышки, без взрыва, без тревоги она просто потеряла высоту, кувыркнулась через свою ось, и пошла вниз с ускорением свободного падения, разваливаясь на куски. Я смотрела на это секунд десять, не двигаясь, не понимая. Этого не могло быть, просто потому что не могло быть никогда.

Потом упала вторая, потом третья. Потом небо стало багровым не закатным, а каким-то химическим, как разлитая краска, потому что обломки платформ пробили верхние слои атмосферы и подожгли газовый купол.

Я побежала к казарме, потому что там были мои товарищи и оружие. Я знала, что под казармой есть капсулы аварийной спячки на крайний случай, для консервации командования и боевых единиц высшей категории. Я была боевой единицей высшей категории, меня было право на капсулу. Об этом я подумала на бегу, и мне стало стыдно но я всё равно бежала туда.

Город горел не так, как горят ваши города. Стены пытались жить. Они тянули из себя сок, заращивали ожоги, истекали чем-то прозрачным и липким, что пахло свежим хлебом. Я бежала мимо одного дома, и у него из стены текло, и под ногами хлюпало, и я понимала, что это кровь. Дом истекал кровью. Я не знаю, есть ли в вашем языке слово для того, что я тогда чувствовала. У нас не было. У нас не было слова, потому что у нас никогда не было такой ситуации.

Детский крик... Маленькая девочка, я её никогда раньше не видела, я не знаю, чей это был ребёнок. Она стояла посреди улицы и смотрела на падающее небо, и кричала тонко, протяжно, без слов. Я её схватила за руку и потащила за собой. Она бежала рядом несколько десятков метров, спотыкаясь. Потом что-то ударило сверху не знаю что, я не успела поднять голову, и её рука осталась в моей руке, а её самой больше не было. Я бежала ещё метров двести с этой рукой, прежде чем сообразила, что несу. Я её положила на ступеньку у входа в казарму.

Это было первое, что я сделала из тех дел, за которые мне нечего сказать в своё оправдание.

В казарме я нашла шестерых из своего звена. Командира не было. Я была старшей по званию среди живых. Мы спустились в подземные уровни, к капсулам. Капсул было двенадцать. Из них работали три.

Мы смотрели друг на друга. Никто ничего не говорил. У нас была инструкция на такие случаи: жребий. Чёткий, проверенный механизм. Никто не должен был выбирать сам.

Я командир. Я бросала жребий.

Я не буду говорить, кто вытянул капсулы. Никого из них больше нет ни тех, кто вытянул, ни тех, кто не вытянул. Мы с одним из остающихся обменялись взглядом, и я поняла, что он понимает, что больше мы друг друга не увидим. У нас не было обычая прощаться. У нас вообще не было обычая много говорить. Мы кивнули друг другу. Я полезла в капсулу. Капсула закрылась.

Потом раствор в капсуле помутнел, и я перестала видеть.

Я думала, что буду спать долго. Так и вышло. Я спала почти девять тысяч лет.

Меня вытолкнуло из капсулы насильно. Не помню момент пробуждения чётко. Помню обрывки. Помню, как лежала на полу, голая, мокрая, в каком-то полу-питательном растворе, который вытек вместе со мной, и меня рвало этим раствором. Я лежала и блевала, и ничего не понимала. Раствор разъедал кожу. Колония внутри меня кричала о том, что её протоколы рассинхронизированы, что окружающая среда не та, что что-то очень, очень не так.

В моём убежище не было больше никого. Все остальные капсулы были разрушены. Я ходила между ними на четвереньках, ощупывая руками то, что от них осталось. Кости. В одной из капсул узнаваемые. Маленький череп. Один из моих товарищей по той последней смене. Я положила руку на этот череп и подержала так какое-то время.

Я выбралась наружу через сутки. Может, через двое.

Снаружи было другое небо.

Это первое, что я заметила. Небо опустилось. Серое, низкое, без золотых нитей платформ, без многослойности, без рисунка. Просто плоская крышка над миром. Я смотрела на это небо и не понимала, что вижу. Мне понадобилось несколько часов, чтобы сообразить это и есть небо. Не катастрофа, не временное помутнение. Просто такое теперь небо.

