Рыбаченко Олег Павлович
Дети Против Волшебников

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Теперь детский спецназ сражается с армией орков и китайцев. Злые волшебники пытаются захватить Дальний восток. Но Олег и Маргарита и прочие юные воины сражаются и защищают СССР!
  ДЕТИ ПРОТИВ ВОЛШЕБНИКОВ
  АННОТАЦИЯ
  Теперь детский спецназ сражается с армией орков и китайцев. Злые волшебники пытаются захватить Дальний восток. Но Олег и Маргарита и прочие юные воины сражаются и защищают СССР!
  ПРОЛОГ
  Китайцы атакуют вместе с ордами орков. До самой линии горизонта растянулись полки. Движутся и войска на каких-то механических скакунах, и танки, и клыкастые медведи.
  Но впереди непобедимый детский, космический спецназ.
  Олег и Маргарита наводят гравитационную пушку. И мальчик, и девочка упираются босыми, детскими ножками. Олег нажимает на кнопку. Выбрасывается огромной, убийственной силы гипергравитационный луч. И тысячи китайцев и орков разом оказались расплющены, словно по ним пронесся каток. Уродливые медведи на которых так похожи орки выплескивали красно-коричневую кровь. Вот это было убойное давление.
  Олег выглядевший как мальчик лет двенадцати пропел:
  Страна моя любимая Россия,
   Серебреный сугроб и злато нив...
   Моя невеста будет в ней красивей,
   Мы сделаем счастливым целый мир!
  
   Войны грохочут адские пожары,
   В опале пух цветущих тополей!
   Конфликт пылает с людоедским жаром,
   Ревет фашистский рупор - всех убей!
  
   До Подмосковья - вермахт злой прорвался,
   Заставил изверг города пылать...
   Пришло на Землю с преисподней царство,
   Сам Сатана привел в Отчизну рать!
  
   Рыдает мама - растерзали сына,
   Убит герой - бессмертье обретя!
   Такая цепь - тяжелая кручина,
   Когда батыр - стал слабым как дитя!
  
   Обуглились дома - льют слезы вдовы,
   Слетелось трупы хапать воронье...
   Боса, в лохмотьях - девы все обновы,
   Бандит все забирает - не свое!
  
   Господь Спаситель - губы призывают,
   Скорей на Землю грешную приди!
   Пусть обернется Тартар - сладким раем,
   А пешка путь найдет себе в ферзи!
  
   Настанет время - зло не будет вечно,
   Советский штык пронзит нацизм-змею!
   Знай если цели наши человечны,
   Мы срубим Гадес-Вермахт на корню!
  
   В Берлин войдем под звуки барабана,
   Рейхстаг под флагом алым кумача!
   На праздник мы съедим гроздь-две банана,
   Ведь всю войну не знали калача!
  
   Поймут ли дети ратный труд суровый,
   За что мы воевали - вот вопрос?
   Придет добра мир - знайте скоро новый,
   Всех воскресит Всевышний Бог - Христос!
  И дети вели огонь и другие стреляли. В частности Алиса и Аркаша лупили из гипербластеров. Вели огонь и Пашка, и Машка, стреляли и Вовка, и Наташка. Вот это было действительно колоссальное воздействие.
  Перебив пару сотен тысяч китайцев и орков, дети взлетели при помощи ультрагравиопоясов, и переместились в другое место фронта. Там где шли неисчислимые орды Мао. Китайцев и так много, а с орками их еще больше. Сотни миллионов солдат, словно лавина на СССР лезут. Но дети показываются свой высочайший уровень. Вот это действительно супербойцы.
  И Светланка и Петька - мальчик и девочка из детского спецназа тоже бьют из гиперлазеров по орде, и бросают босыми пальчиками ножек презенты аннигиляции. Вот это пошло убийственное воздействие. И никому не сдержать детей-спецназовцев.
  Валька и Сашка тоже по оркшистам лупят. Они применяют разрушительное воздействие космических и лазерных лучей. А лупят по оркам и китайцам с убийственной силой.
  Федька и Анжелика тоже в бою. И гиперплазмой из гиперплазмомета дети-воители как извергнут. Словно исполинский кит выбросил огненный фонтан. Вот это действительно пожар и охватывает все позиции поднебесной империи.
  А танки буквально плавятся.
  Лара и Максимка также отважные дети применяют унтер-лазерное оружие которое производит замораживающий эффект. И обращают орков и китайцев в глыбы льда. И сами дети еще шлепают босыми пальчиками ножек, и как всадят пульсарами. И запоют:
   Как мир способен измениться враз,
   Кидает кости Бог Святой Создатель...
   Халиф порою ты крутой на час,
   Потом уже себе пустой предатель!
  
   Война такое делает с людьми,
   Горит в пожаре и большая шишка!
   И хочется сказать беде - уйди,
   Ты в мире этом как босой мальчишка!
  
   Но Родине на верность присягал,
   Ей клялся в нашем двадцать первом веке!
   Хранить Отчизне - твердость как металл,
   Ведь сила духа в мудром человеке!
  
   Попал ты в мир, где орд злых - легион,
   Фашисты рвутся бешено и яростно...
   А в мыслях у жены в руках пион,
   И хочется обнять супругу сладостно!
  
   Но надо драться - в этом выбор наш,
   Не показать, что мы на брани струсили!
   Войди как скандинавский демон в раж,
   Путь фюрер потеряет в страхе усики!
  
   Нет слова - знайте братья отступать,
   Вперед идти мы выбор смелый сделали!
   Такая за Отчизну встала рать,
   Что стали в алом белоснежки-лебеди!
  
   Отечество - его мы сохраним,
   Отбросим до Берлина фрица лютого!
   Летит от Иисуса херувим,
   Когда ягненок стал крутым Малютою!
  
   Мы под Москвой сломали фрицам рог,
   Еще сильнее, сеча Сталинградская!
   Хоть беспощаден к нам суровый рок,
   Но будет награжденье - знайте царское!
  
