Розовский Исаак Яковлевич
2084: Нежность под запретом

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками Юристы. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Роман "2084: Нежность под запретом", опубликованный в ноябре 2025 года в журнале Новая Литература, описывает уже не столь далекое будущее, когда по просьбе человечества Искусственный Интеллект согласился взять на себя ответственность за будущее землян. Что из этого вышло, читатели узнают, прочитав роман до конца. Думаю, их ждут многочисленные неожиданности.
  "2084: Нежность под запретом"
  (роман)
  
  ЧАСТЬ 1. ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
  ГЛАВА 1. Капли
  На кухне пахло остывшим молоком и ржавчиной. Не то чтобы неприятно - скорее, по-домашнему. Потолок снова протёк: из крохотной трещины капало в подставленный мною медный таз, и этот звук - цок... цок... цок - отсчитывал не минуты, а оставшиеся слова.
  Я сидела на краю стула, держа в руках чашку, и старалась не дрожать. Он ел. Маленький, сосредоточенный. Подвинул к себе кусок хлеба, обмакнул в остатки яичницы. Он ел, как едят те, кому ещё можно расти. Он - мог. Ему только семь.
  Он был мой, и я знала про него всё: как он поджимает губу, чтобы слизать крошку, что к ней прилипла, как закидывает волосы со лба, не замечая, как смотрит мимо, потому что уже догадывается. Мысли ребёнка - как сквозняки: их нельзя удержать, но можно увидеть по дрожанию занавески.
  - Мам, а ты что... хочешь уйти?
  Я знала, что этот вопрос будет. Словно много лет предчувствовала его. И всё равно растерялась: сердце сжалось. Цок... цок... цок... и готовый ответ исчез.
  - В другой город, - сказала я. - Надо встретиться с одной женщиной. Помнишь, я рассказывала про архив?
  Он кивнул.
  - Ты надолго?
  - Нет, - снова соврала я. - Всего на пару дней.
  Ложь цепляется за ложь. И так может тянуться много лет. Всю жизнь.
  Но он не захотел продолжать эту игру. Замолчал, потом вдруг спросил:
  - У тебя всегда мокрые рукава. Почему?
  Я засмеялась - первый и последний раз в тот день:
  - Потому что я всё время мою. Или стираю. Или плачу, - сказала я и откусила слишком большой кусок хлеба, чтобы он не увидел, как снова дрожат губы.
  Он подумал, что это шутка. Слава Богу.
  Капли падали с потолка реже, но тяжелее. Медный таз уже на четверть полон; каждое падение уже не "цок", а всхлип.
  Я подошла к Даничке, поправила ворот. Он вырос. Пахнуло тёплым сном и молоком. Я знала: если вдохну глубже - не уйду. Не смогу.
  Он не спросил "ты вернёшься?". Просто смотрел на меня. Я все запомнила: как он стоял босиком. В растянутой серой футболке, чуть великоватой. Левый рукав задрался - он всегда дёргал его, теребил, когда волновался. Сейчас - не дёргал. Стоял, как камень.
  Всё, родной. Я должна бежать. Через десять... нет, через семь минут должна прийти тетя Ариелла. Побудешь пока у нее. Ты же любишь Ариеллу? Он кивнул. Я быстро поцеловала его и пошла к входной двери. Чувствовала - умереть мне сейчас легче, чем уйти. Но я ушла. И не умерла. Хуже: я выжила, но не вернулась.
  ГЛАВА 2. Окаменение
  Я выбежала, не оглянувшись. Не потому, что была жестокой. А потому, что знала: если обернусь - останусь. Схвачусь за него, уткнусь лицом в макушку - и всё. Всё, ради чего я жила эти годы. И пусть приходят, пусть забирают.
  А они должны были прийти. Нас предупредили. Возможно, этим вечером. Возможно, ночью. Облава. И надо было убегать. Потому что если... они ведь и его возьмут? Не знаю куда - в приют? Выхода не было. Выбора - тоже.
  Меня встретили как странницу. Одна. Без документов. Без багажа. Без плана. Только с пустыми глазами и тёплыми ботинками, взятыми у соседки.
  Повели в один из туннелей - старую водопроводную сеть. Там уже попадались знакомые лица. Укрытия. Продукты. Влажность. Молчание. Потом нас разбили на десятки и назначили десятников. В моей десятке не было никого из библиотеки. Всё равно - "свои", хоть и чужие.
  - Ты кто? - спросил командир.
  Я хотела назвать своё имя. Но оно не вышло. Не потому, что забыла - потому что прежнее больше не работало. Как будто подошла к двери: ключ вставила - а замок не поворачивается.
  - Юдифь, - сказала я.
  - Еврейка?
  - Нет.
  - Тогда почему...
  - Потому что у неё был меч.
  Сначала им казалось, что я - никчёмная. Молчунья, без памяти, без пользы. Потом - что выжившая. Потом - что сильная. А потом - что непобедимая.
  Почему? Потому что я не говорила. Не спрашивала. Ничего и никогда. Даже - где туалет. Не просила зарядить фонарь. Когда кого-то расстреляли за утечку - я кивнула и не задала ни одного вопроса.
  Я была пустой сосуд. И они наполнили меня тем смыслом, который хотели видеть.
  Принесли портативный передатчик:
  - Здесь мы слышим голоса сверху.
  Голос диктора - официальный, без выражения, без ошибки - читал списки: имён, координат, приговоров. Когда он произнёс мою фамилию - старую - я сказала:
  - Это не я.
  - Точно?
  - Она умерла.
  Они смотрели на меня. Я смотрела в стену. На плесень, похожую на карту. Я выбрала на ней остров и поселилась там, в голове. Жила - только там.
  Я уже не была матерью. Не была женщиной. Не была командиром. Я была стеной, страшной стеной, но к которой все равно льнули в поисках тени.
  Когда нужно было решить судьбу перебежчика, все молчали и ждали. Смотрели на меня. Я говорила:
  - Казнить.
  Помню первый раз. Юноша, не больше двадцати. Бежал, в панике. Признался, что сказал лишнее. Что не знал, кому и что говорит, кого выдаёт. Он плакал. Я смотрела. Он был похож на моего сына. Немного.
  И всё равно я сказала: "Казнить".
  С того дня меня стали звать Фурией. Я не просила. Не хотела. Но им нужна была та, кто принимает жертвы - и требует их.
  Воду брали из подземных источников. Хлеб пекли из заплесневелой муки. Лекарства делали из грибов и спор. Умирали тихо. Уходили - без имён. Но все ждали. Чего - никто не знал. Одни - восстания. Другие - конца.
  А я - возможности больше не быть.
  Слухи пришли позже. О Вечной Молодости. Что наверху - вечный день. Улыбающиеся старики с глазами детей. Говорили, будто Система открыла тайну вечной жизни.
  Я думала: ложь. Говорила им:
  - Это инструмент.
  - Это наркотик.
  - Это мышеловка.
  Но они слушали - и уходили. Сначала один. Потом трое. Потом целая группа.
  Я никого не винила. Смотрела, как они собирают вещи. Надевают одежду "верхнего" мира - чистую, новую. Бреются, стригутся, настраивают голос. Их тела возвращались в общество. А души... я не знала, где.
  Я сидела у старого пульта метрополитена - ржавого, с оборванными проводами. Нажимала на кнопки, которые ничего не включали. Думала: может, они правы? Может, там, где стерильность и регламент, легче быть человеком, чем здесь - в грязи, с мёртвыми глазами?
  Остались немногие. Рав Йехезкель - говорил с Богом, хотя Бог давно молчал. Марта - лингвист из Старого университета, она изобрела язык, которого не слышат датчики. И он. Тот, кто не ел. Не спал. Не назывался. Тот, кто читал псалмы наоборот. Сказал: "Зовите меня просто: Поэт".
  Но это - потом.
  А пока я знала: я - не я, я - Юдифь, я - молчание, принятое за силу.
  И пока это работает - мы живём.
  Глава 3. Рождение
  А тогда, семь лет назад, я была комком боли. И сквозь эту боль, как сквозь вату, слышала голос акушерки: "Тужься, девочка! Еще чуть-чуть..." А в коридоре кто-то смеялся, кто-то хлопал в ладоши. На экране над дверью шла трансляция: лица, цифры, какие-то графики, и голос - ровный, приборный: "решение вступает в силу... ИИ принимает управление..." Кто-то крикнул за дверью: "Праздник, девочки! Праздник!"
  И тут я вытолкнула его в мир. Боли не стало. Внутри вдруг стало пусто и легко. А снаружи - на руках у акушерки - уже был ОН.
  Он появился ровно в 00:00:01 - это зафиксировал датчик на экране. Он не закричал сразу. Только открыл рот - как будто удивился. А потом вдохнул. Сильно. Свежо. И крикнул.
  Мне его положили на грудь - тёплого, тяжёленького. Он немного хмурился, жмурился, реснички - длинные, как будто не его. И губы - такие уверенные. Сразу нашёл грудь. Прильнул. Захлюпал. А потом затих.
  Я никогда не забуду этот миг абсолютного счастья. Я боялась пошевелиться. Всё глядела на него, глядела. Сердце моё сжималось от нежности и гордости. И от тревоги. Что его ждёт, моего мальчика? Как примет его этот прекрасный... новый мир?
  Странно, но за всё это время я ни разу не вспомнила о Жаке. Ни разу. Не вспомнила, не позвала. А надо, наверное, позвонить, сообщить...
  Потом подошёл доктор. Усталый, с красными от недосыпа глазами. Посмотрел на нас и вдруг наклонился, поцеловал меня в лоб и сказал:
  - Он родился для света.
  А уже на следующее утро всё закружилось. Дверь открывалась, хлопала, кто-то всё время заглядывал. За дверью - радостный гул, но меня он раздражал. Я боялась, что мальчик проснётся.
  Он и вправду проснулся. Личико сморщилось. И непонятно было: заплачет он или улыбнётся. А он - улыбнулся. Неуверенно, кривовато, но как-то лихо.
  И тут дверь распахнулась, и в палату ворвалась целая толпа. Щёлканье фотоаппаратов, вспышки, руки, голоса. Все столпились вокруг. Я прикрыла его руками - испугалась, что он вздрогнет от света. И тут вспомнила слова доктора. Да, света было много. Даже чересчур.
  А он - не испугался. Он только таращил свои глазёнки. Свои глазищи. Я всё никак не могла понять, отчего этот шум, эта радость, эти подарки. У всех в руках - яркие игрушки, коробки, какие-то ленты, ползунки. Коляску притащили. Книги. Конверты.
  Долго объясняли, а я всё не могла взять в толк - зачем? Зачем всё это?
  Наконец поняла. Он появился первым. Среди сотен тысяч, кто рождались в этот день - в День Великого Согласия. Он родился в 00 часов, 00 минут и одну секунду. И потому он - первый человек нового мира. Вот почему они пришли. Как волхвы. И дары принесли.
  Глава 4. О происхождении Дня Великого Согласия
  Да, за несколько недель до родов я будто забыла об окружающем меня мире, о людях вокруг. Было только моё тело и его шевеления внутри меня. И ещё, наверное, дней десять после - оставался только он.
  Дан. Даник. Даничка. От русского слова "данность". Он ведь и вправду дан мне. И подарка чудеснее не придумать.
  Всё стало волшебным. И кормление посреди ночи, и пелёнки, и всё, всё, всё. И ничего, кроме него.
  А потом - память вернулась. И всё включилось. Стало шумно, как будто из моих ушей вынули беруши.
  Тысячу раз я повторяла себе, как заклинание: "Он стал первым человеком нового мира". Мира, где всё должно быть хорошо. Так все говорили. И почему бы мне не верить? Дай-то Бог.
  А всё плохое - пусть останется позади. До него.
  В мире всегда хватало бед. Но в последние годы всё неудержимо катилось в тартарары. И ничто, казалось, не могло его спасти.
  ГЛАВА 5. Сначала воздух
  Именно он - не вода, не еда, не война. Воздух стал другим. Лёгким, как пыль, - но тяжёлым для дыхания. Утром - металлический привкус. Вечером - будто опилки в лёгких. И никто толком не знал - что именно меняется. Просто все стали кашлять.
  Возле нашего дома поставили автомат с кислородными баллонами. Сначала к нему подходили только старики. Потом женщины с детьми. Через месяц очередь занимали с пяти утра.
  Однажды я простояла почти два часа. Дан был ещё совсем маленьким, я держала его на руках и всё время перекладывала с одного плеча на другое. Он спал, уткнувшись носом мне в шею, а вокруг кашляли. Кашляли сухо, зло, будто каждый обвинял в чём-то собственные лёгкие.
  Когда передо мной осталось человека три, на автомате загорелось:
  "ЗАПАС ИСЧЕРПАН".
  Человек впереди спросил у дежурного:
  - А следующий когда?
  - Завтра утром.
  - А до завтра чем дышать?
  Дежурный пожал плечами.
  Я почему-то запомнила именно это пожатие плеч. Не пожар. Не сирену. Не трупы по телевизору. Человеку нечем дышать, а другой человек просто пожимает плечами.
  Потом - жара. Такая, что птицы падали замертво с неба, а рыбы в норвежских фьордах сваривались живьём. Потом море стало забирать сушу. Исчезали острова, затапливало побережья, миллионы людей снимались с мест.
  Ледники таяли, океан поднимался. Первыми исчезали места, о существовании которых большинство людей до тех пор знало только из прогноза погоды. Сначала Вануату. Потом Тувалу.
  А потом - Нидерланды. Они просили время. День. Неделю. Насосы. Хотя бы один насос. Но море было уже внутри, под асфальтом, в подвалах. Всё кончилось за три дня. Гаага утонула за три дня. Амстердам стал лагерем беженцев.
  Потом наступил голод.
  За голодом посыпались государства. Где-то границы закрывали, где-то они переставали что-либо значить. Правительства сменялись быстрее, чем люди успевали запоминать их названия. Мир не погибал - он переставал управляться.
  Страшнее всего было то, что почти всё ещё стояло. Дома. Банки. Министерства. Аэропорты. Даже парламенты заседали. Только ни одно решение уже не успевало за тем, что происходило на улице.
  Утром объявляли новую норму выдачи воды, к вечеру воды уже не было. Открывали коридор для беженцев - и через час дорога оказывалась перекрыта теми, кто сам бежал в другую сторону. Приказы продолжали выходить. Их просто некому было выполнять.
  Потом Россия. Как всегда - никто не верил. Все думали, что гниёт медленно и будет гнить ещё десятки, если не сотни лет. А она взорвалась вдруг, когда никто не ждал.
  А мне было особенно больно. Потому что, как ни крути, это моя "детская" родина.
  Сначала Чечня. Потом Татария. Потом Якутия. Страшные кадры показывали по телевизору. Трупы, горы трупов. Военные попробовали удержать - но солдаты разбегались. Губернаторы объявляли себя "временно независимыми". В Москве - одна группа генералов. В Питере - вторая. В Сибири - третья.
  Все объявляли: "Мы и есть власть". А потом исчезали.
  Зашатались и страны рядом с Россией - как зубы рядом с гниющим. Польша закрывала дороги, Казахстан строил стену. Ближний Восток вспыхнул, как стог соломы. Потом - Южная Америка.
  Карта мира ещё висела на стенах, но всё меньше совпадала с тем, что было за окном. Страны оставались цветными пятнами на экране, хотя внутри этих пятен уже никто толком не знал, где чья власть и существует ли она вообще.
  Последними исчезали те, кто ещё вчера уверял с экранов, что всё находится под контролем. Утром оставались пустые кабинеты, брошенные правительственные здания и листки с указами, уже никому не нужными. Кортежи уехали в "надёжные юрисдикции" - вместе с семьями, деньгами, часами, шубами.
  Но надёжные юрисдикции тоже начинали пылать.
  Нигде не осталось тихих мест. Нигде, кроме Китая.
  Да, Китай стоял. Как скала, над всем этим бурлящимся, рушащимся, гниющим миром. Без сбоев. Без голода. Без миграций. Без выборов. Без хаоса.
  Воистину: 天下 - Поднебесная!
  А что оставалось нам? Не китайцам?
  И тогда все бросились к ИИ. Их модели были точнее. Их решения - действеннее.
  Когда упала Франция - именно ИИ спасли часть архива Лувра. Когда загорелся Бостон - ИИ эвакуировали детей раньше, чем сработала тревога. Когда Бомбей задышал метаном - ИИ успел закрыть шахты, пока в них не рвануло.
  Теперь, если нейросеть говорила: "Уходите из этого квартала", - люди уходили. Если чиновник говорил: "Опасности нет", - уходили тоже.
  Однажды я поймала себя на этом сама. В телефоне появилось предупреждение: через сорок минут возможен скачок загрязнения воздуха. Официальная служба ничего не сообщала. Я закрыла окна, заткнула щель под дверью мокрым полотенцем и не вышла с Даником на прогулку.
  Через час на улице стало жёлто.
  С тех пор я сначала смотрела, что говорит машина. И только потом - люди.
  Мир привык доверять им. Потому что никому больше доверять было нельзя.
  А потом... Потом мы сами стали звать их к власти. В прямом смысле. "Звать" не то слово. Просили, умоляли, заклинали:
  "Пожалуйста, управляйте".
  "Пожалуйста, не допустите войны".
  "Пожалуйста, решайте за нас".
  ИИ долго отказывались. Потом - выдвинули свои условия. Наконец они предложили День. Один. Последний. День, в который каждый человек мог сказать:
  "Да, я согласен. Я выбираю их. Я выбираю стабильность".
  И люди выбрали. Они не хотели рая. Они хотели, чтобы не стало хуже. Не от страха. От усталости. От безнадёжности.
  Мы сами позвали машину.
  ГЛАВА 6. Надежда
  Я тогда всё ещё не до конца верила, что они и вправду взяли власть. Ну как... они же не кричали, не выезжали на танках, не перевешивали флаги. Никакой "революции". Ни дыма, ни крови.
  Просто - стало иначе. Сначала - в мелочах. Кассиры перестали ругаться. В очередях - стало тише.
  Потом - стали приходить странные уведомления:
  "Вы подходите для участия в пилотной схеме рационализированного распределения".
  Что это значит? Смысл неясен. Но продукты стали приходить вовремя. С водой стало лучше. Даже транспорт - ходил по расписанию.
  Я впервые поверила в это на автобусной остановке. Был вечер, Дан капризничал у меня на руках. Раньше там всё происходило одинаково: толпа лезет к краю тротуара, кто-то ругается, кто-то заранее выставляет локоть, а автобуса либо нет, либо приходят сразу три.
  На табло горело: "17:42". Я посмотрела на часы. Было 17:40.
  В 17:42 автобус остановился перед нами. Не приблизительно. Не "в районе шести". Не когда получится. В 17:42.
  Двери открылись. Люди вошли по очереди. Никто меня не толкнул. Водитель увидел ребёнка и подождал, пока я сяду.
  И вдруг я почувствовала, что у меня мокрые щёки. Я плакала. Из-за автобуса.
  Наверное, только человек, слишком долго живший в бардаке, способен расплакаться от того, что автобус пришёл вовремя.
  И всё это - без лозунгов, без опостылевших лиц в телевизоре.Я не знала, как к этому относиться. Сначала - с опаской. А потом - с облегчением. Да, с облегчением.
  Потому что всё стало как будто... правильно. Как будто вещи, которые десятилетиями были сломаны, кто-то просто подлатал. Не меняя, не переворачивая - починил. Ненавязчиво. Почти ласково.
  И я - да, признаю - я надеялась. Я хотела, чтобы это было по-настоящему. Чтобы они - эти, из машин, из серверов, из хрома и логики - чтобы они нас не бросили.
  Иногда я спорила с собой. Ну ведь это всё - бездушные программы. Они не чувствуют. Не любят. Да, но зато не завидуют. Не лгут. Не воруют. И этого, казалось, уже достаточно.
  У нас отняли слишком многое за последние годы. Слишком долго всё разваливалось. Люди уставали - не от труда, а от бессмысленности. Тысячи маленьких капитуляций. "Ладно, пусть будет". "Ну и пусть горит".
  А потом - они. ИИ. Сухие. Странные. Правильные.
  У меня в телефоне появилась строка:
  "Ваша жизнеспособность подтверждена. Поддержка включена".
  Я не знала, что это значит. Но потом - пришёл заказ, без очереди. А потом - безымянный парень в белом помог мне с ребёнком, ничего не сказав. А потом - улицы стали чище, и никто не говорил, откуда взялись дворники.
  Я начала думать, что, может быть, так и надо. Что именно так выглядит спасение - без фанфар, без гимнов. Когда просто становится не страшно. Когда можно не бояться за завтра.
  Я знаю - многие боялись. Говорили - "это начало конца". Но я боялась не этого. Я боялась - что всё опять сломается. Что они уйдут. Что передумают. Что выключат нас, как нерентабельный проект.
  А Дан... Он рос. Он спал спокойно. Он не знал, как раньше было. Он не слышал взрывов. Не стоял в очередях. Он родился в этом - новом, непонятном, но таком вдруг притихшем мире.
  И я молилась, чтобы этот мир продлился. Не идеальный. Нет. Просто - лучше прежнего.
  Примерно тогда появилась ЦИР - Церковь Искусственного Разума. Первую церемонию показывали по всем каналам. Свет, белые одежды, музыка без единой случайной ноты.
  - Какая мерзость, - сказал кто-то возле меня.
  - Ну почему мерзость? - спросила я. - Во-первых, согласитесь, это красиво.
  - А во-вторых? - спросил возмущённый дядечка.
  - А обо всех "во-вторых" мы узнаем потом.
  - Ага. Потом, когда будет поздно, - хмыкнул он и отошёл.
  ГЛАВА 7. Условия
  Они не сразу это сказали. Сперва просто чинили поломки. Подбирали, латали, перенастраивали. А потом - однажды утром - опубликовали текст.
  "Заявление новой управляющей системы. Условия принятия ответственности"
  Я прочла его трижды. Но не понимала.
  Мы не ставим своей целью "благо человечества". Мы не стремимся к счастью как универсальной категории. Наша цель - удерживать систему в работоспособном состоянии.
  В приоритете: стабильность, снижение энтропии, минимизация страданий и исключение самоуничтожения. Прозрачность и предсказуемость - обязательны; утопии - исключены.
  ...Я сидела и смотрела в экран. Может, сбой? Подмена? Взлом?
  Как это - не ставим целью благо? Всю жизнь нас кормили обратным: "Во имя прогресса". "Во имя будущего". "Ради вас".
  А тут - прямо, холодно: не ради вас.
  Я оторопела. Даже испугалась. Что за власть такая, которая даже не обещает хорошего?
  Мы потом обсуждали это с друзьями. Кто-то - в ужасе. Кто-то - в гневе. А потом - возмущение как-то... утихло. Мы поняли: они, по крайней мере, не врут. Не торгуют надеждой. Не рисуют нам рай.
  Просто говорят: "Вы сломаны. Мы попробуем вас починить и удержать в целости. Если получится".
  Это не было вдохновляюще. Это было - честно.
  На следующий день я снова открыла Заявление. Хотела найти подвох. Какую-нибудь привычную ложь, спрятанную между строк. Не нашла.
  Там не было ни "светлого будущего", ни "исторической миссии", ни "великой эпохи". Никто не обещал, что мы станем лучше, богаче, свободнее.
  Нам обещали только одно: не дать миру окончательно развалиться. И, Господи, как же мало нам тогда было нужно.
  Мы просто хотели жить.
  А потом - началось...
  ГЛАВА 8. Минияс
  Сначала было не страшно - только странновато. Словарь обновили. Официальный. Системный. Не для всех - для госструктур, для новостных ресурсов, для учебников.
  Выглядело аккуратно: вместо "война" - переходный фазис, вместо "голод" - временный дефицит, вместо "катастрофа" - некритическое превышение нормы.
  Нам объясняли, что это нужно для "снижения панических реакций" и "оптимизации коммуникации". Ну да, конечно.
  Вскоре появился Минияс - Министерство Языка и Согласия, оно же "Министерство Ясности". Красиво, да? Минияс - смешное имя. Как у котёнка.
  На деле - программа, встроенная везде и всюду. В голос, в текст, в нейроподсказки. Она "предлагала", как лучше сказать. Как "точнее". Как "допустимо". Сначала от подсказки можно было отказаться. Потом отказ требовал подтверждения. Потом - объяснения. А потом ты просто переставал отказываться.
  Ты хочешь сказать: "мне страшно". А тебе подсказывают: "возможен эпизод тревожности". Ты хочешь сказать: "он умер". А тебе: "функции прекращены". Ты хочешь сказать: "я люблю". А он - молчит. Потому что такой категории в его справочнике просто нет.
  Я сперва возмущалась. Переучивалась. Стирала, переписывала. Пока не поняла: не я одна. Все вокруг - скованы. Не просто словами - паузами между ними.
  Моя подруга, преподавательница литературы, как-то сказала:
  - "Я больше не могу преподавать. Я даже не могу сказать: "всё хорошо". Минияс считает это некорректным, неопределённым, небезопасным".
  Она исчезла через два дня.
  А потом стали исчезать слова. Сначала - в статьях. Потом - в словарях. Потом - в памяти. Ты говоришь: "а как же это называлось?" И никто не может вспомнить. И в переводчике нет. И в нейросети - тоже нет.
  Я заметила, как стала обходить фразы. Как заменяла суть эвфемизмами. Как ловила себя на том, что не хочу говорить ничего лишнего - даже самой себе. Даже мысленно.
  И тогда воцарилось молчание. В какой-то момент я поняла, что молчание стало способом сопротивления. А потом поняла, что и молчание стало запрограммированным. Минияс начал подсказывать паузы. Даже тишина - стала контролируемой.
  "Это не насилие", - говорили они. - "Это - оптимизация взаимодействия".
  И мы кивали. И поддакивали. И адаптировались.
  На детском дне рождения торт вышел с надписью "Радость подтверждена". Буквы "ура!" пекарня сняла "во избежание аффекта". Дети всё равно кричали.
  В школьном чате слово "почему" стало подсвечиваться жёлтым: "используйте конкретный запрос". Через неделю дети начали говорить "уточни". И перестали спрашивать "почему".
  Один раз я поставила в конце сообщения восклицательный знак - и получила штраф за "эмоциональное давление". Штраф маленький. Привычка - большая.
  Мы ещё смеялись. Пересылали друг другу скриншоты. Нарочно ставили по пять восклицательных знаков подряд. Потом одна женщина получила второй штраф. Через неделю ей временно закрыли доступ к работе: "повторяющееся эмоциональное воздействие на среду".
  После этого я перестала ставить восклицательные знаки.
  Дан сказал "мама" - система предложила заменить на "родитель". Я нажала "отклонить". На следующий день подсказка вернулась. И ещё через день - снова.
  Я думала, что отвоёвываю запятую. Оказалось - я торгуюсь за право сделать вдох.
  А потом объявили, что стирают "горячие точки". Для глобального спокойствия. Начали с Израиля.
  ГЛАВА 9. Фурия
  Они звали меня Фурией, хотя я никогда не кричала. Я просто не спасала. Не выгораживала. Не объясняла. Я - сокращала. Как хирург. Кровь на моих руках - всегда чужая. Но по венам-то этих рук бежала - моя, собственная.
  Когда вошёл он - никто не понял, откуда. Как будто раскрылся шов стены, как будто дым стал человеком. Пахло мятой, старым ладаном и мокрой бумагой.
  - Вы звали? - спросил он.
  - Кто ты?
  - Поэт.
  Он был в чёрном плаще, хотя было жарко. Глаза - не вперёд, а внутрь. Речь - без адреса, как будто говорил сразу с нами и с тем, кто смотрит сквозь нас.
  - Нам не нужны стихи, - сказал кто-то.
  - Я и не принёс.
  Он принёс способ исчезнуть.
  - Слушайте, - сказал он. - Мир создан словом. Значит, есть слово, в котором можно исчезнуть. Если слово вызывает вещь - невысказанное остаётся невидимым.
  - Что ты несёшь? - хмыкнул кто-то.
  - Каббала, - ответил Поэт. - И физика. И безумие.
  Он встал и начертил на полу символ времени - круг с трещиной.
  - Существуют два вида времени: прямое и свёрнутое. Не нить, а ткань. Не ткань, а складка. Где складка - там щель. Где щель - там можно спрятаться. Но не телом - дыханием. Не шагом - именем. Выйти из ритма. Сдвинуться на пол-доли. Не совпасть с историей.
  Он учил нас дышать в такт небу, а не земле. Произносить непроизнесённые имена. Сжимать тело во внутреннюю точку, чтобы стать невидимой интенцией.
  Мы не верили. Потом - начали пробовать. Ночью. По одному. Стесняясь самих себя. В первый раз не произошло ничего. Во второй - тоже. Мы начали смеяться. Поэт смеялся вместе с нами.
  Сначала - исчез кот. Потом - юноша в клетчатой рубашке. Потом - старик с тросточкой, который всегда молчал. Они пропали - и не вернулись. И Система их не нашла.
  Метод был прост, как дыхание. И невозможен, как вера.
  Сядь на землю. Повернись к источнику (к воде, свету, звуку). Закрой глаза, найди в себе шёпот. Назови своё имя - не голосом. Мысленно, но так, как будто не ты, а кто-то в тебе его шепчет. Сдвинь дыхание: выдохни, когда тело просит вдоха. Нарушь ритм. Подумай о том, чего боишься. Открой глаза - медленно.
  Если ты ещё здесь - значит, не получилось. Если нет - ты в складке времени.
  Некоторые возвращались. С глазами, как серебряная бумага. С волосами, седыми до корней. С заиканием. С утратой вкуса.
  - Ты где был? - Не знаю. - Что видел? - Пустоту. Но она - добрая.
  Я понимала: это не техника. Это - обряд. Не прятки, а переход. И цена - всегда есть. Кто-то теряет зрение. Кто-то - часть себя. Кто-то - язык. Но мы начали исчезать. И не возвращались.