Я вышла из подземного хода на холм. Под холмом не было города. Под холмом была степь высокая трава, мелкие кусты, какие-то птицы кричали тонко и зло. Я пошла по степи, шатаясь. Я была голая, у меня не было оружия, я даже не понимала, в какой стороне восток. У меня внутри колония делала всё, чтобы привести меня в порядок, и это отнимало все её ресурсы. Я ничего не соображала.

Через несколько часов вышло солнце.

Оно ударило по мне, как удар бича. Я не знала, что это солнце, я подумала, что меня обнаружили и атакуют. Кожа пошла волдырями за минуты. Глаза не справились с яркостью я почти ослепла. Я упала в траву, лицом в землю, и зарылась в неё, как зверь.

К вечеру я смогла встать. К ночи я смогла идти. К утру я научилась прятаться в тени.

И тогда я впервые встретила людей.

Это были не люди в том смысле, в каком я знала это слово. У нас слово лу человек означало представителя нашей цивилизации. Носителя кода. Члена Дома. Всех остальных мы называли не-лу. Сырьё. Биомасса. Объекты воздействия. К моменту нашей войны вокруг нас, помимо нас самих, водились в основном эти голые двуногие приматы, которые жили в пещерах, охотились с заострёнными палками, рожали и умирали, жили своей жизнью дикарей. Мы их особо не трогали. Они нам были неинтересны, как вам неинтересны племена пигмеев на забытых всеми богами островах. Они там есть. И ладно.

Я думала, мы их в основном перебили в ходе боевых действий потому что в эпицентрах применения биологического оружия не выживал никто, а такие эпицентры случались часто. Оказалось нет. Оказалось, после Катастрофы перебили нас, а они выжили. Природа любит парадоксы. Цивилизация, потратившая четырнадцать столетий на то, чтобы научиться перепрограммировать сами клетки, гибнет за один день. А пять с половиной несчастных голых обезьян, которые жили в пещере и грызли друг другу вшей, выживают. Потому что у них не было орбитальных платформ, которым некуда было падать. У них вообще ничего не было, нечему было падать. Самая выигрышная стратегия в долгосрочной перспективе это не иметь ничего. Запомните на всякий случай. Может пригодиться лет через тысячу.

Я наткнулась на их стоянку на четвёртый или пятый день. Запах я почуяла раньше, чем увидела костёр, они уже умели разводить огонь, и это было хорошо, потому что у меня не было сил его разводить самой. Их было человек двадцать. Они сидели вокруг костра и ели сырое мясо какого-то небольшого зверя. У них были глаза. Это первое, что я заметила. У них были человеческие глаза. Когда они меня увидели, они замолчали и начали отползать к выходу из круга света. Они меня боялись.

Один из них всё-таки осмелился. Подошёл ко мне с палкой в руках и протянул мне кусок мяса.

Я смотрела на это мясо и не знала, что с ним делать. Колония внутри меня умирала от нехватки субстрата. Но субстрат у нас, у Кингир, делался на наших станциях, из строго определённой биологической смеси, в которую входило двадцать с лишним компонентов, и невнятное недожаренное мясо туда не входило. Колония не знала, что делать с этим мясом. Она его попробовала я откусила кусок, прожевала, проглотила, и колония сказала: нет, это не подходит. Я вернула мясо обратно дикарям. Они смотрели на меня и понимали что-то, чего я ещё не понимала.

Я ушла от их костра в темноту и легла в траву. Я голодала четвёртый день. Колония к этому моменту начала отключать ненужные функции, чтобы сохранить главные. У меня погасло боковое зрение. Я перестала слышать в верхнем диапазоне. Мышцы тряслись. Я лежала и думала, что вот, наверное, и всё.

И тогда колония сделала то, чего она не должна была делать. Она перестроилась.