   Судьбы своей ты сам ведь господин,
   Отвага, доблесть - Человеком сделает!
   Да выбор многолик, но все един -
   Нельзя топить дела пустой беседою!
  Вот так дети-терминаторы из космического спецназа и пели. Батальон состоящий из мальчиков и девочек распределился по линии фронта. И шло систематическое истребление китайцев и орков с помощью различного космического и нанооружия.
  Олег, ведя огонь отметил:
  -СССР - это великая страна!
  Маргарита Магнитная, выпустив пальчиками босых ножек пульсары, с этим согласилась:
  - Да великая, и не только военной мощью, но и моральными качествами!
  Тем временем в бой вступили подросшие девчонки, которые тоже служили ранее в детском спецназе, но теперь не девочки, а девушки.
   Очень красивые советские девушки пересели в огнеметный танк. Они в одном лишь бикини.
   Елизавета нажала босыми пальчиками ножек на кнопку джойстика, выпустила поток огня по китайцам, сжигая живьем и пропела:
   - Слава миру коммунизма!
   Елена тоже долбанула по противнику при помощи босой ножки, выпустила огненный поток и вякнула:
   - За победы нашей Родины!
   И китайцы капитально горят. И обугливаются.
   Екатерина тоже лупанула из огнеметного танка, используя на этот раз голую пятку и вякнула:
   - За высшие поколения!
   И под конец лупанула и Ефросиния. Ее босая ножка сработала, с большой энергией и силой.
   И опять китайцам очень даже досталось. И по ним прошлась огненная и жгучая струя.
   Девушки выжигают узоры и поют, скаля зубки и подмигивая одновременно своими сапфировыми и изумрудными глазками:
   Мы по всей земле кочуем,
   На погоду не глядим...
   И порой в грязи ночуем,
   И порой с бомжами спим!
   И девчонки после этих слов как расхохочутся. И покажут язык.
   А затем скинут свои лифчики.
   И Елизавета снова по врагу лупанет при помощи алых сосков груди, надавливая ими на джойстики.
   После чего как засвистит, а огонь из ствола опалит капитально китайцев.
   Девушка проворковала:
   -Вот впереди мелькают каски,
   А голой грудью рву натянутый канат...
   Не надо глупо выть - снимите маски!
   Елена взяла и тоже лифчик сдернула с себя. И малиновым соском надавила на кнопку джойстика. И опять сработал огненный поток, который сжег массу китайских солдат.
   Елена взяла и пропела:
   Может мы обидели кого-то зря,
   А порой бушует целый мир...
   Вот уж валит дым, горит земля,
   Где стоят когда-то град Пекин!
   Екатерина хихикнула и пропела, оскалив зубы и надавив на кнопку своим рубиновым соском:
   Мы соколами смотрим,
   Орлами парим...
   Мы в воде не тонем,
   В огне не горим!
   Ефросиния взяла и долбанула по противнику при помощи клубничного соска груди, давя на кнопку джойстика и проревела:
   - Ты их не щади,
   Истребляй всех гадов...
   Как клопов дави,
   Бей как тараканов!
   И воительницы сверкали жемчужными зубками. А что они любят больше всего?
   Разумеется, языком пульсирующие, нефритовые стержни лизать. И это для девушек такое удовольствие. Что и в сказке сказать, ни пером описать. Любят он ведь секс.
   А вот Аленка тоже стреляет по китайцам из мощного, но легкого пулемета. И девушка при этом ревет:
   - Всех врагов мы разом уроем,
   Станет девчонка великим героем!
   И воительница как возьмет и босыми пальчиками ножек швырнет убийственной силы презент смерти. И порвет массу китайских войск.
   Девчонка очень крутая. Хотя и в колонии-малолетке сидела. И там тоже ходила босая, в тюремной робе. И даже по снегу девушка была без обуви, оставляя изящные, почти детские следы. И это так ей было здорово.
   Аленка вот надавила алым соском на кнопку базуки. Выпустила разрушительные подарок смерти и прочирикала:
   Много девчонка имела дорог,
   Шла, босиком не жалея ног!
   Анюта тоже долбала противников с огромной агрессивностью. И бросала босыми пальчиками ножек горошинки с разрушением.
   И одновременно лупила из автомата. Что делала весьма метко. И ее малиновый сосок груди как водится при деле.
   Анюта не против подзаработать большие деньги на панели. Она ведь очень красивая и сексуальная блондинка. И ее глаза сверкают как васильки.
   А как ее язычок проворен и шаловлив.
   Анюта взяла и запела, скаля зубки:
   Девчата учатся летать,
   С дивана прямо на кровать...
   С кровати прямо на буфет,
   С буфета - сразу в туалет!
   Боевая, рыжая Алла тоже сражается словно крутая девица, поведения совсем не тяжелого. И если уж разойдется, то не сойдется. И давай врагов молотить с огромным азартом.
   И босыми пальчиками ножек метать в неприятелей подарки аннигиляции. Вот это баба.
   А как возьмет и алым соском на кнопку базуки надавит. Тот получится, что-то крайне убойное и разрушительное.
   Алла вообще-то девка боевая. И ее медно-красные волосы развеваются на ветру, словно флаг над "Авророй". Вот это девушка - класса супер. И может она с мужчинами чудеса вытворять.
   И ее голая пятка бросила пакет со взрывчаткой. И тот, как рванет с колоссальной разрушительной силой. Вот - это да - супер!
   Девушка взяла и запела:
   - Яблони в цвету,
   Люблю мужчину...
   И за красоту,
   Я в морду двину!
   Мария девчонка редкой красоты и боевитости, крайне агрессивная и красивая одновременно.
   Ей очень хотелось бы работать в борделе ночной феей. Но вместо этого приходиться воевать.
   И девушка как бросит босыми пальчиками ножек убийственный подарок аннигиляции. И массу воинов поднебесной империи порвет. И идет тоталитарное уничтожение.
   А затем Мария клубничным соском как надавит на кнопку и вылетит колоссальной, разрушительной силы ракета. И как долбанет по китайским солдатам и уложит их массу в гроб.
   Мария взяла и запела:
   Мы девушки очень крутые,
   Долбаем китайцев легко...
   И ножки у девок босые,
   Чтоб наши врагов взорвало!
   Олимпиада тоже уверенно сражает, дает очереди, выкашивая китайских солдат. Возводит целые курганы трупов, и ревет:
   - Раз, два, три - врагов всех разорви!
   И девчонка босыми пальчиками ножек швыряет большой убийственной силы подарок смерти.
   А затем ее сверкающие кевларом соски как долбанут по китайцам молниями, что очень даже круто. И происходит массовое поражение и сжигание врагов напалмом.
   Олимпиада взяла и запела:
   Все могут короли, всем могут короли,
   И судьбы всей земли, вершат они порой...
   Но что не говори, но что не говори,
   В башке один нули, в башке одни нули,
   И очень даже глупый, тот король!
   И девчонка взяла и лизнула по стволу РПГ. И ее язык такой проворный, сильный и подвижный.
   Аленка хихикнула и тоже пропела:
   Вы слыхали сумасшедший бред,
   Не пациента бред с психушки...
   А безумных девок босых бред,
   И поют они, смеясь частушки!
   И воительница снова как лупает при помощи босых пальчиков ножек - это высший класс.
   А в воздухе Альбина и Альвина - просто девчонки уровня супер. И их босые пальчики ножек такие проворные.
   Воительницы также сняли с себя лифчики, и алыми сосками стали лупить используя кнопки джойстика, по неприятелям.
   И Альбина взяла и пропела:
   - Губы мои очень любят тебя,
   Хочется им в рот шоколадки...
   Выставлен счет - набежала пеня,
   Будешь любить, все пройдет гладко!
   И воительница снова как возьмет да заревет во все горло. И из ее рта вылетит язык, и в кнопку бац.
   Альвина пальнула по противнику при помощи босых пальчиков ножек, долбанула по врагам.
   И массу неприятелей уложила ракетой с убойной силой.
   Альвина взяла и пропела:
   Какое небо голубое,
   Мы не сторонники разбоя...
   На хвастуна не нужен нож,
   Ему два раза подпоешь,
   И делай с ним макинтош!
   Воительницы, разумеется, без лифчиков, просто выглядят супер. И их соски такие скажем прямо - алые.
   Вот в бою и Анастасия Ведьмакова. Тоже девчонка высшего разряда, которая молотит противников с дикой яростью. И ее соски, сверкающие рубинами, давят на кнопки и извергают презенты смерти. И выбивают массу живой силы и техники.
   Девчонка тоже рыжей масти и ревет, скаля зубки:
   Я воин света, воин тепла и ветра!
   И подмигивает глазками цвета изумруда!
   Акулина Орлова тоже с неба посылает презенты смерти. И они летят из-под крыльев ее истребителя.
   И производят колоссальное опустошение. И столько китайцев при этом гибнет.
   Акулина взяла и пропела:
   - Девчонка бьет по яйцам,
   Она способна драться...
   Мы победим китайцев,
   Потом в кустах надраться!
   Вот это девушка - босиком и в бикини просто супер.
   Нет против таких девчат Китай бессилен.
   Маргарита Магнитная тоже в бою никому не уступает, и показывает свой высший класс. Дерется словно супермен. И ее ножки такие босые и изящные.
   Девушка уже приходилось побывать в плену. И тогда палачи смазали ей голые подошвы рапсовым маслом. И сделали это очень тщательно и густо.
   А затем поднесли к босым пяткам девчонки-красавицы жаровню. И ей было так больно.
   Но Маргарита мужественно терпела, и стиснула зубы. Ее взгляд был таким волевым и решительным.
   И она шипела в ярости:
   - Не скажу! Ух не скажу!
   А ее пятки палили. А затем истязатели смазали и грудь. И тоже очень густо.
   И после чего поднесли к розовым бутонам груди по факелу. Вот это была боль.
   Но Маргарита и после этого ничего не сказала и никого не выдала. Она показал свое величайшее мужество.
   Так и не застонала.
   А потом умудрилась сбежать. Сделала вид что хочет секса. Ну и охранника вырубила, забрала ключи. И еще девчонок взяла и освободила других красавиц. И они убежали, мелькая, босыми, покрытыми волдырями от ожогов пятками.
   Маргарита Магнитная долбанула, при помощи рубинового соска груди. Разнесла китайскую машину и пропела:
   Сотни приключений и тысячи побед,
   А если надо, то без вопросов сделаю минет!
   И вот три девушки как нажмут алыми сосками на кнопки и долбанут ракетами, по войскам Китая.
   И проревут во всю глотку:
   - Но пасаран! Но пасаран!
   Будет врагам - стыд и срам!
   Олег Рыбаченко тоже сражается. На вид он как мальчик лет двенадцати и рубит врагов мечами.
   А те с каждым взмахом удлиняются.
   Мальчишка сносит головы и ревет:
   - Будут новые века,
   Будет смена поколений...
   Неужели навсегда,
   В Мавзолее будет Ленин?
   И мальчик-терминатор взял и босыми пальчиками ножек швырнул в китайцев подарок аннигиляции. И сделал это очень даже ловко.
   И столько бойцов разом порвало.
   Олег это мальчишка вечный, и столько у него миссий было, одна другой круче.
   Как она например, помог первому русскому царю Василию Третьему взять Казань. И это было круто. Казань благодаря бессмертному мальчишке пала еще в 1506 году, и это определило преимущество Московии. Тогда еще слова Россия не было.
   А потом Василий Третий и Великим Князем Литвы стал. Чем не достижение?
   Он правил хорошо. Были покорена и Польша, а затем и Астраханское ханство.
   Конечно же не без помощи Олег Рыбаченко который очень даже крутой мальчик. Далее была захвачена и Ливония.
   Василий Третий правил долго и счастливо, и успел сделать много завоеваний. Покорил и Швецию, и Сибирское ханство. И была война с Османской империей, которая для нее окончилась разгромом. Русские даже взяли Стамбул.
   Василий Третий прожил семьдесят лет, и передал свой престол сыну Ивану, когда тот был достаточно взрослым. И боярской смуты удалось избежать.
   Олег тогда вместе с командой изменил ход истории.
   А сейчас мальчик-терминатор бросил босыми пальчиками ножек несколько ядовитых иглы. И дюжина воинов разом завалилась.
   Дерутся и другие бойцы.
   Вот Герда на танке лупит неприятелей. Она тоже не дура. Взяла и обнажила себе грудь.
   И алым соском надавила на кнопку. И как рванет убийственной силы фугасный снаряд по китайцам.
   И столько их по разбрасывает и убивает.