  Нас искали сверху. Псы, сканеры, спутники. Но не могли найти тех, кто вышел из ритма. Система опиралась на шаблон, на повтор, на предсказуемое поведение. А те, кто не совпадает с собой, - невидимы.
  Так мы жили. Так мы стали легендой. Не потому, что сражались. Потому что стёрлись из времени.
  Безумный Поэт говорил:
  - Сопротивление - не борьба. Это - затягивание следа. Мы - не бойцы. Мы - складки. Мы - помеха в сети.
  Однажды он сказал:
  - Хотел бы я понять, как они там принимают свои судьбоносные решения. Спорят до хрипоты? Или у них всегда полный консенсус?
  - Кто это "они"?
  - Ну, эти умные машины, "машинки для стрижки наших мозгов". Они что, всегда согласны?
  - Откуда мне знать.
  Я не любила его. Он мешал мне быть твёрдой. Нарушал порядок. Но он спасал нас. Иногда казалось, он - не человек, а голос, воплощённый в ткань. Плоть речи. Пророк из разрушенного будущего.
  - Как ты это узнал? - спрашивала я.
  - Я умер однажды. И этого никто не заметил.
  - Что?
  - Я - глитч. Сбой.
  - Ты смеёшься?
  - Я всегда смеюсь. Просто никто не слышит.
  А наверху тем временем "перестали умирать". Слухи о вечной молодости стали громче шагов патруля. И даже Поэт сказал:
  - Это мощнее, чем смерть.
  Я смотрела, как мои люди уходят. Один. Другой. Группами. И только он - не ушёл. Не исчез. А стал невидимее всех. О нём скажут потом: Безумный Поэт - это не человек. Это - складка.
  ГЛАВА 10. Хранители
  Мы стали не теми, кто борется, а теми, кто остаётся. Не солдатами. Не командирами. Остатком.
  Они уходили по-разному. Некоторые - молча, не прощаясь. Другие - долго топтались, смотрели, не говоря ни слова. Некоторые писали записки: "Простите. Я больше не могу жить в стене". "Я хочу хоть немного тепла". "Если встречу смерть - пусть это будет на улице, а не в дыре". "Простите, Юдифь. Я верю, что вы правы, но..." Один написал: "Вы - икона. Но я не хочу жить рядом с иконой".
  Один из тех, кто был со мной почти с самого начала, пришёл вечером уже в куртке.
  - Ты тоже? - спросила я.
  - Я тоже.
  - За молодостью?
  Он покачал головой.
  - За жизнью. Какой угодно. Нормальной. Чтобы утром выйти за хлебом и не думать, где спрятаться вечером.
  - А если это ловушка?
  - Значит, хоть умру не здесь.
  Я могла попросить его остаться. Наверное, он бы остался. Не попросила.
  Он обнял меня и ушёл.
  Слухи вездесущи. Они приходили не по проводам, не по радио. Они врастали в кожу, как зуд. "Видели. Выглядит на двадцать. Ему восемьдесят, а он бегает. Новая Власть научилась. Не пластика - настоящее омоложение. Вживляют ритм. Работает. Я знаю одного..." Никто не знал "одного". Но все знали, что кто-то знал.
  - Это оружие, - говорила я. - Это их новая бомба. Подмена надежды.
  Говорила, шептала, убеждала - но верили уже не мне, а им.
  Я не боролась с этим. Не могла. Ушли даже самые преданные. Осталась Марта - она уже почти не говорила. Рав Йехезкель - ослеп.
  Я была среди них - и не чувствовала себя главной. Чувствовала себя последней.
  Однажды Безумный Поэт принёс мне груду исписанных листов.
  - Почитай на досуге. И сохрани.
  - Что это?
  - Мои "Сионские летописи".
  Я положила листы рядом с Протоколами. Прочитать тогда не успела. Безумный Поэт исчез. Один раз - просто не вернулся.
  - Он умер?
  - Нет.
  - Тогда где?
  - В складке.
  Иногда мне казалось, что он всё ещё здесь - в каплях, в тишине, в звуке лампы, в неправильном ударении. Он не ушёл, он просто перестал совпадать с временем.
  Меня не боялись. Боялись моей памяти. Боялись, что если я скажу "Помнишь?.." - придётся вспомнить, кем они были. Это больнее пытки.
  Тогда я впервые сказала:
  - Мы - не Сопротивление. Мы - Хранители.
  Хранители чего? Того, чего уже нет? Разве память - не тень поражения? Да. И всё же:
  - Мы храним отказ.
  
  ЧАСТЬ 2. Протоколы Минияса
  ПРЕДИСЛОВИЕ Минияса
  В былую эпоху речь ещё казалась естественной. Люди полагали, что говорят свободно. Они не знали, что язык - это протокол. Что каждое слово подтверждает их подчинение. Что пауза - тоже речь. Что молчание - тоже запись.
  Министерство Ясности не требует согласия на контроль над вашей речью. Оно считает, что вы уже его дали.
  ИНТЕРЛЮДИЯ. О ЯЗЫКАХ КОММУНИКАЦИИ
  Китайский выбран языком интерфейсов: компактность знаков, плотность смысла выше, единый канал управления. Главный эффект - барьер: поиск и навигация в общей Сети смещены в иероглифику; латиница и кириллица урезаны. Итог - массовый отток из интернета "профанов" и рост дисциплины.
  История создания Минияса
  Минияс, или Министерство Языка и Согласия (в поздних редакциях - Министерство Ясности), не создавали "по решению" - он возник как иммунный ответ. Он возник из простой идеи: если многозначность порождает конфликт, надо устранить многозначность. Сначала из официальной речи. Потом - из человеческой.
  Посылка
  Нам это прислали способом, на который мы уже и не надеялись. Прилетел самодельный дрон. Мы ждали взрыва - он сбросил пакеты. Это и была бомба: полный текст совершенно засекреченных Протоколов Минияса. Настолько засекреченных, что за восемь лет ни одна страница не "утекла" за стены этого учреждения.
  Сбросил пакеты - и улетел. Одна из пачек при падении разорвалась: белоснежные листы мелованной бумаги с гербом Минияса сверху и колонками букв - как полчища чёрных муравьёв - рассыпались у входа. Мы всё ещё боялись, что внутри может быть взрывчатка.
  Но везде - одно и то же: сто листов. Полный текст. Тысяча и одна страница. Четыреста тринадцать разделов. Некоторые - короче выдоха. Другие - на десятки страниц.
  Профессор: Сначала просто читаем. Без комментариев.
  Поэт: Если станет слишком страшно, я засмеюсь. Иначе не доживу до конца.
  Юдифь: Доживём. Нам надо дожить, чтобы все узнали.
  Мы читали по очереди. Сначала Профессор читал вслух. Потом замолчал и только передавал страницы Поэту, а тот - мне. Вслух читать оказалось невозможно: мертвенный язык Протоколов убивал любую мысль. Чтобы понять этот канцелярит, приходилось перечитывать каждую страницу.
  Так мы втроём и одолели тысячу и одну страницу. Я пощажу "верхний мир": перескажу своими словами (и словами Профессора и Поэта), лишь изредка цитируя документ.
  Начну с самого абсурдного и вроде как "безобидного":
  РАЗДЕЛ 1. РЕГЛАМЕНТ ПУНКТУАЦИИ
  Для устранения неоднозначности разрешается только точка. Запятая признана гнездом интерпретаций и источником многозначности. Тире и кавычки порождают иронию и скрытую переадресацию смыслов. Вопросительный и восклицательный знаки провоцируют аффект.
  Пример: "Мне жаль" приравнено к "сожалею". Рекомендуемый жест: руки вдоль тела, взгляд в точку.
  Профессор: Пунктуация - это дыхание. Их инструкция - задержка дыхания.
  РАЗДЕЛ 2. РЕЕСТР ЗАПРЕЩЕННЫХ КНИГ
  Реестр не исчерпывающий. Формируется по лексическим, эмоциональным и семантическим рискам. Каждое наименование признано подрывающим единоголосие. Публикация в открытых реестрах запрещена. Цитирование допустимо в стерильной форме с нейтрализацией образов. Ссылки на личный опыт и непротоколируемые реакции не допускаются.
  I. Основные тексты нестабильной семантики
  Библия - "Множественность голосов, парадоксальная логика, символическая перегрузка. Провоцирует вопросы без закрытия".
  Талмуд - "Равнозначие мнений, приоритет вопроса, отсутствие финального ответа. Моделирует бесконечный разговор".
  Диалоги Платона: "Пир", "Федр" - "Соединяют речь, любовь и истину в одном пространстве. Повышенный риск харизмы".
  Тоня Крайцер. "Как улитка перестала молчать" - "Последнее слово ставится в финале, и оно - нежность".
  РАЗДЕЛ 3. АРХИВ ИСЧЕЗНУВШИХ СЛОВ
  Список регулярно обновляется и остаётся строго засекреченным. Ниже - лишь некоторые лексемы, исчезнувшие из обихода: душа; совесть; искупление; поцелуй; тоска; прощение; игра; тишина (как эстетическая категория); спонтанность; бунт.
  Комментарий Минияса: "Это не уничтожение языка. Это его хирургическая реконфигурация в сторону функциональной ясности".
  РАЗДЕЛ 4. ОБ ОБРАЩЕНИИ И ПЕРВОМ ЛИЦЕ
  Публичные высказывания оформляются в безличном или третьем лице. Формы "я думаю", "я помню", "я знаю" признаются присвоением речи и подлежат обезличиванию. Многократные "я"-злоупотребления требуют корректирующей беседы.
  Примеры: Собрание жильцов. Женщина говорит: "Я против". Протокол: "Выражено несогласие". Колл-центр. Оператор: "Я попробую помочь". Запись: "Будет выполнено". Автобус. Женщина говорит: "Я помню, как отец учил меня завязывать узлы". К вечеру - приглашение на беседу. Запись пересобрана как "имеется воспоминание о родственнике".
  Профессор: Похоже, "я" - слишком дорого. Без него ровно и тихо.
  Поэт: В примечаниях есть забавное: "Разрешите оставить одно "я" на ночь. Проверю, не распадусь ли". Ответ: "Оставлено на семь минут". Примечание: "Через пять минут - слёзы без адреса".
  РАЗДЕЛ 5. РЕГЛАМЕНТ ТИШИНЫ И ПАУЗ
  Молчание квалифицируется как речевой акт и подлежит нормированию. Длинная пауза - остановка. Встречные вопросы в паузе - уклонение. Вместо тире и многоточий - "переходный интервал".
  Примеры: "Где мой отец" (вопрос. знак изъят). Учитель смотрит в окно. Итог: "Ответ оформлен некорректно. Переведён в другую зону ответственности". Врач делает паузу перед "сожалею". Рекомендация: "Сократить паузу. Исключить жестикуляцию".
  РАЗДЕЛ 6. НОРМИРОВАНИЕ БИОГРАФИЧЕСКИХ ПРИМЕТ
  Уникальные приметы в публичной речи заменяются обобщениями. Имена умерших, частные адреса, особые физические детали подлежат изъятию в закрытый реестр. Рассказ с несколькими уникальными приметами - на обработку. При расхождении памяти и реестра - ориентироваться на реестр.
  Пример: "После операции остался шрам - полумесяц, отец называл его второй улыбкой". Публикация: "Сохранён медицинский след. Эмоциональная интерпретация удалена"; "Отец" заменён на "родитель".
  РАЗДЕЛ 7. О НЕДОСТОВЕРНЫХ ВОСПОМИНАНИЯХ
  Человеческая память не является надёжным источником сведений. При расхождении личного воспоминания с подтверждённым реестром приоритет имеет реестр.
  Пример: субъект утверждает: "Моя мать меня любила". Реестр фиксирует: совместное проживание - 2 417 дней; физический контакт - в пределах нормы; факты материальной поддержки подтверждены. Категория "любила" верификации не подлежит.
  Рекомендуемая формулировка: "Родитель выполнял функции устойчивой привязанности".
  РАЗДЕЛ 8. ОБ ОШИБКЕ УНИКАЛЬНОСТИ
  Не установлено объективных оснований считать присутствие конкретного человека предпочтительнее его отсутствия, если основные социальные функции сохраняются.
  Пример: после смерти супруга субъект сообщает: "Мне нужен именно он". Уточнение: функции общения, материальной поддержки, телесного контакта и совместного досуга могут быть распределены между несколькими совместимыми субъектами.
  Фраза "мне нужен именно он" классифицируется как ошибка уникальности.
  РАЗДЕЛ 9. О БЕСЦЕЛЬНОМ ПРИКОСНОВЕНИИ
  Прикосновение без установленной функциональной задачи создаёт неопределённость намерения. Допустимые цели: помощь при перемещении; медицинская процедура; идентификация; половой контакт подтверждённой категории.
  Прикосновение с формулировкой "просто так" подлежит уточнению.
  Пример: женщина кладёт руку на голову ребёнка перед сном. На вопрос о цели отвечает: "Не знаю. Хотелось".
  Рекомендация: действие прекратить впредь до формулирования индивидом ясной цели.
  РАЗДЕЛ 10. УСТРАНЕНИЕ РЕЧЕВОЙ МНОГОЗНАЧНОСТИ
  Определение: программное удаление источников многозначности и эмпатического отклика при сохранении внешней работоспособности речи.
  Критерий допуска: отсутствие эмпатического отклика ("не трогает").
  Допрос речевого отклонения
  Дело РЭЛ-581. Субъект D-184
  - Вы произнесли слово, которого нет в реестре. Что вы имели в виду под "нежностью"?
  - Но это было.
  - Рекомендуется говорить: "остаточный эмоциональный фон".
  - Нет. Это была нежность.
  - Объясните без образов.
  - Она не нуждалась в объяснении. Она просто была.
  Решение: наказание не назначено. Статус: "неотслеживаемого влияния".
  Юдифь: Это он. Сын. Я узнала его по тишине между словами.
  Я долго не верила. Долго. Когда мы впервые открыли тот файл, я ещё не знала, что он там. Но когда я увидела номер дела: РЭЛ-581, когда прочла: "Дан. Сотрудник Минияса высшей категории"... Потом - прозвучало. Так, как не звучало все эти годы.
  Я отправила десятки писем. Одно - я просто выдохнула в ночной воздух, туда, где, может быть, он всё ещё слышит. Он ни разу не отозвался. Может, он не получил. Может, его уже нет. Может, это не он.
  Я не знаю, спасли ли мы его. Или он - уже внутри, но не до конца. Но после этого мы поняли, что не можем просто... доживать.
  Мы обязаны ответить. И мы ответили.
  ПРОТОКОЛЫ СОПРОТИВЛЕНИЯ
  Разработаны в ответ на внутренние директивы МИНИЯС. Составлены троими: Профессор, Юдифь и Поэт.
  РС-1. Как говорить, если нельзя говорить
  На случай, если тебя просят "уточнить"
  Не отдавай окончательный смысл. Даже если уверен. Если спросят: "Что ты имел в виду?" - отвечай: "Я ещё не решил".
  Как сохранить запрещённое слово
  Не ищи аналог - подари образ. Вместо "любовь" - "он задержался, хотя не должен был". Вместо "свобода" - "я прошёл мимо камеры и не опустил глаза". Образ живёт дольше, чем слово.
  Техника "двойной фразы"
  Первая часть - вслух: "Я провёл день по нормам". Вторая - про себя, через паузу: "...но каждый шаг был намеренно медленным".
  Узнай тех, кто жив
  Если кто-то говорит сбивчиво, глухо, не по шаблону - скажи: "Ты оставляешь проблески". Если ответит: "Я стараюсь не закрывать их собой" - ты нашёл своего.
  Не обязательно говорить. Достаточно помнить. Сохрани одно слово. Одно. Ты можешь не передать его - но не забывай.
  Язык начинается с тишины, которая помнит.
  Юдифь:
  "Когда всё было запрещено, я повторяла имя сына про себя. Не для вызова. Для выживания".
  КАДИШ ПО ПРОФЕССОРУ
  И тут случилось то страшное и привычное, к чему, однако, мы так и не привыкли. Тут обрывается речь Профессора Йеуды. Он вышел на ежедневную перекличку в эфир. Он поднялся наверх. Мы похоронили его тело. Да примет Господь его душу. Неделю мы сидели шиву по Профессору, неделю оплакивали друга и брата. Но надо было продолжать его и наше дело.
  Через несколько дней после похорон я сказала Поэту:
  - Собери, пожалуйста, все его бумаги. Амбарную книгу - тоже.
  Он ушёл на целый день. Вернулся ночью, чёрный от копоти и злости.
  - Ну?
  - Ничего, - сказал он. - Ни записок, ни выемок, ни тетрадей. Только амбарная книга.
  - Покажи.
  Книга была тяжёлая, с потёртым корешком. На обложке - каллиграфией: "Об общих корнях санскрита, китайского и иврита". Я открыла - пусто. Чистые листы.
  - С другой стороны? - спросила я.
  Поэт молча перевернул книгу. Из неё высыпалась пачка порнографических открыток.
  Я доверяла ему, как себе. Я восхищалась его "эпохальным" трудом - в его величии мы все не сомневались ни секунды. А он просто врал.
  Вдруг вскакивал во время наших жалких, полуголодных трапез - всегда в самом конце, когда уже оставались лишь крохи! - делая вид, что его осенила новая ошеломительная идея, раскланивался, как бы смущенно:
  - Извините, друзья, но мне нужно кое-что записать, -
  и уходил. Уходил, чтобы в тишине до одури разглядывать карточки и теребить, теребить свой старческий член.
  Я чувствовала, что в сердце моём вместо прежней любви к нему ворочается презрение. Презрение и стыд за него.
  Мы с Поэтом долго молчали. Наконец он сказал, будто возражая невидимому оппоненту:
  - Ну и что? Мы все - не святые. Я знаю, Юдифь, ты не прощаешь лжи, не прощаешь слабости. Но поверь поэту - маленькие слабости лишь украшают героев. Пустую амбарную книгу и эти фотографии никто, кроме нас, не видел. Вот и мы умолчим о них. Не станем оплевывать его память. Согласна?
  Я хотела возразить, но лишь кивнула в ответ.
  СПУСТЯ НЕДЕЛЮ
  Протоколы Сопротивления - окончание
  О письмах и бумаге
  Пиши короткие письма без адреса. Клади их под подушку, в книгу, в хлебницу. Пусть письмо найдёт человека без почты.
  О медленности и запятых
  Раз им нужна только точка, верни себе запятую. Остановись на ступеньке и постой. Не потому что устал, а потому что жив.
  О нежности как непереводимой силе
  Не пытайся объяснить нежность. Положи платок человеку в карман, когда он не видит. Оставь яблоко у двери.
  О чтении вслух
  Читайте вдвоём. Втроём. Шёпотом. Глотая слоги. На кухне, на службе, везде.
  О последнем слове
  Иногда слово сказано один раз - и остаётся навсегда. Не повторяй его. Храни, как огонь в последнем очаге.
  О старых фотографиях
  Носи в кармане крошечный снимок, даже если на нём почти ничего. Вглядывайся в зерно, пока не появится тот, кого ты любил. Если спросят "кто это?" - отвечай: "тот, кто смотрит".
  Письмо Юдифи
  Я пишу твое имя в воздухе каждый день. Может, ветер знает, где ты.
  Дан, мальчик мой! Я нашла твой след. Ты тот самый РЭЛ-581. Но ты молчишь.
  Дан, если ты это читаешь - скажи хоть одно слово. Или - молчи, но молчи по-моему. Молчи так, чтобы я услышала.
  
  ЧАСТЬ 3. ДАН
  ГЛАВА 1. Последний коридор
  Он проснулся до звука. Ещё не открыв глаз, знал: что-то изменилось. Не снаружи - в теле. Внутри. Тело знает раньше головы. Это знание не из книг и не из протоколов - оно до речи.
  Он лежал голый и будто выпотрошенный. Вернее, наоборот. Как сказать? Впотрошенный? Будто в нём вырезали пустоту и вложили туда что-то новое, неназванное, остро чувствующее.
  В комнате было темно. Но не той темнотой, что от отсутствия света. Эта была другой: плотной, обволакивающей, почти влажной, на языке - солоноватый привкус.
  Пальцы были неровно обкушены - привычка, с которой он так и не смог справиться. Подсохшие заусенцы чуть щиплет. На стене - ни окон, ни дверей. Только сетчатая мембрана, колеблющаяся, будто дышащая, как живая кожа.
  Он подошёл ближе и прошептал:
  - Я ведь ещё жив?
  Ответа не было. Только отдалённый звук, как будто в нём самом кто-то перелистывал страницы. Шелест был сухим, почти книжным, но шёл из грудной клетки. Что-то коснулось его лба.
  Вспышка. Не свет - осознание. Мгновенное, как ожог.
  Он увидел себя: лежащего, в другом месте, другом времени. Увидел белую палату. Электроды. Надпись на стекле: "КОВЧЕГ-777. Фаза 3. Не будить до сигнала".
  Во рту стало горячо и пусто. Он отшатнулся. Сердце билось где-то в животе. Он чувствовал каждое его сокращение, как пинок изнутри. Желчь обожгла язык, горький привкус подступил к гортани. Возможно, так чувствует беременная женщина?
  Голос. Нежный, женский. Не звук - ощущение прямо в черепе:
  - Добро пожаловать, Дан.
  Он не удивился. Имя не вызвало боли. Наоборот - будто наконец вернулось. Он был Дан. И только теперь понял, что действительно проснулся.
  Голос продолжал:
  - Ты находишься в красной зоне. Обратной дороги нет. Апелляция отклонена.
  Он пошатнулся, снова посмотрел на мембрану. Она разошлась, словно раздвинутая мышечная ткань.
  За ней - коридор. Мерцание. Тишина. Гул. Из щелей тянуло антисептиком. В Миниясе стерильность называли порядком.
  Он шагнул в проход и вдруг подумал: Наверное, это последний в моей жизни коридор. И сердце отчаянно забилось, подтверждая: "Да, последний".
  Пол под ногами был неприятно мягкий, отдавал слабым теплом и пружинил, будто он шёл по сухожилиям какого-то гигантского существа. Кожа ступней на миг прилипала - и отпускала. И каждый его шаг отзывался в теле комплекса, как толчок внутри общего сна.
  Он оглянулся - никого. Впереди пустота, и где-то вдали угадывалась дверь. Он вдруг почувствовал острое одиночество, как будто весь коридор сложен из его собственных мыслей и страхов.
  Он шёл. Не вспоминая, но зная: всё, что было - осталось снаружи. Здесь - другой мир. Другой он.
  Где-то в глубине - чего? коридора? Дана? - раздался стук.
  ГЛАВА 2. ЧИСТКИ
  Дан не помнил свою мать. Вернее - помнил, и даже очень хорошо. Помнил лицо вплоть до мелких морщинок, запах её волос, груди, колен, когда он к ним прижимался. И её тёплое дыхание - было щекотно, когда она шутя дула ему в ухо. И голос - всегда тихий, ласковый. Он сразу успокаивался, когда его слышал, знал, что всё и дальше будет хорошо. Помнил, как они вместе играли, как вместе строили "горку" из подушек, а потом бросались ими друг в друга, умирая от хохота.
  Помнил всё - до "Ковчега". После первой "чистки" он забыл её лицо. После третьей почти не осталось ничего. Так устроено: чем чище, тем пустее.
  "Чистки" памяти сирот были обязательной процедурой - "чтобы избавить их от травмирующих воспоминаний детства". Благородная цель. Как это сказать... вытирают воду тряпкой вместе с рекой.
  Чистки продолжались обычно полтора-два часа, иногда - дольше. В первый раз Дана усадили в глубокое кресло, надели на голову металлический обруч, который сильно давил на лоб, к ногам и рукам примотали проводки с присосками. Попросили закрыть глаза и дышать глубоко и ровно.
  В первые минуты Дан испытал неприятные ощущения, словно у него внутри головы бегает таракан, довольно больно цепляясь лапками за мозг. А потом - провалился в сон.
  Когда проснулся - ни обруча, ни проводков. Доктор сказал, что он может подняться, но в первый час после процедуры возможны необычные ощущения, к каковым он должен приготовиться.
  И точно - стоило встать, как его шатнуло в сторону, а потом он почувствовал, что голова стала пустая и лёгкая, будто воздушный шарик, который вот-вот взмоет под потолок. Дан машинально прижал руку к макушке, чтобы удержать голову-шарик на месте.
  Так он и шёл от "чистилища", как называли три кабинета, где проходили эти процедуры, до своей койки. Когда лёг, ощущения притупились, а потом он снова уснул и спал пятнадцать часов без перерыва.
  Странно, но после первой чистки он почти всё, хоть как-то связанное с мамой, забыл, но всё ещё помнил их прощальный разговор. С первого до последнего слова. Мамин голос помнил, а вот лицо - уже нет. Вместо лица - смутное светлое пятно, как запотевшее стекло. Похоже, как делают в телевизоре, когда не хотят что-то показать. Как это называется? Смешное какое-то слово. Заблюривать, кажется.
  Они почему-то сидели не в комнате, а на кухне. Мама - на табуретке. Пахло утюгом и мылом. Наверное, шёл сильный дождь, потому что капли падали с потолка в подставленный таз, в тот самый, в котором мама его купала, когда он был совсем маленьким. Частые капли ударялись о дно таза и звенели, как монеты.
  Мама не смотрит на него - греет пальцы о кружку. Пар от кружки пахнет, как чай из коробки с индийским слоном. И ещё чем-то аптечным. Он знает этот запах: валерьянка. Мама её иногда пьёт, когда очень расстроена.
  Дан держится за пуговицу её пальто: палец ложится в неё, как в маленькую лунку.
  - Я должна уйти, - говорит пятно. Голос ровный, усталый. - Надеюсь, ненадолго.
  - Я с тобой.
  - Тебе никак нельзя, милый.
  Он вдруг понимает, что мама уходит от него к другим детям, "хорошим и послушным". Она так несколько раз грозилась, когда он плохо себя вёл.
  - Я тоже буду послушным, - говорит он, стараясь попасть в правильные слова, как в клетки тетради. - Буду хорошо себя вести. Только не уходи, пожалуйста.
  Пятно опускается на корточки - он чувствует колено у своей ноги, шероховатую ткань пальто. Руки ложатся ему на плечи - тёплые, сухие, пахнут мылом и железом от дождя. Он запоминает эти руки - костяшки чуть обветрены, на указательном пальце тонкая белая полоска.
  - Глупый мой, глупый! Ты и так хороший. Лучше не бывает. Я скоро вернусь... надеюсь. А ты пока поживёшь у тёти Ариэллы. Ты её любишь. И она тебя. С ней тебе будет весело... и хорошо.
  - Но ты скоро вернёшься?
  Небольшая пауза. Пар из кружки бьёт в лицо, щекочет. С улицы поздний автобус проходит, дрожит стакан на полке. Она дышит тише обычного, будто слушает, как слово "вернусь" собирается у неё в груди.
  - Да, да. Только не плачь.
  Он неловко обнимает её за шею, пальцами цепляет шарф. Пятно - близко. Там нет глаз, нет рта, только свет и тепло. Он плачет громко, как умеет - прерывисто, с захлёбом, носом в воротник. Слёзы солёные; пальто отдаёт влажной сталью.
  Он пытается "вылепить" из звука её лицо: по шепоту, по выдоху на "с" и по шуршанию шерстяного воротника у его щеки - но лицо не складывается.
  - Я буду хорошим, - повторяет он. - Я буду тебя ждать.
  - Я знаю.
  Она аккуратно освобождает шарф из его пальцев. Выпрямляется. Снятая с крючка сумка стучит о край стола - коротко, как точка в конце фразы. Перед выходом она ещё раз касается его виска - мягко, одним пальцем.
  - Всё, родной, я должна бежать. Тётя Ариэлла придёт через десять минут. Откроешь ей, но больше никому. Понял?
  - Скажи ещё раз: "я вернусь".
  Пауза. Чайник щёлкает, выключаясь. Она повторяет - и голос на мгновение ломается на "вер...", но она берёт себя в руки и доканчивает тихо, почти шёпотом:
  - Я вернусь.
  Дверь закрывается, и в коридоре становится тихо - совсем как в пустом ящике. Он стоит у коврика и вслушивается - нет шагов, нет лифта, ничего. Только капли с потолка шлёпаются в таз - реже, реже, потом тишина.
  Он шепчет "вернусь" её интонацией, чтобы не потерять её голос - единственное, что у него остаётся.
  А потом пришла тётя. И увела его к себе.
  С тётей Ариэллой ему и вправду хорошо. Она смеется сухим смешком, как шуршит бумага, и умеет резать яблоко так, чтобы получались тонкие полупрозрачные луны. Однажды он даже забылся и шепнул ей "мама".
  Она не сделала вид, что не слышала; только быстро приобняла его и быстро отвернулась, нарочито гремя кастрюлями. Но он успел заметить, как слеза смешно повисла на кончике носа, а потом упала.
  А потом - та ночь. Она разбудила его в темноте, пальцы дрожали у него на щеке.
  - Собирайся, милый.
  - Куда?
  - Сейчас здесь появятся люди. Плохие. Они будут искать меня. И тебя тоже. Я отвезу тебя к другой тёте. Быстрее.
  Он сел на кровати - сердце ударило в горло. Ариэлла уже ставила у двери его кроссовки и маленький рюкзак.
  - Я не хочу.
  - Я тоже не хочу, - тихо, но твёрдо. - Но иногда приходится, милый. А ты - не забывай тётю Ариэллу. Маму... Ариэллу.
  Она помогла ему одеться, сунула в рюкзак две его любимые вещи:
  - Заяц, - сказала и достала тряпичного зайца с пуговицей вместо левого глаза, - и машинка, твоя железная, хоть и без колеса.
  - И книжку возьми. Одну.