Я не знаю, как это произошло технически. К рассвету в круг привели умирающего. Это был старик. Видимо, племенной шаман или просто старший. Он лежал у догорающего костра и хрипел. Молодые сидели вокруг и ждали, когда он перестанет хрипеть. У них не было лекарств. У них не было даже понимания, что лекарства бывают. У них была только эта вахта вокруг старика, эта молчаливая благоговейная вахта над уходящим.

Я подошла к нему. Молодые не остановили меня. Они расступились. Не знаю как но они поняли что мне нужно. Они отдали мне старика.

Я опустилась рядом с ним на колени. Колония внутри меня уже знала, что делать. Она сама управляла гидростатикой, сама подобрала угол, сама дала команду слюнным железам выпустить обезболивающее. Я укусила его в шею, как зверь, как никто из нашей цивилизации никогда не делал, чего ни один Кингир за всю историю Дома себе не позволил бы и он не вскрикнул. Он только выдохнул.

И прошептал слово.

Я не знала их языка, но это слово было смутно знакомо. Корень был наш. Их предки когда-то слышали этот корень от наших, в незапамятные времена, и пронесли его через поколения, исказив, потеряв смысл, оставив только звук.

Эрешкигаль, выдохнул он.

Та, что забирает.

Я пила его кровь. И со мной происходило то, что должно было происходить, когда я просыпалась бы в нормальном мире, на станции синтеза, и моё тело принимало бы нормальный синтетический субстрат. Ушум-Галь не убил его он умирал и без меня. Симбионт взял ровно столько, сколько было необходимо, чтобы стоять на ногах. Я отстранилась, вытерла рот тыльной стороной ладони.

Через несколько минут старик умер. Молодые наблюдали за всем этим молча. Когда я встала, они отступили ещё на шаг. Один из них я думаю, это был сын старика, снял с себя шкуру и положил передо мной на землю. Подношение. Так я стала богиней

Я этим не горжусь. Нужно, чтобы вы поняли, как это работает. Не было сцены избрания. Не было торжественной коронации. Не было молнии с неба и хора ангельских голосов. Была голая обожжённая баба с волдырями на коже и кровью на губах, которая стояла над трупом старика, и десятка два испуганных приматов, которые решили, что эта баба божество. Решили они это сами, без моего согласия. Я их об этом не просила, не оставляла визитной карточки и не давала пресс-конференций. Просто я забрала их умирающего таким способом, который они не могли даже предположить в своих дикарских мозгах. А они сложили из этого Религию.

Это, в сущности, очень важно понимать о вашей цивилизации. Все ваши боги все, до единого, это какая-то баба или какой-то мужик, которые однажды сделали чтото необычное, и кто-то это увидел. Все ваши священные тексты это пересказ той сцены, через тысячу лет, через десять тысяч лет, испорченным телефоном. Вы молитесь людям, которые просто поели, кого-то убили или сделали еще какую-то мерзость. Подумайте об этом в следующий раз, когда будете ставить свечку в храме. Я не говорю, что не надо ставить, я говорю, что надо понимать, кому ставите. Это запросто может быть голая обгорелая баба, которой пять с половиной тысяч лет назад очень хотелось крови, и больше ничего.

Так оно и пошло. Я не задержалась у того племени. Через несколько дней я их покинула мне нужно было найти других выживших, других носителей. Я надеялась, что не одна выжила.

Одного из Мар-Гир я нашла в северной долине нынешних Карпатских гор, через семь лет после пробуждения. Мы сели у костра и проговорили до утра. Не о войне. О мелочах. О том, чем нас кормили в учебках наших Домов. О том, какие ягоды росли в наше время. О том, как звали его мать. Под утро он встал и сказал, что пойдёт на восток. Через пятьсот с лишним лет до меня дошли слухи, что какие-то охотники убили его в дневном переходе. Он, видимо, окончательно съехал с катушек. Жалко, он был неплохим собеседником.

Я нашла женщину из Кур-Галь в горах она строила людям печи и учила их выплавлять металл. Это потом ваши историки запишут как появление бронзового века. На самом деле бронзовый век начался с того, что одной нашей инженерше стало скучно сидеть в пещере, и она решила научить местных хоть чему-нибудь. Она была очень терпеливая, - я бы их давно поубивала.