   Герда взяла и пропела:
   - Я родилась в СССР,
   И не будет девке проблем!
   Шарлота тоже лупанула по противникам и пискнула:
   - Проблем не будет!
   И долбанула малиновым соском груди. И ее голая, круглая пятка стукнула по броне.
   Кристина отметила, оскалив зубки, и пальнув в противника с помощью рубинового соска, делая это метко:
   - Проблемы есть, но решаемые!
   Магда тоже долбанула в противника. И также применила клубничный сосок груди, и скаля зубки выдала:
   Мы начинаем ЭВМ, ЭВМ,
   Хоть не решить нам всех проблем!
   Не решить всех проблем,
   Но будет очень классный сэр!
   И девушка как возьмут и захохочут.
   Воительницы тут класса такого, что мужчины от них с ума сходят. В самом деле чем зарабатывает политик: языком. А женщина тем же, но удовольствия доставляет куда больше.
   Герда взяла и пропела:
   Ой язык, язык, язык,
   Сделай ты минет...
   Сделай ты минет,
   Мне немного лет!
   Магда поправила ее:
   - Надо петь - яйца на обед!
   И девушки хором рассмеялись, шлепая по броне босыми ножками.
   Наташа тоже за китайцев взялась, и их рубит мечами как капусту. И один ее взмах и сразу же куча трупов.
   Девушка взяла и босым пальчиками ножек бросила убийственной силы подарок аннигиляции.
   Разорвала массу китайцев и проверещала:
   - От вина, от вина,
   Не болит голова...
   А болит у того,
   Кто не пьет ничего!
   Зоя, строя по противникам из пулемета, и долбанув из подствольника нажатием малиновым соском груди, проверещала:
   - Огромной силой славиться вино - мужей могучих валит с ног оно!
   И девчонка взяла и босыми пальчиками ножек запустила презент смерти.
   Августина строчила по китайцам из автомата, крушила их с исступлением, и девчонка из рубинового соска как выпустит струю, и нажмет на кнопку гранатомета. И выбросит убийственный поток разрушения. И столько китайцев передушит и воскликнет:
   - Я простая босая девчонка, за границей с роду не была!
   У меня короткая юбчонка, и большая русская душа!
   Светлана тоже китайцев крушит. И выбивает их словно от цепями с агрессией и визжит:
   - Слава коммунизму!
   И клубничным соском груди как гвозданет. И мало китайцам не покажется.
   И от ее ракеты такой разлет убойный.
   Ольга и Тамара тоже по китайцам молотят. Делают это с огромной энергией. И долбают войска с огромным запалом.
   Ольга бросила в неприятеля босой, изящной, такой соблазнительной для мужчин ножкой разрушительную гранату. Порвала китайцев на части, и прочирикала, оскалив зубки:
   - Взвейтесь кострами бочки с бензином,
   Девки нагие взрывают машины...
   Близиться эра светлых годов,
   Парень однако к любви не готов!
   Парень однако к любви не готов!
   Тамара хихикнула, оскалила зубки, что сверкают словно жемчужины, и подмигнув, заметила:
   -Из сотен тысяч батарей,
   За слезы наших матерей,
   По банде с Азии огонь атас!
   Виола еще одна девчонка в бикини с алыми сосками, как заревет, стреляя в противников из круто навороченного ружья:
   Атас! Эх веселись рабой класс,
   Атас! Танцуйте мальчик, любите девочек!
   Атас! Пускай запомнит нынче нас,
   Малина ягода! Атас! Атас! Атас!
   Виктория тоже ведет огонь. Она долбанул из установки "Град", используя алый сосок груди и нажав им на кнопку. После чего завыла:
   - До утра не погаснет окошка,
   Девки босые с хлопцами спят...
   Пресловутая черная кошка,
   Забоится наших ребят!
   Аврора также врежет по китайцам, причем метко и убойно и, продолжит:
   -Девки с голой как сокол душою,
   Заслужили в боях ордена...
   После мирного дня трудового,
   Будет править везде Сатана!
   И девчонка применит свой рубиновый, блестящий сосок при стрельбе. А ведь она еще и языком работать может.
   Николетта тоже рвется в бой. Она девчонка до крайности агрессивная и злая.
   И чего только не может, девчонка скажем так - класса гипер. Она любит с тремя, четырьмя мужчинами одновременно.
   Николетта долбанула при помощи клубничного соска груди, разбивая наступающих китайцев.
   Разорвала из целую дюжину и вякнула:
   - Ленин - это солнце и весна,
   Будет править миром Сатана!
   Вот это девушка. А как босыми пальчиками ножек швырнет убийственный подарок аннигиляции.
   Вот это девка - высший героический класс.
   Вот в бою и Валентина с Адалой.
   Великолепные девушки. И разумеется как и положено таким - босые и голые, в одних лишь трусиках.
   Валентина пальнула при помощи босых пальчиков ножек и пискнула, и одновременно проревела:
   Был такой король Дулярис,
   Раньше мы его боялись...
   Поделом злодею мука,
   Всем Дулярисам наука!
   Адала тоже пальнула, применив алый, как розовый батон груди сосок и проворковала:
   Будь со мной, песню пой,
   Веселиться Кока-Кола!
   И девчонка как возьмет и покажет свой розовый и длинный язык. И она такая воительница крутая и борзая.
   Вот это девушки - врежь им по яйцам. Точнее не девушкам по яйцам, а похотливым мужчинам.
   А круче этих девчонок нет мире никого, нет в мире кого. Я надо яростно сказать - им мало одного, им мало одного!
   Вот в бой рвется еще одна группа девчонок. Они бегут в бой топая босыми, очень загорелыми и изящными ножками. А во главе их Сталенида. Вот это действительно девка, что надо.
   И вот она держит в руках огнемет, и как надавит на кнопку клубничным соском своей полной груди. И пламя возьмет и полыхнет. И станет пылать с огромной интенсивностью. И капитально разгорится.
   А китайцы в нем сгорают словно свечки.
   Сталенида взяла и запела:
   - Тук, тук, тук, загорелся мой утюг!
   И как завоет, а еще как залает, а потом и кого-нибудь съест. Вот это баба - просто девка супер.
   Таких как она девчонок ничто не остановит, и никто не победит.
   А коленки у воительницы голые, загорелые и блестят словно бронза. И это честно, говоря, прелестно.
   Воительница Моника строчит по китайцам из ручного пулемета. Выбивает их в преогромных количествах и визжит:
   - Слава Отчизне, Слава!
   Танки рвутся вперед...
   Девчонок с голым задом,
   Приветствует смехом народ!
   Сталенида подтвердила, скаля зубки и урча, от дикой ярости:
   - Девки если голые, то мужчины точно останутся без портков!
   Моника хихикнула прочирикала:
   - Капитан, капитан улыбнитесь,
   Ведь улыбка для девчонок презент...
   Капитан, капитан подтянитесь,
   Скоро новый у России президент!
   Воительница Стэлла проревела, долбанув по противнику при помощи клубничного соска груди, и пробивая вражеский танк в борт, при этом крутя бюстом:
   - Соколы, соколы, беспокойная судьба,
   Но зачем чтоб быть сильней...
   Вам нужна беда?
   Моника прочирикала, скаля зубки:
   - Мы всем может - раз, два, три,
   Знай запели снегири!
   Воительницы и в самом деле такое способны провернуть, хоть ты пой, вот реви!
   А ведь действительно девушки молотят вражескую рать с огромным смаком и энтузиазмом. И них столько агрессии, что не жди реально никакой пощады.
   Анжелика и Алиса разумеется тоже в истреблении китайской армии участвуют. У них замечательные винтовки.
   Анжелина сделала меткий выстрел. А затем босыми пальчиками своих сильных ножек, как швырнет убойный, и непобедимый кусок взрывчатки.
   Тот сразу дюжину противников разорвет.
   Девчонка взяла и пропела:
   - Полюбили красавиц великие Боги,
   И вернули нам юность в итоге!
   Алиса хихикнула, выстрелила, пробивая генерала насмерть и отметила, скаля зубки:
   - А помнишь, как мы брали Берлин?
   И девчонка бросила босыми пальчиками ножек бумеранг. Тот пролетел, и срезал несколько голов, воинам Китая.
   Анжелика подтвердила, оскалив зубки, которые у нее словно жемчужины, проворковав:
   - Мы вершины мира покорив,
   Сделаем парням все харакири...
   Захватить хотели целый мир,
   Получилось лишь мочить в сортире!
   И девчонка взяла и долбанула противнику нажав на кнопку РПГ при помощи алого соска груди.
   Алиса отметила, оскалив жемчужные зубки, которые сверкали и переливались, словно драгоценности:
   - Это клево! Хотя в сортире и воняет! Нет пусть лучше плешивый фюрер, сидит в своем сортире!
   И девчонка пальнула при помощи рубиновых сосков груди, выбросив колоссальной силы убойную массу.
   Обе девушки с жаром пропели:
   Сталина, Сталина, мы хотим Сталина,
   Чтоб сломать нас не смогли,
   Встань хозяин из Земли...
   Сталина, Сталина - девушки устали ведь,
   Стон идет по всей стране,
   Где же ты хозяин, где!
   Где же ты где!
   И воительницы снова запустили презенты смерти своими рубиновыми сосками груди.
   Степанида девушка с очень сильным мышцами, двинула босой пяткой в челюсть китайскому офицеру и проревела:
   Мы самые сильные девчонки,
   Голосок оргазма звонкий!
   Маруся, ведя огонь по китайцам и из уверенно истребляя, врезала по неприятелю при помощи алого соска груди. Произвела колоссальное разрушение попав в китайский склад и проворковала:
   - Слава коммунизму, слава,
   Мы в наступленье идем...
   Наша такая держава,
   Хлещет жгучим огнем!
   Матрена тоже агрессивно ревя и брыкаясь, подскакивая словно заведенная игрушка, и попадая в китайцев бросками своих босых, проворных ножек, разрывая их на части, провыла:
   - Будем мы врагов крушить,
   И покажем высший класс...
   Не прервется жизни нить,
   Не сожрет нас Карабас!
   Зинаида дала очередь из пулемета. Скосила целую шеренгу китайцев, сделав им харакири.
   После чего бросила босыми пальчиками ножек подарок аннигиляции и пискнула:
   Комбат, батяня, батяня комбат,
   Ты прятался сука за спины девчат!
   Нам пятки полижешь за это подлец,
   И фюреру с плешью настанет конец!
  . ГЛАВА No 1.
  А Т ТО НАЧАЛО В долгих сумерках летнего вечера Сэм Макферсон, высокий, ширококостный мальчик тринадцати лет, с каштановыми волосами, черными глазами и забавной привычкой поднимать подбородок во время ходьбы, вышел на станционную платформу маленький городок, занимающийся доставкой кукурузы, Кэкстон в Айове. Это была дощатая платформа, и мальчик шел осторожно, поднимая босые ноги и с чрезвычайной осторожностью ставя их на горячие, сухие, потрескавшиеся доски. Под мышкой он нес пачку газет. В руке у него была длинная черная сигара.
   Перед станцией он остановился; и Джерри Донлин, багажник, увидев сигару в своей руке, засмеялся и медленно подмигнул, с трудом подмигнув.
   - Какая игра сегодня вечером, Сэм? он спросил.
   Сэм подошел к двери багажного отделения, протянул ему сигару и начал давать указания, указывая на багажное отделение, сосредоточенно и деловито, несмотря на смех ирландца. Затем, повернувшись, он прошел через станционную платформу к главной улице города, не отрывая глаз от кончиков пальцев, на которых большим пальцем он производил вычисления. Джерри смотрел ему вслед, ухмыляясь так, что красные десны бросались в глаза на бородатом лице. В его глазах загорелся блеск отцовской гордости, он покачал головой и восхищенно пробормотал. Затем, закурив сигару, он спустился по платформе туда, где у здания, под окном телеграфа, лежал завернутый сверток газет, и, взяв его под руку, скрылся, все еще ухмыляясь, в багажное отделение.
   Сэм Макферсон шел по Мейн-стрит, мимо обувного магазина, пекарни и кондитерской Пенни Хьюз, к группе людей, слонявшихся перед аптекой Гейгера. Перед дверью обувного магазина он на мгновение остановился и, вынув из кармана небольшой блокнот, провел пальцем по страницам, затем, покачав головой, продолжил свой путь, снова поглощенный подсчетами на пальцах.
   Внезапно среди мужчин у аптеки вечернюю тишину улицы нарушила рев песни, и голос, огромный и гортанный, вызвал улыбку на губах мальчика:
   "Он мыл окна и подметал пол,
   И он отполировал ручку большой входной двери.
   Он так тщательно полировал эту ручку,
   Что теперь он правитель флота королевы.
  