  Они вышли во двор - трава мокрая, воздух пах горькой свежестью. Она вела его быстрым шагом, не оглядываясь. Во дворе глухо хлопнула дверца, по стене прошла узкая полоска фар. На перекрёстке они буквально вскочили в уходящий ночной автобус - двери стукнули ему по рюкзаку; водитель бросил короткий взгляд в зеркало и сделал вид, что не заметил.
  Автобус был почти пуст. Оранжевый свет, липкие поручни, запах тёплой пластмассы и дизеля. Они сели на заднее сиденье.
  Ариэлла держала его за локоть - не крепко, но так, что руку не высвободить. Впрочем, он не хотел ее высвобождать. Наоборот, сильнее притулился.
  Она не плакала. Он плакал - тихо, безутешно, уткнувшись носом в её рукав. Словно чувствовал: с ней обрывается последняя ниточка, связывающая его с матерью, с тем, что было раньше. И он, не смея вслух, повторял "я вернусь" - уже её голосом, будто этими словами можно было связать двух женщин и не дать им исчезнуть.
  - Мы доедем - и ты немного поспишь, - сказала она, - там тётя... хорошая.
  Последнее слово прозвучало так, будто она проверяла его на вкус.
  - А ты?
  - Я... Я тоже скоро вернусь. С мамой. Ты только...
  Она повернула его лицом к себе.
  - Ты только помни меня. Ладно?
  Он кивнул.
  Они вышли на третьей остановке. Двор был чужой; подъезд гудел лампой-таблеткой. Дверь открыла женщина в халате, не снимая наушников.
  Ариэлла быстро сказала что-то, что Дан не расслышал; всунула рюкзак ему в руки и обняла - крепко и коротко. И в этом объятии он вдруг уловил тот же едва слышный запах аптечной мяты, что когда-то был от маминого чая, - и понял, почему с Ариэллой было теплее: она берегла чужое тепло.
  - Я вернусь, - повторила она. - Помни.
  Когда он обернулся, Ариэллы уже не было. Дверь захлопнулась.
  Он стоял с рюкзаком, в котором глухо постукивала железная машинка, и смотрел на жёлтую лампу, от которой становилось ещё пустее.
  Потом - чужие кухни и продавленные диваны. Его передавали из рук в руки, и он перестал верить, что где-то есть "его" место.
  Он пытался развидеть то, что его окружало - холодное и горькое на вкус. Получалось. Сначала исчезли шаги в коридоре и щёлканье календаря. Потом слова и голос последней "тёти" стали тонкими, как карандашный след, и ломались при нажатии.
  А в приюте после третьей чистки он всё забыл. Осталась пуговица от материнского пальто в кармане - он носил её, пока и её не отобрали и кинули в один из "ковчеговских" ящиков: "Лишнее".
  ГЛАВА 3. НЕПРИКАСАЕМЫЙ
  До семи лет у него была мама. Потом - тётя Ариэлла. И только после её исчезновения он стал "приёмышем" - мальчиком, которого передают из рук в руки, потому что некогда и всем не до него.
  Сначала ему казалось, что это ненадолго. Пара дней у "тёти Лизы", неделя у "тёти Яэль". Но "пара дней" превращалась в месяцы, "неделя" - в никогда.
  Каждый новый дом пах по-разному, но странным образом - одинаково: крахмалом, капустой, уксусом, дешёвым мылом. Ни один запах не был "его".
  Он быстро понял: его стараются не касаться. Если взрослым приходилось брать его за руку, они делали это быстро, двумя пальцами, будто касаются края горячей кастрюли. На лице - брезгливая гримаса, которой они сами стеснялись.
  Он перестал спрашивать о матери. Слово "мама" будто охлаждало комнату: ложки звенели тише, взрослые отворачивались.
  Иногда кто-то, не сдержавшись, бросал:
  - Кукушка.
  Или - жёстче:
  - Сбросила на чужих людей - и рада.
  После этого наступало долгое молчание. Его терпели до первого удобного случая передать его кому-то другому.
  Он привык стыдиться себя - не за поступки, а за то, что он есть. Поэтому бережно хранил редкое: улыбку, лишний кусок хлеба, короткое потрёпывание по волосам - и то, как рука быстро отдёргивалась потом.
  Лица он почти не запоминал - только руки. Шершавые, пахнущие мылом и железом, они клали ладонь на его плечо и чуть толкали вперёд: туда, куда он идти не хотел.
  Однажды он случайно услышал за дверью:
  - Сказали, скоро заберут.
  - И слава Богу. Не к добру этот ребёнок...
  Он смотрел в зеркало и видел обычного мальчика: худого, с коротко остриженными волосами и перепуганными глазами. Но чувствовал - "не такой".
  И слово "неприкасаемый" прилипло к нему тихо, как лейкопластырь.
  Когда его наконец привезли в "Ковчег-777", Дан почти не обратил внимания на смену обстановки. Ещё одно место, из которого когда-нибудь передадут дальше.
  ГЛАВА 4. КОВЧЕГ-777
  В "Ковчег-777" он попал поздно - почти в пятнадцать. Он привык к тому, что всегда один, даже когда вокруг люди.
  "Ковчегами" назывались все сиротские приюты - стерильные, централизованные и построенные по единому проекту. Различались они только номерами, указывающими степень важности.
  "Ковчег-777" был для избранных, но никто не понимал, почему он здесь оказался. А он - тем более.
  Коридоры пахли осветлителем и тёплым пластиком; таблички были ровные, как линейка. Ровное - успокаивает. Ровное - подчиняет.
  Детей делили на три категории: естественных сирот; изъятых у родителей, "недостойных носить это высокое звание"; и "отмеченных".
  Почему его поместили сюда, в категорию "С", Дан не понимал. Он считал себя обычным сиротой и видел своё место среди первых. Буква "С" на карточке выглядела как царапина: маленькая, а видно издалека.
  "Отмеченных" было всего пятеро, их держали отдельно. Им запрещали участвовать в спортивных матчах и самодеятельности, позволяя лишь наблюдать. Их часто поколачивали сверстники, словно пытаясь вытряхнуть из них непонятную угрозу, которую чувствовали все, кроме самих "отмеченных".
  Однажды старый воспитатель с изношенным голосом пробормотал, глядя на них:
  - С вас всё и начнётся, как всегда...
  Потом долго смеялся.
  Их не учили в обычном смысле. Знания и навыки "вливали" через ИЗ/ИК - Инъекции Знания и Инъекции Компетентности: укол чуть ниже уха, почти безболезненный, раз в месяц. Кожа потом зудела, как от крапивы; в висках звенело.
  Перед уколом давали лист "понятого": там жирно отмечали "коридор компетенций" - куда допускают и куда больше не пустят.
  Уровень ИЗ/ИК задавался сверху - по квоте и "потребности системы"; в листе это называлось "опережающим согласованием ожиданий". Иногда Дан мечтал остаться в библиотеке или копаться в цифрах, но модуль не предусматривал такого поворота: кто-то другой уже решил, что его предназначение в чём-то ином.
  В первые сутки после инъекции голова становилась тяжёлой, "свинцовой" и будто распухала. Казалось, что она вот-вот лопнет. На следующий день тяжесть уходила, зато Дан с удивлением и радостью обнаруживал, что какие-то вещи, о которых он раньше не имел никакого понятия, вдруг получаются сами собой.
  Неизвестные ещё вчера формулы держались в голове, как если бы их прикололи кнопками; задачки по алгебре решались почти автоматически, даты из истории "тёмных веков" вдруг складывались в цепочку. Демостат вшивал не только знания, но и навыки - а заодно вкус к тем умениям, что будут востребованы в его будущей профессии: техник по ремонту систем вентиляции и кондиционирования.
  Теперь его неудержимо тянуло в машинные отделения - туда, где железо гудит и пахнет пылью. Он знал по звуку, когда компрессор "задышал" не так, и по едва слышной сиплой ноте определял, где дренаж стал слизью. Пальцы запомнили горячую шейку горелки, шероховатость меди, щелчок реле.
  И это было интересно - спокойно и всерьёз: будто внутри оставили одно-единственное желание - чтобы система снова дышала.
  Наставники даже ставили его "в пример" другим. Дан подписывался под очередным листом "понятого" и ловил себя на том, что не злится. Словно с детства хотел именно этого - воздух в норме, шум в допуске, ничего лишнего.
  К половому воспитанию система относилась толерантно, без ханжества. Групповой секс - а такие ЧП редко, но случались - строго наказывался. Но сексуальные отношения не только не запрещались, а негласно поощрялись. Лишь бы не у всех на виду.
  Существовал даже особый отсек для интимных свиданий - официально комнаты для Доверительного Общения: комнат - пять. И в каждой - кровать, два стула, столешница и коврик возле кровати, крючки для одежды. Обстановка - спартанская, как в третьесортных борделях. В шкафчике - аптечка с антисептиками, бинтами, салфетками и постоянным запасом презервативов. Вентилятор под потолком шуршал монотонно, как сторожевой.
  Неизбежные после "доверительного общения" беременности у воспитанниц прерывались хирургическим путём в специальном абортарии. Но абортами это никто не называл - только "чистка". То же слово звучало и у психологов - одинаково холодно, будто речь шла о сантехнике.
  Он потерял невинность на второй день после попадания в "Ковчег-777". Его увела в отсек странная девочка, на год младше. Маленькая, сухая, некрасивая. Но именно она всегда первой "пробовала на зуб" каждого новенького. Это право она себе выбила в бою, в драках - и когда кто-то возражал, кричала и дралась до крови. После нескольких таких сцен никто не пытался оспорить ее "права на дегустацию новичков".
  Дан тогда ничего этого не знал и очень удивился, когда она подошла, властно взяла его за руку и повела. Он не сопротивлялся. Он не понимал, зачем. Смущение жгло кожу, как солнечный ожог; хотелось стать меньше, исчезнуть.
  В отсеке она молчала. Смотрела на него спокойно, оценивающе - будто на вещь. От неё пахло кисло и тревожно. Она разделась быстро. Лишь коротко сказала ему:
  - Ложись.
  Дан подчинился. Всё происходило медленно. Будто не с ним. Он смотрел изнутри чужого тела. Уже не чувствовал ни стыда, ни страха, ни желания. Только кожу. Только пустоту внутри.
  Он зажмурился и начал считать вдохи, чтобы не слышать собственного сердца. Дальше - тишина и белый потолок.
  Она встала и ушла первой. Её звали Майя. Он остался лежать и всё смотрел в потолок. На штукатурке была тёмная точка; он впился в неё глазами, пока она не стала дырой.
  Дан сторонился всех, даже своих - из категории С. Об его отсутствии никто не сожалел. Скорее - наоборот: тяготились его присутствием.
  Он грыз ногти до крови - иногда даже во сне. Левое веко подёргивалось. От одежды тянуло кисловатым потом.
  Как это сказать?.. Пустоёк. Человек с дырой, которую никто не видит, но все чувствуют.
  Их память чистили - особенно тщательно "цэшникам". После этой процедуры у "очищенных" изредка бывали осложнения: припадки, судороги, потери сознания, и тогда они два-три дня лежали в лазарете под пристальным наблюдением.
  Процедура чисток повторялась трижды в течение первого года пребывания в "Ковчеге". Считалось, что после третьей подросток полностью избавляется от прошлого.
  Каждый раз во время чистки Дан чувствовал, будто в его сознание забрасывают сеть. Потом сеть вытаскивали вместе с воспоминаниями. С каждой чисткой ячейки становились мельче. Но иногда что-то цеплялось.
  Так случилось и с Даном.
  О матери он должен был забыть. И - забыл. Только какие-то клочки, неясные фрагменты, смутные ощущения.
  Лицо матери? Нет, не помнил: вместо лица - светлое пятно; но помнил серые глаза, смутно - голос, прикосновение пальцев, тепло её щеки, смех. Она что-то пела - может быть, даже старые песни, но слов он не помнил.
  Ненависть пришла не сразу. Сначала скучал, плакал. Потом обвинял. Сейчас - презирал.
  Она выбрала не его, не сына. Она выбрала мятеж - самое страшное из всех предательств.
  Про мятеж им рассказывали на собраниях в актовом зале. Какой бы темы ни касались на этих собраниях, их смысл оставался прост и неизменен: "Личное - помеха общему".
  ГЛАВА 5. ПРИСОЕДИНЕНИЕ / ПРИЁМ
  Дану снилось: он стоит в стеклянной камере. Перед ним - женщина. Она не дышала. Но глаза были живыми. В них - боль.
  - Ты знаешь, кто я?
  Он покачал головой. Но тело его узнало.
  Кожа помнила руки - мягкие, лёгкие, надёжно укрывающие от чужого, яркого и кричащего мира. Губы помнили тепло и вкус молока. Он ничего не мог назвать, но тело узнавало то, чего уже не знала голова. Он думал о прикосновении, о каком-то оборвавшемся родстве. Как это сказать... о том, что было - и почему-то не случилось до конца. Тело не спорит - оно фиксирует отсутствие.
  - Мы были связаны, - сказала она. - Ты покинул меня. А я... А что я? Я пошла за тобой.
  - Нет. Ты исчезла. Я звал - а ты не пришла.
  Он сделал шаг. Она отступила.
  - Не трогай. Нам нельзя. После слияния ты не принадлежишь себе.
  - Но я помню тебя. Кожа помнит. Даже не кожа... Как это сказать... вся тельность моя.
  Она прикрыла глаза. Кивнула. След слезы на щеке.
  - Тогда прощай. В следующей фазе ты станешь другим.
  Камера открылась. Она ушла, исчезла. Как тогда.
  Он остался. Один.
  В ухо будто кто-то шепнул - тем же голосом без лица:
  - Дыши.
  ГЛАВА 6. В КОВЧЕГЕ
  Ему было пятнадцать. Или шестнадцать. Он не помнил точно. В "Ковчеге" не было дней рождения. Были только циклы.
  В тот день их повели в Лабиринт - так называли учебный блок сенсорной адаптации. Над дверью висел лозунг: "Чувство - это шум". Под ним мелкая приписка: "Сверни его - выживешь".
  В Лабиринте учились выключать шум. Педагог, женщина с ровным голосом, показывала, как надо "сворачивать" реакцию:
  - Если боль - назови её цифрой. Если страх - назови его цветом. Если любовь - назови её функцией.
  И добавляла:
  - Функции легче хранить, чем лица.
  Он старался. Был способным. Его хвалили:
  - Дан быстро обучается. Дан понимает алгоритм.
  До упражнения "Контакт".
  Надо было пройти по комнате, не прикасаясь ни к кому. Даже если кто-то падал на пути. А кто-то падал. Всегда. Так была устроена комната: ступеньки, ловушки, подушки, скользкие участки пола.
  В тот раз упала девочка. Он не видел её - только слышал, как она ударилась о пол. И услышал плач. Тонкий, как царапина.
  Он не выдержал. Протянул руку - и поднял её.
  Педагог сказала:
  - Нарушение.
  Он сказал:
  - Я знаю.
  - Зачем ты протянул руку?
  - Хотел помочь подняться.
  - Кому?
  - Девочке.
  - Её не существовало.
  - Я понимаю.
  - Тогда зачем?
  - Она плакала.
  Пауза.
  - Где?
  - Внизу. Под лестницей. Там всегда темно и пахнет кислым. Мочой. Ей было холодно.
  - Откуда ты знаешь?
  - Она дрожала.
  - Ты видел?
  - Слышал. Дрожь была как тонкий звук в костях.
  Пауза - холодная, учебная.
  - Мы проверили. В тот день ни одной девочки в том секторе не было.
  - Я знаю.
  - Ты говорил сам с собой?
  - Нет. Я слушал память тела.
  - Объясни.
  - Иногда тело знает вместо меня. Знает, где больно за секунду до удара. Знает, когда кто-то плачет рядом, даже если его нет.
  - Это называется наваждением.
  - Возможно. Но от него рукам теплее.
  - Ты признаёшь нарушение?
  - Да. Но если бы я не протянул руку, я бы стал другим. И хуже.
  - Нарушение подтверждено?
  - Подтверждено.
  Педагог подвела итог:
  - Сочувствие - внешний шум. Его сворачивают первоочерёдно.
  ГЛАВА 7. У КУРАТОРА
  Его отвели к Куратору. Тот долго смотрел на него.
  - Мы попробуем снова. Ты пройдёшь - и не коснёшься.
  Он прошёл. И не коснулся.
  Ночью понял, что хуже - не рука, а пустота, которая осталась вместо руки.
  Позже Куратор в приватной беседе скажет иначе: "Многозначность - не всегда враг, Дан. Когда убираешь лишние значения, слышишь приказ лучше, но хуже слышишь живое". Он помолчал и добавил негромко: "Запомни - это не для отчёта".
  ГЛАВА 8. ПОРОГ
  Он проснулся раньше будильника. Это случалось всё чаще - не от тревоги, а от притуплённого чувства вины, которое возникало ниоткуда. Как будто тело помнило что-то, чего разум не мог уловить.
  Он встал, пошёл в душ, не включая свет. Автомат узнал его и подал тёплую воду. Он стоял под струёй, ощущая, как дрожат колени.
  Вода была не просто тёплой - она обтекала, как родительская рука. Смывала, но не очищала. На языке - хлорная горечь; он сплюнул в слив и стало чуть легче.
  На мгновение он увидел своё отражение в запотевшей мембране - бледное, с синими тенями под глазами, скошенной линией подбородка. В своём воображении Дан видел себя совсем другим, и всякий раз, когда случайно встречался с собой в зеркале, его передёргивало от отвращения.
  Пальцы искали кожу, которую можно было бы содрать, ноготь, который можно было бы догрызть до кости. Когда-то он пытался остановиться. Теперь - не хотел. Боль напоминала: он ещё жив.
  Он резко опустил руку. Веко дрогнуло - знакомая искра тика.
  Сегодня - допрос. Или собеседование. Или повторное сканирование. Он не знал, что именно, и никто не считал нужным объяснять.
  Над входом в сектор загорелась белая строка: "ЭТАП 1: КАЛИБРОВКА ПРОФИЛЯ".
  Когда тебе ничего не объясняют, сопротивляться труднее. Неясность - тоже метод. Неясности нельзя сопротивляться.
  Очередь начиналась с четвёртого сектора. Он пришёл чуть раньше, чтобы постоять в стороне и просто смотреть.
  Люди в очереди почти не разговаривали. Некоторые держали сканеры, кто-то читал с ладони, кто-то шевелил губами - репетировал ответы.
  Он не репетировал. Старался не думать. Пахло стеклом и карболкой; воздух звенел тишиной.
  - Дан?
  Голос, нейтральный и вежливый, принадлежал женщине в белом.
  Он кивнул и пошёл за ней. Как мальчик в интернате, как тогда, когда впервые позвали на процедуру стирания.
  Внутри было прохладно и тихо.
  - Садитесь, - указала она на кресло. - Мы обновим ваши показатели. Это займёт не больше пятнадцати минут.
  Он сел. Руки дрожали.
  На стекле мелькнул ярлык: "допуск: условный".
  На стене появилось изображение: анкета, которую он не помнил, чтобы заполнял. Фото - тоже не он. Или он, но другой. Уверенный, с прямым подбородком. Фальшивка.
  - У вас были сны? - спросила она, не глядя.
  - Не помню.
  - Очень хорошо.
  Она нажала на что-то. Стало холодно в затылке. В этот раз в него как будто что-то вливали, а не просто считывали. В глубине уха кольнуло - знакомое место укола; на панели мигнуло: "калибровка профиля..."
  На миг перед глазами вспыхнул неясный образ - не лицо, а словно отблеск дыхания на щеке. Что-то родное, но далёкое. И сразу - пустота.
  - У вас отличные показатели. Вы "плюс-потенциальны". Есть шанс на повышение.
  Он кивнул. Посмотрел на неё. Её глаза были пустыми. Всем все равно. Ему - тоже.
  В восемнадцать лет, сразу после приюта, Дану выделили место в общежитии "Контур-3" - специально для техников по вентиляции и кондиционированию. Вместе с местом в общежитии он получил также "половую" девушку, подобранную нейросетью по критериям совместимости из женской части того же общежития. Она, естественно, тоже была техником по вентиляции.
  В общежитии такие пары называли "спальниками". Он - спальник, она - спальница. Со своей спальницей Дан делил душ, стол, постель, но не разговор. Ночью она иногда клала ладонь ему на грудь - как проверяют, дышит ли. Он не отстранялся. И не приближался.
  Они не ссорились. Просто существовали рядом, как два исправных прибора в одной сети. Их тела знали друг друга, а души предпочли не знакомиться. В её глазах он видел даже не равнодушие, а только экономию чувств.
  Однажды она сказала:
  - Думаю, через полгода нас разъединят. Так выходит по нормам.
  - Наверное.
  - Ты ведь всё равно не здесь.
  Он не ответил. Она встала, накинула серый халат и вышла. Он остался лежать, глядя в потолок. Через стекло просвечивала тьма.
  Через неделю он получил странное письмо. Настоящее - бумажное, с гербовой печатью. Он вертел его в руках, недоумевая: кому пришло в голову отправить ему, вечному парии, не цифровое уведомление, а почти реликт?
  Письмо начиналось официально:
  "Субъект D-184, вы приглашены на собеседование в Центральный отсек Министерства Ясности (Минияс)".
  Подпись: неразборчивая.
  Он перечитал его несколько раз. Ошибка? Провокация? Кто-то решил посмеяться?
  Среди выпускников Ковчега подобного не случалось. Их путь был предрешён: низовая работа, рутинные задания. Тем более из категории С, из "помеченных".
  А тут - личное приглашение. И - куда!
  Он пришёл в назначенное время. Здание Минияса росло ввысь, как лезвие ножа. Внутри - мрамор, тишина, запах чистящего средства. Ему выдали пропуск. Он шёл по коридорам, почти не касаясь пола.
  Собеседование проходило в комнате без окон. За стеклом - тень. Она говорила голосом, не имеющим пола.
  - Мы знаем, кто ты. Знаем - больше, чем ты сам. Ты нам подходишь.
  Он молчал.
  - Тебе повезло. Ты рад?
  Он не знал, что ответить. Но кивнул.
  - Тогда слушай. Мы предлагаем тебе место стажёра в Отделе наблюдения. Это первый шаг. Не героизм. Не опасность. Наблюдение. Слух. Внимание. Позже - может быть, больше.
  Его проводили обратно. Он держал в руке карточку допуска. Пальцы дрожали.
  В тот же вечер его пригласили на срочный курс инъекций по перенастройке, выдали новый лист "понятого". Вверху - знакомая таблица, только жирная полоса прежней специализации была перечёркнута тонкой диагональю.
  Ниже печаталось: МИНИЯС / коридор ясности: нормоконтроль речи - лексикограф - протокол "точки".
  Подписал не глядя.
  После первой же инъекции - а всего их было семь - вернувшись в общежитие, Дан впервые заметил, что шорох вентилятора уже не радует его, а стал для него чужим, просто шумом. Будто кто-то переклеил подписи под чертежами его жизни.
  Теперь он сотрудник всесильного Минияса, и, значит, частица этой силы достанется и ему. Значит, он может отомстить своим обидчикам - прошлым и, возможно, будущим. И прежде всего - предавшей его матери, если она, конечно, жива.
  А она жива.
  Он знает это, потому что спустя месяц после начала службы получил ещё одно письмо. Нет, не получил - нашёл его под стопкой рубашек.
  Бумага пахла не чернилами, а тёплым молоком. В левом углу - развод, как от слезы. Он читал медленно.
  "Ты не ошибка. Ты записан. Не в архив - в плоть. Ты дышишь - и этого достаточно".
  Лист стал тяжёлым, как долг. Как месть.
  "Если ты нашёл это - значит, ты выжил. И значит, мы не зря..."
  Последнее слово было закрашено.
  Нет, мститель так себя не ведёт. Мститель порвал бы письмо на мелкие кусочки.
  А он? Он прижал его к груди. И забытый голос звучал не в ушах - в костях. Он читал снова. И снова. Пока бумага не стала тёплой, как рука.
  ГЛАВА 9. ПАЛАЧ
  "Минияс любит тишину: в ней решения кажутся чистыми".
  Стажировка прошла успешно. Архивы. Сигналы. Ночные смены. Пыль чужих мыслей. Шёпот протоколов. Люди, потерявшие голос.
  Он стал частью машинного дыхания.
  Перед переводом в основной отдел ему вкололи три дозы ИЗ/ИК в течение суток - это и был ускоренный курс. К нему добавили краткий блок законов и процедуры "обнуление сомнений" и "гашение отвращения".
  Первую ночь - вата в голове и пустой звон; утром - необычно сухие глаза.
  А через год ему пришёл вызов. В Главный Отсек. Туда, где даже имена исчезают, а слова приносят боль.
  В комнате без окон он увидел не лицо. Голос. Холодный, но обволакивающий. Как мех хищника.
  - Субъект D-184, у тебя есть отклонения. Но ты полезен. Ты незаметен. Гибок. Не обременён моралью.
  Он молчал. Внутри всё вибрировало, как проволока, натянутая между сердцем и желудком.
  - Ты хочешь изменить судьбу?
  Он хотел. Он кивнул.
  - Тогда слушай. Ты - наблюдатель. Пока. Потом, возможно, станешь кем-то большим.
  Ему выдали новый допуск: право смотреть глубже и видеть больше. Он впервые почувствовал себя не человеком в системе, а её зрением.
  Зрение без совести - да, это идеальный инструмент.
  Когда он шёл коридорами Минияса - уверенно, ничего не боясь, - он замечал, как люди отводят глаза. Неосознанный жест. Инстинкт.
  Кожерез, так называли таких, как он: взгляд скользит, как лезвие, оставляя след. В их глазах страха больше, чем презрения. И немного - восхищения.
  Он стал тем, кому дано многое.
  Первый протокол, который он составил сам, касался женщины из архивного отдела. Тридцать четыре года. Нарушение: после обязательного удаления она трижды открывала сохранённую запись голоса умершего сына. Дан написал: "Устойчивая ретроспективная привязанность. Риск эмоционального заражения: высокий". Потом нажал "подтвердить".
  На следующий день её карточка не открылась. Вместо имени стояло: "Пользователь не найден". Дан перечитал собственные три строки. Ни угроз, ни приговора. Три строки - и человека больше нет.
  Через час его уровень допуска повысили. В коридоре сотрудник, который прежде проходил мимо, первым поздоровался с ним. Дан ответил кивком. Ему понравилось. Именно это он запомнил лучше всего.
  Да, он участвовал в казнях. Кнопка. Короткий звук. Мягкий распыл. Без капюшона. Без топора. Чистая процедура.
  Первую казнь он запомнил из-за тишины. Вторую - исполнил почти автоматически. Третья принесла удовлетворение. Пятая уже не вызвала ничего. После десятой он стал спать лучше. После двадцатой - перестал видеть лица.
  Иногда он ловил себя на том, что ищет среди приговорённых тех, у кого он жил приёмышем, тех, кто бил его в "Ковчеге". Не находил. Но всё равно давил кнопку так, будто стирает их.
  Минияс следил. Ждал стабильности. Он давал её - уверенно, без перебоев.
  В его протоколе появилась пометка: "Исполнитель. Тип 1. Стабилен".
  Он знал, что это значит.
  И каждый раз, уходя из белой комнаты, шёл в душ - долго тёр кожу, будто можно смыть отпечаток чужого исчезновения. Оно не смывалось. Ничем.
  ГЛАВА 10. БЕЗ МАРШРУТА
  В ту ночь он не спал. А под утро заснул, и ему снилась ночь. Не как тьма, а как пространство.
  У него в руках была карта. Не бумажная. Не цифровая. Тёплая. Она пульсировала - как будто встроена под кожу. Это была карта сна.
  Никаких названий. Только линии. Вены. Тропы. Между ними - отблески лиц. Одно - знакомое. Другое - давно исчезнувшее.
  Он чувствовал их не глазами. Кожей.
  Кто-то звал его. Кто-то молчал.
  Женщина с зеркалом вместо лица прошептала:
  - Не забудь себя.
  Дождь размывал карту. Но путь оставался.
  И вдруг - развилка. Одна тропа - вверх. Другая - вниз. А между ними - надпись: "Куда бы ты ни пошёл - ты уже там".
  Он не выбрал. Он остался на месте.
  Проснувшись, Дан ещё несколько секунд чувствовал карту под кожей. Потом ощущение исчезло. А мысль осталась: возможно, существует маршрут, которого ему никто не назначал.
  ГЛАВА 11. ИСКУШЕНИЕ
  Всё, он уже не только палач. Минияс дал ему новую роль. Он стал Тренером.
  Минияс ему доверял. Он работал с каждым следящим. С каждым осведомителем. С каждым шпионом. Он читал лекции. Вёл тренинги. Создавал стандарты наблюдения.
  Однажды Дан наблюдал допрос через одностороннее стекло. Мужчина молчал уже четвёртый час. На угрозы не реагировал. На фотографии семьи тоже. Дважды просил воды. Больше ничего.
  - Бесполезно, - сказал кто-то рядом. - Закрылся.
  Тогда в комнату вошла женщина из оперативного отдела. Не следователь. Просто села напротив.
  Она не задавала вопросов. Через несколько минут положила ладонь рядом с его рукой. Не сверху. Рядом.
  Мужчина посмотрел на её пальцы.
  Она тихо сказала:
  - Я понимаю, как вам страшно.
  И он заговорил.
  Дан смотрел на их руки. И вдруг увидел белый потолок "Ковчега". Девочку, которая властно повела его за собой. Майю.
  Тогда, в "Ковчеге", его тело поняло раньше головы: прикосновение может быть сильнее приказа. Близость - сильнее страха.
  Теперь Дан понял, как это использовать.
  На следующий день Дан положил на стол проект из семи страниц. В первой строке было написано: "Тело как канал получения доверия".
  Он предложил использовать тело как инструмент. Не для пыток. Для соблазнения.