Еще один из Абзу встретился мне в дельте большой реки он спал в воде и охотился на проплывающие лодки. У него уже совсем поплыла психика. Я с ним не разговаривала просто оторвала ему голову и пошла дальше.

И потом был долгий, очень долгий путь по человеческой истории.

Я наблюдала ваш Шумер. У вас сейчас принято говорить колыбель цивилизации это, конечно, лестно, но я там жила, и я вам скажу честно: это была не колыбель, а небольшая, не очень чистая деревня с амбициями. Главное достижение Шумера это пиво и бухгалтерия. В таком порядке. Сначала придумали пиво, потом, чтобы посчитать, сколько у кого пива, придумали бухгалтерию. Из бухгалтерии выросла письменность. Из письменности выросла религия. Из религии выросло государство. Всё ваше развитие, вся ваша так называемая цивилизация это побочные продукты желания учитывать, кто сколько украл пива у соседа. Я считаю, это объясняет очень многое из того, что с вами происходит до сих пор.

Видела я и ваш Египет, Кеми, - как его иногда называли. Четыре тысячи лет одна и та же династическая возня. Четыре тысячи лет совершенствования искусства не давать царям спокойно умереть. Они там всерьёз думали, что если набить мертвеца специями, обернуть в льняные тряпочки, положить в богатый ящик и поставить в большое каменное здание, то мертвец продолжит править. Дальше, через две тысячи лет, ваши потомки придут в это каменное здание, выкопают мертвеца, размотают тряпочки, сделают из него экспонат за стеклом, а из его пропитанной специями кожи лекарство от простуды. Серьёзно. В средневековой Европе порошком из египетских мумий лечили насморк. Это, на мой взгляд, единственное практическое достижение всей египетской цивилизации. Лекарство, кстати, не работало.

Я жила в Микенах. У меня там был один грек, его звали Антипатр. Он мне нравился, умер у меня на руках от какой-то пустяковой лихорадки. Греки вообще славные, я к ним хорошо отношусь, но мне до сих пор обидно, что именно они изобрели философию. Изобрели не потому, что им было что сказать. А потому, что им было нечего делать. Свободные граждане слонялись по афинской агоре с утра до вечера, и кто-то однажды сказал: давайте обсуждать смысл жизни. И с тех пор смысл жизни обсуждают непрерывно. Они там у себя сидели в портиках, рассуждали о добродетели, прекрасном, истине а тем временем у каждого из них во дворе работали человек двадцать рабов, на которых они вообще никак не распространяли своё высокое представление о добродетели. Это, в принципе, прекрасный образец того, как вы умеете отделять теорию от практики. Вы научились этому в шестом веке до вашей эры и больше уже не разучивались.

О Рим! Там было хорошо. У них была канализация нормальная, римская канализация, лучшая в мире вплоть до девятнадцатого века. После Рима канализация в Европе пропала на полторы тысячи лет. У них были акведуки, бани, дороги, право, армия. У них было всё, что нужно цивилизации, и они это всё построили. И всё это рухнуло. Потому что они не могли решить, кто должен быть императором. Они так и не решили этот вопрос за пятьсот лет республики и пятьсот лет империи. Они каждые двенадцать лет в среднем убивали действующего императора и ставили нового, и потом убивали нового, и потом ставили следующего, и в какой-то момент императоры просто стали меняться так быстро, что не успевали выучить пароль от государственной казны. Потом пришли готы, и всё кончилось. Канализация засохла. Бани заросли. Дороги ушли под землю. Так, в общем, и заканчивается всё, что строится без приличной кадровой политики.