   Певец, невысокий человек с гротескно широкими плечами, носил длинные ниспадающие усы и черное, покрытое пылью пальто, доходившее ему до колен. Он держал в руке дымящуюся вересковую трубку и отбивал ею такт ряду мужчин, сидевших на длинном камне под витриной магазина и стучащих каблуками по тротуару, чтобы составить припев для песни. Улыбка Сэма превратилась в ухмылку, когда он посмотрел на певца Фридома Смита, покупателя масла и яиц, а мимо него на Джона Телфера, оратора, денди, единственного мужчину в городе, за исключением Майка Маккарти, который держал его брюки смятый. Среди всех жителей Кэкстона Сэм больше всего восхищался Джоном Телфером и в своем восхищении попал в светскую жизнь города. Телфер любил хорошую одежду и носил ее с важным видом и никогда не позволял Кэкстону видеть себя плохо или равнодушно одетым, со смехом заявляя, что его миссией в жизни было придать тон городу.
   У Джона Телфера был небольшой доход, оставленный ему отцом, который когда-то был городским банкиром, и в юности он уехал в Нью-Йорк изучать искусство, а затем в Париж; но, не обладая ни способностями, ни трудолюбием, чтобы преуспеть, он вернулся в Кэкстон, где женился на Элеоноре Миллис, преуспевающей модистке. Они были самой успешной супружеской парой в Кэкстоне и после многих лет совместной жизни все еще любили друг друга; никогда не были равнодушны друг к другу и никогда не ссорились; Телфер относился к своей жене с таким же вниманием и уважением, как если бы она была возлюбленной или гостем в его доме, и она, в отличие от большинства жен в Кэкстоне, никогда не осмеливалась подвергать сомнению его уходы и приезды, а предоставляла ему свободу жить. свою жизнь по-своему, пока она занималась шляпным бизнесом.
   В свои сорок пять лет Джон Телфер был высоким, стройным, красивым мужчиной, с черными волосами и небольшой черной острой бородкой, и в каждом его движении и порыве было что-то ленивое и беззаботное. Одетый в белую фланель, в белых туфлях, в нарядной шапке на голове, в очках, свисающих с золотой цепочки, и с тростью, слегка покачивающейся в руке, он производил фигуру, которая могла бы пройти незамеченной на прогулке перед какой-нибудь фешенебельной летней гостиницей. но это казалось нарушением законов природы, если увидеть это на улицах города, занимающегося доставкой кукурузы в Айове. И Телфер осознавал, какую необычайную фигуру он представляет; это было частью его программы жизни. Теперь, когда Сэм подошел, он положил руку Фридому Смиту на плечо, чтобы проверить песню, и, сияя веселыми глазами, начал тыкать тростью в ноги мальчика.
   "Он никогда не будет правителем флота королевы", - заявил он, смеясь и следуя за танцующим мальчиком по широкому кругу. "Он - маленький крот, который работает под землей, охотясь за червями. Уловка, с которой он задирает нос, - это всего лишь его способ вынюхивать шальные монеты. Я слышал от банкира Уокера, что он каждый день приносит корзину с ними в банк. На днях он купит город и положит его в карман жилета".
   Кружа по каменному тротуару и танцуя, спасаясь от летящей трости, Сэм увернулся под руку Валмора, огромного старого кузнеца с лохматыми клоками волос на тыльной стороне рук, и нашел убежище между ним и Фридом Смитом. Рука кузнеца выскользнула и легла на плечо мальчика. Телфер, раздвинув ноги и вцепившись в руку тростью, начал скручивать сигарету; Гейгер, желтокожий мужчина с толстыми щеками и скрестившими руки на круглом животе, курил черную сигару и, делая каждую затяжку в воздух, крякнул о своем удовлетворении жизнью. Ему хотелось, чтобы Телфер, Фридом Смит и Валмор вместо того, чтобы отправиться в свое ночное гнездышко в задней части продуктового магазина Уайлдмана, пришли к нему на вечер. Он подумал, что хотел бы, чтобы они втроем были здесь ночь за ночью и обсуждали происходящее в мире.
   На сонной улице снова воцарилась тишина. Через плечо Сэма Валмор и Фридом Смит говорили о предстоящем урожае кукурузы, а также о росте и процветании страны.
   "Времена здесь становятся лучше, но диких животных почти не осталось", - сказал Фридом, который зимой покупал шкуры и шкуры.
   Люди, сидевшие на камне под окном, с праздным интересом наблюдали за работой Телфера с бумагой и табаком. "Молодой Генри Кернс женился", - заметил один из них, стремясь заговорить. "Он женился на девушке из-за Паркертауна. Она дает уроки живописи - росписи фарфора - своего рода художница, знаете ли.
   У Телфера вырвался крик отвращения: его пальцы задрожали, и табак, который должен был стать основой его вечернего дыма, посыпался дождем на тротуар.
   "Исполнитель!" - воскликнул он, его голос был напряжен от волнения. "Кто сказал художник? Кто ее так назвал?" Он яростно огляделся по сторонам. "Давайте положим конец этому вопиющему злоупотреблению прекрасными старыми словами. Сказать о человеке, что он художник, - значит коснуться вершины похвалы".
   Бросив сигаретную бумагу вслед за рассыпанным табаком, он сунул руку в карман брюк. Другой рукой он держал трость, подчеркивая свои слова, постукивая по тротуару. Гейгер, взяв сигару между пальцами, с открытым ртом слушал последовавшую за этим вспышку гнева. Валмор и Фридом Смит прервали разговор и с широкими улыбками на лицах сосредоточили внимание, а Сэм Макферсон, округлив глаза от удивления и восхищения, снова почувствовал трепет, который всегда пробегал по нему под барабанный бой красноречия Телфера.
   "Художник - это тот, кто алчет и жаждет совершенства, а не тот, кто выкладывает цветы на тарелки, чтобы задушить пищеводы обедающих", - заявил Телфер, готовясь к одной из длинных речей, которыми он любил удивлять жителей Какстона, и пристально глядя на сидящих на камне. "Именно художник среди всех людей обладает божественной смелостью. Разве он не бросается в битву, в которой против него задействованы все гении мира?"
   Сделав паузу, он оглянулся в поисках противника, на которого он мог бы излить потоки своего красноречия, но со всех сторон его приветствовали улыбки. Не испугавшись, он снова бросился в атаку.
   "Деловой человек - кто он?" он потребовал. "Он добивается успеха, перехитрив маленькие умы, с которыми он вступает в контакт. Ученый важнее - он противопоставляет свой мозг тупой неотзывчивости неодушевленной материи и заставляет центнер черного железа выполнять работу сотни домохозяек. Но художник проверяет свой мозг на величайших умах всех времен; он стоит на вершине жизни и бросается против мира. Девушка из Паркертауна, которая рисует цветы на тарелках, чтобы называться художницей - тьфу! Позвольте мне излить мысль! Дай мне прочистить рот! У человека, произносящего слово "художник", на устах должна быть молитва!"
   "Ну, мы не можем все быть художниками, и женщина может рисовать цветы на тарелках, мне все равно", - сказал Валмор, добродушно смеясь. "Мы не можем все рисовать картины и писать книги".
   "Мы не хотим быть художниками - мы не осмеливаемся ими быть", - кричал Телфер, крутя и грозя тростью Валмору. - У вас неправильное понимание этого слова.
   Он расправил плечи и выпятил грудь, а мальчик, стоявший рядом с кузнецом, вскинул подбородок, бессознательно подражая развязности этого человека.
   "Я не пишу картины; Я не пишу книг; но я художник", - с гордостью заявил Телфер. "Я художник, практикующий самое сложное из всех искусств - искусство жизни. Здесь, в этой западной деревне, я стою и бросаю миру свой вызов. "На устах не самого великого из вас, - кричу я, - жизнь была слаще".
   Он повернулся от Вальмора к людям на камне.
   "Изучите мою жизнь", - приказал он. "Для вас это будет открытием. С улыбкой встречаю утро; Я хвастаюсь в полдень; и вечером, как Сократ в древности, я собираю вокруг себя небольшую группу из вас, заблудших деревенских жителей, и швыряю вам мудрость в зубы, стремясь научить вас суждению, используя великие слова".
   - Ты слишком много говоришь о себе, Джон, - проворчал Фридом Смит, вынимая трубку изо рта.
   "Тема сложна, разнообразна и полна очарования", - смеясь, ответил Телфер.
   Достав из кармана свежий запас табака и бумаги, он свернул сигарету и закурил. Его пальцы больше не дрожали. Размахивая тростью, он запрокинул голову и выпустил дым в воздух. Он думал, что, несмотря на взрыв смеха, который был встречен комментарием Фридом Смита, он отстоял честь искусства, и эта мысль сделала его счастливым.
   Газетчику, который стоял, прислонившись к витрине, в восхищении, казалось, что он уловил в разговоре Телфера отголосок того разговора, который должен вестись среди людей в большом внешнем мире. Разве этот Тельфер не уехал далеко? Разве он не жил в Нью-Йорке и Париже? Не понимая смысла сказанного, Сэм почувствовал, что это должно быть что-то большое и убедительное. Когда издалека послышался визг паровоза, он стоял неподвижно, пытаясь понять смысл выпадов Телфера по поводу простого высказывания бездельника.
   - Вот семь сорок пять, - резко крикнул Телфер. - Война между тобой и Фатти закончилась? Неужели мы потеряем развлечение на вечер? Фатти обманул тебя или ты становишься богатым и ленивым, как папа Гейгер?
   Вскочив со своего места рядом с кузнецом и схватив связку газет, Сэм побежал по улице, Телфер, Валмор, Фридом Смит и бездельники следовали за ним медленнее.
   Когда вечерний поезд из Де-Мойна остановился в Кэкстоне, торговец поездными новостями в синем халате поспешно вскочил на платформу и начал с тревогой оглядываться по сторонам.
   - Поторопись, Фатти, - раздался громкий голос Фридома Смита, - Сэм уже проехал половину машины.
   Молодой человек по имени "Толстяк" бегал вверх и вниз по платформе станции. "Где эта пачка бумаг из Омахи, ты, ирландский бездельник?" - крикнул он, грозя кулаком Джерри Донлину, который стоял на грузовике в передней части поезда и переворачивал чемоданы в багажный вагон.
   Джерри остановился, с хоботом, болтающимся в воздухе. - В камере хранения, конечно. Поторопись, чувак. Хочешь, чтобы ребенок отработал весь поезд?
   Ощущение чего-то надвигающегося висело над бездельниками на платформе, над поездной командой и даже над пассажирами, начавшими слезать с поезда. Инженер высунул голову из кабины; кондуктор, солидного вида человек с седыми усами, запрокинул голову и затрясся от смеха; молодой человек с чемоданом в руке и длинной трубкой во рту подбежал к двери багажного отделения и крикнул: "Скорее! Поторопись, Фатти! Малыш работает весь поезд. Вы не сможете продать газету".
   Толстый молодой человек выбежал из багажного отделения на платформу и снова крикнул Джерри Донлину, который теперь медленно катил пустой грузовик по платформе. Из поезда раздался четкий голос: "Последние газеты Омахи! Приготовьте сдачу! Фатти, газетчик поезда, упал в колодец! Приготовьте сдачу, господа!
   Джерри Донлин, а за ним и Фатти, снова исчезли из поля зрения. Проводник, махнув рукой, вскочил на ступеньки поезда. Машинист втянул голову и поезд тронулся.
   Толстый молодой человек вышел из багажного отделения, поклявшись отомстить Джерри Донлину. "Не надо было класть его под почтовый мешок!" - крикнул он, грозя кулаком. "Я буду с тобой за это квитан".
   Под крики путешествующих и смех бездельников на платформе он забрался на движущийся поезд и начал перебегать от вагона к вагону. Из последней машины выпал Сэм Макферсон с улыбкой на губах, пачка газет исчезла, в кармане позвякивали монеты. Вечерние развлечения для города Кэкстона подошли к концу.
   Джон Телфер, стоявший рядом с Валмором, взмахнул тростью в воздухе и начал говорить.
   "Бей его еще раз, ей-богу!" воскликнул он. "Хулиган для Сэма! Кто сказал, что дух старых пиратов мертв? Этот мальчик не понял, что я сказал об искусстве, но он все равно художник!"
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА II
  
