Как треснувший фарфор - ветвится кожа,
На всем, во всем - старенья знак,
О, если б смерть моя была похожа
На сонный утренний сквозняк!
То на песках у Стиксова простора,
Превозмогая синеву,
Моя душа не обернула б взора
На дом, деревья и траву.
И все бы показалось ей нетленным,
Все, что покинула тогда:
В портретах желтых крашеные стены,
И в кадке - рыжая вода.
И, прикоснувшись чуть к ветвистой коже,
Она б шепнула: Не умру...
О, если б смерть моя был похожа
На поцелуй твой поутру!
* * *
Октябрь простился с птицами. Пора
Осенняя - как барская нам милость...
Мой тихий дом какого серебра
Отсыпать мне, чтоб жизнь твоя продлилась?
Сандалий чьих, взметая палый прах
Коснуться занемевшими устами?
Антоновские яблоки в садах
Горят, круглятся церкви куполами...
Летучему Голландцу, кораблю
Подобен ты, во тьму отдав швартовы,
На стенах в рамках - те, кого люблю
И под землей, в тьме гробовой, сосновой.
Здесь чай дымится. Бродит разговор,
Все речи в нем - как кружевоплетенье,
И деда, золотой, с прищуром, взор.
И рыжий кот, уткнувшийся в колени, -
Все были здесь. Теперь их больше нет.
И чай остужен сквозняков отравой.
Подранком дня запутался рассвет
В антоновских церквях золотоглавых.
И лишь во сне, нежнее всех озер,
Приходит, важно раздвигая тени,
Тот, деда, золотой с прищуром взор,
И рыжий кот мурлыкает в колени...
* * *
Когда я стану наяву,
Чем мир стал после смерти рая,
И плоть, и вздоха синеву, -
Все спишет Книга гробовая,
Я захочу тебя обнять
Не так, как прежде, а иначе
Твоих волос песочных прядь
Вдохнуть, и задохнуться плачем.
А в сотах плоти сладок мед,
И разнотравьем влажным веет,
Лишь миг, и сердце уплывет
В ручье, растерзанным Орфеем.
Ни снам, ни песням - ничему
Не задолжав на этом свете.
И смерть осыплется во тьму,
Подобно позднему соцветью.
С ее пыльцою на устах
До судных лет замру в надежде,
Что среди луга сплю, в цветах,
И на руке твоей, как прежде...
* * *
Час зрения последнего дарован
Мне будет у последней высоты,
Не шелест плоти, не шуршанье крови
Тогда я вспомню, не твои черты.
Я вспомню сад под акварельной высью,
И угли в голубеющем костре,
И в каплях неба на закате листья,
Дымящиеся, как на алтаре.
Кто нам по птице мирозданья роздал,
И завещал болеть от красоты?
Из легких крыльев стройно соткан воздух,
И брезжит вечер храмом у воды.
Природы тленной краткое наследство
В оправе мировой голубизны...
И тихо так, И вечность - по соседству,
И яблоками тонко пахнут сны.
* * *
Переполнено озеро облаками
В тонкой раме стрекозьих крыл,
Я плыву, облака раздвигая руками,
Нарушая табу светил.
Я забыла тебя, и берег забыла
Вне земных, вне смертных оков,
Кроме силы боли, есть в мире сила,
Сила озера и облаков.
И трепещат в толще, и светятся камни,
И прекрасно, и горестно бытие,
Переполнено озеро облаками,
Как бессмертьем - сердце мое.
* * *
Перелетных - кормила хлебом,
Зимовавших - мерзлой рябиной,
Повенчала земное - с небом,
Горный воздух - с тоской голубиной.
Ну а мне, в награду за это,
Как на жизнь по имени Вечность,
В Книгу мира вписав поэтом,
Нищетою одела плечи.
Зимний сад мой в снегах и птицах.
Вишни - краше китайских пагод,
На ладонях моих - крупицы
Кровяных рябиновых ягод.
И когда зимовавших стая
Сад мой выстуженный покинет -
В нищету я, как в горностаи,
Завернусь, и сяду к камину.
Зябкой жизни моей дыханье
Мотыльком умрет у лампады,
И окончится мирозданье
Дрожью звезд, и пеньем цикады.
* * *
Приходит Слово ниоткуда,
И загорается в тоске,
Как янтарей балтийских груда,
Иль терн, взращенный на песке.
В нем - снегопада взор туманный,
И южный вечер без конца,
И вздох, и город деревянный,
И отблеск твоего лица.
И я сквозь слезы наблюдаю
Осенних листьев круговерть,
И я пока не понимаю,
Как это Слово будет петь,
Кто первый ощутит под небом
Его звучанья дикий мед,
И храмом будет, или склепом
Оно мне, иль тебя вернет...
Иль вскроет сердце мне, ржавея,
Подобно темному ножу,
Но я уже одним болею,
И я уже ему служу.