Я работала в одном из домов терпимости в Риме при императоре Клавдии. Это была лучшая профессия для женщины моего профиля. Доступ к крови самой качественной, самой чистой, самой ароматной. Среди клиентов попадались очень интересные люди однажды у меня был сенатор, который, как выяснилось позже, замышлял восстание. Он лежал и в подробностях рассказывал мне свой план. Я слушала, восторженно кивала, хлопала глазами, спрашивала уточняющие детали. Он был уверен, что разговаривает с глуповатой проституткой, которая мало того что ничего не поймет, так еще и всё забудет к утру. Он был очень удивлён, когда наутро его арестовали по доносу неизвестного источника. Не такой уж и тонкий ход но сработало. Это был, наверное, самый дешёвый способ свалить заговорщика во всей римской истории. Меня премировали мешочком серебра. Я купила себе хорошую сандалии. Новую тогу решила пока не покупать на чёрный день.

Я видела крестовые походы. Это была, конечно, отдельная категория идиотизма. Не суди да не судим будешь, но крестоносцы это были специально подобранные люди. Каждый из них в отдельности, видимо, не был плох. Но когда они собирались в большую группу и им давали в руки оружие и сообщали, что бог их благословил идти грабить далёкие города, у них происходило коллективное помутнение рассудка такой силы, что хоть стой, хоть падай. Они шли освобождать Иерусалим. По дороге освобождали от жизни и имущества всех, кто им попадался: евреев, греков, других христиан, друг друга. До Иерусалима добирались процентов двадцать от выехавших. Эти двадцать процентов в Иерусалиме устроили такую резню, что после неё на улицах якобы стояли лужи крови по щиколотку. Я там была. Лужи действительно были. Колония моя была сыта в тот месяц без отдельных усилий с моей стороны. Я тогда выдавала себя за паломницу, шла с одним из отрядов. Под конец сбежала, не выдержала. Я могу выдержать многое, крестоносцев, как оказалось, я выдержать не могу.

Чёрная смерть прошла по Европе как лезвие. Я помню, как пахли улицы Парижа в тысяча триста сорок восьмом. Это был запах, которого я не забуду уже никогда. Колония внутри меня тогда едва справлялась с тем, чтобы не подхватить вторичные инфекции от того, в каком состоянии были тела. Я ела очень осторожно. Очень избирательно. Это был, наверное, единственный период за все время после пробуждения, когда я по-настоящему завидовала людям, которые могут есть варёные овощи.

Ведьмовские процессы, - это, в сущности, - самое смешное, что я видела. Действительная вампиресса несколько столетий ходила по Европе, прикрывалась тем, что устраивалась в монастыри переводчицей старых текстов с латыни, имела доступ к лазаретам, к умирающим, к крови, и никто меня ни разу не заподозрил. А по соседним деревням в это время жгли несчастных рыжих женщин и старух, у которых тёмная родинка под левой грудью. У одной такой женщины, которую сожгли в Бамберге в шестьсот двадцать восьмом, я когда-то покупала на рынке мёд. Очень хорошая была женщина. Тощая, нервная, плохо мылась но мёд варила первоклассный. Никакого отношения к нечистой силе она само собой не имела. Её сожгли за то, что её корова вдруг перестала давать молоко. Корова, скорее всего, просто заболела. Никто не разбирался.

Это, в принципе, главный талант вашего вида никто никогда не разбирается. Сначала жгут, потом, может быть, через пару веков, выясняют, что напрасно жгли. Иногда даже извиняются. У вас даже специальное слово есть реабилитация. Это слово в основном означает мы сожгли по ошибке, простите, теперь у вас на кладбище стоит памятник. Кладбище, кстати, тоже мы вам устроили. Нет, не я лично но в принципе моя цивилизация. Вы научились хоронить мёртвых после того, как кто-то из наших объяснил вашим предкам, что нельзя оставлять трупы во дворе.

Я жила в Венеции в эпоху Возрождения. Это была неплохая эпоха. Венеция единственный город в Европе того времени, где мылись чаще, чем раз в год. Их за это считали распутными. У них была какая-то странная репутация будто все венецианцы поголовно развратные. Развратными они не были. От них просто чуть меньше воняло, чем от остальных. В средневековой Европе чистый и развратный это синонимы. Тебя моют значит, по тебе ходят чужие руки. По тебе ходят чужие руки значит, ты блудишь. Это была железная логика, и я её до сих пор использую в спорах.