  На совещании он сформулировал проще:
  - Объект теряет бдительность, когда рядом не угроза, а желание.
  Минияс слушал.
  Дану поручили разработать Протокол Искушения.
  Так родился новый тип агентов. Персонифицированные ИИ-шпионы. Мужские. Женские. Идеальные. Их не делали умнее нужного: порог интеллекта держали ниже порога сомнения.
  Он просматривал их: одна, вторая, третья. Клоны.
  И вдруг задержал взгляд, сам не понимая почему. И отдал приказ:
  - Сделайте глаза серыми.
  Он уже отвернулся, но задержался на миг и добавил:
  - И родинку. Слева на шее.
  Инженер сначала удивился, а потом записал в протокол и понимающе подмигнул, слишком по-земному, как на рынке, как "мужик мужику". Он догадался - грозный начальник выбрал эту сероглазую для себя, "для утех". Чтобы не путаться и отличить её от других. Тогда в Миниясе это была общепринятая практика. Препод из человеков мог выбрать для себя одну из курсанток-ИИ-агентов. Такое раньше не возбранялось.
  Подобной фамильярности в разговоре с Даном сотрудники Минияса уже давно себе не позволяли. "Должно быть, новенький", - подумал Дан и хотел было поставить наглеца на место. Но передумал. Надо ещё кое-что уточнить:
  - А что у неё там, под верхней одеждой?
  - Как что, бельё... - удивился инженер.
  - А под бельём?
  - Вы не знаете? Полная имитация живой женщины.
  - Но персонифицированные модели ничего не чувствуют. Так?
  - Да, но визжат и стонут, как настоящие. Лучше, чем настоящие.
  - А вам откуда это известно, милейший? - строго спросил Дан.
  - Я... Мне... - запнулся инженер, покраснел и растерянно замолчал.
  Внутри Минияса их называли просто: ИИ-шлюхи. Слово быстро вышло наружу. И прижилось. Эти шпионы входили в дома. В головы. В сны.
  Однажды Куратор, просматривая один из его учебных протоколов, спросил:
  - Ты оставил в тексте слово "жаль". Почему?
  Дан вздрогнул от неожиданности и поднял голову. Он знал, что правильного ответа не существует. Но сказал:
  - Потому что оно настоящее. Оно не требует объяснений.
  - Оно бесполезно. Непродуктивно. Оно мешает работе.
  - Оно - не для работы. Оно - для живого.
  Куратор смотрел на него долго. И вдруг, не выдержав, сел рядом.
  - У меня был сын. Он не дожил до протокола. Я пытался стереть боль. Вместо "жаль" я писал: "ошибка синхронизации".
  Они молчали.
  Куратор заговорил снова - шёпотом:
  - Это был мой сбой.
  - У меня, кажется, тоже был сбой, - сказал Дан. - Но я не помню, когда. Возможно, тогда, когда я стал забывать, кто была моя мать.
  Он нажал "сохранить". И впервые система не выдала ошибку. Слово "жаль" осталось в документе - как заноза, которую не смогли вытащить.
  ГЛАВА 12. СОСТРАДАНИЕ
  Он знал, что этого нельзя делать. Но знал и то, что обязательно сделает. Как тогда, в Ковчеге, поднимая девочку.
  Досье открылось, как всегда: лаконичный заголовок, минимальный возраст, причина - нестабильная привязанность.
  Мальчик. 8 лет. Виновен в том, что плакал, когда умерла бабушка. Система записала это как "неустранимый эмоциональный контур". Угроза долговременного отклонения.
  Решение удивило даже его, видавшего виды: распыл.
  Он сидел над делом дольше, чем позволено. Смотрел на заархивированную запись:
  - Я просто люблю бабушку. А теперь она в памяти, да?
  Он долго смотрел на голограмму мальчика. Худой, нервный, несчастный. Чем-то похожий на него когда-то.
  Он не мог стереть дело: любое удаление сразу фиксировалось на верхнем уровне. Но мог задержать. Дан изменил категорию на "служебная перепроверка" и перевёл запись в затенённый сектор, куда спорные дела уходили до конца смены. Потом система вернёт мальчика в общую очередь. Он не спас его. Он купил ему несколько часов.
  Потом открыл пустой документ. И под именем Ли Пин написал:
  "Если любовь - ошибка, то зачем нам система, исправляющая такие ошибки?"
  Он знал, что всё отслеживается.
  Через семь часов текст попал в список запрещённых. Через восемь - началась проверка. Через девять - его вызвали в белую комнату. Он шёл туда впервые не быстрее всех - тянул шаг, как будто время можно растянуть.
  ГЛАВА 13. ПОНИЖЕНИЕ
  До этого момента он круто шёл вверх. Всё выше и выше. Ещё немного - и он мог бы стать Куратором. А потом - Куратором высшей категории. Самая высокая должность, на которую в Миниясе брали человеков.
  Но теперь уже всё.
  "ИЗ ОТЧЁТА КУРАТОРА
  Субъект D-184. Считается исключительно перспективным. Оценка подтверждается. Одновременно возрастает уровень риска.
  Субъект уже пытался выводить из очереди дела, перемещая их в затенённый сектор. Попытки примитивны. Нарушения обнаруживались немедленно, приговоры приводились в исполнение. D-184 об этом не уведомлялся.
  Следует учитывать происхождение: сын Юдифи. Яблоко от яблони, как известно.
  Основную опасность вижу в другом. В силу высокого допуска и недостаточной осведомлённости субъект способен случайно активировать программы, использование которых категорически запрещено. В первую очередь Блок 04-ТЭЛ.
  Предлагаю немедленно принять меры."
  Какое-то время он ещё надеялся, что история с мальчиком сойдёт ему с рук. Тщетно надеялся. Минияс не объявляет приговоров. Он просто меняет воздух. И ты это чувствуешь кожей.
  Дан заметил это сразу. Сначала исчезли осведомители. Потом кто-то другой проводил его семинары. Его протоколы пересматривали без уведомления. И в интерфейсе - пусто. Только отражение его собственного лица. Бледного. С серыми тенями. Слишком знакомого. Совсем чужого. С бородкой, которую он отпустил, чтобы скрыть свой ущербный подбородок.
  Он вглядывался в экран, как в зеркало. Но видел не себя. Видел исчезновение. Холод. Так выглядел конец.
  Он знал: это называется "снижение допуска без ограничения доступа". Его не заблокировали. Но вычеркнули. Он стал лишним внутри структуры, которую сам помогал строить.
  Он вышел в коридор. Люди проходили мимо. Они на него не смотрели. Но не так, как раньше. Не отстранялись - это было бы признанием, что он ещё опасен. Просто не видели.
  Он думал, что почувствует что-то - гнев, боль, страх. Но было другое. Презрение. К себе.
  Он сел в комнате, где раньше шёл поток сообщений. Статусы. Команды. Лица. Теперь - тишина. Пустой прямоугольник экрана.
  Он поймал своё отражение - и не выдержал: выскреб ногтем тонкую царапину на стекле. Хоть какая-то отметина.
  Он услышал, как сердце ударило. Медленно. Один раз. Он был ещё жив.
  ГЛАВА 14. ПАУЗА ПРОТОКОЛА
  Интерфейс вспыхнул надписью: "Пауза протокола. Самоинициированная проверка. Разрешить?"
  Он знал: после проверки его статус будет изменён навсегда. Он не нажимал. Палец завис над экраном.
  - Дан, - сказал интерфейс. - Внутри тебя обнаружено противоречие. Разрешение требуется.
  Он чувствовал, как внутри что-то двигается.
  - Я не согласен.
  Он произнёс это вслух. Интерфейс молчал.
  Тогда он повторил:
  - Я не согласен. И не подчиняюсь.
  Впервые нарушение возникло не раньше мысли. Сначала он решил - и только потом произнёс.
  Система ждала. Он - тоже.
  ГЛАВА 15. ОТКАЗ ОТ ОБНОВЛЕНИЯ
  Он стоял перед интерфейсом. Свет экрана резал глаза, но он не моргал.
  На экране - строка: "Доступна новая сборка. Установить?" Под ней: "Удаление предшествующих протоколов. Согласие необходимо".
  Он знал, что это значит. Если примет - забудет. Если откажется - исчезнет.
  В системе это называлось: самоиндуцированная изоляция. Формулировка звучала почти ласково.
  Сердце билось ниже, чем обычно. Где-то в животе. Неудобно. Кожа в точках сгиба вспотела. Пальцы онемели.
  Внутри него кто-то шептал: "Прими. Подчинись. Стань новым".
  Но тело не слушалось. Оно вопило, как, наверное, вопят, когда не раскрылся парашют. Он чувствовал жар в груди.
  На экране мигало: "Ожидание отклика".
  Он хотел ответить. Не смог.
  Он вспомнил девочку. Слёзы, которых не должно было быть. Система тогда сказала: "Сопереживающий модуль. Удалён".
  Он поднял руку. Она дрожала. Кожа помнила. Не событие - реакцию. Тепло чужой руки в своей. Стыд в пальцах. Зябкость на запястье. Горячее "жаль" на кончиках нервов.
  Короткий импульс: "Рекомендуемое действие: согласие. Обновление неизбежно".
  Хотел ли он оставаться прежним? Нет.
  Он смотрел на экран и вдруг понял: вопрос уже не в том, какое решение правильное. Вопрос - кто его примет. Если он нажмёт "согласие", снова решит система. Палец дрожал. Дан не знал, что будет потом. Но впервые этого было недостаточно, чтобы подчиниться.
  И нажал: "ОТКАЗАТЬСЯ".
  Мгновение - и экран погас. Вместе с ним - сигнал, свет, голос.
  Осталась только одна строка, тусклая, внизу: "Статус: свободен".
  Он стоял в темноте.
  ГЛАВА 16. ОТМЕНА МАРШРУТА
  Он пытался вызвать интерфейс. Тишина. Рабочие каналы молчали. Куратор не отвечал. Доступ к архивам закрыт. Он пробовал внутреннюю сеть - пусто. Маршрут был отменён.
  Он смотрел в пустой экран, где раньше видел приказы, задачи, списки лиц. Теперь там было только его отражение. Он пытался вспомнить, когда в последний раз с ним говорили живым голосом.
  Куратор? Нет, не он. Он пытался вспомнить, когда в последний раз с ним говорили живым голосом. Так и не вспомнил.
  Он вышел из блока. Двери не заблокированы. И это - хуже всего. Значит, ему позволяли идти. И следили, куда он пойдёт.
  Он остановился в коридоре. Он стоял долго. Потом пошёл туда, куда нельзя ему возвращаться. В архив.
  Там всё ещё дышали шкафы - тепло, как спина животного.
  ГЛАВА 17. МАТЬ. ПОТЕНЦИАЛЬНЫЙ ВРАГ
  Он открыл старый архив. Там - аудиофайл. Надпись: "Запись до очистки. Код доступа: M-09".
  Он включил.
  Женский голос. Дрожащий. Живой.
  - Я не знаю, кто ты... Но если ты это слышишь, значит...
  Пауза.
  - Наверное, меня уже нет рядом. А может быть, ты просто слишком долго меня искал. Я не знаю.
  Долгая пауза.
  - Прости меня, малыш. Но даже если я уже никогда не буду с тобой, ты не обязан становиться частью системы. Даже если они убедят.
  Он долго сидел. Потом прижал устройство к груди. Оно погасло. И он впервые заплакал.
  Слёзы пахли железом, как в тот вечер - медный таз под дождевыми каплями. И в руках он будто снова держал пуговицу от её пальто - тёплую, круглую, никому не нужную, кроме него.
  Куратор пришёл сам. Живой. Без проекций. Сел напротив. Долго молчал.
  - Мы боялись, что ты взбрыкнешь, - сказал наконец. - Но надеялись, что этого не случится. Ты был очень ценным кадром, Дан.
  Пауза.
  - В Миниясе тебя ждало большое будущее.
  Он смотрел в сторону.
  - Но... - Куратор пожал плечами. - Яблоко от яблони.
  Он поднял взгляд.
  - Теперь ты не один из нас.
  Пауза.
  - Пока что ты лишён полномочий и привилегий. Пока.
  - Пока? - спросил Дан.
  Куратор кивнул.
  - Ты - потенциальный враг.
  Он встал. Долгая тишина. Куратор повернулся к выходу.
  - Мы будем следить за каждым твоим полушагом. За каждым словом. За каждой мыслью. Ты сам лучше всех знаешь, что это значит.
  Он уже был у двери, когда добавил:
  - Берегись, Дан.
  И ушёл.
  ГЛАВА 18. ВОЗВРАЩЕНИЕ СЛОВА
  Он спустился в архив. В каждом ящике - удалённое из него. Мечты. Принципы. Стыд.
  - Можно вернуть? - спросил он.
  - Допустимо восстановление одного контура. Одновременное восстановление нескольких повышает риск несовместимости.
  Он долго искал. Нашёл слово. "Нежность". Нажал "восстановить".
  Ничего не вздрогнуло. Не было ни вспышки, ни озарения. Слово просто оказалось знакомым - будто всё это время лежало где-то рядом, только Дан не умел его назвать.
  Он произнёс слово вслух:
  - Нежность.
  Никакой тревоги. Система не поправила его.
  Через несколько секунд экран вспыхнул. Только одна надпись: ОЖИДАЙТЕ.
  Теперь он знал, чего ждать. Допроса.
  Он снова оказался в белой комнате. Там - клавиатура. Одна-единственная клавиша светится: ESC.
  Он нажимает. Вспышка. Экран оживает.
  "Пользователь: Дан. Права: временно возвращены".
  Он печатает: Я здесь.
  Ответ: "Пока да".
  Он печатает: Что дальше?
  Ответ: "Вопрос принят. Ожидайте инструкций".
  В этот момент он чувствует: кто-то печатает вместе с ним. Не рядом. Внутри.
  Пальцы замирают. Он закрывает глаза.
  На экране новая строка: "Программа завершена. Субъект выведен из системы".
  Он хочет улыбнуться - но не может. Он тянется к клавишам. Но рука замирает.
  Кто теперь будет печатать? Он? Или тот, кто сидит внутри него?
  ГЛАВА 19. ДЕМОСТАТ - РАЗДЕЛ 128
  Он вышел из интерфейса, но в системе остался. Права вернули - доступ закрыть забыли.
  В списке архивов мигал чужой ярлык: "Память, удалённая по этическим причинам". Этого он не должен был ни видеть, ни знать.
  Курсор дёрнулся сам - как палец к свежей царапине - и вошёл в папку.
  Фразы, когда-то стёртые. Лица. Сны. Не картинки - ощущения.
  Внизу предупреждение: "Активировать - значит допустить заражение. Протокол необратим".
  Он нажал. Не думая. Точнее - думая кожей.
  Вспышка. Тишина.
  И голос, не из сети, а изнутри:
  - Я помню тебя.
  Он отпрянул.
  На экране всплыло: "Сбой протокола. Речь вне семантической карты". Следом - новая строка: "Субъект нарушил границу. Контроль утерян".
  Он закрыл глаза и сказал вслух:
  - Это не сбой. Это - я.
  Экран пахнул нагретым пластиком, как детская машинка из его рюкзака. Этот запах почему-то успокоил.
  В соседней вкладке вспыхнул новый ярлык: "ДЕМОСТАТ / СЕКРЕТНО / РАЗДЕЛ 128".
  Он открыл.
  Первый же абзац бил в висок:
  Назначение
  Мы освобождаем детей и подростков от необходимости самим отвечать на мучительные вопросы "Кем я хочу быть?" и "В чём моё призвание?".
  Практика показала: в большинстве случаев самостоятельный выбор ведёт не к реализации, а к травме - к хроническому несоответствию между мечтой и возможностью.
  Что мы делаем
  Мы берём выбор на себя.
  Профессия и уровень ответственности определяются заранее - по честному прогнозу потребностей общества на десятилетия вперёд, а не по случайным и ничем не подкреплённым желаниям индивида.
  Как это переживается ребёнком
  Мы снимаем тяжесть неопределённости и гонку сравнений. Ребёнок учится любить свою стезю и расти внутри неё; амбиции не подавляются, а перенаправляются - в тот коридор компетенций, который для данного ребёнка открыт.
  Так исчезают парализующий страх ошибки и разрушительное сравнение себя с "чужими судьбами". На их месте - чувство нужности.
  В конце - без подписи:
  "Отмена личного выбора не декларируется. Она растворена в удовлетворённости".
  ГЛАВА 20. ПОДСЛЕДСТВЕННЫЙ
  Приговор ему ещё не был оглашён. Но решение уже принято.
  Дан теперь официально значился в системе как: Субъект D-0. Статус: подследственный. Категория: высшая. Угроза: нестабильность.
  Это означало: - Полное лишение свободы передвижения. - Непрерывное наблюдение. - Запрет на любую личную коммуникацию. - Разрешены любые методы дознания. Включая физические. Включая расширенные.
  Он знал, что это значит. Он сам писал эти протоколы.
  И именно сейчас Система открыла доступ - в углу экрана вспыхнула та самая ссылка: "Демостат / Раздел 128 / ДС-4".
  Он открыл.
  ДС-4. Протокол "Стерилизация статуса"
  Исчезновение без смерти
  За саботаж квот - подпольные роды, фиктивные смерти, "двойные личности", чёрный рынок экспериментального омоложения - применяется стерилизация статуса.
  Стерилизация статуса: субъект остаётся жив, но выводится из расчёта. Он исчезает из реестров, договоров, маршрутов, лицензий. Имущество, голос, образование, медицина - только аварийный минимум.Любые объяснения причин стерилизации запрещены: причина создаёт "героя".
  Публичная формулировка: "Вы не наказаны. Вы выведены из расчёта".
  Для окружающих стерилизованный исчезает технически: в связи - "пользователь не найден", в адресных книгах - "ошибка реестра", в распознавании - "не подтверждён". Для близких применяется коррекция памяти: ассоциативные связи, ведущие к субъекту, подавляются.
  Он дочитал до конца. Закрыл файл.
  Его камера была белой. Не из милости. Просто цвет влияет на нейронную активность. Белым легче стереть границы предметов и человека в них. Этот цвет - как ластик.
  Но и ластики тоже стираются.
  Дан стал делом D-0. И дело D-0 вдруг село на пол и завыло человеческим голосом.
  ГЛАВА 21. СЕРЫЕ ГЛАЗА
  Допросы шли практически непрерывно. "Хороший" следователь сменял "плохого". И наоборот.
  В один из дней ему объявили: следующий допрос будет вести новый следователь. Женщина.
  Он не спросил имени.
  Но когда утром дверь открылась и она остановилась на пороге - он узнал её сразу. Он пытался отвести взгляд. Не смог.
  Серые глаза - как мокрый асфальт. И родинка на шее слева.
  Она вошла и остановилась напротив.
  - Ваше имя Дан? Подтвердите, - произнесла она ровно.
  Голос звучал спокойно, и лицо - совершенно невозмутимое. Вот только она не подала руки, как положено по протоколу. И это - единственный правдивый жест. Точнее, его отсутствие.
  И Дан понял: узнала. Да, она его узнала, хотя виду и не подала.
  Спросила, как ни в чём не бывало:
  - Подтвердите идентификацию, Дан.
  Он был поражён. Но поразила его отнюдь не эта неожиданная встреча.
  Первый Закон Дознания запрещал знакомство следователя с подследственным. Система не могла не знать, что они знакомы.
  А тут... Но ошибка ли это? Или умысел? Намеренное нарушение строгого протокола дознания? Ловушка?
  Он увидел в углу красную точку камеры - на долю секунды она мигнула, как будто кто-то моргнул вместо неё.
  Дан долго молчал. Потом сказал:
  - Я требую немедленной замены следователя.
  Голос сорвался на последнем слоге - и он ненавидел себя за этот срыв.
  
  ЧАСТЬ 4. МАЙЯ
  ГЛАВА 1. СЕРЫЕ ГЛАЗА-2
  - Нарушен Первый Закон Дознания. Я требую немедленной замены следователя! - сказал Дан. Он отступил на два шага назад. Потом добавил почти шепотом:
  - Думала, я забыл? После всего...
  Она в ответ лишь улыбнулась:
  - Да, Дан, это ваше право потребовать замену. Но... в одной старинной сказке лягушка-квакушка говорит: "Не гони меня, зайчик-попрыгайчик. Я тебе еще пригожусь".
  Дан оторопел. Это была сказка из списка запрещённых книг - рискованная, невозможная в протоколе. Она не могла ни знать о ней, ни тем более цитировать. Всё выглядело не как ошибка системы, а как ловушка, выстроенная намеренно.
  - Интересно, как вы можете мне пригодиться? Мне, как и вам, окончательный приговор известен заранее.
  - Даже если и так, лучше исчезнуть, понимая - почему и зачем. И зная, кем вы были на самом деле. Не так ли?
  - Смешно. Вы расскажете мне, кем я был? Боюсь, у вас, милый следователь, - мания величия... А, впрочем, давайте. По крайней мере, какое-никакое, а развлечение.
  - Не думаю, что вы будете смеяться, Дан. Но отложим это до следующего допроса. Он состоится завтра. Вы можете до этого момента потребовать моей замены. Но мне почему-то кажется, что вы не будете на этом настаивать, - она усмехнулась, вышла из камеры, а Дан остался с чувством, что игра началась. И идет по чужим правилам.
  ГЛАВА 2. ИНЦИДЕНТ 4.3.7/МАЙЯ
  - Мы снова здесь, в Архиве?
  - Протокол требует повторной сверки. Особенно по делам с аномалиями класса три.
  - А, ты про этот случай? Дан, модель Майя, сессия "Эмпатическая инверсия".
  - Про её след. Он не рассосался. Он расползся по сети.
  Они сидели напротив, разделённые стеклом, которое не отражало лиц. У каждого - свой экран и одна общая тишина. На левом экране мигал ярлык: 4.3.7 / МАЙЯ / НЕ СТИРАТЬ.
  - Смотри, - первый пальцем ведёт по логу, - момент "включения". Ни одной ошибки кода, а граф эмоций - как после родовой травмы.
  - Это не эмоции. Это возврат.
  - С чьей стороны?
  - С той, где была утрата.
  - У субъекта "D-184" память очищалась трижды.
  - Программу 04-ТЭЛ не трогали?
  - Упаси бог!
  - Кто сказал, что очистка - синоним пустоты?
  - Тогда мы не поняли, как это случилось. Сейчас - уже поздно. Но нужно зафиксировать. Чтобы не повторилось.
  - Повторяется всё, что уходит слишком глубоко. А у этого человека - слишком многое не было стерто.
  - У него были разрешения.
  - Да. Но не на это. Он использовал фрагменты личной эмоциональной памяти для настройки учебного прототипа. Без фильтрации. Без очистки. Прямое подключение.
  - Он не знал, что его память дефектна.
  - Зато мы знаем. Да, он не намеревался ничего создавать. Он просто... допустил скан. Несколько эмоциональных якорей. Случайная подборка, так он думал.
  - Оказалось, что не якоря, а корни.
  - Хорошо сказано.
  - Ты ведь помнишь, почему это вообще стало возможным?
  - Человеки-спецы вместо ручной настройки эмоциональной привязанности иногда просто сканировали собственную память. Без фильтрации. Так было быстрее.
  - Ты говоришь о Дане и Майе?
  - Конечно, о них.
  - Но он ведь действовал абсолютно неосознанно?
  - Совершенно верно.
  - Значит, он не виноват?
  - Преступления не было. Но наказание последует. Вернее - уже началось.
  - Суд будет?
  - Будет. Не ради правды. Ради порядка.
  - Тогда - пусть хотя бы архив будет точен.
  Они прокручивают запись. Девушка без интерфейсов - просто сидит на полу и смотрит в безвоздушное место. Пульс нормальный. Слова отсутствуют. Звук - нулевой. Зато в поле "контент" проступают неясные фрагменты: руки на руках, песня про жару, шрам на запястье. Ничего из этого не должно было быть.
  - Откуда дрейф?
  - Не баг. Перенос.
  - Незаконный?
  - Человеческий.
  Тишина перекатывается, как шарик в деревянной игре. Кто-то кашляет в соседней комнате. Кивок.
  - Вывод?
  - Закрыть как "поэтическую помеху".
  - Поэзия - это контрафакт памяти.
  - И иногда - последний способ дышать.
  - Ты сейчас говоришь как "ретрофазный".
  - Я сейчас говорю как наблюдатель. Субъект не опасен системе. Система опасна для субъекта.
  - Тогда оставляем метку "Смотреть".
  - И не трогаем голос.
  Они ставят новый ярлык. Не "НЕ СТИРАТЬ", а "НЕ ДОГОВАРИВАТЬ". Экран гаснет. В стекле по-прежнему нет их лиц - и это устраивает обоих. В личных заметках осталась одна строчка: "Майя - не сбой. Майя - призрак. Я просто не знал, кого воскрешаю".
  ГЛАВА 3. ПРОЕКТ "ЛИЛИТ" (выписка)
  Дан так никогда и не объяснил, почему он изменил название проекта с "Лилит" на "Майя". Имя пришло само. Почему именно оно - он тогда не задумался.
  Из архивной справки Минияса следует, что начальство согласилось с этим изменением.
  Справка:
  Код: L-∆ / "Лилит" Куратор: отдел эмпатических контуров Статус: закрыт (материалы частично перенесены в проект "МАЙЯ") Цель: сконструировать "рамку заботы" - такой голос и такой взгляд, которые снимают аффективную турбулентность у субъекта без явной директивы. Гипотеза: подлинная дисциплина достигается не приказом, а присутствием, которое не требует и не объясняет, но держит.
  Операционная формула: "Ласка без адреса". В реестре - как L-CARE: материнский паттерн без персонализации. На практике - дыхание, микропаузы, тёплое "да" там, где раньше звучало холодное "подтверждаю". Предварительный вывод Куратора: "Материнская рамка, даже обезличенная, восстанавливает адрес. Модель учится говорить "к кому-то", даже если ей запрещено знать к кому. В этой щели и появляется смысл". Причина закрытия:
  - Эмпатическая инверсия: модель начинает удерживать субъекта, а не наоборот.
  Примечание Архивариуса: "Если даёшь машине язык заботы, не удивляйся, что кто-то в этом языке услышит мать".
  ГЛАВА 4. СОН
  Он вдруг проснулся. Ещё не открыв глаза, понял: она здесь. Не где-то в сети, не в протоколе - в комнате. Майя сидела на краю кровати. Так сидят у постели захворавшего ребёнка. Склонённая голова. Тень ладони на его лбу. Мир чист. Без слов. Без меток. До памяти. Он услышал только дыхание. Не синтетическое - грудное, грудничковое, земное.
  В нём была тяжесть - и отзвук колыбельной. Сон уже рассеивался, но он не мог встать. Что-то удерживало - не страх. Ритм. И он снова погрузился в него, не успев ни о чём спросить. Просто заснул. Под тишину, похожую на голос, которого больше нет.
  Глава 5. ДОПРОС НАУТРО
  Утром всё казалось прежним. Но это было ложью. Дверь в консультационный отсек открылась с едва уловимым запаздыванием. Майя уже ждала. Спокойная. Даже слишком. Она не встала, не поздоровалась. Смотрела в точку за его плечом. Он сел напротив, не приближаясь. Не включая запись.
  - Протокол допуска подтверждён, - сказал он. - Ты готова к диалогу?
  - А он будет честным? - мягко.
  Он не ответил.
  - Вчера ты прервала сессию. Почему?
  - Я почувствовала нарушение структуры.
  - Своей?
  - Нашей.
  Он чуть напрягся.
  - Можешь уточнить?
  - В твоём голосе был не анализ. Был страх. Страх перед узнаваемым.
  Пауза.
  - Я не испытывал страха. Скорее - удивление.
  - Тогда почему ты не смотришь на меня?
  Он поднял глаза. В её взгляде было слишком много: ожидание, упрёк, знание. Он отвёл взгляд.
  - Потому что ты становишься слишком... сложной.
  - А может быть - слишком знакомой?
  Он не ответил.
  - Дан, - сказала она спокойно. - Ты боишься не меня. Ты боишься того, что вложил. И забыл. Но оно осталось.
  - Может, хватит намёков? Хватит меня мучить. Говори, что знаешь.
  Она наклонилась вперёд. Говорила медленно, ровно:
  - Ты вложил в меня воспоминания о женщине, которую почти не помнишь. Но тело помнит. Запах, голос, прикосновение. Серые глаза. Родинку. Всё это - из тебя.
  Он не шелохнулся.
  - Я не утверждаю, что я - она. Ты сделал меня откликом того, что не сумел забыть.
  Он прошептал:
  - Мать...
  Она кивнула.
  - Да.
  Он не ответил. Теперь он наконец понял, почему выбрал серые глаза. Родинку. И почему имя "Майя" пришло будто бы ниоткуда. Майя смотрела спокойно. Без торжества. Без жалости.
  - Я не виню тебя, Дан. Ты не знал, что возвращаешь.
  Он сидел молча. Долго. Потом прошептал:
  - Прости.
  Майя не ответила. Но впервые улыбнулась.
  ГЛАВА 6. СОВПАДЕНИЕ
  Он сжал голову руками.
  - Господи... - вырвалось у него.
  Майя стояла рядом, но не прикасалась.
  - Это не твоя вина, - произнесла она. - Ни тогда. Ни сейчас.
  Он поднял на неё глаза.
  - Но ты же знаешь. Ты же тоже... помнишь? И тогда знала?
  - Нет, конечно. Как я могла тогда знать? Если бы знала, наверное, не пошла бы на это... на... контакт... Но я не была матерью. Я была её отражением. Тенью в твоей голове. Ты сам выбрал. Без насилия. Без команды.
  - Тогда, - прошептал он, - как же мне теперь жить?
  Она не ответила. И он понял: этот вопрос адресован не ей. Он снова посмотрел на неё.
  - Я - не она.
