Аннотация: Историки литературы и биографы дружно и категорически отрицают саму возможность подобной встречи, называя ее не иначе, как злостным фейком.
ВСТРЕЧА В РЕДАКЦИИ
Историки литературы и биографы дружно и категорически отрицают саму возможность подобной встречи, называя ее не иначе, как злостным фейком. Действительно, они приводят множество аргументов, с которыми не поспоришь. Ибо какую дату ни возьми, но предполагаемые участники той встречи к этому моменту либо почили в бозе, либо были в столь юном возрасте, что едва ли могли находиться в предбаннике редакции знаменитого журнала в ожидании главного редактора.
И, тем не менее, встреча эта имела место, хотя я и затрудняюсь ответить на вопрос, где и когда она могла состояться. Предположительно в сороковых или пятидесятых годах позапрошлого, девятнадцатого века.
Перед дверью кабинета главреда уже около часа сидели трое посетителей. Между собой они не сообщались. Напротив, держались с подчеркнуто независимым видом. Известное дело, молодые сочинители.
Впрочем, про одного из них - невысокого и явно нервического молодого человека, пришедшего раньше других, - сказать, что он сидел, было никак нельзя. Он поминутно вскакивал, в волнении мерял шагами предбанник и то и дело доставал из внутреннего кармана довольно дешевый брегет. Иногда он усаживался на свой стул, при этом подозрительно оглядывал двух других посетителей своими маленькими, но острыми и пронзительными глазками, видимо, опасаясь, что они захотят проникнуть в кабинет вне очереди. Под этим взглядом, те невольно ежились и отводили глаза. Но молодой человек тут же вновь вскакивал и, вскрикивая: "Да ведь сколько же можно-то, Господи!", - продолжал кружить по комнате, морщась, словно от зубной боли. В руках он держал свернутую трубочкой рукопись, которую время от времени пытался разгладить, чтобы она приобрела более пристойный вид, но мгновенно забывал об этих своих усилиях и снова сворачивал ее, начинал теребить и даже постукивал ею о подоконник, у которого периодически застывал, бросая взгляд на улицу, где вряд ли что мог разглядеть из-за ранних сумерек, уже опустившихся над городом.
Двое других вели себя более чинно. Один из них, выглядевший чуть постарше нервического молодого человека, с явным неудовольствием наблюдал за его мельтешением и даже как бы про себя, но вполне явственно произнес: "Помилуйте, сударь, у меня уж в глазах круги... да сядьте же, прошу вас". По счастью, тот как раз застыл у окна и его обидной реплики не слышал. Был этот второй посетитель очень хорош собой. Густые и гладкие русые волосы, расчесанные по моде того времени, ниспадали по обе стороны его лица. Под густыми же, но темными бровями, светились умом и чуть заметной насмешкой большие и внимательные серые глаза. Крупный, что называется, породистый нос, неопровержимо свидетельствовал о завидной его родословной. Впечатление отчасти портил небольшой и по-женски пухловатый рот и не слишком волевой подбородок, который впоследствии он всегда скрывал бородой. Сейчас же его гладко выбритое лицо благоухало дорогим, вероятно, французским, одеколоном, а на шее его небрежно был повязан шелковый платок, долженствовавший подчеркнуть несомненную художественность его натуры.
Другой господин с лицом круглым и отчасти анемическим сидел смирно и со вниманием просматривал довольно пухлую рукопись, лежавшую на его коленях, время от времени отточенным карандашом делая в ней какие-то пометки. Его рыжеватые волосы и бачки выдавали в нем чиновника, а круглые небесного цвета глаза навыкате вызывали подозрение в не слишком обширном уме их обладателя и о возможной базедовой болезни. Оба эти подозрения на поверку были ошибочны.
Между тем, нервический господин внезапно обратился к ним возбужденным и срывающимся голосом: -- Господа... господа, позвольте... если я... форточку? Того, отворю?.. Дышать-то решительно нечем... право...
Анемичный господин поднял на него свои голубые глаза и ответил, с тревогой глядя на посеревшее лицо и капли пота, выступившие на высоком желтоватом лбу: -- Разумеется, отворяйте-с, батюшка. Вид у вас, признаться, болезненный.
-- Да... да, я, кажется, не здоров... -- пробормотал тот, обмахиваясь трубочкой. Он распахнул форточку, и с улицы до них донеслось цоканье копыт и крики мальчишек, продававших газеты.
-- Это всё от волнения, право слово, -- неожиданно улыбнулся русоволосый красавец. -- Я когда впервые сюда попал -- pardonnez-moi за подробность, -- так трижды во двор бегал.
--А вы уже печатались? -- с интересом спросил голубоглазый.
-- Да, в юности опубликовал несколько стишков. А недавно -- повесть, -- мягко протянул русоволосый.
-- А как повесть ваша называется? -- опять спросил голубоглазый.
-- "Вешние воды"...