* * *
Я воздух розы вынесу из сада,
Пронизанного небом до травы,
В нем - привкус меда, щек твоих прохлада,
Глухая речь божественной листвы,
Но, с воздухом вздохнув воспоминанья,
Я о былом не затоскую вновь,
Забрезжит сквозь шиповник мирозданья
Священнейшей из роз - моя любовь.
Не станет мир моим единоверцем,
Не обессмертит, сколько не зови,
Но воздух розы заболит под сердцем
Небесной болью, болью о любви.
Когда ж стихи преобразятся в слезы,
Дыханье - в прах, - в затихнувшей мольбе
Я вынесу из мира воздух розы.
Как памятку бессмертья о тебе...
* * *
Зимний воздух. Заснеженный путь.
И душистого наста прохлада,
И озноб. И хоть раз бы вздохнуть -
Воздух яблочный дикого сада.
Ну а зимние дни - что года
Тихо капают снегом и светом,
Ну а воздух плывет по следам.
Снится медом, сбегающим с веток.
Пусть горит посреди кутерьмы
Снегириная кровь на закате,
Буду жить в середине зимы
Облачась в златотканное платье.
Буду жить в предисловье миров.
С садом в сердце, с вселенской занозой,
И придут под заснеженный кров
Сны про яблоки, звезды и розы.
У хрустящих, замерзших окон
Вспоминая сквозь снег о минувшем
Вдруг услышу заутренний звон
Китежанских церквей затонувших.
Это значит, что Китеж на дне
Жив, трепещет в своем отраженье,
И что ты возвратишься ко мне,
И - попросишь прощенье.
* * *
По среднерусской полосе
Гончар, уставший вдруг от круга, -
Мой Бог, смеясь, гулял в росе,
Во тьме предутреннего луга.
И на сандалии его
Росою брызгали соцветья,
Он знал, что лучше - ничего
Он не придумает на свете.
А где-то в мире были Вы
Во сне, во тьме, в созвездье Горя,
И нежно-синим, луговым
Цвел сон ваш, будто бы цикорий.
Вам снилась я, и снилось все,
Что навсегда невозвратимо,
И Бог, идущий по росе
От мира, неба, дома, дыма...
На кожу капала роса,
И все тонуло в перламутре:
Кусты, болота бирюза,
Навеки вправленная в утро.
И в среднерусской тишине,
Озерной, травяной, глубокой
Я целовала в этом сне
Росой обрызганные щеки.
Но Бог, смеясь, покинул луг,
Отцвел цикорий сновиденья,
И Вы вернулись в дом разлук,
Запомнив луга дуновенье.
* * *
Когда природа, вдруг утратив зренье,
Возненавидит мир, на мир глядя,
Приходит в свет, как позднее прозренье,
Святое дуновение дождя.
Забрезжит луч меж кущи тополиной,
Запахнет терпкой горечью листвы,
И пух, влекомый серебристым ливнем,
Падет с ветвей в сплетение травы.
И обновятся мирозданья краски,
Пронижет воздух птичьей трели дрожь,
И я расплачусь под твоею лаской,
Мой шелестящий ангел, майский дождь.
Затем, что сквозь тебя - любимей - лица,
Ясней - речная, медленная гладь,
Затем, что в жизнь нельзя, как в мир, пролиться,
Прожитое заставив засиять.
Что мокрые, дымящиеся крыши
В мерцании закатных янтарей,
Что в смертный час я шелест твой услышу,
Вздохнув забытый запах тополей.
* * *
России Васнецовская пора,
Прозрачен лес и волчья речь примудра,
И тяжесть гривн литого серебра
Звучит как певчий наст хрустящим утром.
На дне войны в слезах уснувший стих,
И крест могильный, сломанный, отцовский...
И у скрещенья ног Ее босых -
Бессмертный омут Васнецовский.
* * *
И ночи все, как в детстве, как тогда...
В рассыпчатых и сахарных снегах,
И по-январски злые холода,
И Родина горит на проводах
Звездою утренней, а в доме топят печь,
И ждут гостей, и выметают сор,
И так лениво вышивает речь
Жизнь, как игла на скатерти - узор.
И в кованых дубовых сундуках
Хранят добро под пыльной пеленой,
А Родина горит на проводах
В глухой ночи удавленной звездой.
Перед заморскими гостями - ниц!
И бьется, бьется по ветру звезда...
Нельзя нам хоронить самоубийц,-
Их не простят до Страшного Суда..
Теперь - добро пожаловать к столу,
Такого не накроют вам нигде...
Не плачь, не прижимайся лбом к стеклу -
Нам не помочь удавленной звезде.
* * *
Я хочу от России очнуться внезапно
Где-нибудь в небесах, в васильковом дыме,
Повторяя губами тысячекратно
Словно сон, ее забытое имя.
