Читатель! "Облако в штанах" В. Маяковского актуально вновь. Гениальные стихи сокращены на те мысли поэта, которые пока не находят отражение в нашей жизни. Его высокий слог слегка адаптирован.
Будет интересно, обязательно прочтите, задумайтесь.
Триптих (сокращено и адаптировано)
Хотите -
буду от мяса бешенный
- и, как небо, меняя тона -
хотите -
буду безукоризненно нежный
не мужчина, а - облако в штанах!
Не верю, что есть цветочная Ницца!
Мною опять славославятся
мужчины, залежанные, как больница,
и женщины, истрепанные, как пословица.
Вот, Володя, и через сто
для себя не важно
и то, что пиаристый,
и то, что сердце - холодной железкою.
Но, как и тебе, иногда хочется
звон свой мужской
спрятать в мягкое, в женское.
Только вот истинных
мужиков
остается меньше
все.
И вот, горблюсь в планшетнике,
плавлю пальцем стекло фэйсбуковое.
Будет любовь или нет?
Какая - большая или крошечная?
Впрочем, откуда любая возле компьютера?
Ясно одно - будет маленький,
смирный, свой любеночек.
Просто она шарахается автомобильных гудков -
очень любит персональные вертолетики.
И вот вчера сказала она - выходит замуж.
Что ж, пусть выходит! Ничего ... покреплюсь.
Пусть видит - спокоен как!
Как ... пульс покойника.
Помнит ли, как, виртуальная, говорила:
"Джек Лондон, деньги,
любовь, страсть", -
а я одно видел:
Джоконда она, которую надо украсть!
И ... украли.
Опять, влюбленный, выйду в игры,
огнем озаряя бровей загиб.
Что же!
И в доме, который выгорел,
иногда живут бездомные бродяги!
Что слышу? Угодно дразнить:
"Меньше, чем у нищего машин,
у вас изумрудов безумий".
Пусть так.
Только помнит пусть: погибла Помпея,
когда раздразнили Везувий!
И вдруг -
ни с того, ни с сего -
все шарахается, крутится,
валится.
Трах!!!
Бах!!!
Тарарах!!!
Городов вавилонские башни,
возгордясь, все возносятся выше,
а бог города на пашни поменяв,
заквашивает слово.
Улица эту муку молча прет.
Крик торчком стоит из глотки ...
чахотки площе.
И когда выхаркнет давку на площадь,
спихнув наступающую на горло паперть,
увы, не подумает никто:
в хорах архангелова хорала
бог, ограбленный, идет карать!
А улица присела и заорала:
"Идемте жрать!"
Во рту
умерших слов разлагаются трупики,
только два живут, жирея -
"сволочь"
и еще какое - то,
кажется, "борщ".
И уже давно поэты
не бросаются от улицы, ероша космы:
"Как двумя такими выпеть
и барышню,
и любовь,
и цветочек под росами?".
Что всем до Фауста,
феерией ракет
скользящего с Мефистофелем в небесном паркете!
Теперь понятнее всем -
планшетник в чужом кармане
кошмарней, чем фантазия у Гете!
Опять нежданно
и тучи
и облачное прочее
подняло на небе невероятную качку,
как будто расходятся белые рабочие,
небу объявив озлобленную стачку.
Гром из - за тучи, зверея, вылез,
громадные ноздри задорно высморкая,
и небье лицо секунду кривилось
суровой гримасой железного Бимарка.
И кто - то,
запутавшись в облачных путах,
вытянул руки к кафе -
и будто по - женски,
и нежный как будто,
и будто бы пушки лафет.
Ежусь, зашвырнувшись в трактирные углы,
вином обливаю душу и скатерть
и вижу:
в углу - глаза круглы, -
глазами в сердце въелась богоматерь.
Чего одаривать по шаблону немалеванному
сиянием трактирную ораву!
Видишь - опять
голгофнику оплеванному
предпочитают Варавву?
Может быть, нарочно я
в человечьем месиве
лицом никого не новей.
Я,
может быть,
самый красивый
из всех твоих сыновей.
Дай им,
заплесневшим в радости,
скорой смерти времени,
чтобы стали дети, должные подрасти,
мальчики - отцы,
девочки - забеременели.
И новым рожденным дай обрести
пытливой сединой волхвов,
и придут они -
и будут детей крестить
именами ушедших дедов.
В улицах
люди жир продырявят в четырехэтажных зобах,
высунут глазки,
протертые в сорокгодовой таске, -
перехихикиваться,
что дождь обрыдал тротуары,
лужами сжатый жулик,
мокрый, лижет улиц забитый булыжником труп,
а на седых ресницах -
да! -
на ресницах морозных сосулек
слезы из глаз -
да! -
из опущенных глаз водосточных труб.
Всех пешеходов морда дождя обсосала,
а в джипах лощился за жирным снобом сноб;
лопались люди,
проевшись насквозь,
и сочилось сквозь трещины сало,
мутной рекой с джипов стекала
вместе с иссосанной булкой
жевотина старых котлет.
Скромное счастье!
Тебя я боюсь забыть,
как поэт боится забыть
какое - то
в муках ночей рожденное слово,
величием равное богу.
Память твою
я буду беречь и любить,
как солдат,
обрубленный войною,
ненужный,
ничей,
бережет свою единственную ногу.
Кровью сердца дорогу радую,
липнет цветами у пыли кителя.
Тысячу раз опляшет Иродиадой
солнце землю -
голову Крестителя.
И когда мое количество лет
выпляшет до конца -
миллионом кровинок устелется след
к дому моего отца.
Вылезу
грязный (от ночевок в канавах),
стану бок о бок,
наклонюсь
и скажу ему на ухо:
- Послушай, господин бог!
Как вам не скушно
в облачный кисель
ежедневно обмакивать раздобревшие глаза?
Давайте - знаете -
устроимте карусель
на дереве изучения добра и зла!
Вездесущий, ты будешь в каждом шкапу,
и вина такие расставим по столу,
чтоб захотелось пройтись в ки - ка - пу
хмурому Петру Апостолу.
А в рае опять построим Евочек:
прикажи, -
сегодня ночью ж
со всех бульваров красивейших девочек
я натащу тебе.
Хочешь?
Не хочешь?
Мотаешь головою, кудластый?
Супишь седую бровь?
Ты думаешь -
этот,
за тобою, крыластый,
знает, что такое любовь?
Я тоже ангел, я был им -
сахарным барашком выглядывал в глаза,
но больше не хочу дарить кобылам
из сервской муки изваянных ваз.
Всемогущий, ты выдумал пару рук,
сделал,
что у каждого есть голова, -
отчего ты не выдумал,
чтоб было без мук
целовать, целовать, целовать?!
Я думал - ты всесильный божище,
А ты недоучка, крохотный божик.
Видишь, я нагибаюсь,
из - за голенища
достаю сапожный ножик.
Крыластые прохвосты!
Жмитесь в раю!
Ерошьте перышки в испуганной тряске!
Я тебя, пропахшего ладаном, раскрою
отсюда до Аляски!