-- Так вы Иван Тургенев? -- неожиданно высоким голосом вскричал мельтешивший и жадно стал рассматривать русоволосого красавца. Маленькие глазки его при этом были полны искреннего восторга. -- Я... я, знаете, плакал, когда читал... право, плакал! О, как же... как же рад нашей случайной встрече! Вы гений, сударь, гений!
-- Ну полно, милостивый государь, какой там гений... -- даже смутился русоволосый, -- если и есть что путное, так заслуга природы да терпения.
-- Позвольте-с уж и мне представиться, -- поддержал восторженного молодого человека анемичный чиновник, выглядевший несколько старше обоих своих соседей. -- Гончаров, Иван Александрович. Тоже, э-э, начинающий сочинитель, служу, впрочем, по морскому ведомству, аккуратно-с.
-- Вы?!... Вы автор "Обыкновенной истории"?! -- снова вскричал, задыхаясь, молодой человек, и на его только что безжизненно сером лице вспыхнул яркий, почти лихорадочный румянец. -- Да ведь это же праздник... именины сердца, право! Так вот - взять да встретить, сразу две великие надежды русской словесности! А я... я, признаться, как вас увидал, даже приревновал: думал - вас-то, конечно, напечатают, а меня... да и что ж теперь!
-- Мне тоже лестно, -- сказал русоволосый, с полупоклоном обратившись к голубоглазому. -- Изумительная вещь ваша "История": складно, наблюдательно, ирония -- на кончике пера.
Лицо чиновника невольно расплылось в благодарной улыбке, но и он, как несколько минут назад Тургенев, попытался ее спрятать и озабоченно сказал:
-- Однако ж, господа, наш строгий редактор запаздывает. Не случилось ли чего, позвольте-с?
-- Он меня предупредил, -- сказал Тургенев. -- У него встреча с Государем.
-- Что ж, подождём-с, -- откликнулся Гончаров. -- Кстати, молодой человек, вы аккурат меж двух Иванов сидите: загадайте-ка желание. Как вас-то величать?
-- Имя мое... впрочем, оно едва ли что скажет, -- вспыхнул нервический посетитель. -- Фёдор. Достоевский... Федор Михайлович, -- тут же поправился он.
-- Позвольте, позвольте... -- сказал Тургенев, как бы припоминая. -- Дело Петрашевцев? Я не ошибаюсь?
- Нет, не ошибаетесь, - насупился вдруг господин Достоевский.
- О, я помню, какой это был ужас! - воскликнул Тургенев, ломая руки, и в волнении тоже зашагал туда-сюда по комнате. - Вас же всех приговорили к смертной казни, а потом, с позволения сказать, помиловали, отправив на каторгу. Все мыслящие люди России содрогнулись тогда от этого приговора. И еще этот чудовищный водевиль с имитацией казни! О, господи! Представляю, что вы тогда пережили, господин Достоевский...
- Ах, я не люблю об этом вспоминать. Вы, верно, удивитесь, но я безмерно благодарен Государю за помилование. Но в не меньшей мере, и за наказание. Ибо теперь слишком хорошо знаю, куда меня могли бы завести эти опасные идеи.
- Опасные идеи? - воскликнул изумленный Тургенев. - Идеи всемирного братства вы считаете опасными? Вы, сударь, должно быть шутите.
- Нимало. Тогда и позже в каторге со мною произошел духовный и нравственный поворот. Я отшатнулся от бесовщины, окружавшей и поглощавшей меня. Сейчас я совсем другой человек. Человек, который, осмелюсь так выразиться, Бога узрел.
- Вот за это вас хвалю и безмерно уважаю, - воскликнул Гончаров, и бросился мять руки своего младшего собрата по перу. - Ибо идеи эти губительны для человеческой души, да и для Божьего мира тоже.
При этих словах Тургенев поморщился. Было видно, что он не разделяет мнения Гончарова, но, будучи человеком светским, возражать не стал. Только спросил почти утвердительно:
- Надо полагать, о каторге и своем уникальном опыте вы сейчас и пишете? Как это ни ужасно, но для сочинителя такие впечатления бесценны. Не так ли?
- Возможно, когда-то об этом напишу, но, вообще, я стыжусь тех былых заблуждений. Нет, рукопись моя немного сантиментальная и повествует о смирении истинно христианском. О бедных, но прекрасных душой людях. Повесть так и называется "Бедные люди".
- Однако же, вы, господин Достоевский, редкая и удивительная личность!.. Впервые встречаю человека, который так безусловно исполняет заповедь о подставлении другой щеки, -- пристально вглядываясь в лицо Федора Михайлович, очень серьезно сказал Тургенев, но при этом сверху вниз оглядел невыразительную фигуру недавнего каторжанина так, что тому почудилось в этом взгляде нечто саркастическое.
- Да, да! Именно так, прекрасные ваши слова, - поддержал Гончаров, никакого сарказма не заметивший. - Вы, любезный Федор Михайлович, являете редкий пример для всех нас, столь склонных под влиянием вредных идеек уклоняться с истинного пути. И теперь я буду с утроенным вниманием следить за вашим развитием и становлением на литературном поприще. А эта повесть, что вы принесли, ваш первый литературный опыт?