Возрождение мне нравилось. Они там перечитали греков и тут же бросились всех греков рисовать голыми. Боттичелли, Микеланджело, Леонардо все эти люди, в сущности, провели жизнь, изображая обнажённую натуру в разных позах под предлогом библейских и мифологических сюжетов. Это была, видимо, единственная возможность в Европе того времени легально рассматривать чужое тело. Я наблюдала за ними с большим интересом. Даже позировала однажды одному малоизвестному художнику в Болонье он умер, не доделав портрет, портрет потерялся, и слава богу. У меня тогда было очень странное выражение лица. Я думала о подсчётах налогов.

Семнадцатый век. Английская революция. Свежеотпечатанный Мильтон. Я в Лондоне, в съёмной комнате, выбираю себе имя. Не буду повторяться это скучно двигаемся дальше.

Восемнадцатый век это эпоха, когда вы решили, что разум вас спасёт. Просветители. Энциклопедисты. Дидро, Вольтер, Руссо. Я следила за этим с интересом. Они так старались. Они верили, что если разложить мир на статьи в алфавитном порядке, то мир станет понятен и управляем. Бедные. Они не знали, что мы это уже делали. У нас был такой период лет за десять тысяч до их рождения. Мы тоже думали, что разум всё поправит. Закончилось это, как вы помните, обугленным небом и падающими орбитальными платформами. У ваших просветителей закончилось почти так же быстро и тоже кроваво гильотиной. Из идей разума родилась Французская революция, из Французской революции Наполеон, из Наполеона миллион трупов от Лиссабона до Москвы. Я в это время жила в Москве. На меня в восемьсот двенадцатом году упала горящая стропилина в собственной гостиной. Я еле выбралась. Все мои московские книги сгорели. Я с тех пор не люблю французов. Всех кроме Жака, хотя Жак он только по документам, а на самом деле гениальный техник из Кур-Галь. Несправедливо, конечно, это не Вольтер поджёг мою гостиную. Но осадочек остался.

Девятнадцатый век. Романтизм. Идиотский, ужасающий по своему пафосу романтизм. Это, наверное, мой самый нелюбимый период во всей вашей истории. В девятнадцатом веке вы все вдруг решили, что страдание это красиво. Туберкулёз это красиво. Бледность это красиво. Дамы лежат на кушетках с томиком Шатобриана и кашляют кровью в кружевной платочек, и им кажется, что они прекрасны. Мужчины стреляются на дуэлях по поводу неверно понятого взгляда. Поэты сходят в могилу к двадцати восьми годам, оставив три тонких сборника и неоплаченные счета в борделе. И посреди всего этого один ирландский алкогоглик сел и написал роман про человека, который пьёт кровь, и сделал его внимание главным романтическим героем эпохи! Меня! Меня сделали романтическим героем...мать! Меня старую солдатскую функцию с многотысячелетним стажем убийств, сборки и разборки оружия. Стокер, чтоб его. Он, кстати, никогда не был в Трансильвании! Не был ни в Карпатах, ни в Валахии. Он сидел в Лондоне, пил дешевое пойло и пользовался путеводителями. Он лепил вампира из обрывков фольклора, путевых заметок и собственных сексуальных проблем. Получилось влиятельно. Получилось живуче. Из его книги вышло всё последующее. Все эти идиотские плащи-клыки. Все прошу в мой замок, мисс. Я каждый раз, когда слышу слово Дракула, тихо желаю покойному Стокеру перевернуться в гробу.

