Снилось ему что-то нехорошее, а при пробуждении он сразу почувствовал странный, но приятный запах.
Пахло как раньше.
Как два года назад.
Когда он был ещё женат.
Когда он ещё был кому-то нужен.
Антон с большим трудом встал и пошёл на кухню проверять, что происходит.
На кухне Катя, напялившая свой старый домашний халат, жарила блинчики на кефире.
Диета Дюкана. Вечная диета Дюкана.
- Доброе утро! Ты вчера пил? - строго спросила Катя.
- Ну ты же видишь, - показал Антон на две пустые бутылки водки. - И вчера пил.
- Господи, где ты берёшь эту дрянь? Это же по этикетке понятно, что пойло. Это же ужас какой-то.
- Да есть места... Милые продавщицы, группа единомышленников. А ты чего? Не смогла там? Ко мне вернулась?
Катя промолчала.
Антон устало налил себе водички из крана, так же устало выпил, а потом сел на старенький табурет.
- Ты мне не нужен. Ты дочери нужен. Пойдёшь с нами в зоопарк? - медленно, нехотя сказала Катя.
- А это... Сколько стоит? - Антон, наконец, засуетился и полез в телефон. - Да это же пипец! Взрослый - тыща семьсот. Две штуки - это три четыреста.
- А ещё детский. Для Златы.
- Дети до трёх лет бесплатно. Необходимо предъявить оригинал свидетельства о рождении.
- У нас нет оригинала свидетельства. Ты прекрасно знаешь, - безразлично напомнила Катя. - Деньги за квартиру мою ещё не все же пропил? На пойло есть? Вот и на ребёнка хватит.
- А где она? Злата?
- Да вон стоит. В коридоре.
И вот тут Антону впервые стало страшно.
На пороге кухни стояла вполне себе живая, здоровая девочка. Рыжеволосая, с веснушками. Правда, очень бледная. И усталая, как её отец.
- Злата Антоновна, познакомься. Это твой папа. Соответственно Антон, - не поворачиваясь, сказала Катя. - Есть будешь, Антон? Не испугаешься? Возьмёшь мою еду? Не бойся, не отравлю.
Катя умерла два года назад.
Они поженились ещё студентами, потом вместе учились в аспирантуре, а потом долго и напрасно пытались защитить свои диссертации. Научный руководитель всё время просил что-то расширить, покопаться в архивах, уточнить статистику.
В какой-то момент Антон сдался и решил найти себе нормальную работу. Он больше не мог жить на зарплату ассистента.
Катя его отговорила.
А через месяц забеременела.
Антону потом всегда казалось, что аборт они обсуждали вместе, тщательно взвешивая все "за" и "против". Думали, не продать ли одну из квартир. Не оставить ли навсегда бесплодные попытки дойти до защиты. И решение было общим, хотя и сложным.
После аборта Катя перестала с ним общаться.
Она просто сидела на кровати и плакала.
Иногда разговаривала со Златой.
Совсем бесшумно. Никогда не переходя на крик.
Только шептала "Прости, прости".
Она ни в чём не винила Антона.
Послушно ела.
Послушно ложилась спать, когда он заставлял.
И так же спокойно, без единого крика покончила с собой.
Выпрыгнула из окна своей квартиры.
Антон продал её через месяц.
Защищаться не стал.
Перестал ходить на работу.
Он и денег-то почти не тратил.
Оказалось, что одинокие пьющие женщины готовы во имя крайне слабой надежды на счастье оплачивать своим кавалерам что угодно. Особенно алкоголь.
Антон хотел только одного - однажды спиться окончательно.
Чтобы от него прежнего не осталось ничего.
Даже имени.
Чтобы он навсегда стал просто "Палычем".
Человеком, не имеющим никакого отношения к изучению истории старообрядчества в Нижегородской губернии.
Но "Антону" женщины денег давали больше. И гораздо более охотно, чем "Палычу".
До галлюцинаций он допился месяц назад. Шёл домой, покачиваясь и иногда переходя на бег, чтобы не упасть.
И тут его позвали.
Это была женщина в простом белом платье.
Некрасивая, потому что мёртвая.
Точнее, это была смерть.
Слов было не разобрать, да они были и не нужны.
Антон не испугался. Он даже хотел пойти с ней. Потому что ТАМ он был нужнее, чем здесь. Там его ждали Катя и Злата.
Или не ждали. Но всё равно были там.
Но он коротко послал её.
Максимально грубо и максимально коротко.
И смерть пропала.