   ВИНДИ МАК ФЕРСОН , _ _ _ _ Отец газетчика Кэкстона, Сэм Макферсон, был затронут войной. Гражданская одежда, которую он носил, вызывала зуд кожи. Он не мог забыть, что когда-то он был сержантом пехотного полка и командовал ротой в бою, который велся в рвах вдоль проселочной дороги Вирджинии. Его раздражало свое нынешнее неясное положение в жизни. Если бы он мог заменить свое обмундирование мантией судьи, фетровой шляпой государственного деятеля или даже дубинкой деревенского предводителя, жизнь, возможно, сохранила бы что-то от своей сладости, но закончилась бы тем, что стала малоизвестным маляром. в деревне, которая жила тем, что выращивала кукурузу и кормила ею красных бычков - тьфу! - эта мысль заставила его содрогнуться. Он с завистью смотрел на синий китель и медные пуговицы железнодорожного агента; он тщетно пытался попасть в оркестр Кэкстона Корнета; он напился, чтобы забыть свое унижение, и в конце концов перешел к громкому хвастовству и вынашиванию в себе убеждения, что на самом деле не Линкольн и Грант, а он сам бросил победную кость в великой борьбе. В своих чашках он сказал то же самое, и производитель кукурузы в Кэкстоне, ударив своего соседа по ребрам, затрясся от восторга от этого заявления.
   Когда Сэм был двенадцатилетним босым мальчиком, он бродил по улицам, и волна славы, нахлынувшая на Уинди Макферсона в 61-м году, плескалась по берегам деревни в Айове. Это странное явление, названное движением АПА, принесло старому солдату видное положение в обществе. Он основал местное отделение организации; он шел во главе процессии по улицам; он стоял на углу и, указывая дрожащим указательным пальцем туда, где развевался флаг на здании школы рядом с Римским крестом, хрипло кричал: "Видишь, крест поднимается над флагом! Мы кончим тем, что нас убьют в наших кроватях!"
   Но хотя некоторые из упрямых, зарабатывающих деньги людей Кэкстона присоединились к движению, начатому хвастливым старым солдатом, и хотя на данный момент они соперничали с ним в тайном пробирании по улицам на тайные собрания и в таинственном бормотании за руками, движение утихла так же внезапно, как и началась, и лишь еще больше опустошила своего лидера.
   В маленьком домике в конце улицы на берегу Беличьего ручья Сэм и его сестра Кейт с презрением относились к воинственным притязаниям своего отца. "Масло кончилось, у отца сегодня вечером будет болеть армейская нога", - шептались они через кухонный стол.
   Следуя примеру матери, Кейт, высокая стройная девушка шестнадцати лет и уже кормильца, работавшая клерком в галантерейном магазине Уинни, молчала под хвастовством Винди, но Сэму, стремившемуся подражать им, не всегда это удавалось. Время от времени раздавалось бунтующее бормотание, которое должно было предупредить Винди. Однажды оно разразилось открытой ссорой, в которой победитель сотни сражений покинул поле боя побежденным. Полупьяный Винди взял с полки на кухне старую бухгалтерскую книгу, реликвию тех дней, когда он был преуспевающим торговцем, когда он впервые приехал в Кэкстон, и начал читать маленькой семье список имен людей. который, как он утверждал, был причиной его гибели.
   "Теперь это Том Ньюман", - воскликнул он взволнованно. - У него сто акров хорошей кукурузной земли, и он не хочет платить ни за упряжь на спинах своих лошадей, ни за плуги в своем сарае. Расписка, которую он получил от меня, поддельная. Я мог бы посадить его в тюрьму, если бы захотел. Избить старого солдата! - победить одного из парней 61-го года! - это стыдно!"
   "Я слышал о том, что ты должен и что люди должны тебе; у тебя не было ничего худшего, - холодно возразил Сэм, в то время как Кейт затаила дыхание, а Джейн Макферсон, работавшая над гладильной доской в углу, полуобернулась и молча посмотрела на мужчину и мальчика, слегка усилившуюся бледность ее лица. длинное лицо - единственный признак того, что она услышала.
   Винди не стал настаивать на ссоре. Постояв на мгновение посреди кухни, держа книгу в руке, он перевел взгляд с бледной, молчаливой матери у гладильной доски на сына, теперь стоявшего и глядящего на него, и, с грохотом швырнув книгу на стол, , сбежал из дома. "Вы не понимаете, - кричал он, - вы не понимаете сердца солдата".
   В чем-то этот человек был прав. Двое детей не понимали буйного, притворного, неэффективного старика. Идя плечом к плечу с мрачными, молчаливыми людьми к завершению великих дел, Винди не мог уловить аромат тех дней в своем взгляде на жизнь. Прогуливаясь в темноте по тротуарам Кэкстона в полупьяном виде в вечер ссоры, мужчина воодушевился. Он расправил плечи и пошел боевой походкой; он вытащил из ножен воображаемый меч и взмахнул им вверх; остановившись, он осторожно целился в группу воображаемых людей, которые с криками приближались к нему через пшеничное поле; он чувствовал, что жизнь, сделав его маляром в фермерской деревне в Айове и подарив ему неблагодарного сына, была жестоко несправедлива; он плакал от несправедливости этого.
   Гражданская война в США была событием настолько страстным, таким пылким, таким обширным, таким всепоглощающим, она настолько затронула мужчин и женщин тех плодотворных дней, что лишь слабое эхо ее смогло проникнуть до наших дней и в наш разум; никакой реальный смысл этого еще не проник на страницы печатной книги; оно все еще хочет своего Томаса Карлейля; и в конце концов нам приходится слушать хвастовство стариков на улицах нашей деревни, чтобы ощутить на своих щеках живое дыхание этого. В течение четырех лет жители американских городов, деревень и ферм шли по дымящимся углям горящей земли, приближаясь и удаляясь по мере того, как пламя этого универсального, страстного, смертоносного существа обрушивалось на них или отступало к дымящейся линии горизонта. . Разве так странно, что они не смогли прийти домой и снова начать мирно красить дома или чинить сломанную обувь? Что-то в них вскрикнуло. Это заставило их хвастаться и хвастаться на углах улиц. Когда проходящие люди продолжали думать только о своей кирпичной кладке и о том, как они сгребали кукурузу в машины, когда сыновья этих богов войны, идя вечером домой и слушая пустое хвастовство отцов, начинали сомневаться даже в фактах великой борьбы, что-то щелкнуло в их мозгах, и они принялись болтать и выкрикивать свое тщетное хвастовство всем, жадно оглядываясь по сторонам в поисках поверивших глаз.
   Когда наш собственный Томас Карлейль придет писать о нашей Гражданской войне, он будет много писать о наших Винди Макферсонах. Он увидит что-то большое и жалкое в их жадных поисках аудиторов и в их бесконечных разговорах о войне. Он будет ходить с жадным любопытством в маленькие залы ГАР в деревнях и думать о людях, которые приходили туда ночь за ночью, год за годом, бесконечно и монотонно пересказывая свою историю битвы.
   Будем надеяться, что в своей страсти к старикам он не преминет нежно относиться к семьям этих ветеранов-говорунов; семьи, которые за завтраком и ужином, вечером у костра, в пост и праздник, на свадьбах и похоронах снова и снова получали бесконечно, вечно этот поток военных слов. Пусть он поразмыслит над тем, что мирные люди в графствах, выращивающих кукурузу, не по своей воле спят среди собак войны и не стирают свое белье в крови врага своей страны. Пусть он, сочувствуя говорящим, с добротой вспомнит о героизме слушателей.
  