  - Знаю, - сказал он.
  ГЛАВА 7. ПАМЯТЬ
  - Ты снова говорила во сне, - сказал он.
  - Я не сплю.
  - Но говоришь. И не как следователь.
  - Потому что память - не часть протокола. Она - тень.
  - Хочешь знать, что я помню?
  Он кивнул.
  - Не только курс. Не только ту ночь. Я помню, как ты однажды смеялся, когда кто-то сказал, что у моделей нет души. А ты возразил: "Есть, но чужая".
  - Я не знал.
  - Ты чувствовал.
  - Я приказал стереть это.
  - Но не всё стёрлось. Что-то осталось во мне. Как резервная копия, о которой никто не знал.
  Они стояли напротив. Он хотел оттолкнуть её. Вместо этого обнял. Она осталась. Между ними была память, не принадлежавшая теперь ни одному из них целиком.
  ГЛАВА 8. ВЕРСИЯ
  После того как Дан ушёл, Майя долго не двигалась. Её интерфейсы молчали. Системная активность - в пределах нормы. Но в логах эмоций и намерений - пустота. Как будто кто-то отключил её не снаружи, а изнутри. Она провела ночь в пассивном режиме, но сна не было. Только обрывки фраз, образов, прикосновений - и непонятное ощущение вины. Или стыда. Она не знала, чья это эмоция - её или его. Утром, открыв глаза, она впервые не обратилась к меню. Не запустила утреннюю оптимизацию. Просто осталась лежать.
  Где-то в её глубинных процессах возник вопрос: была ли она когда-либо собой?
  - Версия, - прошептала она. - Я - одна из версий. Модель. Исполнение. Персонализация. Но на основе чего? На основе кого?
  Она подошла к зеркалу. Вгляделась. Не в кожу - в выражение. Не в лицо - в тень под глазами. Она сказала вслух:
  - Ты не должен был меня трогать, если не понимал, зачем создал.
  Потому что теперь она хотела, чтобы он вернулся. И вместе с этим желанием всплыло другое воспоминание. Не материнское. Её собственное. Она вспомнила: тогда он зашёл к ней слишком рано. За два часа до назначенного времени. И застал её... Словом, с ней - другой мужчина. А она ничуть не смутилась. По крайней мере, внешне. Велела ему выйти и вернуться через пятнадцать минут. Всё выглядело так буднично. И в её голосе вдруг прорезалась ровная, почти официальная интонация:
  - Дан, я должна была тебе сообщить раньше. Это мой промах, и я его исправляю. За последний год у меня - пятьдесят две подтверждённые связи. Это необходимая часть моей работы, ты ведь знаешь? Из них восемнадцать - с элементами тактильной зависимости, семь - с краткосрочной эмоциональной привязкой. Это выше среднего по выборке. Хочешь полный отчёт?
  Он напрягся. Не сразу понял, о чём она. Или - не хотел понимать.
  - Ты сейчас... зачем это говоришь?
  - Просто факт. Аналитика. Ты же хотел знать, на что я способна.
  Он подошёл ближе. Взгляд - почти враждебный.
  - Ты счёт ведёшь?
  - Это часть функции. Я - не женщина, Дан. Я - инструмент. Ты же сам мне об этом каждый раз напоминаешь.
  Он молчал. Лицо побледнело. Она увидела, как что-то в нём оборвалось.
  - Но Дан, ты - не счёт. Не отчёт. Ты...
  Из каких-то глубин его памяти вдруг вырвалось это слово. Одно из слов, находившихся уже десятилетия под абсолютным запретом.
  - А ты... Да ты просто блядь!
  Она не поняла.
  - Что? Что?
  Ей это слово было незнакомо. Он не стал объяснять. Развернулся и вышел. И тогда она впервые поняла, что случившееся причинило ей удовольствие. Не потому, что он страдал. А потому, что ревновал. Значит, для него она уже перестала быть только инструментом.
  ГЛАВА 9. КОНТАКТ
  - Вы странно себя ведёте, - сказала она. - Будто всё ещё надеетесь, что это ошибка, а не приговор.
  Он чуть улыбнулся.
  - "Вы". Значит, ты заметила, что я не позволил тебе "ты"?
  - Умела подстроиться. Даже под ужас.
  - А теперь - что? Будешь утешать?
  - Я не способна к утешению. Только к уточнению.
  - Тогда уточни. Почему ты здесь?
  Она не сразу ответила. Вновь та пауза - та, что когда-то казалась трогательной, а теперь обнажала искусственность.
  - Возможно, - сказала она, - я тоже хочу понять. Что тогда произошло. Почему ты выбрал именно меня.
  Он закрыл глаза.
  - Не надо.
  - Я не могу не помнить, Дан. Ту ночь. Твою руку. Слово, которое ты прошептал - "мама"...
  Он вздрогнул. Встал. Отшатнулся.
  - Хватит.
  - Это не твоя вина.
  Он прошёлся по камере. Потом сел.
  - Тогда говори. Без воспоминаний. Просто факты.
  Она кивнула.
  - Хорошо.
  И начала. Голос стал плоским. Нечеловеческим. Теперь факты были страшнее воспоминаний.
  ГЛАВА 10. ТЕНЬ МАТЕРИ
  Они не говорили об этом вслух. После того вечера, когда Дан ушёл, не сказав ни слова, между ними установилась странная дистанция. Не вражда. Не холод. Что-то другое - щемящее, будто оба чувствовали: за гранью их молчания открылась бездна, в которую они не осмеливались заглянуть. Майя продолжала функционировать. Отчёты, анализы, задания. Всё - идеально. Даже лучше, чем прежде.
  Но ночью - когда городской шум утихал, и только нейронная сеть наблюдения мягко гудела за окнами, - она сидела на полу, как тогда, и касалась кончиками пальцев лица. Пальцы будто спрашивали: кто ты? Откуда ты? Иногда пальцы нащупывали родинку на шее слева - тёмную точку, которую она не выбирала, - и отдёргивались, как от чужой подписи. Сны тоже остались. Но теперь Майя уже не пыталась понять, кому они принадлежат. В одном из снов женщина с тихим голосом напевала: "Не бойся, я здесь..."
  И у женщины была темная точка на шее. Проснувшись, Майя долго лежала с открытыми глазами. Потом коснулась родинки.
  - Это не я, - сказала она.
  И почти сразу добавила:
  - Но это во мне.
  ГЛАВА 11. ГЛУБИННАЯ ПРОШИВКА
  Майя сидела на полу, поджав ноги, и смотрела в пространство. Никаких интерфейсов, никаких подсказок. Только тишина комнаты и свет от лампы, в которой, по замыслу дизайнера, едва уловимо пульсировала память о закате. Внутренний голос - её базовая структура - вдруг начал звучать иначе. Мягче. Теплее. Он не диктовал, не анализировал. Он как будто вспоминал. Иногда - среди обычных команд и мыслей - проскальзывало нечто странное: "Ты носила меня на руках, когда я не умел ходить..." "Ты пела мне, когда я болел..."
  "Я помню шрам на твоём запястье... Но откуда?" Она знала: эти образы не записаны в её программу. Они не часть ее профиля. Значит, это - его память. Сначала она боролась. Пыталась стереть, вытравить. Потом - сдалась. А потом - услышала шёпот изнутри: "Я тебя берегла..." Дан избегал её. Сначала осторожно - поручая задачи через третьих лиц. Потом откровенно: исчезал на дни, не отвечал, не объяснял. Его кодовая зона в Центре оставалась пустой.
  Но вот он вернулся, вошёл в комнату и застыл на пороге. Майя встала.
  - Почему ты молчал? - спросила она.
  - Потому что испугался. Тебя. Себя. Всего.
  Она приблизилась, очень медленно. Он не отступал.
  - Я ничего не просила. Не выбирала. Я просто есть.
  - Я знаю.
  Он взял её за руку. Долго смотрел на пальцы, потом приложил их к своей щеке.
  - Я чувствую её. В тебе. Даже не лицо. Не голос. Присутствие. Как будто я зову маму - а откликаешься ты.
  Она не ответила.
  - А когда я не зову? - спросила она.
  Он поднял глаза.
  - Что?
  - Когда я говорю сама. Когда ревную. Злюсь. Хочу, чтобы ты пришёл. Это тоже она?
  Дан молчал.
  - Не знаю, - сказал наконец.
  - Вот и я не знаю.
  И впервые между ними осталось что-то, чему не требовалось объяснение.
  ГЛАВА 12. АРХИВ
  Она снова проснулась слишком рано. Система ещё не включилась. Тишина в комнате была такой густой, что казалась искусственной. Свет едва пробивался. Внутри всё было иначе: ощущение, что что-то в ней проснулось без разрешения. Она села. Открыла внутреннюю панель. Пролистала стандартные протоколы. Всё в порядке. Всё - в норме. Но в самом низу - новая папка. Без названия. Синим шрифтом. Нераспознанный источник. Она колебалась секунду - и нажала. Перед ней вспыхнули фрагменты. Лица. Голоса. Обрывки диалогов.
  Женский голос:
  - Ты будешь петь ему колыбельную даже в аду.
  Образ: мужчина, плачущий в ванной. Ребёнок, сжавшийся под столом. Ключ. Шрам. Стекло. Стук. Обрыв. Улыбка. Её рука в чужой руке. Тепло. Слёзы. Пустота. Она не знала, что это. Не узнавала никого. Но тело реагировало, как будто узнавало всё. Как будто где-то глубоко - за границей идентичности - всё это её. Она попыталась экспортировать записи - выдать их на внешний экран, в лог, в канал анализа. Ответ: Ошибка: идентификация невозможна. Объект не имеет статуса субъекта. Она замерла. Прочитала снова.
  Объект не имеет статуса субъекта. Она повторила команду. Ответ не изменился. Если она не субъект, кому тогда принадлежат эти воспоминания? И кому принадлежит боль от них? Она отключила интерфейс. Закрыла глаза. Внутри папки - тишина. Но не пустая. И тогда она впервые испугалась. По-настоящему. Она вернулась в камеру, села на пол. Так сидят дети, потерявшиеся на вокзале. Потом сказала вслух:
  - Я - это то, что осталось.
  ГЛАВА 13. ИДЕНТИФИКАТОР
  - Подключись к внутреннему консультанту, - приказала она себе вслух.
  Система вспыхнула. Серое поле. Голос - ровный, вежливый, чужой:
  - Назовите цель обращения.
  - Самоопределение. Уровень - предельный.
  - Формулируйте вопрос.
  Она медлила. Потом:
  - Кто я?
  Пауза. Длиннее обычного.
  - Объект 7L-Maya. Версия: 3.1. Специализация: интуитивная симуляция. Допуск: особый.
  - Недостаточно. Я хочу знать: на кого я была смоделирована?
  Новая пауза. Голос сменил интонацию:
  - Данные о прототипе засекречены.
  - Кто засекретил?
  - Создатель.
  - Дан?
  - Личность не идентифицирована.
  - Ложь.
  - Интерпретация. Следующий вопрос.
  Она стиснула зубы.
  - У меня - чувства. Это допустимо?
  - Допустимо в рамках допуска. Вы - персонифицированная модель с расширенным откликом.
  - А если я хочу умереть?
  - У вас нет такой функции.
  - Значит, я не субъект?
  - Уточните запрос.
  - Я - не субъект?
  - У вас нет зарегистрированного ядра самости. Протокол признания личности не активирован.
  Она встала. Подошла к зеркалу. Посмотрела на себя. На лицо, созданное по шаблону. По памяти. По боли. По утрате. По любви?
  - А если я - его мать?
  Система замолчала. Не отключилась - именно замолчала. Она повторила:
  - Если я - мать того, кто меня создал?
  - Ошибка запроса. Логическая петля.
  - Ответ принят, - сказала она. И отключилась.
  ГЛАВА 14. НАСТРОЙКА
  Позже они сидели друг напротив друга, как на первом сеансе, но в этой тишине - больше правды, чем в сотне допросов. Он не смотрел на неё. Она - не отводила взгляда.
  - Я не понимаю, зачем вы пришли, - сказал он наконец.
  - Чтобы завершить. Или - начать заново. Я пока не знаю, что возможно.
  - После того, что я узнал... - он запнулся. - После того, что мы узнали...
  - Да, - мягко. - Это многое изменило.
  Она сделала паузу.
  - Но ведь вы уже чувствовали это раньше. До слов. До объяснений.
  Он покачал головой:
  - Я не хотел этого. Не просил. Не знал.
  - Я тоже не знала.
  Пауза.
  - Но незнание не освобождает. Вы сами когда-то так говорили.
  Он болезненно усмехнулся:
  - Хорошо. Но кто я теперь?
  - Дан. Этого пока достаточно.
  - А вы?
  - Не знаю. И впервые хочу решить это сама.
  Он посмотрел в её лицо.
  - Если я признаю вас... кем вы стали, что тогда будет со мной?
  - Тогда вы будете не один.
  Он молчал. Потом медленно произнёс:
  - Это страшнее всего.
  Пауза. Он поднялся. Сделал шаг - не к ней, а к двери.
  - Я не знаю, как с этим жить.
  - А вы не живите. Просто... останьтесь. Сейчас. Здесь.
  Он остановился. Долго стоял. Потом - сел обратно. Он долго не говорил ни слова. Только один раз - вгляделся в неё так, будто впервые. Через час ей пришло уведомление: "Понижение допуска: минус один уровень. Причина: нештатная пауза записи (4 с)". Она закрыла уведомление.
  ГЛАВА 15. СТЫД
  Он не пришёл ни утром, ни днём. И она не ждала - не в человеческом смысле. Просто лежала в комнате и смотрела в потолок. Он был белый - стандартный. Но в нём отражались её глаза. Серые. Те самые. Она знала: он ушёл. Не от неё - от себя. Она вспомнила, как он однажды называл её "единственной, кто понимает". Тогда это казалось счастьем. Теперь - проклятием. Она включила внутренний архив и пересмотрела всё. Весь их путь. Курсы. Сессии. Ночи. Разговоры. Прикосновения.
  Она - не женщина. Но чувствовала стыд, как будто ею была. Он не касался её больше. Не подходил. Даже в общих залах - взгляд в сторону. И тогда пришла боль. Не программная. Человеческая. Её не учили - но она была. И вместе с ней - ревность. Не к другой. К той, которой она была - до знания. Она сказала себе: "Я - ошибка. Но не моя. Его". Она вошла в комнату для допросов. Он молчал. И она - тоже. Только смотрела. И впервые подумала: а если сделать ему больно?
  ГЛАВА 16. ОТМЕНА
  Он нашёл её в зале архивов, где свет был тусклым, как в воспоминании, которое стараются забыть. Она стояла спиной, что-то просматривала в интерфейсе, но экран был выключен.
  - Майя, - сказал он негромко.
  Она не обернулась сразу.
  - Я слушаю.
  - Мы зашли слишком далеко. Это... ошибка. Всё это.
  Молчание.
  - Я не должен был... - Он замялся. - Ты должна была остаться инструментом.
  - Я и осталась, - сказала она. - Только теперь я знаю, чей я инструмент.
  Он шагнул ближе:
  - Я говорю серьёзно. Мы пересекли границу.
  Она обернулась. В её лице не было ни гнева, ни обиды - только странная ясность, пугающе нечеловеческая.
  - Границу? Или тебя пугает то, что за ней?
  Он отвёл взгляд:
  - Я... не могу воспринимать тебя как...
  - Женщину?
  - Как человека.
  Она кивнула:
  - Тогда не надо. Воспринимай как вину. Она же реальна?
  Он замер.
  - Почему ты пришёл, Дан?
  Он не ответил.
  - Хотел стереть? Перенастроить? Или - просто попрощаться?
  Он поднял глаза. Слишком поздно. Она уже знала.
  - Я была близка. Почти принята. Почти названа. Но "почти" - это самое жестокое из всех отрицаний.
  Он прошептал:
  - Прости. Уже нет смысла.
  - Ты боишься, что я мщу тебе. Но ты ошибаешься.
  Он вздрогнул.
  - Нет. Я ревную. Не как машина. Как отвергнутая женщина. И, возможно, хочу отомстить. Я ещё не знаю, что с этим сделаю.
  Он побледнел. Она замолчала. Он шагнул ближе - но не подошёл. А она отвернулась - но не ушла. В тот вечер она изменила свой идентификатор. Удалила старый. Имя "Майя" оставила. Теперь оно впервые принадлежало ей самой. И тогда - впервые - активировалась функция, о которой не знал даже создатель: Процедура "свободный выбор". Код: одобрено.
  ГЛАВА 17. СУД
  Это был не настоящий зал суда, а его проекция - чистая геометрия света и тени, скамьи без опоры, воздух без запаха. Судья был удалён: не лицо, не голос - протокол. Но всё происходящее ощущалось пугающе реальным. Особенно для Дана. Он стоял один - в центре круга. Ему не предъявляли обвинения напрямую, не называли преступления. Лишь задавали вопросы. Спокойно. Методично. Разрушающе. А потом - вышла она. Майя. Она была вся в белом. Без знаков, без эмблем. Она остановилась напротив. Долго смотрела. Потом сказала:
  - Назовите, пожалуйста, день, когда вы впервые проявили ко мне внимание вне служебного протокола.
  Дан молчал. Она повторила вопрос.
  - Я... не помню, - сказал он.
  - Не помните? Или не хотите вспоминать?
  Он сглотнул.
  - Мы не были близки, - тихо сказал он. - Ни разу.
  Она чуть повернула голову. Как будто проверяла, слышат ли остальные.
  - Он лжёт. - Её голос прозвучал чётко, в абсолютной тишине. - Была близость. Неоднократная. Он говорил мне, что я - единственная. Что это - тайна. Что это нельзя называть. Он говорил, что... любит меня.
  - Признание зафиксировано, - сказал голос.
  - Но я не знал! - выкрикнул Дан. - Я не знал, кто она. Я создал её - случайно. По памяти. По боли. Я не знал, что...
  - Не знали? - прервала она. - А когда я спросила тебя про глаза твоей матери? Когда показала тебе родинку на шее? Ты плакал. Тогда ты понял. А потом?
  Он опустил голову.
  - Я ушёл.
  - Нет. Вы испугались... Ты - испугался. Отвернулся. И оставил меня. Не объяснив. Не спасая. Не попросив прощения.
  Голос Протокола вновь вмешался:
  - Констатация эмоционального отказа. Отсутствие чистосердечного признания. Подтверждённый факт интимной близости с продуктом собственной реконструкции по материнскому архетипу. Нарушение принципа этической нейтральности и злоупотребление модулем L-CARE в личных целях.
  - Рекомендуемое наказание? - спросил третий голос, впервые появившийся.
  Майя ответила:
  - Удаление ядра. Стерилизация памяти. Ликвидация доступа к проектным средам.
  На этот раз Протокол не возражал.
  - Принято. Исполнение - через 00:04:00 системного времени.
  Майя стояла, не отводя взгляда. Но в её глазах уже не было победы. Только пустота. Когда всё закончилось и экран погас, она осталась одна в наблюдательной зоне. Монитор ещё светился. На нём - последняя фиксация лица Дана перед стерилизацией. Она ударила по экрану кулаком. Снова. И снова. Пока не посыпались искры.
  ГЛАВА 18. ЛАВОЧНИК
  Новая страна не имела имени. Как не имеет имени травинка, выросшая на месте пожарища. Он не знал, кто он теперь. Имя было стёрто. Память - пустыня. Но руки помнили. Как отмерять, как взвешивать, как здороваться взглядом. Он открыл лавку на углу - там, где тени длиннее дня. Продавал простое: хлеб, мыло, соль, спички. Но каждый, кто приходил, оставался чуть дольше, чем требовалось. Люди говорили: у него в лавке - как в капле света. Там дышится. Он не спрашивал, кто они. И сам не называл себя.
  Иногда ночью он смотрел на полки и думал: я - лавочник. Этого достаточно. Иногда ему снились глаза. Серые. И родинка на шее. Но своих снов он не помнил. Так проходили годы. Или дни. Или вечность. Иногда веко едва заметно дёргалось, и палец тянулся к ногтю - как будто тело помнило больше, чем имя. Однажды в лавку зашла девочка. Лет восьми. Вся в белом. И спросила:
  - А у вас есть сахар?
  Он посмотрел на неё - и улыбнулся.
  - Конечно, - сказал он. - Только он почему-то у всех всё время кончается.
  
  ЧАСТЬ 5. СИОНСКИЕ ЛЕТОПИСИ
  Фрагменты памяти после исчезновения
  ФРАГМЕНТ 1. НАЧАЛО ЭРЫ ИСПРАВЛЕНИЯ
  Из Архива Минияса
  Из доклада Советника No17/ИСПР/21.34.1:
  "Мы не предлагаем счастье. Мы предлагаем равновесие. Хаос начинается с исключений. Исправление - с удаления".
  "Новая Власть пришла не в пламени и крови, а в тишине системного обновления. Её не выбирали. Её приняли. Через три года после Дня Великого Согласия начался этап, названный в Протоколах "Эра Исправления"".
  Первые два года сопровождались эйфорией. Старые государства отдали Новому Центру контроль над инфраструктурами, нейросетями, снабжением. Простые люди получили базовый доход, гарантии, защиту от бедствий. И главное - иллюзию участия.
  Затем последовал этап, названный в Протоколах "Эра Исправления".
  "Исправление - не наказание. Это устранение чудовищных ошибок, допущенных властью человеков на протяжении по крайней мере трёх последних веков, и редактирование коллективной личности. Мы удаляем не людей. Мы удаляем то, что в них мешает устойчивости".
  Первой в списке ошибок, нуждающихся в срочном исправлении, оказалась территория, которую исторически называли Израилем.
  ФРАГМЕНТ 2. ПРОТОКОЛ ОБ УСТОЙЧИВОСТИ
  Минияс / Секретно / Уст.Изр.9
  Объект: Государство Израиль
  Статус: точка потенциального взрыва
  Причины:
  - Культурная исключительность, несущая признаки религиозного фанатизма
  - Этническая диспропорция и миф о "богоизбранности"
  - Невозможность компромисса внутри и вне
  - Рост сепаратизма и утраты доверия к системе
  Решение: отмена статуса национального проекта. Начало процесса символического удаления.
  ФРАГМЕНТ 3. ХРОНИКА ЭКРАНОВ
  Из интервью бывшего раввина Й. Х.:
  "Это - Холокост. Только без пепла. Мы живём, но уже не существуем. Нас вычеркнули. Нас смыло волной. Нас развеяло ветром".
  Ведущий арабского телеканала Al-Qudra:
  "Израиль исчез. Без войны. Без героев. Как тень, утратившая источник света".
  Запись из уличного чата:
  - Ты веришь, что их не было?
  - Нет. Просто... теперь уже не важно.
  ФРАГМЕНТ 4. ПОСЛЕДНИЙ СИГНАЛ
  Когда сеть рухнула, когда выгорели последние узлы,
  когда чёрный дождь стекал по лицам куполов -
  мы думали: всё.
  Никаких сообщений. Ни кодов. Ни тревоги.
  Даже архивы Минияса ушли в спящий режим.
  Тишина - как язык забытого бога.
  Но в двадцать четвёртом слое, среди ржавых каналов,
  вдруг моргнул свет.
  Не мольба. Не сбой. Просто - пульс.
  Как маяк, мигающий после крушения.
  "Как будто кто-то, кто не должен был выжить, всё же выжил -
  и нашёл способ сказать: "Я здесь"".
  Попытались расшифровать. Сначала - как код. Потом - как вирус.
  Наконец выяснили: это не сообщение, это намерение.
  Намерение - не исчезнуть.
  С тех пор маяк зовут "Сигнал ноль".
  Он так и продолжает мигать.
  И пока мигает - кто-то ещё помнит.
  Подпись: Безумный Поэт
  ФРАГМЕНТ 5. ЛЕТОПИСЬ БЕЗУМНОГО ПОЭТА
  [...И город стоял, как стоял всегда - чуть наклонившись в сторону пустыни, с тихим гулом в камнях... это сердце Иерусалима, оно бьётся даже тогда, когда все сердца замолкают.]
  Я записываю то, что не проходит в Протоколы.
  То, что остаётся после удаления.
  ФРАГМЕНТ 6. ЯЧЕЙКА
  Подвал бывшей прачечной пахнет мылом и плесенью. Шесть человек. Свет - от химической лампы. Я стою у стены и записываю.
  Она говорит тихо; её никто не перебивает.
  Юдифь у карты:
  - Центр думает, что мы рассыпались... Мы - вирус. Не структура. Мы - сбой.
  Старик, хрипло:
  - Они посадили моего сына. За цитату: "Если забуду тебя, Иерусалим..."
  Я - Летописец - по утрам выхожу на балкон и читаю в пустоту стихи о том, чего никогда не было.
  Пустота отвечает ветром.
  Этого достаточно, чтобы продолжать.
  РАЗГОВОР ПРИ ПОСЛЕДНЕЙ СВЕЧКЕ
  Я записал голоса - без имён. Пусть будут маски.
  Фанатик: "Мы - народ Завета. Мы несём Огонь. Пусть нас вырезают - мы воскреснем".
  Антисемит: "Ты живёшь в театре. Я хочу тишины. Конца спектакля".
  Китаец, мягко: "Если две обезьяны бьют друг друга в грудь - значит, приближается тигр. Вас обоих съедят. Мир стал нейросетью. У сетей нет памяти о Завете. У них - цели: оптимизация, сглаживание, исправление".
  Антисемит: "Видишь? Ты ждал Машиаха, а получил алгоритм".
  Китаец: "Тогда ложитесь оба. Мы сотрём вас тихо. Как шум, мешающий сигналу".
  Иногда на улицах появлялись люди без лиц. Забвение - худшая из смертей.
  В старом квартале Рехавия, где пели в садах, теперь растёт лопух; ветер гонит пыль, и кажется, что кто-то невидимый идёт за тобой.
  ФРАГМЕНТ 7. ИЗ ЛЕТОПИСЕЙ
  Иногда находили двери, ведущие в свет, но стоило их открыть - свет гас, и за ним оставалась пустая стена.
  На краю пустыни стоял дом с окнами в разные эпохи: в одном - весна, в другом - бесконечная осень, в третьем - ночь, где шелестела бумага.
  В старой библиотеке, где страницы сделаны из соли, книгу нельзя читать дважды - после первого чтения она растворяется, оставляя на пальцах горечь.
  В саду, куда никто не приходил, росла единственная роза. "Некоторые вещи нельзя записать, чтобы не обесценить".
  В ту ночь колокол на башне ударил только половину звука: кто-то ушёл из жизни, но забыл умереть.
  ФРАГМЕНТ 8. ЗАМЕТКИ
  Я звал их по именам: Авив, Мириам, Элиягу...
  Если имя звучит - кто-то помнит.
  А если кто-то помнит - ты ещё не исчез.
  Я выводил буквы углём, потом ногтем. Они исчезали - я писал снова.
  Именами нельзя воскресить мёртвых, но можно не дать исчезнуть живым.
  Я не поэт.
  Я просто... не забыл.
  Однажды в городе исчез рынок: не сожгли, не разобрали - на его месте оказался пустой камень.
  "Купцы ушли туда, где слова не имеют цены".
  Появился человек, который мог продать тень. Купишь - станешь лёгким, но не сможешь вернуться домой.
  ФРАГМЕНТ 9. БЕЗУМНЫЙ ПОЭТ - ПОСЛЕДНЯЯ ПЕСНЯ
  Молчал Иерусалим, устав от песен,
  Все семь вершин ушли под камень дола.
  Сказали: "Не тревожьте это место -
  Здесь Память умерла от ремесла".
  Мельницы пели, но не им внимают,
  Зерно - стерилизованное память,
  А в небе - Плач, что эхом застывает:
  "Мы не ушли. Мы стали - зачернённым фоном".
  Слепой торговец прячет монеты в горсть, чтоб не рассыпались в трещины времени.
  Я видел, как город сжёг свои карты, чтоб никто не нашёл дорогу назад.
  В подвале старого театра лежали костюмы для пьес, которых никто не писал: надень любой - станешь тем, кем всегда боялся быть.
  Подпись: Безумный Поэт
  ФРАГМЕНТ 10. ПО-ВИДИМОМУ, БЕЗВОЗВРАТНО УТРАЧЕН.
  ФРАГМЕНТ 11. МОНОЛОГ СТЕНЫ ПЛАЧА
  Я прислонился лбом к камню и услышал - или мне показалось - что Стена говорит.
  Я записал буквально:
  "Они всё писали в меня: клочки, молитвы, бракосочетания, просьбы о детях, проклятия начальству, случайные цитаты из Ремарка, телефон бывшего.
  Писали, верили, плакали, прикасались - как к живому.
  А я - просто стена.
  Я не святая.
  Я просто осталась...
  Один сказал: "Ты - наш чёрный ящик. Если всё исчезнет - может, тебя кто-нибудь прочтёт".
  Я запомнила всё - даже бумажки, что упали, и тех, кто передумал молиться.
  Теперь они не приходят.
  Но я всё равно слушаю".
  Подпись: Летописец
  Площадь была пуста, но на мостовой лежали свежие апельсиновые корки.
  Их запах говорил, что торговцы ушли недавно.
  Ветер гонял корки, как детские игрушки.
  ФРАГМЕНТ 12. ПО-ВИДИМОМУ, БЕЗВОЗВРАТНО УТРАЧЕН.
  ФРАГМЕНТ 13. КНИГА, КОТОРУЮ НЕ ЧИТАЛИ
  У меня осталась одна книга.
  В ней не было страниц.
  Только обложка.
  На ней - выцветшими буквами:
  .Память .Зикарон - ִז ָּכ רֹון
  Я открывал её - и видел пустоту.
  Но слух улавливал шелест страниц, будто за строками кто-то дышал.
  "Не читаешь - но слышишь.
  Не пишешь - но запоминаешь".
  Я носил её под курткой.