Я припомню все, что было не с нами
Отчего так долго и зло болели -
Ледяное зарево над глазами,
Крик колес и холод вечной шинели.
Почему нас с тобой тогда не убили
Где-нибудь у стены, заросшей бурьяном?
Почему в лучах полуденной пыли
В зеркалах наши лица, как в древних рамах?
Я хочу проснуться от этой России,
От дождливых лиц, от просторов душных,
Я хочу лежать в незабудках синих
Угасая с той, великой, минувшей.
Опустеют поля, пересохнут реки,
И последний воин ее покинет,
А я с ней и в ней на вечные веки
В этом сне... А спящие сраму не имут.
* * *
Умереть, прикоснувшись к сонной звезде,
В декабре, как в синей воде...
В декабре, где иней на окнах таял,
Перелетные звезды собрались в стаи...
По утрам колокольно звонил мороз,
И взлетал косяк перелетных звезд.
Но замерзла синяя та вода,
И исчезла сонная та звезда.
Та звезда, по-летнему золотая...
Никогда ее не дождется стая.
* * *
За этот полдень Слово я отдам,
Которое никак не называлось,
Но, словно занесенный илом храм,
В душе моей печально отражалось
За наш прощальный, наш жестокий час,
Когда все торопливо так, и лживо,
Отдам стихи, чтоб вспоминал хоть раз
Ту женщину, которая любила.
О жизни новой я тебе спою,
Благославляя с тихой, доброй силой
Ту юную соперницу свою,
Которая глупа, горда, красива.
* * *
Я прожила ту жизнь, в которой ветер
Зажечь пытался астры на окне.
Я прожила, а ты и не заметил,
И звал меня по имени во сне.
В той прожитой, в той прошлогодней жизни
Был ярче - день. Прозрачнее - вода,
И ласточки лепили под карнизом
Святую чашу своего гнезда.
И гобеленов гаснущие кисти
Хранили свет вечернего огня,
И по опавшим яблоневым листьям
Там юность уходила от меня.
В край рек подземных, где на перекатах
Их вечный клекот странно так знаком.
Где на песке, у Стикса вод проклятых
Ждала Харона с медным пятаком,
В руке зажатым, навсегда покинув
Мой дом и сад. От не голубой -
Провинции великую картин,
Написанную Богом и судьбой.
Спроси, зачем я плачу каждой ночью,-
Я вижу сон! Стоит осенний зной,
И не приехал страшный перевозчик,
И юность возвращается домой.
* * *
С древа Времени жизни слетают листья,
Вечность с веток стекает, века шелестят...
Ни венцов, ни терний,
ни впрок засушенных истин,
Ничего мне не надо, кроме тебя.
Лето вечности зелено, терпко, душно,
Бирюзовые тени важно легли на карниз.
А во тьме ветвей притаилась кукушка.
И отсчитывает - жизнь.
И когда пробьет пора моего листопада,
И, как блеклый лист,
моя скудная жизнь отлетит, -
Ты пойди в глубину золотого вселенского сада,
И проклятое дерево
по черным сучьям найди.
Чтобы лист моей жизни, избегнув рая и ада,
На плечо к тебе пал, тоскуя и шелестя...
Потому что и в смерти мне ничего не надо,
Ничего не надо, кроме тебя.
* * *
Свод неба, как перед концом, -
Все беспощадней и синее,
В ладонях спрятано лицо,
И тихо снится Галилея.
На золотом, сухом песке
Росой Его проступит имя,
И я забьюсь в слепой тоске.
Как мать, во сне увидев сына.
И я припомню влажный рай.
Весь - в виноградных каплях счастья...
Какая высь! Не воскресай.
Какая боль! Не возвращайся.
Покуда неразрывен круг
Любви, и смерти, и печали,
И птицы, хлеб беря из рук,
Пугливых крыл не раскрывали.
А я, что в тот великий зной
Из рук кормила Вечность хлебом,
Истаю белою свечой
Под беспощадно-синим небом.
* * *
Приехать бы к тебе среди зимы,
Расцеловать с мороза, да послаще,
Припомнить мир, где не любили мы,
Снег, на Голгофу восходящий.
Где в пепельницах молча письма жгли,
Созвездия считая в темной бездне...
"Снег есть Любовь", - однажды мы прочли
В Завете зимнем и прелестном.
Там пахнет хвоей каждая строка,
Звучит ключей подводное теченье,
Метель, как скрипка в музыке, тонка,
И Рождество предшествует Крещенью.
Снег есть Любовь, и плоти естество
Плоть успокоит только, а не строфы...
Снег есть Любовь, не посылай его,
Лишь выпавшего только на Голгофу.
* * *
Я разучилась любить,
Суетна и холодна,
Августа желтая нить
Тянется в веретена
Вечности... Крохотный сад,
И предосенний покой...
Тысячи лет назад
Я распрощалась с тобой.