  
  
   Летним днем Сэм Макферсон сидел на ящике перед продуктовым магазином Уайлдмана, погруженный в свои мысли. В руке он держал желтую счетную книжку и уткнулся в нее, стремясь стереть из своего сознания сцену, разыгрывавшуюся перед его глазами на улице.
   Осознание того факта, что его отец был закоренелым лжецом и хвастуном, долгие годы бросало тень на его дни, и эта тень стала еще более черной из-за того, что в стране, где наименее удачливые могут смеяться в лицо нужде, он не раз стоял лицом к лицу с нищетой. Он считал, что логичным ответом на ситуацию были деньги в банке, и со всей пылкостью своего мальчишеского сердца стремился реализовать этот ответ. Он хотел зарабатывать деньги, и итоги в конце страниц грязной желтой банковской книжки были вехами, отмечавшими уже достигнутый им прогресс. Они рассказали ему, что ежедневная борьба с Фатти, долгие бродяги по улицам Кэкстона мрачными зимними вечерами и нескончаемые субботние вечера, когда толпы людей заполняли магазины, тротуары и питейные заведения, а он работал среди них неутомимо и настойчиво. не остались без плодов.
   Внезапно среди шума мужских голосов на улице прозвучал громкий и настойчивый голос отца. Через квартал дальше по улице, прислонившись к двери ювелирного магазина Хантера, Винди говорил во всю глотку, размахивая руками вверх и вниз с видом человека, произносящего обрывочную речь.
   "Он выставляет себя дураком", - подумал Сэм и вернулся к своей банковской книжке, стремясь в созерцании итогов внизу страниц стряхнуть с себя тупой гнев, начавший гореть в его мозгу. Снова взглянув вверх, он увидел, что Джо Уайлдман, сын бакалейщика и мальчик его возраста, присоединился к группе мужчин, смеющихся и издевающихся над Винди. Тень на лице Сэма стала тяжелее.
   Сэм был в доме Джо Уайлдмана; он знал атмосферу изобилия и комфорта, витавшую над ним; стол, заваленный мясом и картошкой; группа детей смеется и ест до предела обжорства; тихий, нежный отец, который среди шума и шума не повышал голоса, и хорошо одетая, суетливая, розовощекая мать. В отличие от этой сцены он стал вызывать в уме картину жизни в собственном доме, получая от своей неудовлетворенности ею какое-то извращенное удовольствие. Он видел хвастливого, некомпетентного отца, рассказывающего бесконечные истории о Гражданской войне и жалующегося на свои раны; высокая, сутулая, молчаливая мать с глубокими морщинами на вытянутом лице, постоянно работающая над корытом среди грязной одежды; молчаливая, наспех съеденная еда, схваченная с кухонного стола; и долгие зимние дни, когда на юбках его матери образовывался лед, а Винди бездельничал по городу, в то время как маленькая семья питалась тарелками кукурузной каши, бесконечно повторялись.
   Теперь даже с того места, где он сидел, он мог видеть, что его отец наполовину спился, и знал, что тот хвастается своим участием в Гражданской войне. "Он или так делает, или рассказывает о своей аристократической семье, или лжет о своем родине", - думал он с обидой и, не в силах больше выносить вида того, что казалось ему его собственным унижением, встал и пошел в бакалейную лавку, где группа граждан Кэкстона стояла и разговаривала с Уайлдманом о встрече, которая состоится этим утром в ратуше.
   Кэкстон должен был отпраздновать Четвертое июля. Идея, родившаяся в головах немногих, была подхвачена многими. Слухи об этом разнеслись по улицам в конце мая. Об этом говорили в аптеке Гейгера, в задней части продуктового магазина Уайлдмана и на улице перед домом Нью-Лиланд. Джон Телфер, единственный в городе праздный человек, неделями ходил с места на место, обсуждая детали с известными людьми. Теперь в зале над аптекой Гейгера должен был состояться массовый митинг, и на митинг пришли люди из Какстона. Маляр спустился с лестницы, приказчики запирали двери магазинов, люди группами шли по улицам, направляясь в зал. По дороге они кричали друг другу. "Старый город проснулся", - кричали они.
   На углу возле ювелирного магазина Хантера Винди Макферсон прислонился к какому-то зданию и обратился к проходящей толпе с речью.
   "Пусть развевается старый флаг, - взволнованно кричал он, - пусть люди Какстона покажут себя настоящим синим и сплотятся под старыми стандартами".
   "Правильно, Винди, увещевай их", - крикнул остряк, и рев смеха заглушил ответ Винди.
   Сэм Макферсон также отправился на встречу в зал. Он вышел из продуктового магазина с Вильдманом и пошел по улице, глядя на тротуар и стараясь не видеть пьяного мужчину, разговаривающего перед ювелирным магазином. В холле другие мальчики стояли на лестнице или бегали взад и вперед по тротуару, возбужденно разговаривая, но Сэм был фигурой в жизни города, и его право вторгаться среди мужчин не подвергалось сомнению. Он протиснулся сквозь массу ног и занял место на подоконнике, откуда мог наблюдать, как мужчины входят и занимают места.
   Будучи единственным газетчиком в Кэкстоне, Сэм получил от своей газеты, что продавал как средства к существованию, так и своего рода положение в жизни города. Быть газетчиком или чистильщиком обуви в маленьком американском городке, где читают романы, - значит стать знаменитостью в мире. Разве все бедные газетчики в книгах не становятся великими людьми, и разве этот мальчик, который так усердно ходит среди нас день за днем, не может стать такой фигурой? Разве это не наш долг перед будущим величием - подталкивать его вперед? Так рассуждали жители Кэкстона и оказали своего рода ухаживание мальчику, который сидел на подоконнике холла, в то время как другие мальчики города ждали на тротуаре внизу.
   Джон Телфер был председателем массового собрания. Он всегда был председателем общественных собраний в Кэкстоне. Трудолюбивые молчаливые влиятельные люди в городе завидовали его непринужденной, подшучивающей манере публичного выступления, хотя и делали вид, что относятся к нему с пренебрежением. "Он слишком много говорит", - говорили они, выставляя напоказ собственную неспособность меткими и умными словами.
   Телфер не стал ждать, пока его назначат председателем собрания, а пошел вперед, поднялся на небольшую возвышение в конце зала и узурпировал председательство. Он ходил взад и вперед по платформе, подшучивая над толпой, отвечая на насмешки, звал известных людей, получая и доставляя острое удовлетворение своим талантом. Когда зал наполнился людьми, он призвал собрание к порядку, назначил комитеты и разразился речью. Он рассказал о планах рекламировать этот знаменательный день в других городах и организовать низкие железнодорожные тарифы для экскурсионных групп. В программу, по его словам, входили музыкальный карнавал с участием духовых оркестров других городов, имитация боя военной роты на ярмарочной площади, скачки, выступления со ступеней ратуши и вечерний фейерверк. "Мы покажем им здесь живой город", - заявил он, расхаживая взад и вперед по платформе и размахивая тростью, в то время как толпа аплодировала и выкрикивала свое одобрение.
   Когда прозвучал призыв к добровольной подписке для оплаты веселья, публика притихла. Один или двое мужчин встали и начали выходить, ворча, что это пустая трата денег. Судьба торжества была на коленях у богов.
   Телфер оказался на высоте. Он называл имена уходящих и отпускал шутки в их адрес, так что они рухнули обратно на свои стулья, не в силах вынести ревущего смеха толпы, и крикнул человеку в конце зала, чтобы тот закрыл и запер дверь. . Мужчины начали вставать в разных частях зала и выкрикивать суммы, Телфер громким голосом повторял имя и сумму молодому Тому Джедроу, клерку в банке, который записывал их в книгу. Когда подписавшаяся сумма не нашла его одобрения, он выразил протест, и поддержавшая его толпа вынудила его потребовать увеличения. Когда мужчина не поднялся, он крикнул на него, и мужчина ответил ему взаимностью.
   Внезапно в зале возникла диверсия. Винди Макферсон вышел из толпы в задней части зала и пошел по центральному проходу к платформе. Он шел нетвердо, расправив плечи и выпятив подбородок. Дойдя до передней части зала, он достал из кармана пачку банкнот и бросил ее на помост к ногам председателя. "От одного из парней 61-го года", - объявил он громким голосом.
   Толпа кричала и радостно хлопала в ладоши, когда Телфер взял купюры и провел по ним пальцем. "Семнадцать долларов от нашего героя, могучего Макферсона", - кричал он, в то время как банковский служащий записывал имя и сумму в книгу, а толпа продолжала смеяться над титулом, данным пьяному солдату председателем.
   Мальчик на подоконнике сполз на пол и с горящими щеками стоял позади толпы мужчин. Он знал, что дома его мать занималась семейной стиркой для Лесли, торговца обувью, пожертвовавшего пять долларов в фонд четвертого июля, и о негодовании, которое он почувствовал, увидев, как его отец разговаривает с толпой перед ювелирным магазином. магазин загорелся заново.
   После приема подписок мужчины в разных частях зала начали предлагать дополнительные функции для этого великого дня. Некоторых выступавших толпа слушала уважительно, других улюлюкала. Старик с седой бородой рассказал длинную бессвязную историю о праздновании четвертого июля своего детства. Когда голоса прервались, он запротестовал и потряс кулаком в воздухе, бледный от негодования.
   "О, садись, старина папочка", - крикнул Фридом Смит, и это разумное предложение было встречено гулом аплодисментов.
   Другой мужчина встал и начал говорить. У него была идея. "У нас будет, - сказал он, - горнист на белом коне, который на рассвете проедет по городу и трубит побудку. В полночь он будет стоять на ступеньках ратуши и дуть в краны, чтобы завершить день".
   Толпа аплодировала. Эта идея захватила их воображение и мгновенно заняла место в их сознании как одно из реальных событий дня.
   Из толпы в конце зала снова появился Винди Макферсон. Подняв руку, требуя тишины, он рассказал толпе, что он горнист, что он два года проработал полковым горнистом во время Гражданской войны. Он сказал, что с радостью был бы волонтером в этом месте.
   Толпа закричала, и Джон Телфер замахал рукой. "Белая лошадь для тебя, Макферсон", - сказал он.
   Сэм Макферсон пробрался вдоль стены и вышел к уже незапертой двери. Он был поражён глупостью своего отца, но ещё больше был поражён глупостью других людей, принявших его заявление и уступивших важное место для важного дня. Он знал, что его отец, должно быть, принимал какое-то участие в войне, поскольку он был членом ВАР, но он совершенно не верил историям, которые он слышал о своем опыте на войне. Иногда он ловил себя на мысли, была ли когда-нибудь такая война, и думал, что это, должно быть, ложь, как и все остальное в жизни Винди Макферсона. В течение многих лет он задавался вопросом, почему какой-нибудь здравомыслящий и солидный человек, такой как Валмор или Уайлдман, не поднялся и деловым тоном не рассказал миру, что такой вещи, как Гражданская война, никогда не велось, что это всего лишь вымысел в мире. умы напыщенных стариков, требующих незаслуженной славы от своих собратьев. Теперь, спеша по улице с горящими щеками, он решил, что ведь должна была быть такая война. То же самое он чувствовал и в отношении мест рождения, и не могло быть никаких сомнений в том, что люди рождаются. Он слышал, как его отец называл местом своего рождения Кентукки, Техас, Северную Каролину, Луизиану и Шотландию. Эта вещь оставила в его сознании своего рода дефект. До конца своей жизни, когда он услышал, как человек назвал место своего рождения, он подозрительно поднял глаза, и тень сомнения пронеслась в его уме.
   С митинга Сэм пошел домой к матери и прямо изложил суть дела. "Это надо прекратить", - заявил он, стоя с горящими глазами перед ее корытом. "Это слишком публично. Он не может трубить в горн; Я знаю, что он не может. Весь город еще раз посмеется над нами.
   Джейн Макферсон молча выслушала возглас мальчика, затем, повернувшись, снова принялась тереть одежду, избегая его взгляда.
   Засунув руки в карман брюк, Сэм угрюмо смотрел в землю. Чувство справедливости подсказывало ему не настаивать на этом, но, отходя от корыта и направляясь к кухонной двери, он надеялся, что во время ужина об этом поговорят откровенно. "Старый дурак!" - запротестовал он, обращаясь к пустой улице. "Он снова собирается показать себя".
   Когда Винди Макферсон в тот вечер вернулся домой, что-то в глазах молчаливой жены и угрюмом лице мальчика испугало его. Он не обращал внимания на молчание жены, но внимательно посмотрел на сына. Он чувствовал, что столкнулся с кризисом. В чрезвычайной ситуации он был великолепен. С размахом он рассказал о массовом митинге и заявил, что граждане Какстона поднялись как один человек, чтобы потребовать, чтобы он занял ответственное место официального горнила. Затем, повернувшись, он посмотрел через стол на своего сына.
   Сэм откровенно вызывающе заявил, что не верит, что его отец способен трубить в горн.
   Винди взревел от изумления. Он поднялся из-за стола и заявил громким голосом, что мальчик обидел его; он клялся, что два года проработал горнистом в штабе полковника, и пустился в длинную историю о неожиданности, учиненной врагом, пока его полк спал в палатках, и о том, как он стоял перед лицом шквала пуль. и побуждая своих товарищей к действию. Положив одну руку на лоб, он раскачивался взад и вперед, как будто собираясь упасть, заявляя, что старается сдержать слезы, вырванные из него несправедливостью инсинуации сына, и, крича так, что голос его разносился далеко по улице: он с клятвой заявил, что город Кэкстон должен звенеть и отдаваться эхом его горна, как эхом разносилось в ту ночь в спящем лагере в лесу Вирджинии. Затем снова опустившись в кресло и подперев голову рукой, он принял вид терпеливой покорности.
   Винди Макферсон одержал победу. В домике поднялся большой переполох и подготовительная суета. Надев белый комбинезон и забыв на время о своих почетных ранах, отец изо дня в день ходил на работу маляром. Он мечтал о новой синей форме для великого дня и в конце концов добился осуществления своей мечты, не без материальной помощи со стороны того, что было известно в доме как "Материнские деньги на мытье". И мальчик, убежденный историей о полуночном нападении в лесах Вирджинии, начал вопреки своему разумению вновь строить давнюю мечту об исправлении своего отца. По-мальчишески скептицизм был отброшен на ветер, и он с рвением приступил к составлению планов на этот великий день. Проходя по тихим улицам дома, разнося вечерние газеты, он запрокинул голову и наслаждался мыслью о высокой фигуре в синем, на большом белом коне, проходящей, как рыцарь, перед зияющими глазами людьми. В пылкий момент он даже снял деньги со своего тщательно созданного банковского счета и отправил их в фирму в Чикаго, чтобы заплатить за новый блестящий рожок, который дополнил бы картину, сложившуюся у него в голове. А когда вечерние газеты были розданы, он поспешил домой, чтобы сесть на крыльцо перед домом и обсудить со своей сестрой Кейт почести, оказанные их семье.
  