Двадцатый век. Тут даже шутить не хочется. Две мировые войны, штук пятнадцать поменьше, два геноцида крупным шрифтом, дюжина помельче, ядерная бомба, два политических режима, каждый из которых перебил по несколько миллионов своих, индустриализация, урбанизация, женская эмансипация, контрацепция, антибиотики, и Beatles. В таком порядке. Я в основном пряталась. Двадцатый век плохо подходил для людей моего профиля. Слишком много камер. Слишком много документов. Слишком много паспортов. До двадцатого века я могла переехать из одной страны в другую, представиться новым именем, и через год меня уже все знали под этим именем никто никогда не проверял. В двадцатом веке начали проверять. Появились отпечатки пальцев, фотографии в личных делах, картотеки, базы данных. Мне пришлось научиться работать с документами. Я обзавелась хорошим знакомым, который умеет делать паспорта. Это, кажется, единственный по-настоящему хороший знакомый, который у меня появился за весь двадцатый век. Кстати, он из наших, мы смогли организоваться в некое подобие организации. Он смог подтянуть еще нескольких и в итоге выживать в изменившемся мире стало чуть проще.

Я провела сорок лет в Советском Союзе. Из них пять в коммунальной квартире на Маросейке, под именем Людмилы Андреевны. Восемь в Ленинграде, под именем Лидии Сергеевны. Десять в Сибири, под именем Любови Петровны, в районе геологической экспедиции, очень удобно: глушь, мужики, постоянные смены состава, никто никого толком не помнит. Я там перевидала больше геологов, чем сама геология. В Союзе было, в сущности, неплохо простому человеку очень трудно, а такому, как я, легче. Я официально была одиночкой с тяжёлым характером. Меня уважительно обходили. Подходящая страна для женщины с моими особенностями.

Двадцать первый век.

Двадцать первый век я могла бы прожить и без вашей помощи, но раз уж он у нас общий приходится терпеть.

Главное достижение двадцать первого века это смартфон. Смартфон сделал то, чего не смогли сделать ни инквизиция, ни энкавэдэшники, ни две мировые войны: он лишил человечество способности думать. Скука это была единственная вещь, которая иногда заставляла вас думать. Когда нечего делать, человек начинает шевелить мозгом. Со скуки придуманы все ваши лучшие изобретения от колеса до квантовой механики. Скука кончилась примерно в две тысячи десятом году. Теперь у вас в кармане лежит маленькая коробочка, которая немедленно заполняет любой ваш свободный момент тиктоками, кошачьими видео, новостями про политиков и порнографией. Вы больше не думаете. Вы листаете. Я вижу, как вы листаете в метро, в кафе, на свиданиях, в очередях, на лекциях, на похоронах. Особенно на похоронах. Это страшно. Я серьёзно. Это страшнее всего, что я видела за пятнадцать тысяч лет, и я видела очень много страшного. Похороны без скуки это похороны без памяти. А цивилизация без памяти это пять с половиной голых обезьян в пещере, которые грызут друг другу вшей. Запомните этот твит, и потом отложите телефон.

Я не отложу свой. Мне он нужен для работы. Но я хотя бы понимаю, что со мной происходит, когда я в него смотрю.

Социальные сети это, кстати, тоже что-то невообразимое. Все ходят по улицам и фотографируют свою еду. Я не понимаю этого порыва. Я бы понимала, если бы они фотографировали еду которую красиво приготовили и сервировали сами. Это было бы хоть как-то понятно. Но они фотографируют, чтобы выложить в интернет. Чтобы какой-то посторонний человек на другом конце земли посмотрел на их омлет и сказал: о, какой омлет. Зачем посторонний человек смотрит на чужой омлет? Я не знаю. Я думаю, у вашего вида просто закончились внутренние занятия, и теперь вы ищете занятия снаружи глядя в чужие омлеты. Жалкое зрелище. Голубь, который смотрит в окно соседнего дома, и тот выглядит достойнее.

