Я вчера видела в переходе,
Как декабрь выкручивал руки осени.
Вроде шлялось там до черта народа, вроде
У полиции дело было под носом, и
Одна старуха, замёрзшая и сутулая,
Посмотрела на них в упор и плюнула...
Можно воздух резать этими скулами,
На руках качать - золотую, юную,
Но никто не крикнул: да что ты делаешь, Изверг в белом! Или даже: ату его!
Будто все такие же нипричёмно-светлые
Или вовсе за смертную казнь ратуют.
Он ограбил её, отобрал монисто и,
Оттаскав за волосы, отшвырнул в угол.
Я, конечно, не претендую на истину,
Но разве можно так поступать друг с другом?
А она тотчас же затихла, скрючилась...
Вдруг мальчишка, паинька и отличник,
Произнёс тихо: здесь будет лучше, и
Уложил осень в футляр скрипичный,
Словно в колыбель. Он ушёл, укачивая,
Бормоча: разбужу через год примерно.
Его скрипка, порядочно озадаченная,
У стены вздыхала легко и нервно.
Я подсела, притронулась к её боку,
Одолжив ненадолго свой голос как бы.
Всё же он красивый, пустьбы и жестокий,
Прошептала скрипка, этот твой декабрь...
Я кивнула: в общем-то, не поспоришь,
Я, пожалуй, даже смогу полюбить его -
Горе тёплой осени и моё горе,
Белоснежно-сумрачного убийцу.