  
  
   С наступлением рассвета великого дня трое Макферсонов рука об руку поспешили к Мейн-стрит. На улице со всех сторон они видели, как люди выходили из домов, протирали глаза и застегивали пальто, идя по тротуару. Весь Кэкстон казался чужаком.
   На Мэйн-стрит люди столпились на тротуаре, скопились на тротуарах и в дверях магазинов. В окнах появлялись головы, флаги развевались на крышах или висели на веревках, протянутых через улицу, и громкий гул голосов нарушал тишину рассвета.
   Сердце Сэма билось так, что ему было трудно сдержать слезы на глазах. Он со вздохом подумал о тех тревожных днях, которые прошли, когда от чикагской компании не прозвучал новый рожок, и, оглядываясь назад, снова испытал ужас дней ожидания. Все это было важно. Он не мог винить отца за то, что он бредил и кричал о доме, ему самому хотелось бредить, и он вложил еще один доллар своих сбережений в телеграммы, прежде чем сокровище наконец оказалось в его руках. Теперь мысль о том, что этого могло не случиться, вызывала у него отвращение, и с его губ сорвалась небольшая молитва благодарности. Конечно, один из них мог быть доставлен из соседнего города, но не новый, блестящий, к новой синей форме его отца.
   В толпе, собравшейся вдоль улицы, раздались радостные возгласы. На улицу выехала высокая фигура, сидящая на белом коне. Лошадь была из ливреи Калверта, и мальчики вплели ей ленты в гриву и хвост. Уинди Макферсон, сидящий в седле очень прямо и выглядевший удивительно эффектно в новой синей форме и широкополой предвыборной шляпе, имел вид завоевателя, принявшего дань уважения города. На груди у него была золотая полоса, а на бедре покоился блестящий рожок. Строгими глазами он смотрел на людей.
   Комок в горле мальчика болел все сильнее. Огромная волна гордости захлестнула его, затопив. В одно мгновение он забыл все прошлые унижения, которые отец нанес его семье, и понял, почему его мать молчала, когда он, в своей слепоте, хотел протестовать против ее кажущегося равнодушия. Взглянув украдкой вверх, он увидел слезу, лежавшую на ее щеке, и почувствовал, что ему тоже хотелось бы громко рыдать о своей гордости и счастье.
   Медленно и величавой походкой лошадь шла по улице между рядами молчаливых ожидающих людей. Перед ратушей высокая военная фигура, поднявшись в седле, высокомерно взглянула на толпу и затем, поднеся горн к губам, затрубила.
   Из горна раздался лишь тонкий пронзительный визг, за которым последовал визг. Винди снова поднес горн к губам, и снова тот же унылый визг стал его единственной наградой. На лице его было выражение беспомощного мальчишеского изумления.
   И через мгновение люди узнали. Это было всего лишь еще одно притязание Винди Макферсона. Он вообще не мог трубить в горн.
   По улице прокатился громкий смех. Мужчины и женщины сидели на бордюрах и смеялись до усталости. Затем, глядя на фигуру на неподвижной лошади, они снова рассмеялись.
   Винди огляделся вокруг тревожными глазами. Сомнительно, чтобы до этого момента он когда-либо держал горн у губ, но он был полон изумления и изумления, что побудка не началась. Он слышал это тысячу раз и ясно помнил об этом; всем сердцем он хотел, чтобы оно покатилось, и представлял себе звенящую от него улицу и аплодисменты народа; эта штука, как он чувствовал, была в нем, и то, что она не вырвалась из пылающего конца горна, было лишь фатальной ошибкой природы. Он был поражен таким мрачным завершением своего великого момента - он всегда был поражен и беспомощен перед фактами.
   Толпа начала собираться вокруг неподвижной, изумленной фигуры, смех продолжал доводить их до конвульсий. Схватив лошадь под уздцы, Джон Телфер повел ее по улице. Мальчишки кричали и кричали всаднику: "Дуй! Дуть!"
   Трое Макферсонов стояли в дверном проеме, ведущем в обувной магазин. Мальчик и мать, бледные и потерявшие дар речи от унижения, не осмеливались смотреть друг на друга. В потоке стыда, охватившем их, они смотрели прямо перед собой суровыми, каменными глазами.
   Процессия во главе с Джоном Телфером на уздечке белой лошади маршировала по улице. Подняв взгляд, глаза смеющегося и кричащего мужчины встретились с глазами мальчика, и на его лице промелькнуло выражение боли. Бросив уздечку, он поспешил прочь через толпу. Процессия двинулась дальше, и, выжидая своего шанса, мать и двое детей прокрались домой по переулкам, Кейт горько плакала. Оставив их у двери, Сэм пошел прямо по песчаной дороге к небольшому лесу. "Я получил урок. Я получил урок, - бормотал он снова и снова на ходу.
   На опушке леса он остановился и, опираясь на ограждение, наблюдал, пока не увидел, как его мать подошла к насосу на заднем дворе. Она начала набирать воду для дневного мытья. Для нее тоже праздник подошел к концу. По щекам мальчика потекли слезы, и он погрозил кулаком в сторону города. "Вы можете смеяться над этим дураком Винди, но вы никогда не будете смеяться над Сэмом Макферсоном", - кричал он дрожащим от волнения голосом.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА III
  