Когда он залез в интернет, ему тут же объяснили: если за тобой приходит смерть, нужно или прочесть благочестивую молитву, или послать подальше.
Ну что ж, второй метод оказался рабочим.
На следующий день он напился ещё сильнее.
Но смерть больше не приходила.
Один раз ночью кто-то встал в изголовье его кровати и сурово сопел минут десять, а потом пропал.
Ещё через неделю он проснулся от поцелуя в щёку. Синюшный засос проходил очень долго. В общем-то, так и не прошёл.
А теперь ещё вот это.
- Есть я буду, - решился наконец "соответственно Антон". - Здрав... Доброе утро, Злата!
Девочка подошла и дотронулась до отца.
- Ты живой. Тёплый. Пойдём обезьянок смотреть? - сказала она совсем серьёзно.
Злата пахла детским мылом и землёй.
- Сколько ей? - неловко спросил Антон, доедая первый блин.
- Два года шесть месяцев. Ты забыл?
- Я не знаю, как вы считаете.
- А тебе и не надо. Я пошла краситься, - Катя встала из-за стола.
К блинчикам она не притронулась.
Здесь вообще никто ничего не ел, кроме Антона.
Что, в общем-то, неудивительно.
Антон уже начал привыкать к этим неспешным интонациям и рублёным фразам. Если много выпить, с утра ничему не удивляешься.
А потом ты едешь в метро с мёртвой женой и дочерью в зоопарк. Вот уж куда даже и не планировал. Особенно с мёртвой женой.
В бесконечной очереди за билетами Катя забормотала.
- А я ведь знала, я ведь знала, что так будет. Я же по фольклору специализировалась. Я же читала про избушку, в которой лежат нерождённые дети, в тряпочки завёрнутые. Я же, когда в окно прыгала, специально оделась потеплее. Знала, что эти дети будут меня встречать и разденут догола. Скажут: "Теперь мы одетые, а ты голая". Это так жутко, когда тебе навстречу ползут куски плоти. Гигантские эмбрионы. То ли люди, то ли нет. А Злату я сразу узнала. Она же на тебя похожа была. Я так была рада, что она жива. Хоть такая, но жива. И разговаривает. Я очень довольная потом пошла. Так гордо шагала, пускай и голая. Плакала и смеялась. И всё ждала огненного зверя, который мучать меня будет рогом своим.
- А что он с тобой...
- А ты сам догадайся. Тебя же это тоже ждёт. И сразу говорю, тебе не понравится.
Кассирша пробурчала "Что ж Вы свидетельство-то не взяли" и выдала три билета.
- Птички, птички, - закричала Злата и побежала смотреть на Большой пруд.
- Это гуси, - указала пальцем Катя. - А розовые - это фламинго. Как гуси кричат?
- Я не знаю, - стесняясь, сказала Злата.
- Ну конечно, откуда тебе знать. В аду гусей нет. Гуси кричат "Га-га-га". Запомнила. Слышишь? Га-га-га!
- Га-га-га! - закричала Злата.
Катя и Злата смотрели на птичек долго, минут двадцать. Антон пытался понять, что изменилось в жене за это время, но так и не смог. Она с дочкой обе немного пахли землёй, совсем слабо, как будто полдня возились на огороде, но следов долгих пыток огненным рогом он на Кате не видел. Хотя, конечно, смотреть прежде всего было нужно не на лицо.
- Ну и как я выгляжу? Да ты не переживай. Там очень больно первые три дня. Когда твой родной организм рвут на части, жгут, режут. А потом формируется новое тело. Крепкое, стойкое. Способное вытерпеть века боли. Такое тело можно за язык повесить - и будет висеть. За Златой, кстати, следи. Она при желании все клетки и ограждения здесь переломает. Я так-то ей долго правила объясняла. Но что с неё взять? Ребёнок и есть ребёнок. Про это новое тело ещё Иоанн Дамаскин писал. Мы с ней адские киборги. Будешь бесить - руку сломаю. Только зачем? Тебя для меня не существует. Ты для меня мёртв.
Катя не по-доброму усмехнулась.
- Антон, а ведь ты не обо мне горевал. Тебе себя жалко было. Ты же своё собственное горе запивал. Ты бы хоть немного, хоть иногда по-светлому обо мне думал. Я же для тебя теперь дура, юродивая. Покончила с собой и блинчики печь перестала. Неприятно, конечно. Блинчики же вкусные были. Ты же знаешь, что в аду не молятся? Что только живые в своих молитвах могут облегчить их участь? Так вот забудь эту ерунду. Я каждый день... - Катя слабо затряслась и начала рыдать. - Я каждый день о Злате думала. Я каждый день о ней молилась. А она на мои мучения смотреть приходила. Внимательно так смотрела. Вроде жалеть даже начала. Я сначала не верила, а она на человека стала похожа. Потихонечку, постепенно. А ты ни разу, ни разу... Никакой помощи не было, словечка доброго. Злата, пойдём на панд смотреть? Они большие.