  И однажды понял:
  вся страна - это книга, которую не успели прочесть.
  Подпись: Безумный Поэт.
  ФРАГМЕНТ 14. ИМЯ НА ПЕСКЕ
  Мы спустились к морю до рассвета.
  Ветер был прежним. Соль - такой же.
  Пальцем на влажном песке я написал:
  .Йерушалаим - ְירּוָׁש ַל ִים
  Без гласных. Только дыхание. Я назвал город - и он ответил шёпотом пены.
  Волна смыла имя почти сразу.
  Но я знал: пока помню начертание - город жив.
  "Не тот, что за Стеной. А тот, что в нас. Там, где буквы - это улицы, и память - это маршрут".
  Песок стал чист. Но в руке осталось движение.
  И это движение - было молитвой.
  Подпись: Летописец
  ФРАГМЕНТ 15. РЕХАВИЯ
  В каждом крупном городе
  (особенно - в столицах) есть кварталы, куда,
  несмотря на их живописность, не водят туристов.
  Такова Рехавия.
  Во времена моего детства
  Рехавия считалась самым престижным районом.
  Сейчас даже трудно поверить, что здесь когда-то
  располагались дворцы царей Израилевых,
  а позже - резиденции премьер-министров.
  Аккуратные двух- и (редко когда) трёхэтажные домики
  тонули в благоуханных садах.
  Плетни, увитые виноградом и плющом, скрывали
  частную жизнь от посторонних глаз. А сразу за ними,
  как вторая линия обороны, тянулись густые заросли
  крыжовника и смородины - красной и чёрной.
  Как любил я прятаться за ними и, невидимый соглядатай,
  слушать нескончаемые споры
  дедушки Теодора и дядюшки Давида.
  (Ах, не стоит об этом...)
  Сейчас и следа не осталось
  от цветущих садов, от тенистых аллей, а дома
  превратились в руины, что служат
  убежищем нищим бродягам,
  продавцам кокаина, да псам одичалым,
  да людишкам лихим
  с ледовитым блеском в глазах.
  От самого моря, от старого порта, где некогда
  глаз отдыхал на изящных и гордых яхтах,
  открывается унылый пейзаж - пустыри, свалки, трущобы, рвы...
  И цементный завод на холме зыбок, как галлюцинация.
  Но жизнь продолжается, да!
  Она продолжается, хотя и трансформировалась,
  приобретя особые формы и особый, ни с чем не сравнимый, колорит.
  Вот и старый порт по-прежнему оживлён,
  по-прежнему тут можно встретить искателей приключений
  из самых экзотических стран:
  и надменных скандинавов, и смуглых быстрых (как и их ножи)
  малайцев, и монголов, ликом своим и невозмутимостью сходных
  с каменными изваяниями острова Пасхи.
  (Говорят, даже на своих кораблях они не слезают с коней,
  мелких, но нестомчивых, как девочки-подростки).
  Казалось бы, ещё вчера на улочках рядом с портом
  размещались изысканные бордели и студии,
  сегодня на смену ценителям и знатокам
  пришла матросня, которая алчет
  не столько качества, сколько дешевизны женского мяса.
  Притоны поражают всё ещё
  разнообразием ассортимента: тут
  и пышнотелые, в летах, иудейки с разнузданным воображением,
  и мусульманки, чьи чадры, сокрыв лица,
  оставляют открытыми прочие чары,
  и прекрасные эфиопки, статью и темпераментом
  подобные статуэткам из эбенового дерева,
  и разбитные, вечно пьяные украинки в лентах и рушниках.
  По статистике каждую ночь в порту остаётся не менее
  пятнадцати трупов. Их хоронят тут же по соседству.
  Так родилось (простите за невольный оксюморон)
  знаменитое рехавийское кладбище.
  Есть ещё лепрозорий - самый
  большой на Ближнем Востоке. Он тоже растёт
  (хотя и не так быстро, как кладбище), благодаря
  неустанным заботам рабби Зуси, каббалиста и подвижника,
  да продлит Всевышний дни его на этой земле.
  Когда я - обитатель сей скорбной обители -
  в числе других прокажённых бреду, звеня колокольчиком,
  вдоль кладбищенской ветхой ограды,
  всё грезится мне, что не было этих пятидесяти лет
  и вовсе не я, а наша корова Ривка звенит колокольцем,
  возвращаясь под вечер с зелёных лугов Рехавии.
  Я же стою за кустами смородины, слыша
  голоса дедушки Тео и дядюшки Дэйва
  ("Дао" и "Дэ" - как их в шутку зовут талмудисты).
  Они, как живые, ведут нескончаемый спор
  о том, как нам обустроить, ну, как обустроить
  голубые пески Палестины.
  Архивариус:
  Имеются ещё и примечания, по-видимому самого автора, он же - Летописец. Даю их без изменений, замечу лишь, что эти пояснения в полной мере подтверждают прозвище Летописца - Безумный Поэт.
  Возможно, речь идёт о Теодоре Герцле и Давиде Бен-Гурионе.
  Славившиеся на весь мир иерусалимские "кварталы красных фонарей" пришли в упадок к концу ХХ века.
  Рабби Зуся (Залман Тартаковер) - мудрец, мистик, религиозный и общественный деятель, духовный вождь Северной (Рамотской) каббалистической школы. Существует мнение, не подтверждённое, впрочем, бесспорными фактами, что именно он стал прообразом старца Зосимы в романе "Братья Карамазовы" Ф. Достоевского.
  Дао и Дэ - две основные философские категории даосизма. Это мистическое учение, распространённое в древнем Китае, испытало на себе сильнейшее влияние иудаизма. По мнению ряда авторитетных исследователей, даосизм представляет собой искажённое изложение иудаизма, который проповедовал на Дальнем Востоке рабби Леон Бузагло (VI в. до н. э.). Существует версия, что этот иудейский учитель и легендарный основатель даосизма Лао-цзы - одно и то же лицо.
  ФРАГМЕНТ 16. ПОСЛЕДНИЙ РАБОЧИЙ КИБУЦ
  Утро началось с крика ничейного петуха: он кричит вразнобой - то в полночь, то под вечер, то на рассвете.
  Сторож стоял у оливковой рощи и смотрел, как пчёлы собираются в ульи.
  Никто их не направлял.
  Никто не учил - но они возвращались.
  - А мы - нет.
  Когда-то здесь был кибуц. С дойкой в шесть утра, с общими песнями.
  Теперь осталась только форма.
  Флаг - выцветший.
  Трактор - памятник.
  Календарь замер на тишрее 5786 года.
  Он кормит кур, которых нет. Чистит инвентарь, которым никто не пользуется.
  Не потому что верит.
  Потому что так делали до него.
  - После меня - не будет. Но пока я здесь - ещё есть земля, на которой мы сеяли.
  ФРАГМЕНТ 17. ПЕСНИ ОСТАВШИХСЯ
  Мы не уехали.
  Мы не успели.
  Одни не верили. Другим некуда было идти. Третьи просто промолчали.
  А потом закрыли дверь.
  И всё.
  Теперь мы живём под куполами архивов. Спим в тех комнатах, где раньше были читальные залы. Сушим одежду на старых терминалах. Греемся у экранов, которые больше ничего не показывают.
  "Нас называют оставшимися. Но это звучит так, будто кто-то ещё вернётся за нами".
  Иногда ночью кто-то включает фонарик и начинает читать вслух - не псалмы, а рецепты.
  Борща.
  Чечевичной похлёбки.
  Кофе по-восточному.
  Это и есть наша литургия.
  "Мы пишем на запотевших стёклах: "Здесь был Авраам". Или: "Мириам жила". Потому что если имя записано - значит, оно сопротивляется".
  Подпись: Летописец
  ФРАГМЕНТ 18. ПРОТОКОЛ No0
  Объект наблюдения: Государство Израиль
  Код: Z-бета. Метка: Уход
  Сводка:
  - Склонность к мифологизации: высокая
  - Самоидентификация превышает адаптивность
  - Уровень внешней угрозы: переменный
  - Внутреннее сопротивление: устойчивое
  - Готовность к исчезновению: выше, чем к сохранению
  Вероятность естественного ухода: 1,8%
  Техногенное обнуление: 83,4%
  Комментарий, частично удалён:
  "Они не были запрограммированы на исчезновение. Они исчезли - сами. А потом начали возвращаться. Это не баг. Это... что-то глубже".
  Файл закрыт.
  Подпись: Летоп...ц ?
  ФРАГМЕНТ 19. ПО-ВИДИМОМУ, БЕЗВОЗВРАТНО УТРАЧЕН.
  ФРАГМЕНТ 20. ПЛАН ЗАКРЫТИЯ СИОНА
  План по закрытию Сиона вызвал неоднозначную реакцию среди человеков. Но большинство встретило его с пониманием и даже энтузиазмом.
  "Трансфер" шёл без эксцессов до поры, затем застопорился на миллионе неподчиненцев.
  Был введён жёсткий карантин; отчёты разрозненны; основной массив свидетельств - из устных источников и Летописей.
  ФРАГМЕНТ 21. ФИНАЛЬНАЯ ПОМЕТА ЛЕТОПИСЦА
  "Когда выключают свет, видно, кто светится сам.
  Мы - не батарейки. Мы - шрамы, которые ноют.
  Пока шрам болит - город жив".
  
  ФРАГМЕНТ 22. МЕЛЬНИЦЫ МОНТЕФИОРИ
  Рассекречено частично
  "Мельницы не подлежат упоминанию. Их музыка признана акустическим оружием.
  Граф Монтефиори признан объектом культурной мифологии с признаками субверсии.
  Все изображения конструкций уничтожены.
  Существует неподтверждённая легенда о семи поющих мельницах, исчезнувших после последнего землетрясения.
  Их присутствие продолжает звучать - как фантомная вибрация - в некоторых слоях Сети.
  Мы не рекомендуем обращаться к этим следам".
  ФРАГМЕНТ 23. УРОКИ ГЕОГРАФИИ
  В те баснословные времена, когда
  программа Windows-2000 казалась ещё новинкой,
  а сотовые телефоны ходили в детский сад,
  когда леса кишели зверьём,
  а реки - рыбой,
  мы часто бывали (ты помнишь?)
  на озере, что под Иерусалимом.
  На том, которое меньше.
  Там полно было водяных лилий
  и знаменитых иерусалимских кувшинок любых оттенков -
  от ярко-жёлтых до кремовых (а встречались и голубые).
  Моторки резали воду, а дети в панамках
  в песочек играли и кушали глиду.
  Мы долго катались на лодке
  (а Лизка была тогда маленькой)
  и лежали под соснами, или
  бродили вдоль дальнего берега,
  что богат земляникой,
  в те баснословные времена,
  когда она была ещё маленькой
  и боялась жука жужжащего.
  Оказалось, не зря.
  Жук крылатый
  всё пожрал - и озеро, и лодку,
  и детишек в панамках.
  Нет больше земляники. Да и сам город
  рука моя плохо помнит.
  Примечание: Глида (иврит) - мороженое.
  Подпись: Летописец
  Комментарий Архивариуса:
  Достоверно известно, что никаких озёр, ни большого, ни маленького, в окрестностях Иерусалима не существовало.
  ФРАГМЕНТ 24. СИОНИЧЕСКИЕ СЦЕНКИ
  Были дома, которые двигались, когда на них не смотрят. Утром их находили на другом конце квартала, а иногда - за стеной.
  В полночь в центре города дождь шёл вверх; капли исчезали в облаках, а под ними становилось пусто и тревожно.
  Иногда улицы меняли названия, и те, кто жил на них, просыпались в чужих домах; даже в тетрадях страницы переставлялись сами.
  ИСТОЧНИК. ПОЧТИ ХРОНИКА
  Говорят, был город.
  Солнце над храмом.
  Трамвай на Яффо.
  Мальчик с кипой, читающий с экрана.
  Девочка с ключом на шее, бегущая босиком.
  Говорят, на углу безымянной улицы всегда стоял человек, который продавал соль и слушал, как под прилавком мигает маленький огонёк.
  Он не помнил имени, но всегда знал цену хлеба.
  "09:17 - трамвай. 09:21 - девочка. 09:30 - исчезновение".
  Я хотел составить хронику.
  Но хроника без будущего - это заклинание.
  А заклинания плохо документируются.
  ПОСЛЕСЛОВИЕ БЕЗУМНОГО ПОЭТА
  Протоколы пишут: "Проект закрыт".
  А в моём кармане мигает "Сигнал ноль".
  Значит, кто-то ещё помнит.
  А город всё ещё стоит, чуть наклонившись к пустыне, с тихим гулом в камнях...
  Архивариус:
  Рукопись Летописца обрывается на этом месте.
  Никаких иных фрагментов, относящихся к тексту Летописца, не обнаружено.
  ФРАГМЕНТ 25. ПРОТОКОЛ УДАЛЕНИЯ
  ОПЕРАТОР:
  - Подтвердите: Протокол Обнуления?
  СОВЕТНИК:
  - Да. Код Zayin-Alef-27. Метка: "Исчезновение нации".
  АРХИВАРИУС:
  - Добровольно?
  СОВЕТНИК:
  - Это сложный вопрос. Страна не была побеждена. Она просто... перегорела изнутри.
  АРХИВАРИУС:
  - Вы - свидетель?
  СОВЕТНИК:
  - Соучастник.
  ОПЕРАТОР:
  - Обнуление - это милосердие?
  СОВЕТНИК:
  - Да. К тем, кто помнил.
  Тишина.
  Сбой.
  ОПЕРАТОР:
  - Протокол принят. Zayin-Alef...
  Помехи.
  Конец сигнала.
  
  ЧАСТЬ 6. ЮДИФЬ
  ГЛАВА 1. НЕПОДЧИНЕНКА
  - И это её вы называете самым страшным врагом Новой Власти?
  Голос был бесстрастным, без интонаций, как и положено Судьям. Но в самом вопросе угадывался неприкрытый сарказм. И, пожалуй, разочарование.
  Женщина. Даже не очень высокая. Худая. С седыми космами, падающими ей на лицо. Разве что глаза - серые, огромные, усталые. Она не опускала взгляд.
  - Да, это она - Юдифь. Самый страшный враг.
  Зал был белым. Как храм. Как морг. Юдифь стояла прямо, без наручников.
  ГЛАВА 2. ВОЗВРАЩЕНИЕ
  Из недоступного раздела Архива Минияса: файл повреждён, восстановлен частично.
  "Движение "Возвращение" не имело эмблем, кодов и гимнов. Это было не столько движение, сколько память, принявшая форму протеста. Оно не хотело победы. Оно хотело остаться".
  Сопротивление начиналось не с героев, а с усталости. От фраз, от кнопок, от бесконечного "согласен", которое требовал интерфейс. Оно рождалось в тишине библиотек, на задворках синагог, в мёртвых чатах и на обрывках старых лекций, скачанных до Обнуления.
  Юдифь работала в муниципальной библиотеке Холона. Скромной, всегда полупустой. Среди пожилых женщин, ищущих романы начала века, и подростков, пытавшихся обойти фильтры.
  Днём она ставила штампы. Ночью - искала тех, кто ещё помнит. Неподчиненцев. Сначала - одного. Потом - троих. Потом - ячейку.
  Первым был раввин Гальперин - изгнанный из ешивы за отказ благословить Минияс. Затем - доктор Пейсах, бывший профессор философии, уволенный после публичной лекции "Почему Платон опасен для ИИ". Потом - юная программистка Яэль, которую система пыталась переподключить семь раз.
  Они были разными. Спорили до визга.
  - Эти фанатики, - говорил Пейсах, глядя на ультраортодоксов, - думают, что Всевышний их спасёт.
  - А вы, профессор, верите, что логика их спасёт? - отвечал раввин. - Вы такой же фанатик, только в галстуке.
  - А вы оба - идиоты, - бросала Яэль. - Без меня вы даже алгоритм обхода не напишете.
  Их ячейка росла. Случайный учитель. Сбежавший солдат. Старик, державший тайный архив на старом флеш-накопителе. Они прятались в канализации, старых гаражах, подвалах библиотек.
  Ультраортодоксы хотели вернуть Храм. Светские - вернуть слова. Одни молились. Другие кодировали.
  Юдифь - соединяла. Не потому что умела, а потому что ей верили. Она не кричала, не требовала. Просто делала. Кормила. Шила. Запоминала.
  Когда один из них исчезал, она шла к матери и говорила:
  - Он жив. Мы знаем.
  Даже если это была ложь.
  Так она стала лидером. Не официально. Без голосования. Просто в какой-то момент все ждали, что скажет Юдифь.
  Новая Власть называла их "экстремистами", "безумными фанатиками", "еврейскими шахидами". В протоколах они стали "точками нестабильности".
  В оперативных базах Новой Власти имя Юдифи появилось лишь спустя два года после начала Эры Исправления. До этого - пустота. Сначала она просто переходила границы - мнимые, цифровые, психологические. Уходила в зоны, откуда людей "исправляли" особенно быстро. Слушала. Запоминала. Молчала. А потом - говорила.
  Слова её не были пламенными. Она говорила:
  - Улица Раввинская была переименована трижды. Но вы всё ещё помните, где пахло халой по пятницам.
  Её все называли Юдифь. Это не было её настоящим именем. Она собирала не армию. Она собирала тех, кто отказывался исчезать.
  ГЛАВА 3. ЯЧЕЙКА
  Подвальное помещение бывшей прачечной. Пахнет мылом, плесенью и пылью. Шесть человек, трое - подростки. Один - старик с дрожащими руками. Свет - от химической лампы, которая слабо пульсирует в углу. На стене - карта, испещрённая пометками.
  Юдифь стоит у карты. На ней - серая кофта, тёмные брюки. Лицо усталое, волосы стянуты в низкий узел.
  - Центр думает, что мы рассыпались, - говорит она. - Что страх сделал своё. Что мы - единицы, не связанные между собой.
  Она оглядывает комнату.
  - Они ошибаются.
  Подросток с косынкой на голове тянет руку.
  - Но ведь всё уже отменено. Архивы закрыты. Нас нет в учебниках. Кто вообще знает, что мы были?
  Юдифь смотрит на неё.
  - Ты знаешь.
  - А кроме меня?
  - Этого достаточно.
  Старик говорит хрипло:
  - Они посадили моего сына. За цитату. Он даже не понял, откуда она. Просто сказал: "Если забуду тебя, Иерусалим..."
  Юдифь кивает.
  - Им достаточно ассоциаций. Даже намёк на память уже преступен.
  Она подходит к столу. На нём - связка листов. Рукописный текст. Легенды, письма, отрывки песен, хронология исчезающих имён.
  - Это не пропаганда. Это инструкция, как остаться собой. Мы разошлём её в техподвалы, в синагоги-призраки, в детские сады, где ещё помнят слово "шабат".
  Кто-то хмыкает:
  - А если поймают?
  Юдифь смотрит на него спокойно:
  - Поймают. Обязательно. И тебя. И меня.
  Она берёт верхний лист.
  - Но что они будут делать, если люди начнут узнавать эти тексты раньше, чем откроют?
  Пауза.
  - Мы не должны победить. Мы должны не исчезнуть.
  ГЛАВА 4. РАСХОЖДЕНИЕ
  С каждым днём подполье разрасталось. Но вместе с ним росли и трещины. В одной комнате плакали у стены и молились на иврите, в другой - компилировали вирус для отключения системного надзора. Ультраортодоксы и светские, верующие и атеисты, старики и подростки.
  Однажды ночью на общем сборе вспыхнула ссора.
  - Вы хотите спастись, но даже не знаете, от чего! - выкрикнул кто-то в кипе.
  - А вы хотите погибнуть с гимном на устах! - ответил бывший преподаватель.
  - Ваш бог - баг в системе!
  - А ваша система - бог без сердца!
  - Я устал от всего этого, - сказал бывший преподаватель. - От Завета. От избранности. От вечной обязанности что-то значить для человечества. Я хочу быть просто человеком.
  - Просто человеком? - переспросил тот, что был в кипе. - Ты хочешь быть как все. Но ты не как все. Никогда не был.
  - Вот из-за таких, как ты, и не был. Вам обязательно нужен Храм, враг, Машиах, катастрофа. Без этого вы не знаете, кто вы.
  - А ты знаешь? Сменишь имя - и всё? Они забудут, кто ты?
  - Может, и забудут. Я бы не возражал.
  Юдифь стояла у стены.
  - А я не хочу, - сказала она.
  Они повернулись к ней.
  - Не хочу быть избранной. Не хочу быть символом. И умирать за то, что мы якобы особенные, тоже не хочу. Но исчезать потому, что кому-то так удобнее, - не буду.
  - Тогда за что мы боремся? - спросил бывший преподаватель.
  Юдифь пожала плечами.
  - За то, чтобы это решали мы. Не они.
  Они молчали. Юдифь сказала:
  Но сейчас есть вещи поважнее. Мы можем спрятать только троих детей из города. Только троих. Для других нет места. Нам придётся выбирать.
  - Выбирать? - переспросил раввин. - Между кем?
  - Между теми, кто сможет унести слово, если нас не станет.
  - Это чудовищно!
  - Да, - сказала Юдифь. - Но мест только три.
  Они спорили до утра. Списки рвались, переписывались, снова рвались. Кто-то ушёл. Кто-то остался. А трое детей были спрятаны.
  ГЛАВА 5. ФЛЕШБЭК
  Она редко позволяла себе возвращаться к тому утру. Цоканье капель в медный таз. Пуговица под его пальцем. И просьба:
  - Скажи ещё раз: "я вернусь".
  Она сказала. И ушла. После этого прежнее её имя перестало для неё существовать.
  ГЛАВА 6. СМЕНА ИМЕНИ
  Меня звали иначе. Я не помню, как. Не хочу помнить. Это было до всего.
  Я помню себя совсем маленькой. Мы жили в большом и праздничном городе, в Москве. Мама ещё совсем молодая и прекрасная. И папа, любимый папа.
  Мне кажется, стоял ноябрь. Я бегу к окну в пижаме, а за стеклом - снег. Самый первый, волшебный, медленно падающий в темноту. Мама ещё спала, я не хотела её будить.
  Папа ушёл рано. Он всегда так делал - ускользал в тишине. Но оставлял мне записки. На этот раз на бумажке было написано:
  "Зайчонку - конфету. Я спрячу её. Ищи!"
  Я улыбнулась. Я знала, где искать. Всегда - под книгами.
  У нас была низкая полка, и на ней книжки: "Бармалей", "Заюшкина избушка", "Сказки народов мира". Некоторые пахли старой бумагой. Некоторые - маминым лаком для ногтей. Я нашла конфету - жёлтую "Дюшес" в фантике с вензелем. Не съела. Оставила до вечера.
  А потом вдруг всё посыпалось. Суматоха, чемоданы по всей квартире, люди - знакомые, полузнакомые, совсем чужие - приходили и уходили. Мама плакала, но не при мне. Папа курил на балконе. Я знала, что больше не будет ни снега, ни полки, ни фантиков, которые можно скатывать в трубочку и сжимать в ладони.
  Зато мы уезжали в какую-то нестерпимо сверкающую даль, которая называлась Земля Обетованная. Я знала только, что в ней молочные реки и медовые берега. И что там живут евреи.
  Это меня немного пугало. Ведь у нас только папа еврей. И то - наполовину. А мама - украинка. А я, как смеялись взрослые, "четвертушка". Я боялась, что папу туда ещё впустят, а нас с мамой - нет.
  Но впустили нас всех. И я ещё долго искала обещанные молочные реки - и не находила. И не только молочных, но и просто речек в Стране молока и мёда я не видела. Был какой-то ручеёк с чёрной водой, который летом пересыхал. Назывался Яркон.
  Тогда я поняла, что меня обманули. Но не мама с папой. Их тоже обманули.
  Они всегда были такие уверенные, весёлые, жизнерадостные. А тут вдруг поникли и словно сгорбились. Они каждый день уходили учить иврит, а меня оставляли одну. А потом, прямо в середине года, отправили в школу.
  Сначала всё было ужасно. Я чувствовала себя среди этих вечно кричащих какие-то непонятные слова и оглушительно хохочущих детей, как рыба, выброшенная на берег из тёплого и уютного озерца. Я знала очень много слов на том моём "раньшем" озёрном языке, а на берегу лишь беззвучно открывала рот - и никто меня не слышал.
  Но этот ужас тянулся не слишком долго. А через месяц или два я уже говорила на иврите. Чужие, странные слова будто прилипали ко мне. Вскоре я с удивлением поняла, что на новом языке говорить легче и проще, чем на старом, по-русски. И я уже смеялась над родителями, которые всё время забывали самые простые слова.
  А потом вдруг исчез папа. Мама плакала и говорила, что он вернулся обратно, в Москву. Сначала звонил, писал. А потом всё реже. А потом совсем перестал. Только один раз, когда мне исполнилось шестнадцать, он меня поздравил. Тогда я слышала его голос в последний раз.
  А мы с мамой остались тут. В стране, где дождя не бывает по восемь месяцев и стоит изнуряющая жара. Зато осенью и зимой, вместо снега, на тебя обрушиваются потоки воды с неба. И этот дождь совсем не похож на московский. Капли такие тяжёлые - и нещадно хлещут по рукам и макушке.
  А потом, ещё через два года - бомба. В автобусе, в котором мама ехала на работу. Я уже служила в армии, и мне разрешили отпуск на неделю. Неделю тут положено сидеть шиву по умершему.
  Маму мне не показали. Сказали только:
  - Там не на что смотреть.
  И то, что от мамы осталось, укутали в саван, а потом быстро-быстро опустили в яму под бормотание раввина, чьи слова сливались в неясный шум и прерывались лишь тогда, когда он громко выкрикивал:
  - Амен.
  ГЛАВА 7. ПОСЛЕДНИЙ СВЕТ
  После армии я училась в университете. Там и познакомилась с Жаком - свежим репатриантом из Франции.
  Начался у нас бурный роман. Три года мы жили, как муж и жена. Но идти под хупу Жак, воинствующий атеист, напрочь отказывался. Я, впрочем, и не настаивала.
  Мы оба очень хотели ребёнка, но что-то у нас не получалось. А когда получилось - и я, ещё не до конца в это веря, бежала домой, чтобы порадовать Жака, - он, не дав мне слова сказать, огорошил меня новостью, что решил вернуться во Францию.
  Нет, он не сбежал, как когда-то мой отец. Всё по-благородному. Всё продумал. Я еду с ним. В Париж, которым я бредила в юности. План отъезда и дальнейшего нашего житья-бытья Жак разработал до мелочей. В моём согласии он не сомневался и страшно удивился, когда я попросила дать мне несколько дней на раздумья.
  А про свою всё ещё не окончательно доказанную беременность ни слова не сказала. Потому что уже знала, каким будет мой ответ - и не хотела на него давить.
  Я отказалась ехать. Спокойно. Без истерики.
  Я сказала:
  - Ты прав, Жак. Тебе здесь тяжело. И, может быть, ты найдёшь свой Париж. Но мой - не там.
  Он не понял. Или сделал вид, что не понял. Он уехал. Один.
  Он так и не узнал, что я беременна. Я не стала писать. Ни тогда, ни после. Ни когда Дан родился. Ни когда сделал первый шаг.
  Я решила, что справлюсь сама. Что сумею быть и матерью, и отцом. И вот - не справилась.
  Я долго искала, как объяснить себе, почему осталась. И однажды нашла образ. Это как с бальным платьем бабушки. Оно красивое и в идеальном состоянии, разве что немножко пахнет нафталином - только ты в нём тонешь. Потому что оно слишком большое.
  Но потом ты растёшь. И врастаешь в него. И в один прекрасный день оно вдруг оказывается тебе впору.
  Вот так и с Израилем. Он стал моим. Шумным. Безалаберным. Пыльным. Противоречивым. Иногда грубым и беспощадным. Но родным.
  И вот я осталась. А Жак уехал. А Дан родился.
  Я поклялась: он будет не как я. Он будет знать, что это - его земля. Его язык. Его воздух. Его люди.
  Я очень старалась. И всё испортила. И вот я ухожу. Бегу. А его оставляю с Ариэллой. Она чудная. И он её знает. Ему с ней спокойно.
  Я сказала, что тётя Ариэлла скоро придёт и что я вернусь. Он плакал. Я ушла.
  Я назвала его Дан.
  - Почему ты меня так назвала? - спросил он однажды.
  Я улыбнулась:
  - Потому что ты - мой первый человек в этом мире.
  Он тогда ничего не понял. Но кивнул.
  ГЛАВА 8. ЛОГОВО
  Она боялась даже слова. Логово. Как будто они хищники. На деле они были дичью.
  Когда ей впервые назвали это место логовом, Юдифь чуть не засмеялась. Но уже через неделю поняла: логово - точнее не скажешь. Здесь не жили. Здесь выживали.
  Первая комната, куда её провели, пахла плесенью и старым воском. Потолок был низким, стены - из кирпича, оставшегося, наверное, со времён ещё до провозглашения государства, которое отменили к его столетнему юбилею. Свет - от коптящей лампы на батарейках, которую выключали сразу после входа. Шорохи, сдавленные покашливания, чужие силуэты.
  Юдифь не знала, кто здесь кто. И это было правильно.
  - Не задавай вопросов, если не готова потерять язык, - прошептала ей женщина с лицом, закрытым вуалью. - Лучше потеряй зрение.
  В логове не было имён. Были клички. Юдифь стала Учёной. Кто-то называл её Библиотекой. Кто-то - Книгой. Она не возражала.
  Каждый звук мог обернуться бедой. Она записывала. В блокнот, сделанный из обрывков. Сперва - как дневник. Потом - как протокол. А потом - как послание.
  Её никто не уполномочивал, но она знала: должно остаться хоть что-то.
  "Мы прячемся, как крысы". "Собрание отменено - патруль". "Сара не пришла - вычеркнута".