И ещё одно. Когда я сейчас по утрам выхожу в магазин за молоком мне иногда нужно молоко, чтобы добавлять его в кофе, это улучшает вкус и снижает горечь, кофе, пожалуй единственный напиток вашего мира, который мне нравится я каждый раз вижу, как у людей на улице постоянно вспышка. Кто-то фотографирует. Кто-то на видеосвязи. Кто-то снимает прохожих. В итоге я регулярно попадаю в чужие сториз. Я, Боевую функцию Дома Кингир с пятнадцатитысячелетним стажем подпольной деятельности, - попадаю в чьи-то воскресные сториз с подписью весна в Питере. Я даже видела свою спину однажды, случайно, на странице незнакомой женщины она снимала своего бойфренда у Невы, я шла мимо. Я выглядела на фотографии хорошо, у меня хорошая спина, но дело в принципе. Я бесшумно скользила по этой планете тысячелетиями. Меня не видели ни шумерские жрецы, ни римские центурионы, ни папские инквизиторы, ни большевики, ни КГБ, ни ЦРУ, ни МОССАД а тут какая-то Маша снимает своего Васю и заодно меня. Маша даже не понимает, кого она сняла. Маша получит свой лайк. Васю это всё не очень волнует. И слава богу, что не понимает, потому что иначе у меня бы остались только два варианта: или Машу выпить, или Машу уволить со страницы её социальной сети, а у меня нет ни времени, ни желания заниматься социальными сетями Маши.

Поэтому я просто терплю. Я привыкла терпеть. Что мне ещё остаётся.

Сейчас две тысячи пятнадцатый год. Конец зимы. За окном моей квартиры на Петроградской стороне двор-колодец, в котором уже неделю плещется бурая лужа, не желающая ни замерзать, ни высыхать.

Этот город отдельная тема. Этот город придумал один сумасшедший царь в начале восемнадцатого века. Он привёз сюда тысячи крепостных и сказал: стройте. Они строили. Они умирали и строили. И снова умирали. И снова строили. Под каждым углом этого города лежит чей-то труп, и не один. Это, наверное, единственный город в мире, который пахнет мне знакомо. Он пахнет так, как пахли ваши города в средневековье кровью, сыростью, гниющей органикой. У него хороший характер. Насмешливый, тяжёлый, мокрый. Он терпит своих хозяев и переживает их всех.

Я к нему привязалась. Глупо. Я никогда не должна была привязываться к городам за шесть тысяч лет я провожала такое количество городов, что в иной век можно было составить отдельное кладбище из надгробий с названиями. Лагаш. Ниневия. Карфаген. Александрия настоящая, не нынешняя. Константинополь, который теперь Стамбул. Ленинград, который теперь Петербург он, кстати, всё ещё тот же. Просто переоделся. Это с ним случается раз в столетие.

Я живу в нём уже долго. Под разными именами. Сейчас Людмила Андреевна Соболева, тихая разведённая женщина из ИИМК, в очках с лёгким затемнением, в кашемировой водолазке. Полное имя, по бумагам Людмила. По соседке Люся. По одному человеку, который этого не знает, Эрим-Гир.

Этого человека я когда-то встретила в одном пыльном городе, и он сбил меня с ног в горячую пыль, прикрыв собой от взрывной волны. Он спросил, цела ли я. Потом ушёл, не оглядываясь.

Я не должна была его запоминать, но запомнила. Выпрямляюсь у окна, снаружи стемнело. В луже внизу отражается одно из окон напротив там зажигается жёлтая лампа, неподвижная, тусклая. В соседней квартире кто-то моет посуду я слышу плеск воды и звон. На лестничной клетке шаркает по лестнице бабка Зина, обдавая весь этаж стойким амбре Красной Москвы. Ее многострадальная сумка на колесиках громыхает по ступенькам, создавая неповторимые звуки, сравнить которые можно разве что. Хотя ладно.

Я смотрю на лужу, смотрю на мокрый двор-колодец, который видел уже сто двадцать таких февралей, как этот, и увидит ещё сколько-то пятьдесят, сто, тысячу, неважно, я тут точно буду не вечно, кто-нибудь когда-нибудь меня всё-таки доконает, как доконало всех остальных, кого я знала. Меня это, в общем, не очень тревожит. Меня тревожит то, что доконает не вовремя.

И ещё меня тревожит запах. Я не сразу понимаю какой запах. Не баба Зина, не лужа, не свежий хлеб с пекарни на углу. Что-то другое. Что-то очень знакомое. Из глубины памяти. Из той памяти, которую я предпочла бы не открывать.

Что-то, что пахнет как воздух перед грозой.

Я думала, что осталась одна.

Я ошибалась.


 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"