Панды, и правда, были большими, неповоротливыми и эстетического удовольствия ни Антону, ни Злате не доставляли. А Катя больше любовалась китайцами, которые, видимо, специально приехали в Россию, чтобы посмотреть здесь на своих любимых зверюшек. Злата заскучала через пять минут, а Антон ещё минут десять пытался пробудить в себе хоть какой-то интерес к национальному символу дружественной страны.
- Птички лучше, - подытожила Злата и вышла из павильона.
А потом вдруг всё стало привычным. Знакомым, как в детстве.
Мёртвая девочка каталась на пони.
Зверюшки прятались, где могли, от жары.
Огромная горилла сорвала маленькую ромашку и любовалась ею долго-долго. Как будто считала "любит-не любит".
Когда Антон пошёл за мороженым, от лакомства не отказались ни Злата, ни Катя.
И это немного успокаивало.
К вечеру они потратили тысяч десять. На пони, на мороженку, на VR, на пончики.
Антон заметно устал. Организм скучал по выпивке, но при этом пить не хотелось. Казалось, что всё можно перенести, что так даже бухать бросить можно, если всё это будет длиться ещё день, другой, третий...
- Катя, а вы прям навсегда вернулись? - спросил, наконец, Антон.
- А ты помнишь "Хождение Богородицы по мукам"? Греческий текст третьего века, перевод на славянский - одиннадцатого века. Очень популярный апокриф на Руси. Помнишь, как там ад описан? Помнишь про сплетницу, у которой изо рта змеи вылезали и ели её? Про людоедов, которые сидели по шею в пламени огненном? Про жадного священника, за ногти повешенного? И про то, как Богородица попросила у сына простить всех грешников и избавить от мучений? На сколько их в конечном счёте избавили?
- О Господи! - до Антона начало доходить. - Сегодня же...
- От Великого Четверга до Святой Пятидесятницы. Полтора месяца. Каждый год. Вот и нас на столько отпустили. Я очень молилась за дочку. Хотела увидеть её нормальным, счастливым ребёнком. Хорошо, что в этом году Пасха поздняя. Можно было по зоопарку весь день гулять. Тепло. Я завтра на дачу поеду. Ты же там два года не был. Там соседи и не в курсе, что мы мёртвые. Посажу чего-нибудь. А урожай ты соберёшь.
- Катя, а меня-то на дачу возьмёте? - забеспокоился Антон.
- А тебе нельзя, - безразлично сказала Катя. - Ты в это время занят будешь. В аду. Вместо нас. Хорошо, что сразу не спросил. Весь день бы тебе испортила. У нас с тобой теперь вот так будет. Каждый год.
- А как же мы... А как же...
- А мы с тобой увидимся. Через полтора месяца. На Троицу. В наш со Златой последний день на этом свете. А потом до Великого Четверга жди нас. Молись и вспоминай адские муки. Как думаешь, куда на Троицу сходим? Я думаю, ребёнку нужно мультик большой в кинотеатре показать. Или на ВДНХ пойдём? Короче, по погоде будет видно. Чего загадывать-то?
Катя сильно-сильно обняла Антона.
А он даже не вырвался - вывернулся из железных тисков и побежал к воротам зоопарка.
Это было бессмысленно.
Он и сам это понимал.
Понимал, что должен остановиться и не позориться перед дочерью напоследок.
Но страх перед адскими муками был сильнее.
Ругался с родителями - черти большим железным оружием вырывают утробу и вставляют обратно.
Играл в карты - черти в ладоши иглы вбивают.
Брился - гори в адском пламени до скончания времён.
Пьянствовал - ползай в грязи, как свинья.
Много чего ещё затейливого знает русский народ об аде.
В том числе старообрядцы Нижегородской губернии.
Антон всё бежал и бежал к выходу из зоопарка.
А ворота становились всё дальше и дальше.
Вокруг как-то моментально стемнело.
Антон начал задыхаться от тугого горячего воздуха, разрывавшего ему лёгкие.
И уже было видно, как совсем рядом впереди огненный зверь в бешенстве трясёт своим раскалённым рогом.