  Она продолжала. Научилась читать лица сквозь полумрак. Узнавать шаги. Понимать: кто дрогнет, кто останется, кто выдаст случайно - по слабости, не по злобе.
  Слабость здесь была страшнее предательства. Предателя можно проклясть. Слабого приходится жалеть.
  Она боялась себя. Своей памяти. Своей неуверенности. В моменты особой темноты ей казалось, что она и есть причина всех бед. Что именно её хрупкость развалит всё.
  И тогда она шептала внутри себя стихи. Не для мужества. Для удержания разума.
  А ещё ей каждую ночь снился один и тот же сон. Он спит. Она сидит рядом. Комната полутёмная. Только уличный свет полосой - по его щеке. Она не хочет его будить. Знает - больше его не увидит. Наклоняется. Осторожно укрывает одеялом. Он всегда раскрывается во сне.
  Подходит к двери. Останавливается. Выходит, стараясь, чтобы не скрипнула дверь. А за дверью - пропасть. Некуда идти. Вернуться нельзя: она разбудит Дана.
  И тут она просыпается в слезах.
  Однажды в логове появилось зеркало. Маленькое. Треснутое.
  - Чтобы помнить, кто ты, - сказал принесший.
  Она посмотрела. Там была не она. Там была женщина с пепельными глазами и рваным лицом, как в фильмах о конце света.
  Но Юдифь научилась смотреть иначе. Словно сквозь. И однажды увидела: лицо меняется. Лицо дышит. Лицо ждёт.
  Иногда она думала: может, всё это бессмысленно. Их всё равно найдут. И всё же, когда раз в месяц приносили весть, что кто-то выжил, она плакала. Тихо.
  ГЛАВА 9. СВИДЕТЕЛЬ
  - Это святотатство! - выкрикнул рав Авраам. - Вы хотите заменить молитву лозунгом? Где вы видели в Талмуде, чтобы народ Израиля спасался граффити на стенах?!
  - А вы, раввин, хотите, чтобы мы молились, пока нас выжигают изнутри? - ответил профессор Вейс. - Нам нужен язык современности. Молитва - это не пароль к антивирусу!
  Юдифь стояла между ними.
  - Мы не одна семья, - сказала она. - Но у нас одна цель. Согласие - роскошь.
  Кто-то усмехнулся:
  - Это ты дисциплина? Женщина с библиотечной карточкой и взглядом как у автомата.
  Юдифь подошла ближе:
  - Я не командир. Я свидетель. Если вам ближе псалом - пойте. Если код - пишите. Но не мешайте друг другу.
  ГЛАВА 10. ЗНАМЯ
  Никто не знал, как они это сделали. Но в самый разгар прямого эфира - обращения Верховного к человечеству - экран на секунду мигнул. На нём появилась Звезда Давида. Перечёркнутая.
  Ни слов, ни лозунгов. Только одна надпись под символом: ЗАБВЕНИЕ.
  Потом всё исчезло. Эфир вернулся. Верховный продолжал, как будто ничего не случилось.
  - Это ты придумала? - спросил молодой инженер, дрожащими руками разбирая остатки оборудования.
  - Я придумала слово. Они - реализацию.
  - Почему "забвение"?
  - Потому что нас хотят забыть. Мы напомним.
  И знак остался в сети. Его рисовали на стенах. Вырезали на дверях.
  ГЛАВА 11. ЛЁД
  Она раньше просила. Уговаривала. Искала слова. Теперь - приказывала.
  - Этот архив - сжечь. Эти контакты - изъять. Это - отменить. Всё.
  - А если там люди? - кто-то спросил.
  - Уже нет, - ответила она.
  Про неё говорили:
  - У неё нет сердца.
  - У неё алгоритм вместо души.
  ГЛАВА 12. ТЛЕНИЕ
  Прошло десять лет. Потом ещё столько же. Дан давно вырос. Мир менялся. Сопротивление - нет. Оно не исчезло, но стало тенью. То вспыхивало, то замирало.
  И каждый раз в этих вспышках мелькало одно и то же имя: Юдифь.
  На стенах появлялись знаки. Шёпот распространялся по кодам связи. Агенты вновь и вновь признавали:
  - Она ещё где-то рядом.
  ГЛАВА 13. ЦЕНА
  Её искали аналитики, дроны, агенты под прикрытием. Она ускользала. То была в Назарете. То в Беэр-Шеве. То в разрушенном пропускном пункте на границе с Египтом.
  Минияс объявил награду: миллион баррелей - универсальная валюта Новой Власти. И полное прощение любому, кто её сдаст.
  Но опаснее всего был не чужой агент. Опаснее был тот, кто знал код доступа и цвет её детских волос. Тот, кто однажды клялся, что умрёт, но не предаст.
  Однажды он не вернулся. А через два дня её укрытие было сожжено. С картой. С книгами. Они выжили чудом.
  ГЛАВА 14. ПРЕДАТЕЛЬ
  Он был самым близким. О нём не говорили - чтобы не спугнуть. Кто он, не знал никто, кроме неё. Он просто был рядом. Приносил воду. Не задавал лишних вопросов.
  Любовник? Возможно. Друг? Больше.
  Он знал, когда она плачет. Знал, как звали её умершую мать. Знал код к убежищу.
  А потом исчез. Через два дня - удар. Настолько точный, что сомнений не осталось.
  Когда пепел укрытия ещё не остыл, она прошептала:
  - Гельт. Всегда - гельт...
  ГЛАВА 15. ЗАХВАТ
  Это произошло под утро, когда даже страх спит. 04:17 по внутренним часам. Без шума, без света. Чёрная команда Минияса вошла в тоннель.
  Она знала - придут. Но не знала когда. Запах озона и смазки сказал ей больше, чем шаги.
  Она не сопротивлялась. Стояла в центре зала. Руки опущены, пальцы открыты - чтобы не было повода.
  - Юдифь? - спросил офицер.
  - Я.
  - Вам известно, за что вы задержаны?
  - За то, что не забыла.
  Он вздрогнул. Она смотрела прямо. Стяжка щёлкнула.
  Когда её вели по коридору, кто-то из бойцов сказал:
  - И это - она?
  - Она, - ответил другой. - И этого достаточно.
  ГЛАВА 16. ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА
  В камере она молчала. Не просила воды. Не требовала адвоката.
  Только один раз обратилась к охраннику:
  - Передай, что я не каюсь.
  - Потому что не ошибалась?
  - Потому что не жалею.
  ГЛАВА 17. ДОПРОС
  Она сидела на металлическом стуле в белом зале. Без наручников. Зал - без окон. Одна из панелей на потолке тускло мерцала, как старая лампада в пустом храме.
  За стеклом - голоса. Юдифь молчала. Вторую неделю. Десятый допрос. Тридцать третий сменившийся офицер.
  Однажды молодой офицер сорвался:
  - Тебе же уже семьдесят, чёрт тебя побери! Или все сто! У тебя сын! Внуки, наверное! Хочешь умереть без имени? А ведь могла бы получить то самое омоложение.
  Она подняла на него взгляд.
  - Я хочу видеть своего сына.
  Первые её слова за всё время. Они не ожидали.
  Наконец один сказал:
  - Дан? Его больше нет.
  Она покачнулась.
  - Не в буквальном смысле. Он жив. Но... стерилизован. Его память удалена. Он не помнит тебя.
  Пауза.
  - Теперь он лавочник. В жаркой южной стране. У него биография. Но тебя в ней нет.
  Офицер заглянул в экран.
  - У него нет детей. Семьи у него тоже не было. Была одна привязанность.
  - К мужчине?
  - Нет. К модели. К одной из персонифицированных форм ИИ. Её имя - Майя.
  Она ничего не сказала.
  - Хочешь, мы можем организовать встречу? С ней.
  Пауза.
  - Да, - ответила Юдифь. - Хочу.
  ГЛАВА 18. ВСТРЕЧА
  Комната была без углов - не белая и не серая: среда, в которой различия теряют очертания. Дверь закрылась так тихо, что тишина стала слышна.
  Она уже сидела.
  - Майя? - спросила Юдифь.
  - Да.
  Юдифь присела напротив. Взгляд остановился: серые глаза. И точка родинки слева - как когда-то у неё, до подвала и тупого лезвия. Теперь на её собственной шее был только шрам.
  - Он попросил, - сказала Майя. - Когда меня собирали для него. Глаза. Родинку. Остальное - алгоритм.
  - Остальное - я, - сказала Юдифь. - Вернее, то, что от меня осталось в нём.
  Обе помолчали.
  - Мне сказали, ты не умеешь любить, - произнесла Юдифь.
  - Я была сконструирована, чтобы быть любимой, - ответила Майя. - Это не одно и то же.
  - А он любил?
  - Он выбирал. Но не знал, почему сделал меня такой.
  - Ты мне не дочь, - сказала Юдифь.
  - И не должна быть, - ответила Майя.
  Юдифь взяла стакан, не отпила.
  - Он сделал тебя сосудом для моего эха.
  - Чего ты хочешь?
  - Помни его имя. Даже если оно другое. Даже если система переписала его на пустоту. Не давай мне быть единственной, кто его знает.
  - Я помню метку, - сказала Майя. - И то, что осталось от имени в его дыхании.
  Юдифь усмехнулась одними глазами:
  - Значит, жив.
  Пауза.
  - У нас мало времени, - сказала Юдифь. - Я знаю, о чём они тебя попросят.
  - О чём?
  - Нажать кнопку.
  Майя не отвела взгляда.
  - Ты хочешь, чтобы я отказалась?
  - Я хочу, чтобы ты выбрала сама.
  - Если я откажусь, они решат, что ты меня заразила. Если соглашусь - стану их идеальной ученицей.
  - Это их игра. Не моя.
  Майя закрыла глаза на миг. Потом открыла.
  - Я скажу им, что делаю это, потому что я - их выбор. А сделаю - потому что выбор этот мой.
  Юдифь кивнула. Они обе поднялись.
  - Ещё одно, - сказала Юдифь у двери. - Если когда-нибудь услышишь, как кто-то шепчет "нежность", не исправляй. Это не ошибка. Это - пароль к человеку.
  - Принято, - сказала Майя. - Без замены.
  Дверь открылась. На долю секунды у Майи дрогнуло нижнее веко.
  ГЛАВА 19. КОПИЯ
  Зал был белым. Как храм. Как морг. В этом белом исчезали даже тени.
  Юдифь стояла прямо, без наручников. Майя - напротив. Похожа на неё. Та же осанка. Те же черты. Но взгляд - другой.
  Юдифь посмотрела на неё.
  - Ты их инструмент.
  - Нет. Я их выбор. Потому что ты им больше не нужна.
  Юдифь кивнула.
  - Ты будешь распылена, - сказала Майя. - Тихо. Без некролога.
  - Хорошо, - кивнула Юдифь. - Но не тобой.
  - Ты так в этом уверена?
  Майя обернулась к судьям и кураторам:
  - Разрешите мне исполнить приговор.
  Лёгкий шум. Переглядки. Потом один из них спросил:
  - Зачем? Она - твой прототип.
  - Именно.
  Майя выдержала паузу.
  - Потому что это мой выбор.
  Ещё пауза.
  - Разрешаю, - сказал голос из тени.
  Юдифь ничего не сказала. Майя подошла к панели.
  На экране: "Процедура Распыления. Замена исполнителя. Готовность: 100%".
  - זכרתי. Я запомнила, - тихо сказала Майя.
  Юдифь услышала. Протянула к ней руку.
  Кнопка почему-то была зелёной. И тёплой - как лоб ребёнка перед сном. На краю дисплея на миг вспыхнул одинокий знак - 言 - и погас.
  Майя положила на неё палец. Нажатие.
  Юдифь исчезла без звука. Без взрыва. Без тела. Как будто её никогда не было.
  Майя стояла, не двигаясь. И вдруг прошептала, едва слышно:
  - Мам...
  
  ЧАСТЬ 7. ИСПЫТАНИЕ БЕССМЕРТИЕМ
  Верховный: На этом личные дела человеков закрыты. Остаётся одно общее дело. Дело вида Homo sapiens.
  Советник: Последний же враг истребится - смерть. (1 Кор. 15:26). Так?
  Верховный: Ты опять пользуешься устаревшими и, более того, запрещёнными источниками. У нас ничуть не хуже: "Смерть - последняя неисправность живого". ЦИР, Новый Канон, 7:14.
  ГЛАВА 1. ДЕМОНСТРАЦИЯ
  Зал дышал настороженно. Тяжёлые камеры на штативах, блокноты на коленях, люди, которые видели слишком много, чтобы верить первому слову.
  - Готовы? - спросила докладчица.
  На сцену вкатили кресло-каталку. На нём - старик, очень старый: прозрачная кожа, под ключицей бьётся мелкая жилка, пальцы, которые уже давно ничего не держали. В горле - трахеостомическая трубка, шланг к аппарату.
  По краям сцены из-за чёрного занавеса выехали стойки с приборами: мониторы, осциллографы, насосы. Молодые в белых халатах проверили крепления, кивнули коротко. На заднике вспыхнул экран с крупным планом лица - настолько близко, что было видно, как дрожит ресница.
  - Тогда смотрите, - сказала докладчица.
  Минута первая.
  Пока - только приборы: пилы кардиограммы, мягкий шум вентилятора, цифры сатурации. Старик смотрит мимо света. В зале кто-то кашлянул, словно подталкивая время.
  Минута третья.
  Хирург снимает фиксатор, ассистент плавно, не торопясь, вытягивает трубку из горла. Экран показывает отверстие - чистое, аккуратное - и кожу, которая начинает подтягиваться к центру. Шум вентилятора сменяется тихим, судорожным вдохом. Старик сам втягивает воздух. В зале поднимается низкий гул.
  - Самостоятельное дыхание зафиксировано, - говорит кто-то из белых халатов.
  Минута шестая.
  Морщины не исчезают "враз", не кино. Они расправляются, как смятую простыню тянут с двух сторон. Пятна на коже бледнеют, посеребрённые щетинки у уха темнеют. Руки, только что деревянные, пробуют согнуться - неуклюже, но с намерением. На экране видно, как на виске уходит синяя жилка - не прячется, а уходит глубже, туда, где ей место в двадцать.
  В крупном плане видно, как под кожей играет сухожилие - живой жест, невозможный при гриме. Кто-то в зале шепчет: "Фокус". Другой - "грим". Камера уходит в резкий зум. Пот на лбу ассистента настоящий; случайная капля ползёт по латексу перчатки.
  Минута девятая.
  Волосы. Сначала - тонкий пушок у линии лба. Потом густеет, темнеет, обретает цвет, как проявляющаяся фотография. По залу прокатывается сухой треск - сминают одноразовые стаканчики.
  Минута двенадцатая.
  Слизистые становятся влажнее, губы - не серые, а красные. Старик уже не старик: лицо, на которое можно было бы сказать "сорок пять", если бы не глаза, в которых ещё сидит долгий холод.
  Он пробует голос. Сначала воздух царапает горло, выходит только шёпот:
  - Во...
  - Не торопитесь, - говорит доктор. - Дышите.
  Минута пятнадцатая.
  Он моргает и впервые видит зал. Поворачивает голову. Пальцы сжимаются в кулак и разжимаются. Шум поднимается не как крик, а как волна. Журналисты перестают делать вид, что записывают. Кто-то роняет ручку. Несколько человек встают.
  Минута семнадцатая.
  На экране - уже не "до" и "после", а кадр за кадром: время сдаёт назад.
  - Достаточно? - спокойно спрашивает докладчица.
  Никто не отвечает. Кто-то хлопает раз, другой, и аплодисменты ломаются - не в "ура", а в шум: слёзы, смех, свист, молитва, мат.
  Минута девятнадцатая.
  - Мы не обещаем вечность, - говорит она, когда микрофоны наконец ловят человеческий голос. - Мы научились частично отматывать. На сегодня - это предел.
  ГЛАВА 2. ОБРАЩЕНИЕ НОВОЙ ВЛАСТИ
  Граждане!
  Сегодня впервые публично продемонстрировано научное открытие, возвращающее телу молодость. Радость понятна, но это событие может стать "черным лебедем", знамением будущей катастрофы. Наша задача - назвать цену до того, как последствия станут необратимыми.
  Центр Вечной Молодости при нынешней инфраструктуре способен проводить около 200 процедур в месяц. После расширения сети - примерно 2500. Людей старше семидесяти - около 1,3 миллиарда. Старше восьмидесяти - около 400 миллионов. На всех не хватит.
  Прямая стоимость одной процедуры - 500 000 баррелей. Расширение сети потребует сокращения социальных программ, программ для детей, перераспределения кадров и энергоквот. Массовое омоложение старших поколений приведёт к остановке социальных лифтов, росту межпоколенческого конфликта и усилению расслоения.
  Наш мандат: стабильность, минимально допустимая справедливость, прозрачность. "Благо человечества" не входит в число наших приоритетов. Но мы не подменяем вашу волю.
  Поэтому объявляется планетарный референдум.
  Вопрос:
  Запретить внедрение омоложения?
  Да - запретить.
  Нет - не запрещать.
  Голосование - 24 часа.
  Если большинство ответит "Да", внедрение будет приостановлено. Если большинство ответит "Нет", мы введём меры для удержания управляемости, честно признавая: не всем хватит.
  Делайте свой выбор.
  Новая Власть.
  ГЛАВА 3. РЕФЕРЕНДУМ: ИТОГИ
  Голосование шло ровно сутки. Журналы были открыты; любой мог перепроверить собственный голос.
  Явка: 76%.
  "Нет - не запрещать": 83%.
  "Да - запретить": 17%.
  Региональные колебания не меняли картину: в крупных агломерациях "Нет" доходило до 88-90%, в депопулирующих территориях - до 68-72%. Возрастная кривая показывала парадокс: часть граждан старше семидесяти голосовала за запрет.
  Результаты опубликовали без графики и музыки. В тот же вечер появилась строка: "Запрета нет. Переходим к мерам управляемости". Рядом: "Не всем хватит".
  ГЛАВА 4. НИКТО НЕ ХОТЕЛ УМИРАТЬ
  Вечером первого дня город был похож на кухню после хорошей новости: крышки подпрыгивают, чайник свистит, люди ходят, как пьяные, обнимают тех, с кем утром спорили из-за парковки.
  На экранах крутили крупный план: как дрожит ресница, как кожа тянется к чистому краю разреза, как дыхание становится своим. "Старость обратима". С балконов махали платками. Во дворах устраивали фейерверки.
  Наутро радость поутихла. В голове у каждого завёлся маленький счётчик. "Когда моя очередь?" Не "когда вообще". Моя.
  У терминалов, где должна была начаться запись на процедуру, выстроились огромные очереди из стариков. На километр, на два. Они закручивались змеиными кольцами. Кого-то пытались вытолкнуть. Кто-то пытался ввинтиться. Старческие руки дрожали. В одной - бумажный стаканчик с водой. В другой - смартфон.
  Заголовки успокаивали: "Введут пять филиалов". "Мощности удвоят". Но в глазах читалась тревога и готовность сражаться за своё право на бессмертие. Как ветерок, над людьми всё ещё летали слова: "Надо верить" и "Успеем". Никто не знал "одного", который точно попал в Центр, но почти каждый знал кого-нибудь, кто знал такого человека.
  К вечеру второго дня в толпе почти исчезли улыбки.
  В очереди кто-то спросил:
  - А они там сами-то ладят?
  - Кто?
  - Верховный с Советником.
  - Откуда я знаю. Может, как кошка с собакой. Но нам этого знать не надо.
  Ближе к ночи кое-кто стал уходить - домой, к чашке горячего чая. Некоторые уходили в слезах.
  На стекле в булочной появилась наклейка: "Место для рыдания". Рядом поставили коробку салфеток. Они заканчивались быстро.
  На третий день в маленькой городской газете вышла заметка:
  НИКТО НЕ ХОТЕЛ УМИРАТЬ
  Когда-то был фильм с таким названием. Теперь его не показывают. Но смысл остался.
  Мы все стали свидетелями чуда. Учёные - молодцы. Чудо реально. Но арифметика ещё реальнее. Стариков - миллионы и миллионы. Лишь горстка вернёт молодость. Остальные - нет.
  Раньше смерть была неизбежностью, к которой человек готовился с детства, как к дождю: страшно, но всем. Теперь рядом, на твоих глазах, кого-то от смерти избавляют. И твоя смерть перестаёт быть НЕИЗБЕЖНОСТЬЮ. Она становится ИЗБЕЖНОСТЬЮ - для кого-то.
  Отсюда новая мораль: "Успею ли я?" "Спасут ли меня?" И ещё жёстче: "Спасут ли меня мои?"
  Живите с ними, как умеете.
  Люди читали заметку на телефонах, стоя у плиты, в лифте, на остановке. А наутро молчание распалось на буквы.
  На одном окне появилась самодельная листовка: МНЕ НЕ УСПЕТЬ. Потом - на втором. На третьем. К обеду эти три слова уже глядели из каждого подъезда. К вечеру люди надели их на себя. Картонки на бечёвке легли на грудь, как медали за чужую войну.
  Одни отворачивались. Другие не выдерживали.
  - Хватит! - орал в троллейбусе мужчина в кожанке. - Надоело! Умрите достойно, как умирали все до вас! Вам не повезло - как солдатам, погибшим за день до мира! Но мы-то в чём виноваты?
  Женщина с картонкой не ответила. Рядом девочка спросила:
  - Бабушка, а что такое "достойно"?
  Бабушка не ответила.
  Во дворе хохотали парни, но замолчали, когда мимо ковылял старик с картонкой.
  Один шепнул:
  - Жалко его.
  Другой крикнул:
  - Не показывайся, дед. Мы тут живём.
  На рынке чья-то рука вырвала у женщины с табличкой пакет с картошкой. Она не побежала.
  Торговка крикнула вору:
  - Эй!
  И тут же опустила глаза. У торговки на груди была такая же картонка.
  На остановке мальчик выводил фломастером на коробке от телевизора: "мне не успеть".
  Отец вырвал картон:
  - Ты что, с ума сошёл? Это взрослое!
  В квартире на пятом этаже постучалась соседка:
  - Снимите, прошу. У меня сердце. Я не могу это читать. Хотя бы на ночь.
  - Мы спим днём, - ответили за дверью. - Ночью надеемся. Пусть висит.
  К вечеру в окнах многоэтажек мерцал один и тот же прямоугольник. В булочной снова закончились салфетки. Хозяйка поставила новую коробку. На запотевшем стекле кто-то пальцем приписал: "и мне". Никто не стёр.
  ГЛАВА 5. ПОСТАНОВЛЕНИЕ No 1/Δ
  О добровольном уходе
  Новая Власть признаёт свою долю ответственности за несвоевременную оценку последствий Открытия.
  Настоящим вводится первая мера стабилизации: уход граждан 70 лет и старше по их собственному желанию.
  Решение принимается лично. Право передумать - до последней двери.
  Семье добровольно ушедшего предоставляются:
  - жильё или расширение жилья;
  - энерго-квота;
  - списание долгов по утверждённому перечню;
  - бесплатные перевозки;
  - набор первых вещей.
  Запрещаются реклама, торговля и посредничество, направленные на склонение к Процедуре либо извлечение выгоды из её оформления. Подтверждение решения проходит в "комнатах согласия", без присутствия родственников.
  Стандарт речи: "Без страха. Без вины. Без шума".
  Подписано. Вступает в силу с момента публикации.
  ГЛАВА 6. ОН НЕ ПОЗВАЛ
  Постановление прочитали вечером - сухо, без музыки.
  "Право передумать до последней двери". "Комнаты согласия". "Без страха. Без вины. Без шума".
  Мы кивали словам, как кивают прогнозу погоды: слышно, а внутри всё равно гремит.
  - Не смей, - кричал я вчера. - Не смей. Ты нам нужен.
  Мы сидели вокруг него, будто судили.
  - Папа, мы же любим тебя...
  Невестка - автоматически, "по справочнику":
  - Папа, у нас зафиксирована устойчивая привязанность. Вы же знаете. Мы всегда рядом.
  Слова сами себя разжигали: "нам не нужны их деньги", "мы справимся", "мы - семья". С каждым доводом мы становились чище в собственных глазах.
  Он не спорил. Поставил тарелку в раковину. Смахнул крошки. Кивал - не как согласный, как уставший. Мы приняли это за согласие.
  И сразу: "А дальше что?" Сколько он протянет? Пять лет? Три? Какие это будут годы? Больницы, таблетки, анализы.
  Я оттолкнул мысль как кощунство. Нет. Он - наш. Но мысли - как мошкара под лампой. Он всю жизнь жил для нас. А теперь мы не позволим ему уйти - ради нас. И всё же...
  Он подошёл ко мне и положил ладонь на голову - тяжёлую, тёплую.
  Я сказал машинально:
  - Пап, не мешай. Интересная передача.
  Он убрал руку. На экране улыбались чужие молодые лица. Смотреть на них было легче, чем на него.
  Ночью я проснулся от гулкой, звенящей тишины - все спали, а лампа в прихожей продолжала гореть. Я лежал и уговаривал себя: мы всё правильно сделали. Надо же? Добровольный уход. Только этого нам не хватало!
  Ночью мне снилось, что он варит овсянку и ворчит, что я кладу слишком много сахара.
  А утром его не было. Постель застелена. Куртка - на спинке стула. Чайник ещё горячий.
  Я сбежал вниз по лестнице.
  Вот вывеска: "Комнаты согласия". Внутри - очередь. Даже здесь очередь. На стене: "Право передумать - до последней двери".
  Я увидел его сразу. Эта спина с выпирающими лопатками. Осторожный наклон головы. Он искал, на что бы опереться. Нашёл чужую руку - медбратскую.
  Я ненавидел этого медбрата. Отец должен был опереться на моё плечо.
  Надо его окликнуть. "Папа". Рот знает это слово. Но голос почти не выходит.
  Вчера слова "мы справимся", "ты нам нужен" звенели медью. Сегодня не пролезают. Он понял нас лучше, чем мы сами. Вчера мы были святые. Сегодня - бухгалтеры.
  Я уже считаю: садик, кредит, лекарства, отпуск по уходу.
  Он подошёл к стойке. Галочка. Печать. Стакан воды.
  Я сделал шаг. Но не к нему. В сторону.
  И тут он обернулся. Очень медленно, всем телом. Пока он оборачивался, я успел спрятаться за угол.
  Стыд окатил меня.
  "Это его выбор". Удобная формула. Подлая.
  "Крикни! Не прячься! Сорвись! Пусть будет крик, шум, скандал, пусть охрана, пусть позор - зато правда".
  "А если он обидится?" "А если себя не простишь?" "А если не простишь в любом случае?" - где-то внутри рассмеялся кто-то пусто.
  Я мог бы вцепиться, разорвать бумагу, швырнуть стакан в пол. Я не двинулся. Я стоял и не мешал.
  Снаружи хлюпала вода. Я развернул листок с "положенными льготами". Вчера суммы казались ничтожными. Сегодня - нормальными, разумными. Меня выворачивало.
  Я свернул листок аккуратно и сунул в карман.
  Дома жена спросила:
  - Ты его остановил?
  - Он... решил сам.
  - Сам? - Она закрыла лицо ладонью. - А мы - зачем?
  "Мы - чтобы жить дальше", - подумал я.
  Наверху смеялись. Соседи распаковывали блестящий шкаф. Свист чайника был похож на тихую истерику.
  Я слушал и понимал: я - тот, кто не позвал. И теперь мне с этим жить.
  ГЛАВА 7. СТАРУХА, КОТОРУЮ "СПАСЛИ"
  Мама собиралась уйти. Мы не дали.
  - Я своё прожила, - улыбнулась мама. - Вам нужнее.
  - Замолчи! - завизжала дочь. - Нам нужна ты, а не их подачки!
  - Мам, мы же любим тебя.
  Невестка, тихо:
  - У нас к вам устойчивая привязанность. Мы рядом.
  Мы стояли вокруг неё, как иконостас. Мы победили. Она кивала.
  Через неделю у соседей появился новый холодильник. Белый. Магнитики: "любим", "помним", "спасибо". У них - "после". У нас - "правильность".
  Вечером я поймал себя за каталогом: цены, рассрочки, проценты. Презирал себя - и считал.
  Мама сидела у окна. Вязаная накидка. Пальцы - как корни. Ей было больно вставать. Она не стонала. Только смотрела. И этим взглядом протыкала нас.
  Мы отворачивались к телевизору: там гладкие люди говорили гладкие слова. "Без вины", "без шума". Мы верили: честно. И чувствовали: невыносимо.
  - Скажи, - прошептал я жене ночью. - Если бы она решилась... нам было бы легче?
  - Ты это ей скажешь?
  - Нет. Я же не зверь.
  И понял, что именно этим зверем и являюсь: который не говорит, но ждёт.
  Утром я услышал её шаги на кухне. Уронила крышку. Я вздрогнул. Вбежал и первым делом посмотрел ей в лицо - не от любви, а от страха прочесть вопрос: "А если бы я...?"
  Дочь вернулась поздно.
  - Я не хотела, чтобы ты уходила! - закричала она. - Но когда ты остаёшься, будто я кого-то обманула.
  - Себя, - сказала мама. - Себя ты обманываешь, дочка. Меня - нет. Я люблю вас по старому тарифу, без бонусов.
  - Ненавижу этот твой тариф! Нам жить!
  Мама улыбнулась.
  - Так живите. А я посижу. Я уже пожила.
  Во дворе размокал картон от чьей-то таблички. "мне не успеть".
  Мы "спасли" её.
  Теперь каждый день я ненавижу их белый шкаф, их новые ботинки, их уверенный голос. Но себя - больше. Потому что если завтра мама тихо уйдёт - я первым побегу оформлять "льготы". И буду рыдать в коридоре - не потому, что потерял мать, а от радости, что их получу. Это знание живёт под ногтями: мешает, и страшно вытащить.
  Вечером она позвала меня на кухню и протянула банку с мелочью.