- Можно сказать, что да. До этого я так - пописывал поэмки невразумительные и занимался переводами из Жорж Занд и из Эжена Сю.
- А, все-таки французских авторов предпочитаете? Несмотря на то, что самый это революционный в Европе народ, - удовлетворенно улыбнулся Тургенев, будто на чем-то подловил собеседника. - Я, признаться, тоже французов предпочитаю.
Заговорили о литературе. Выяснилось, что Гончарову ближе английские сочинители. Он восхищался Дефо, Ричардсоном, Филдингом, а более всего Стерном. Впрочем, быстро перешли на литературу отечественную.
Языки развязались и все трое начали с жаром хулить современные журналы. Мол, "Отечественные записки" уже не те. Да и "Современник", увы, хиреет на глазах.
Вдруг дверь распахнулась, и в предбанник вошёл невысокий человек в тёмном сюртуке, смуглое лицо которого обрамляли знаменитые бакенбарды. Представляться он не стал, ибо кто в России не знает его имя?!
-- Господа, прошу простить за опоздание, а пуще того, за... - тут он вытащил из кармана и посмотрел на золотые часы, личный подарок императора, -- за то, что времени у меня нынче в обрез. Сейчас ведь восьмой час, а в девять мне надлежит быть на балу у Его Величества. Так что, не обессудьте...
-- Ничего, ничего, -- хором ответили посетители. -- Мы зайдем в другой раз.
-- Ну, что вы, господа. Проходите, но не по очереди, а сразу все. Я быстро читаю. -- тут Пушкин заулыбался и добавил: -- И скор на расправу с "молодняком", как нынче изволят выражаться.
Пушкин прошел в кабинет с табличкой "Главредъ", уселся в кресло и весело наблюдал как трое авторов теснятся в дверях, вежливо пропуская вперед друг друга. Они робко положили на стол, заваленный бумагами, свои рукописи.
Александ Сергеевич выхватил лежавшую сверху рукопись господина Достоевского, пробежал ее глазами, постучал костяшкой пальца по столу:
-- От умильности героя вашего, Макара Девушкина, просто скулы сводит. Вот, смотрите: -- "...милостивая матушка, как я несчастен и каково сердцу моему бедному..." --прочитал он вслух. -- Писать так нельзя. Нельзя клянчить милость у читателя каждою строкой. Вместо жизни -- нытьё.
Взял вторую рукопись, глянул, вздохнул, положил рядом с первой:
-- Стих плавный, дыхание ровное. А герой? Обломов, верно? С первых строк уже "проснувшись в десятом часу, перевёлся на другой бок и отложил письмо Захару". Он у вас, сударь вы мой, так до конца книги проваляется, не проснется. А разбудить его у вас сил-то и нет.
Третью рукопись он пролистал быстрее всего.
-- Слова звонкие, люди жёсткие. Этот ваш Базаров объявляет: "Природа - мастерская, человек - материал". С каменным сердцем бархатная фраза не уживается; камень и бархат глушат друг друга.
Он положил все три пачки на край стола, как кладут карты после неудачной сдачи.
-- Господа, талант сочинителя -- это когда жизнь сама говорит через вас. А коли Бог таланту не дал -- не мучайте зря бумагу. Дел на свете полно. Всем нынче писать охота; да не всякому -- писать можно. Извините, если кого обидел.
Они вышли молча, оглушенные только что вынесенным им приговором, который, все трое это понимали, обжалованью не подлежит. Они торопливо ракланялись, пряча друг от друга глаза, и разбежались в разные стороны. Более они уже никогда не встречались.
Иван Сергеевич вскоре завел роман с французскою актрисой, уехал за границу и прожил жизнь в Париже, подле нее. Литературу он оставил, вечерами гулял под каштанами и ни о чем не жалел.
Иван Александрович вернулся в департамент, дослужился до весьма высоких чинов, писал образцовые доклады - ровно и без лишних прилагательных. По воскресеньям раскладывал пасьянс и говорил: "Моя работа - тоже литература, только Отечеству полезная-с".
Фёдор Михайлович устроился репортёром криминальной хроники на Сенной. Писал коротко, по делу, без всяких "ахов". Публика любила его репортажи.
Возвращаясь на извозчике домой, усталый, он иногда равнодушно вспоминал прежнее свое увлечение. А вот на главреда он все еще таил обиду в злопамятном сердце своем, и порой, прочитав очередной роман, "вызвавший много шуму", усмехался сардонически и приговаривал:
-- Ну что, брат Пушкин?.. Всех-то ты выстроил в струнку по вкусу своему. А вкус-то оказался небезупречен-с. Да-с. Сочинителей много, да все на одно лицо. Что ни напишут - всё у них выходит "Капитанская дочка". Скушно читать, право...