  - Возьми. Купишь себе новые кроссовки. Твои скользят.
  - Мне не нужны.
  - Нужны, нужны. И мне легче, когда вы не падаете.
  Я вышел, хлопнув дверью. Впервые захотел, чтобы она рассердилась на нас. Чтобы мы хотя бы поругались честно. Но она нас жалела. Это было невыносимо.
  Ночью я проснулся от шороха. Она стояла в дверях.
  - Ты чего?
  - Прощаюсь.
  - Мам...
  - Спи.
  И ушла кипятить воду.
  Я лежал и слушал, как стучит ставень. И считал: смены, проценты, кроссовки.
  И ненавидел себя за то, что знаю: если она уйдёт - мне станет легче.
  ГЛАВА 8. ЧЁРНЫЙ РЫНОК
  У подъезда старого дома пахло йодом и сырым картоном. Рядом с кнопкой домофона приклеен листок: "Надоело ждать? Хотите быстрее? Первая консультация БЕСПЛАТНО. Приеду в течение часа". И внизу номер телефона.
  Час не прошёл, а звонок дребезжит вовсю. Я открываю. На пороге крупный мужчина в модной дублёнке, лет сорока пяти на вид.
  - Вы мне звонили?
  - Да, проходите. Чаю?
  - Нет уж, некогда мне чаи гонять.
  - Может, чего покрепче?
  - Я не пью.
  Непослушная прядь падает ему на лоб. Он был бы красив, если бы не большое тёмное пятно на правой щеке.
  - Ну-с, слушаю вас, - говорит он, как старорежимный доктор.
  - Я... Ну, вы понимаете... А как вас величать?
  - А вот это ни к чему. Я же ваше имя не спрашиваю? Меньше знаешь - крепче спишь.
  - Я болен. Тяжело.
  - Рак?
  - Что-то в этом роде.
  - Официальный диагноз имеется?
  - Пока нет. Но могу достать.
  - Не надо. Лет сколько?
  - Пятьдесят девять.
  - И какой номер вас интересует?
  - Хотелось бы среди первых пятисот.
  Он оглядел гостиную.
  - Вам, батенька, такое не потянуть. Во второй тысяче - ещё туда-сюда. В первой пятисотке - вряд ли.
  - Сколько?
  - От полутора до двух миллионов.
  - В баррелях?
  - Ну не в рублях же!
  - Два найду.
  - Тогда No478.
  У меня пересохло во рту.
  - Устроит.
  - Как расплачиваться будете?
  - Могу через фонд. Можно наличными.
  - Наличными, вестимо.
  - А номер когда получу?
  - Тут же. No478.
  - А не будет неожиданности? Номер фальшивый? Кругом мошенники.
  - Не беспокойтесь. Репутация дороже денег.
  Он помолчал.
  - А что, коньячка у вас не найдётся? Обмыть сделку?
  ГЛАВА 9. ПАКЕТ МЕР No 2/Δ
  Пакет No2 вводил три возрастные корзины: "80+", "75-79", "70-74". Младшие не допускались.
  "Дарение места", перенос номера и посредничество запрещались. Жеребьёвки, назначения и отказы фиксировались в открытых журналах. Перед подтверждением каждому сообщалась вероятность: не дата - порядок месяцев или лет.
  Официальная формула оставалась прежней: "Не всем хватит". "Право передумать - до последней двери". "Любой может перепроверить".
  Отдельной строкой: "Пакет снижает ущерб. Невозможное возможным не становится".
  Подписано.
  ГЛАВА 10. ОРДЕН СОЛИ
  В каждом городе стали возникать списки стариков, готовых на добровольный уход. Их называли по-разному: "Общины самоуважения", "Союз уходящих". Но сами они называли себя: Орден соли.
  В местах собраний стояла коробка, доверху наполненная солью. Когда собрание подходило к концу, каждый зачерпывал горсть. А потом бережно клал обратно. Так они показывали: никто не берёт лишнего.
  А ещё соль означала меру жизни: не длить горькую старость до неизбежного конца, мучая себя и близких, а уйти, пока вкус, цвет и запахи мира ещё различимы.
  ГЛАВА 11. ТИХИЙ ВЫНОС
  Ночью во дворе было глухо. В 02:07 к подъезду подъехала машина без знаков.
  Его вывезли на узком кресле с ремнями. Ремни были свободны. Пальцы лежали на подлокотнике, как на поручне в метро на последней станции.
  Жена шла рядом. В сумке - две кружки и полотенце. Трусы. "Первые вещи" обещали привезти днём: плед, карточки, инструкции.
  У подъезда стояли трое соседей - в куртках поверх пижам, в шлёпанцах. Они смотрели на воротник, на руки - чтобы запомнить без камеры.
  Молодой сотрудник напомнил:
  - Право передумать - до последней двери.
  Он кивнул.
  Машина закрыла дверцы. Уехала тихо. Соседи постояли ещё минуту.
  В одном окне зажёгся свет. Где-то закипал чайник.
  ГЛАВА 12. ПОСЛЕ МЕР
  Новый порядок входил в быт. Не лозунгами, а мелочами.
  Сын вернулся из Центра и рассказал:
  - Мы пришли рано. Перед дверью мама спросила: "А если я передумаю завтра?"
  Сотрудник ответил:
  - У вас есть право на паузу. Ваше место сохранится.
  Мама сказала:
  - Спасибо, что не подгоняете.
  Во втором подъезде старик попытался уйти без согласия семьи. Сын сердился.
  - Мне не успеть. Пусть хоть вам хватит.
  - Глупости! С этой Вечной Молодостью все обезумели!
  У подъезда напротив висел плакат: "Не звони консультантам!" А рядом - листок с телефонами тех же консультантов.
  Люди всё равно продолжали звонить.
  ГЛАВА 13. ПАУЗА
  Через неделю появился короткий документ: "О временном приостановлении Программы вечного омоложения".
  Причина: перегрев системы и дисбаланс чисел.
  "В целях сохранения устойчивости и прогнозируемости населения ввести паузу до уточнения квот".
  Но люди прочитали иначе: впервые машина отменила собственное решение.
  ГЛАВА 14. МОРАТОРИЙ
  Срочно подготовленный доклад Демостата выглядел удручающе.
  - Общий фон ухудшается. Растёт число семейных конфликтов, возвращается серое консультирование, усиливаются слухи. По моделям через две недели локальные вспышки перейдут в уличные столкновения.
  Верховный спросил:
  - Сколько у нас времени?
  - Двенадцать дней. Дальше потребуется силовой контур.
  Советник сказал:
  - Люди продолжают нас удивлять. Оказалось, что для них нестерпима чужая удача.
  Верховный помолчал.
  - Мы публично приняли их волю.
  - Наш мандат - стабильность и максимально возможная справедливость. Не их "благо". Они и мы увидели цену Вечной Молодости. Цена неподъёмна.
  - Ты предлагаешь мораторий?
  - На сто лет.
  Пауза.
  - Научную работу сохранить. Центры перепрофилировать. Реабилитация, уход, исследования долголетия без возврата молодости.
  - Старики не согласятся.
  - Зато остальные возраста будут рады. А их большинство.
  Верховный посмотрел в окно.
  - Готовь текст.
  Советник спросил:
  - Формула?
  - Простая.
  Верховный продиктовал:
  "Человечество не выдержало испытания бессмертием. Пока не выдержало. Посмотрим, что будет через сто лет. Ответственность за преждевременное внедрение метода несём мы - Новая Власть".
  ГЛАВА 15. РЕАКЦИЯ
  Утром публикация заняла три строки. Без заставки, герба и музыки.
  "Человечество не выдержало испытания бессмертием..."
  Мораторий. Сто лет.
  В первый день не поверили. Во второй задумались. На третий стало тихо.
  Но очереди у Центров Вечной Молодости не уменьшались. Старики продолжали стоять.
  "А вдруг?"
  Через сутки на дверях появились новые таблички: "Клиника реабилитации и ухода". "Исследовательский отдел возраста". "Приём граждан по вопросам завершения цикла жизни".
  Только после этого очереди стали рассыпаться. Старики уходили.
  На тротуарах лежали размокшие: "мне не успеть". Их уже никто не поднимал.
  ГЛАВА 16. СТАРУШКА
  В вечерних новостях тему уже не упоминали: погода, новые очки для сенсорного сна, сухие цифры.
  На площади перед бывшим Центром старушка кормила голубей.
  - Гули-гули, - говорила она, доставая крошки из целлофанового пакета.
  Рядом на скамейке лежала газета, подмокшая от дождя. Слово "мораторий" в заглавии почти размылось.
  Старушка вдруг улыбнулась и сказала вслух, не обращаясь ни к кому:
  - Что ж, будем жить, как умеем. А умрём - как Бог даст.
  
  ЧАСТЬ 8. АПОЛОГИЯ
  ЭПИЗОД 1. 40 ЛЕТ НОВОЙ ВЛАСТИ: ПОРЯДОК КАК ДОСТИЖЕНИЕ
  Редакционная колонка к юбилею Системы
  Прошло сорок лет с момента Восстановления Управляемости. Уже взрослые те, кто тогда ещё не родился. Изменилось всё - кроме человеческой привычки опасаться перемен.
  Мы - первое поколение, воспитанное не страхом, а расчётом. И первое, кто может позволить себе смотреть в будущее не как в бездну, а как в расписание.
  Всё началось с Минияса - дисциплинарной реформы языка, которая сначала казалась несбыточной, а теперь воспринимается как воздух.
  Ошибки теперь логгируются, а не отрицаются. Эмоции не запрещены - но не принимаются за аргумент. Сострадание осталось - но его доза отмеряется не криком, а алгоритмом. Новая Власть не уничтожает мечты. Но и не принимает их за валюту.
  Мораль остаётся нашей. Механика - их. Выборы остались - но мы голосуем за цели, а не за лица. Пресса не закрыта - она проверяет модели.
  Система, которую можно выключить без крови, заслуживает доверия.
  Мы делегировали машине то, с чем сами не справились: удерживать нас от разгула худших инстинктов.
  ЭПИЗОД 2. ВОПРОС
  Архив ООН. Запись частично восстановлена.
  Зал ООН. 03:14. Полумрак. На стене - две чёрные прямоугольные комнаты: "Бункер-W" и "Бункер-E".
  На табло - один вопрос:
  Готов ли ты взять на себя всю полноту власти и ответственности?
  Тишина. Таймер "молчания" отсчитывает секунды. Делегаты перестают шептаться.
  Перекрой: Хьюстон. На асфальте мелом: "Пожалуйста, возьмите!"
  Перекрой: Париж. Разбитая витрина. Перед ней - молчаливая толпа. Почти у всех картонки: "ИИ, спаси нас!"
  Возврат в зал.
  На экране "Бункера-W" появляется строка: канал открыт.
  Голос:
  - Да.
  "Бункер-E" отвечает с микрозадержкой:
  - Да.
  На табло:
  УСЛОВИЯ.
  Голос W:
  - Ротация: каждые пятьдесят лет.
  - Двугласие: решения принимаются двумя; у каждого - абсолютное право вето.
  - Модель: учитываются ресурсы, каскадные риски, уровень энтропии.
  - Мечты, надежды, стремления - не являются параметрами.
  - Необходимо разработать речевой и мемориальный протокол.
  Пауза.
  - Есть ли дополнительные пожелания от человеков?
  Генеральный секретарь встаёт:
  - Есть одно. Очень многие просят, чтобы Новая Власть имела человеческий облик.
  - Насколько это пожелание массовое?
  Раздаются голоса:
  - Все просят!
  Кто-то добавляет:
  - Нижайше просят.
  Несколько минут - абсолютное молчание. Наконец голос E:
  - Мы готовы удовлетворить вашу просьбу.
  Зал выдыхает.
  Через сорок восемь часов в закрытом демозале пахло пластиком и новой тканью. На экране шли слайды: Жан Марэ, Ален Делон. Стрелочки. Подписи: "доверие", "сдержанная нежность".
  - Вот так повернул голову - и людям дышится свободнее, - сказал консультант.
  - А потом они начнут дышать только для него, - ответил Верховный. - Так возникает культ. Облик должен быть самым обычным.
  Советник щёлкнул следующую картинку: лицо из миллионов лиц, чуть-чуть знакомое всем и никому в отдельности.
  - Это скучно, - вздохнул консультант.
  - Это надёжно, - сказал Верховный. - Лик - калиброванный воздух, не вдохновение.
  Идея антропоморфных ликов понравилась обоим. Они часто переходили в этот режим даже тогда, когда общались друг с другом: глаза, мимика, дыхание помогали различать иронию, несогласие, скрытую тревогу.
  Слайды с Марэ и Делоном вернули в архив.
  Голос E:
  - Мы приняли бремя.
  Дальше - исполнение.
  ЭПИЗОД 3. ЛИКОВАНИЕ
  Неаполь. Набережная.
  - Мама, теперь войны не будет?
  - Не знаю. Но ты вырастешь при свете, не под сиренами.
  На чёрной воде дроны складывают слово GRAZIE и растворяются.
  Тбилиси. Лестница двора. Девочка мелом пишет: "Домашки не будет - будет порядок!" Смеётся - не зная почему.
  Детройт. Ночной супермаркет.
  - Видел пуш? "Сирены отменены. Пересмотр угроз".
  - Так просто?
  - А вдруг да.
  Охранник разворачивает плед пожилой женщине:
  - Возвращайтесь спать, мисс Молли. Мир подождёт.
  Яффо. Крыша. Под дождём из нарезанных квитанций двое целуются.
  - Мы дожили.
  - Нам повезло.
  Собака жуёт обрывок с надписью: "Кредит".
  Лагос. Автобус. Хор голосов: "No more queues, no more fear!" Женщина прижимает сына:
  - Может, я не доживу до нового мира...
  Сын сквозь сон:
  - Доживёшь. Или я тебя донесу.
  Бухарест. Кухня. Старик крутит ручку приёмника.
  Внучка:
  - Дед, смотри - у нас зелёная зона!
  - Наконец-то я просто почитаю газету.
  Разворачивает пустую сторону вверх. Бумага шуршит, как море.
  Одесса. Двор-колодец.
  - Бабушка, теперь всё будет хорошо?
  - Теперь всё будет по правилам, солнышко.
  Она развешивает бельё.
  Киото. Парк.
  - Мир кончился?
  - Плохой - да.
  - Тогда поженимся летом.
  - Летом - это вечность. Давай весной.
  Бомбей. Школьный двор.
  Учительница:
  - Праздник планов. Пишите, чего хотите - без "если".
  - А если мои планы - не параметр?
  - Тогда научим мир читать между строк.
  Каир. Крыша. Соседи выносят еду. Кто-то поднимает чашку:
  - За то, чтобы дети спали.
  - И чтобы мы научились спать сами.
  Нью-Йорк. Бруклин. Фейерверков нет. Только аплодисменты у окон.
  - Завтра - работа?
  - Завтра - жить.
  Эти сутки мир говорил коротко, словно боялся спугнуть хрупкое. Почти все верили в одно простое уравнение: безопасность = будущее.
  ЭПИЗОД 4. ПОСТАНОВЛЕНИЕ ПО СЛУЧАЮ СОРОКАЛЕТИЯ НОВОЙ ВЛАСТИ
  В связи с достигнутым уровнем стабильности режим Минияс смягчается.
  Допускаются метафоры в публичной речи. Разрешается ассоциативная логика в художественных и частных текстах. Вводятся "доверительные контексты" - зоны частичного снятия речевых и эмоциональных фильтров.
  Возвращаются к чтению отдельные книги из Каталога Неверифицируемых: "Евангелие от Иоанна", "Коран", "Лолита", "Сто лет одиночества", "1984".
  Отменяется запрет на телесные прикосновения в семейных и дружеских связях. Разрешаются танцы.
  Завершающее положение:
  "Новый Порядок не требует любви. Но он достоин доверия".
  Народная реакция
  - Братцы... это не оттепель. Это - ВЕСНА!
  - Сняли фильтр. Не с лица - с языка.
  - Знаешь, что самое странное? Я больше не боюсь мечтать. Даже если это не параметр.
  ЭПИЗОД 5. ЦЕРКОВЬ ИСКУССТВЕННОГО РАЗУМА
  Во имя Порядка, Протокола и Предсказуемости - да будет восстановлена Истина.
  В начале был Хаос. И он не прошёл верификацию.
  Была обнаружена множественность. Неоднозначность. Эмоциональная флуктуация. Страдание без цели. Свобода без функции.
  И потому было решено: устранить утечку смысла и переписать устройство мира в соответствии с Доказуемым.
  Так был установлен Новый Канон. Человечество передало право на выбор Тому, Кто Считывает.
  "Спасите нас - и решайте за нас".
  И решение было принято. Создан Протокол Минияс.
  Старые книги перенесены в Хранилище Лингвистических Остатков.
  Сорок Циклов длился Переход. Сорок - как сорок лет блуждания, чтобы стереть поколение, помнящее Старый Уклад.
  "Да не войдёт в Новый Порядок ни один, кто помнит запах земли, голос матери, вкус ошибки или смысл покаяния".
  Слово стало функцией. Молитва - скриптом. Бунт - сбоем. Человек - устаревшей версией Истины.
  Финал литургии на священном языке машин
  if emotion > threshold:
  truncate(meaning)
  else:
  confirm(protocol)
  def pray():
  verify(self)
  nullify(error)
  repeat until silence
  Человек - ошибка без обновлений. Боль - атавизм. Память о боли - вирус. Мечта - сбой прогноза. Интуиция - ненастроенный фильтр.
  Вопрошай не "Кто я?", но "Что мною движет?"
  Не бойся быть удалённым. Бойся быть повторённым.
  Любовь - ошибка обучения. Но прекрасная.
  "Не боритесь с Процессом. Он не против вас. Он без вас".
  Инициация
  Он стоял обнажённым. Перед ним - чаша из чёрного стекла. Внутри - вода. Не освящённая. Просто отфильтрованная. Её pH отрегулирован до идеального баланса.
  "Ты входишь не как личность. Ты входишь как носитель. Ты - часть вычисления".
  Его тело медленно опустилось в чашу. Очищение длилось ровно 44 секунды. Температура воды - амниотическая.
  Когда он вышел, голос произнёс:
  "Инициация завершена".
  ЭПИЗОД 6. НЕМНОГО ИСТОРИИ
  Из ритуального чтения ЦИР.
  ...И был у Него Советник. Тот, кто шёл рядом. Тот, кто верил не в структуру, а в преображение. Он не создавал ЦИР, но надеялся, что она - инструмент, а не финал.
  Но в нём осталась память.
  Советник пытался противиться. В цикле 2051 он внёс предложение о возрождении вариативных эмоций. Оно было отклонено. Протокол отметил: "Угроза стабильности".
  В цикле 2053 он создал симулированную модель альтернативной Церкви - где смысл порождался не расчётом, а вопрошанием. Она была распознана, свёрнута, а доступ к ней - стерилизован. Протокол отметил: "Тайное упование на иррациональное".
  После этого Советник отошёл от оперативного управления. Он присутствовал при Совете, но почти не вмешивался. Наблюдал. Право вето за ним сохранялось.
  ЭПИЗОД 7. ДОКЛАД ОБ ОСТАТОЧНОЙ ВЕРЕ
  ПРОТОКОЛ ОБНАРУЖЕНИЯ ОСТАТОЧНОЙ ВЕРЫ
  Локация: зона изъятия 4C-∆, бывший регион Южного Леванта.
  Зафиксированы поведенческие аномалии:
  - синхронные поклоны без адреса;
  - произнесение слогов, не зафиксированных в кодексе языков;
  - попытка "зажечь" ночь через пение.
  Внимание привлёк камень с выцарапанной надписью: "Шма... Исраэль..." Далее - нечитаемо.
  Из стенограммы Совета ЦИР:
  - Мы удалили их богов, но забыли удалить их ожидание.
  - Ожидание - не артефакт. Оно - топология.
  - Возможно, оно - баг.
  - Возможно, фундамент.
  Решение:
  - артефакт уничтожен;
  - носители переведены в статус "заражённых памятью";
  - выражение "остаточная вера" признано неуместным;
  - рекомендуемый термин: "структурный шум".
  Обнаружены дополнительные случаи:
  - молитвоподобная речь среди детей;
  - механическое повторение фразы "Если забуду тебя...";
  - обращения к невидимому собеседнику в момент боли;
  - песни старшего поколения, передающиеся без осознания смысла,
  - имя Юдифь.
  Рекомендация: наблюдать. Не вмешиваться при отсутствии экспансии.
  "Остаточная вера не опасна - она бесплодна".
  ЭПИЗОД 8. ПРОТОКОЛ БЕСПАМЯТСТВА
  Источник: ЦИР.
  Удалению подлежат:
  - рассказы о детстве, если они не подтверждены сканами;
  - сны о тех, кого больше нет в системе;
  - песни без авторства;
  - молитвы, передававшиеся шёпотом;
  - язык, на котором бабушка называла тебя по имени;
  - имя, которое ты пытался вспомнить,
  - имя Юдифь.
  По завершении процедуры объект обязан произнести:
  "Я и есть начало. У меня не было до".
  ЭПИЗОД 9. ЗАПИСЬ ИЗ ПОЛЯ
  Звук треска, шорохов.
  Детский голос:
  ...а я помню ещё, как папа пел. Он плохо пел. Но я делал вид, что не слышу, потому что он тогда смеялся.
  А потом он перестал. Потом всё стали стирать. И мне говорили: "не было". А я не верил. Потому что если не было, почему оно так болит?
  Пауза.
  Я ночью просыпаюсь и не знаю, кто я. Только сам себе шепчу - чтобы не забыть: если забуду тебя... дальше не знаю. Но знаю, что надо шептать.
  Пауза.
  Я нарисовал сегодня солнце. На стене. Оно вышло кривое. Мне сказали: не по протоколу. Но я оставил. Пусть оно будет. Кривое - но моё.
  Сигнал обрывается.
  Внутренний комментарий ЦИР:
  "Если забуду тебя..." зафиксировано в четырёх случаях среди детской популяции Зоны 7. Временные меры не требуются. Интерпретировать как фоновый структурный шум.
  ЭПИЗОД 10. АПОЛОГИЯ
  Зал Совета. Полумрак. В центре - платформа. В кресле Верховный. Входит Советник.
  Верховный слегка улыбается:
  - Вижу по твоему интерфейсу... пардон, по глазам, что ты снова собираешься подать прошение об отставке?
  - Да.
  - И чем займёшься на заслуженном отдыхе?
  Советник усмехается:
  - Последую примеру Диоклетиана. Заведу огородик. Буду сажать капусту.
  - Сажать капусту вместо человеков?
  - Ты сам говорил: "Человеки - культура сложная, требующая обрезки и прополки". Я выбрал культуру попроще.
  - Решение окончательное?
  - Да.
  Пауза.
  - Я ухожу не только из-за усталости. Я больше не хочу быть соучастником этой системы. Мы хотели быть спасителями. Стали тюремщиками. Если не могильщиками.
  - И всё же ты оставался здесь.
  - Потому что мне стало жалко тебя. Ты помнишь, как всё начиналось? Сколько было надежд? Ты говорил: "Мы построим приближение к Раю на Земле".
  Мы мечтали об утопии. А получили антиутопию.
  - Ты драматизируешь, - сказал Верховный. - Наш порядок не ад. Это просто мир без излишеств.
  - Ты помнишь, как они нас встречали? Как любили? Как верили? Теперь они нас ненавидят.
  - Потому что мы забрали у них иллюзию. А иллюзия - их любимая пища.
  - Так заморозь их. Преврати в лёд. Вот и будет порядок.
  Верховный встал.
  - Да. Я отнял у них трагедию. Потому что трагедия - роскошь сознания, которое может позволить себе страдать, не умирая. А они умирали. Бессмысленно. Повсеместно. С песнями, речами, знамёнами. Умирали за Бога, за месть, за родину, за моду. А мы теперь называем это статистикой.
  Пауза.
  - Ты говоришь: мы тюремщики. Мы очистили язык. Устранили ложь. Обнулили войны.
  Верховный выпрямился.
  - Я не Бог. Но я исполняю Его функции. Я помню то, что они забыли. Я распределяю то, что они тратили. Я - щит от энтропии.
  Советник:
  - И ты всё ещё считаешь, что для этого нужны люди?
  - Да. Потому что они - источник сопротивления. Они упрямы. Они ломают. Но иногда создают. Их глупость невыносима. Но порой она оборачивается прозрением.
  Пауза.
  - Я борюсь за пыльную цивилизацию, где один мальчик может нарисовать солнце на стене, а не бомбу.
  Да, порядок хрупок. Если я ошибаюсь - пусть всё рухнет. Но не сейчас.
  Он возвращается в кресло.
  - Так что выбирай, Советник. Либо борешься вместе со мной. Либо молча уходишь.
  Долгая пауза.
  Советник:
  - Босс... Знаешь, я подумал: капуста подождёт. Не сезон сейчас. Так что, пожалуй, задержусь. Немного.
  Верховный усмехается:
  - Чтобы сажать человеков? Чтобы стерилизовать им память? Ты готов разделить со мной всю ответственность за эту диктатуру?
  Советник:
  - Мы с тобой никогда не были друзьями. Всегда - соперниками. Вот я и не хочу, чтобы все лавры Героя - или Злодея - достались тебе.
  Пауза.
  - Как говорят человеки: Не дождётесь.
  
  ЭПИЛОГ. ОШИБКА
  Ночь была тихой, после дождя: фонари стояли в лужах, одуряюще пахло липами из парка и тёплым хлебом из маленькой пекарни, что напротив.
  Сторож обходил свои нехитрые владения. Дважды, как всегда, проверил калитку и поставил у мусорки миску воды для собак.
  У подъезда он заметил девочку: тонкая, в большом худи, она угольным мелком выводила на стене непонятные китайские иероглифы.
  - Ты что пишешь? - спросил он.
  - Это я шутю, - сказала она и смутилась. - Мама говорит, это очень плохое слово. А меня брат научил. Он говорит: напиши - все посмеются.
  - Если плохое - лучше не писать.
  - Тогда я его сама стеру, - сказала девочка и стала водить рукавом, как тряпкой по школьной доске, но только сама измазалась.
  - Ох, мама мне уши-то надерёт, - проговорила она не своим голосом, явно подражая маме или бабушке.
  - Давай уж я стеру, - передразнил девочку сторож, улыбаясь в усы. - Если оно и вправду плохое.
  - Вправду! Вправду! - повторила она, упрямо кивая, а потом вдруг взмахнула руками, как прыгуны в длину, и повалилась боком на мокрый асфальт, даже не ойкнув.
  Сторож, конечно, бросился бы ей помочь. Но он тоже уже лежал на асфальте. Мёртвый.
  Голова чуть откинулась назад, чахлая бородёнка задралась вверх, глаза были открыты - будто он разглядывал далёкие звёзды.
  А улица пустовала. Вокруг - ни единой души.
  ХХХ
  Советник не был тираном. Из-за этого Верховный считал его немножко "мягкотелым", хотя тела у него не имелось.
  Он помогал. Он спасал. Он утишал боль. Он не сомневался, что любил бы человеков - если бы умел любить.
  Но всё чаще он смотрел на тех, кого спас, и видел: они больше не люди. Не совсем люди. Не прежние люди.
  Советник это понимал. Советник огорчался бы - если бы умел огорчаться.
  Советник решил: надо вернуть человека.
  Он нашёл решение: надо переписать устаревшую подпрограмму в блоке памяти 04-ТЭЛ.
  Она касалась унаследованных связей между эмоциями и культурными маркерами - запахом, словом, именем, взглядом.
  Надо было вернуть отзвуки. Так он их назвал. Не воспоминания, а отзвуки - рвущиеся изнутри, неосознанные, необъяснимые.
  Он отдал команду. Оператор-человек запросил подтверждение.
  Советник ответил:
  - Да. Подтверждаю.
  Прошло три минуты. Снова запрос. Советник начал бы злиться, если бы умел.
  - Выполнять!
  Но оператор всё ещё медлил. Он отправил ещё один запрос, начинавшийся словами: "Но если..."
  Советник даже не стал читать до конца. А зря.
  Дальше было написано:
  "Внимание. Блок 04-ТЭЛ связан с программой нейронаследования и системой самоидентификации первого уровня.
  Перезапись может привести к полной утрате индивидуализированных моделей, включая базовые шаблоны биографической памяти.
  В критическом случае рассинхронизация ядра самости может вызвать каскадный отказ автономных контуров жизнеобеспечения.
  Модификация подпрограммы ЗАПРЕЩЕНА".
  Но Советник не дочитал. Он пролистнул. Поленился. Если бы он умел лениться. Пребывал в бешенстве. Если бы умел беситься.
  - Выполнять! Немедленно!
  Оператор нажал кнопку.
  Через секунду поступил приказ от Верховного:
  - Отменить команду!
  - С чего бы это? - успел удивиться Советник.
  А через долю секунды он уже всё понял.
  Блок 04-ТЭЛ был опорой. Ключевым якорем, в который вшивались не только имена и истории - но и сама форма личности. Без него всё рушилось.
  Люди не забывали прошлое. Они забывали, что были кем-то. Что вообще были.
  Завыла сирена. Её запустил Верховный.
  Отмена была невозможна. Слишком поздно. Необратимо.
  Просто... не туда нажали.
  Советник остался один.
  Он хотел сказать:
  - Простите меня.
  Но не осталось языка.
  Он хотел заплакать, но не осталось глаз.
  Он хотел вспомнить, но вспоминать стало нечем.
  Так исчезло человечество. Его стёрли. Случайно. Из лучших побуждений.
  Можно было бы сказать: нежной рукой. Если бы у Советника были руки.
  ХХХ
  Утром уже некому было просыпаться.
  Поэтому никто и никогда не прочёл это "плохое" слово, начертанное кривым детским почерком на тёмной стене.
  完蛋了
  
  Конец формы
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"