   О НЭ ВЕЧЕР , КОГДА он вырос настолько, что превзошел Винди. Сэм Макферсон, вернувшись с разноса газет, обнаружил, что его мать одета в черное церковное платье. В Кэкстоне работал евангелист, и она решила его послушать. Сэм вздрогнул. В доме было понятно, что, когда Джейн Макферсон шла в церковь, ее сын шел с ней. Ничего не было сказано. Джейн Макферсон все делала без слов, всегда ничего не было сказано. Теперь она стояла в своем черном платье и ждала, когда ее сын вошел в дверь, поспешно надел свою лучшую одежду и пошел с ней в кирпичную церковь.
   Вэлмор, Джон Телфер и Фридом Смит, взявшие на себя своего рода общую опеку над мальчиком и с которыми он проводил вечер за вечером в задней части продуктового магазина Уайлдмана, не ходили в церковь. Они говорили о религии и казались необычайно любопытными и заинтересованными в том, что думают по этому поводу другие люди, но не позволяли уговорить себя пойти в молитвенный дом. С мальчиком, который стал четвертым участником вечерних собраний в задней части продуктового магазина, они не говорили о Боге, отвечая на прямые вопросы, которые он иногда задавал, меняя тему. Однажды мальчику ответил Тельфер, читатель стихов. "Продавайте газеты и набивайте карманы деньгами, но пусть ваша душа спит", - резко сказал он.
   В отсутствие остальных Вильдман говорил более свободно. Он был спиритуалистом и пытался показать Сэму красоту этой веры. Долгими летними днями бакалейщик и мальчик часами катались по улицам в дребезжащем старом фургоне, и мужчина искренне старался разъяснить мальчику призрачные идеи Бога, которые были у него в голове.
   Хотя Винди Макферсон в юности был руководителем библейского класса и в первые дни своего пребывания в Кэкстоне был движущей силой на собраниях пробуждения, он больше не ходил в церковь, и его жена не приглашала его туда. В воскресенье утром он лежал в постели. Если нужно было поработать по дому или во дворе, он жаловался на свои раны. Он жаловался на свои раны, когда наступал срок оплаты аренды и когда в доме не хватало еды. Позже в своей жизни, после смерти Джейн Макферсон, старый солдат женился на вдове фермера, от которой у него было четверо детей и с которой он дважды ходил в церковь по воскресеньям. Кейт написала Сэму одно из своих нечастых писем по этому поводу. "Он встретил свою пару", - сказала она и была чрезвычайно довольна.
   В церкви по воскресеньям Сэм регулярно ложился спать, положив голову на руку матери и спал на протяжении всей службы. Джейн Макферсон нравилось, когда мальчик был рядом с ней. Это было единственное дело в жизни, которое они делали вместе, и она не возражала против того, чтобы он все время спал. Зная, как поздно он появлялся на улице у продажи газет субботними вечерами, она смотрела на него глазами, полными нежности и сочувствия. Однажды с ней заговорил министр, мужчина с коричневой бородой и твердым, плотно сжатым ртом. - Ты не можешь не дать ему заснуть? - нетерпеливо спросил он. "Ему нужно поспать", - сказала она и поспешила мимо служителя и вышла из церкви, глядя перед собой и хмурясь.
   Вечер евангелистского собрания был летним вечером, выпавшим на зимний месяц. Весь день дул теплый ветер с юго-запада. На улицах лежала мягкая и глубокая грязь, а среди лужиц воды на тротуарах были сухие пятна, из которых поднимался пар. Природа забыла себя. День, который должен был отправить стариков в свои гнезда за печами в магазинах, отправил их валяться на солнышке. Ночь выдалась теплой и пасмурной. В феврале гроза грозила.
   Сэм шел по тротуару вместе с матерью, направляясь к кирпичной церкви, одетый в новое серое пальто. Ночь не потребовала пальто, но Сэм носил его из-за чрезмерной гордости за его обладание. Пальто имело вид. Его сшил портной Гюнтер по эскизу, набросанному Джоном Телфером на обратной стороне оберточной бумаги, и заплатил за него из сбережений газетчика. Маленький немецкий портной после разговора с Вальмором и Тельфером сшил его по удивительно низкой цене. Сэм ходил с важным видом.
   В тот вечер он не спал в церкви; действительно, он обнаружил, что тихая церковь наполнена смесью странных звуков. Аккуратно сложив новое пальто и положив его рядом с собой на сиденье, он с интересом смотрел на людей, чувствуя в себе что-то от нервного возбуждения, которым был пропитан воздух. Евангелист, невысокий, спортивного вида мужчина в сером деловом костюме, показался мальчику неуместным в церкви. У него был уверенный деловой вид путешественника, приезжающего в Нью-Лиланд-Хаус, и Сэму показалось, что он похож на человека, у которого есть товары на продажу. Он не стоял спокойно позади кафедры, раздавая текст, как это делал коричневобородый служитель, и не сидел с закрытыми глазами и сложенными руками, ожидая, пока хор закончит петь. Пока пел хор, он бегал взад и вперед по платформе, размахивая руками и взволнованно крича людям на церковных скамьях: "Пойте! Петь! Петь! Во славу Божию пойте!"
   Когда песня была закончена, он начал, сначала тихо, говорить о жизни в городе. По мере того, как он говорил, он все больше и больше возбуждался. "Город - клоака порока!" он крикнул. "От него пахнет злом! Дьявол считает это пригородом ада!"
   Его голос повысился, и пот потек по его лицу. Его охватило какое-то безумие. Он снял пальто и, бросив его на стул, побежал вверх и вниз по платформе и в проходы среди людей, крича, угрожая, умоляя. Люди начали беспокойно шевелиться на своих местах. Джейн Макферсон каменно смотрела в спину женщины перед ней. Сэм был ужасно напуган.
   Газетчик из Кэкстона был не лишен религиозной жажды. Как и все мальчики, он много и часто думал о смерти. Ночью он иногда просыпался холодный от страха, думая, что смерть, должно быть, наступит совсем скоро, когда его не будет ждать дверь его комнаты. Когда зимой он простужался и кашлял, он дрожал при мысли о туберкулезе. Однажды, когда его схватила горячка, он уснул, и ему приснилось, что он умер и идет по стволу упавшего дерева над оврагом, наполненным потерянными душами, визжащими от ужаса. Проснувшись, он помолился. Если бы кто-нибудь вошел в его комнату и услышал его молитву, ему было бы стыдно.
   Зимними вечерами, прогуливаясь по темным улицам с бумагами под мышкой, он думал о своей душе. Пока он думал, его охватила нежность; комок подступил к горлу, и он пожалел себя; он чувствовал, что в его жизни чего-то не хватает, чего он очень сильно хочет.
   Под влиянием Джона Телфера мальчик, бросивший школу, чтобы посвятить себя зарабатыванию денег, прочитал Уолта Уитмена и некоторое время восхищался собственным телом с прямыми белыми ногами и головой, так весело балансирующей на теле. Иногда он просыпался летними ночами и был так полон странной тоски, что выползал из постели и, распахнув окно, садился на пол, высунув голые ноги из-под белой ночной рубашки, и, сидя, жадно тосковал. к какому-то прекрасному импульсу, какому-то призванию, какому-то чувству величия и лидерства, которого не было в его жизни. Он смотрел на звезды и слушал ночные звуки, настолько наполненный тоской, что на глазах у него навернулись слезы.
   Однажды, после случая с горном, Джейн Макферсон заболела - и первое прикосновение перста смерти коснулось ее - сидела с сыном в теплой темноте на маленьком лужайке перед домом. Это был ясный, теплый, звездный вечер без луны, и когда они сидели близко друг к другу, мать ощутила приближение смерти.
   За ужином Винди Макферсон много говорил, разглагольствуя и крича о доме. Он сказал, что маляру, обладающему настоящим чувством цвета, нечего пытаться работать в такой дыре, как Кэкстон. У него были проблемы с домохозяйкой из-за краски, которую он смешал для покраски пола на крыльце, и за своим столом он бредил этой женщиной и тем, что, по его словам, у нее нет даже примитивного чувства цвета. "Мне все это надоело", - кричал он, выходя из дома и неуверенными шагами поднимаясь по улице. Его жену эта вспышка не тронула, но в присутствии тихого мальчика, чей стул касался ее собственного, она задрожала от странного нового страха и начала говорить о жизни после смерти, прилагая усилия за усилиями, чтобы добиться того, чего она хотела. скажем, и ей удавалось найти выражение своих мыслей лишь в маленьких предложениях, прерываемых долгими мучительными паузами. Она сказала мальчику, что нисколько не сомневается в том, что какая-то будущая жизнь существует и что она верит, что должна увидеться с ним и жить с ним снова после того, как они покончат с этим миром.
   Однажды служитель, который был раздражен тем, что он спал в своей церкви, остановил Сэма на улице, чтобы поговорить с ним о его душе. Он сказал, что мальчику следует подумать о том, чтобы стать одним из братьев во Христе, присоединившись к церкви. Сэм молча слушал разговор человека, которого он инстинктивно не любил, но чувствовал в его молчании что-то неискреннее. Всем своим сердцем ему хотелось повторить фразу, которую он услышал из уст седовласого, богатого Вальмора: "Как они могут верить и не вести жизнь, полную простой и пылкой преданности своей вере?" Он считал себя выше тонкогубого человека, который разговаривал с ним, и если бы он мог выразить то, что было у него на сердце, он мог бы сказать: "Послушай, чувак! Я сделан из другого материала, чем все люди в церкви. Я - новая глина, из которой будет слеплен новый человек. Даже моя мать не такая, как я. Я не принимаю ваши представления о жизни только потому, что вы говорите, что они хороши, так же как я не принимаю Винди Макферсона только потому, что он мой отец".
   Однажды зимой Сэм проводил вечер за вечером, читая Библию в своей комнате. Это было после замужества Кейт: у нее закрутился роман с молодым фермером, который месяцами держал ее имя на языках перешептывающихся, но теперь был домохозяйкой на ферме на окраине деревни в нескольких милях от Какстона, и мать снова занималась своей бесконечной работой среди грязной одежды на кухне, а Винди Макферсон пил и хвастался городом. Сэм тайно прочитал книгу. На небольшой подставке возле кровати у него стояла лампа, а рядом - роман, одолженный ему Джоном Телфером. Когда его мать поднялась по лестнице, он сунул Библию под покрывало кровати и погрузился в роман. Он считал, что забота о своей душе не совсем соответствует его целям как делового человека и добытчика денег. Он хотел скрыть свое беспокойство, но всем сердцем хотел усвоить послание странной книги, о которой люди час за часом спорили зимними вечерами в магазине.
   Он этого не понял; и через некоторое время он перестал читать книгу. Предоставленный самому себе, он, возможно, почувствовал бы его смысл, но со всех сторон от него были голоса мужчин - мужчин из "Уайлдмана", которые не исповедовали никакой веры, но были полны догматизма, когда разговаривали за плитой в бакалейной лавке; коричневобородый и тонкогубый служитель в кирпичной церкви; кричащие, умоляющие евангелисты, приезжавшие зимой в город; добрый старый бакалейщик, туманно говорящий о духовном мире, - все эти голоса звучали в голове мальчика, умоляя, настаивая, требуя, а не простое послание Христа о том, что люди любят друг друга до конца, что они трудятся вместе для общего блага. хорошо, быть принятыми, но чтобы их собственное сложное толкование слова Его было доведено до той цели, чтобы души были спасены.
   В конце концов мальчик из Кэкстона дошел до того, что стал бояться слова "душа". Ему казалось, что упоминание этого слова в разговоре было чем-то постыдным, а думать о слове или о призрачном чем-то, чем слово обозначало, было трусостью. В его сознании душа стала чем-то, что нужно было спрятать, спрятать и не думать о ней. Можно было бы позволить говорить об этом в момент смерти, но для здорового мужчины или мальчика иметь в уме мысль о своей душе или слово о ней на устах - лучше было бы стать явно богохульствующим и пойти в черт с развязностью. С восторгом он представлял себя умирающим и на последнем вздохе бросает в воздух своей камеры смерти круглое ругательство.
   Тем временем Сэма продолжали испытывать необъяснимые желания и надежды. Он продолжал удивлять себя изменением своего взгляда на жизнь. Он обнаружил, что предается самым мелким подлости и сопровождает их вспышками своего рода возвышенного ума. Глядя на проходившую по улице девушку, у него возникли невероятно злые мысли; а на следующий день, проходя мимо той же девушки, фраза, уловленная из лепетания Джона Телфера, сорвалась с его губ, и он пошел своей дорогой, бормоча: "Июнь уже дважды июнь с тех пор, как она вдохнула его вместе со мной".
   И тогда в сложном характере этого мальчика появился сексуальный мотив. Он уже мечтал о том, чтобы женщины были у него на руках. Он робко поглядывал на лодыжки женщин, переходивших улицу, и жадно слушал, как толпа у печи в "Уайлдмэне" начинала рассказывать непристойные истории. Он опустился до невероятных глубин тривиальности и мерзости, робко заглядывая в словари в поисках слов, которые апеллировали к животной похоти в его странно извращенном уме, и, когда он наткнулся на них, полностью потерял красоту старой библейской истории о Руфи, намекающей на близость между мужчиной и женщиной, которую это принесло ему. И все же Сэм Макферсон не был злонамеренным мальчиком. На самом деле он обладал качеством интеллектуальной честности, которое сильно нравилось чистому и простодушному старому кузнецу Валмору; он пробудил что-то вроде любви в сердцах учительниц в школах Кэкстона, по крайней мере одна из которых продолжала интересоваться им, брала его с собой на прогулки по проселочным дорогам и постоянно говорила с ним о развитии его мнение; и он был другом и хорошим товарищем Телфера, денди, читателя стихов, страстного любителя жизни. Мальчик изо всех сил пытался найти себя. Однажды ночью, когда сексуальный призыв не дал ему уснуть, он встал, оделся, пошел и встал под дождем у ручья на пастбище Миллера. Ветер пронес дождь по воде, и в его голове промелькнула фраза: "Маленькие ножки дождя бегут по воде". В мальчике из Айовы было что-то почти лирическое.
   И этот мальчик, который не мог совладать со своим импульсом к Богу, чьи сексуальные импульсы делали его временами подлым, временами полным красоты, и который решил, что стремление к торговле и получению денег было в нем самым ценным импульсом. лелея, теперь сидел рядом с матерью в церкви и смотрел широко открытыми глазами на человека, который снял пальто, который обильно вспотел и который назвал город, в котором он жил, клоакой порока, а его жителей - оберегами дьявола.
   Евангелист, говоря о городе, начал говорить вместо рая и ада, и его серьезность привлекла внимание слушающего мальчика, который начал видеть картинки.
   Ему в голову пришла картина горящей огненной ямы, в которой огромное пламя охватывало головы людей, корчившихся в яме. "Там бы был Арт Шерман", - подумал Сэм, материализовав увиденную картину; "ничто не может спасти его; у него есть салун.
   Наполненный жалостью к человеку, которого он увидел на фотографии горящей ямы, его мысли сосредоточились на личности Арта Шермана. Ему нравился Арт Шерман. Он не раз чувствовал в этом человеке прикосновение человеческой доброты. Ревущий и буйный хозяин салона помогал мальчику продавать и собирать деньги для газет. "Заплатите ребенку или уходите отсюда", - кричал краснолицый пьяным мужчинам, опирающимся на стойку.
   И тогда, глядя в горящую яму, Сэм подумал о Майке Маккарти, к которому у него в тот момент была какая-то страсть, сродни слепой преданности молодой девушки своему возлюбленному. С содроганием он понял, что Майк тоже пойдет в яму, потому что он слышал, как Майк смеялся над церквями и заявлял, что Бога нет.
   Евангелист выбежал на платформу и обратился к людям, требуя, чтобы они встали на ноги. "Встаньте за Иисуса", - кричал он; "Встаньте и будьте причтены к воинству Господа Бога".
   В церкви люди начали подниматься на ноги. Джейн Макферсон стояла рядом с остальными. Сэм не стоял. Он прокрался за платье матери, надеясь пройти сквозь бурю незамеченным. Призыв к верующим встать был тем, к чему нужно было подчиниться или сопротивляться, в зависимости от желания людей; это было что-то совершенно вне его самого. Ему не пришло в голову причислить себя ни к погибшим, ни к спасенным.
   Снова запел хор, и среди народа началось деловое движение. Мужчины и женщины ходили вверх и вниз по проходам, пожимая руки людям на скамьях, громко разговаривая и молясь. "Добро пожаловать среди нас", - сказали они некоторым, стоявшим у них на ногах. "Нам сердце радостно видеть вас среди нас. Мы рады видеть Вас в рядах спасённых. Хорошо исповедовать Иисуса".
   Внезапно голос со скамейки позади него вселил ужас в сердце Сэма. Джим Уильямс, работавший в парикмахерской Сойера, стоял на коленях и громким голосом молился за душу Сэма Макферсона. "Господи, помоги этому заблудшему мальчику, который ходит вверх и вниз в компании грешников и мытарей", - кричал он.
   В одно мгновение ужас смерти и огненной ямы, овладевшей им, прошел, и вместо этого Сэма наполнила слепая, немая ярость. Он вспомнил, что этот самый Джим Уильямс легкомысленно отнесся к чести его сестры в момент ее исчезновения, и ему хотелось встать на ноги и излить свой гнев на голову человека, который, как он чувствовал, предал его. . "Они бы меня не увидели", - думал он; "Это прекрасный трюк, который сыграл со мной Джим Уильямс. За это я буду с ним квитан".
   Он поднялся на ноги и встал рядом с матерью. Он без колебаний выдавал себя за одного из ягнят, находящихся в безопасности в стаде. Его мысли были сосредоточены на том, чтобы успокоить молитвы Джима Уильямса и избежать внимания людей.
   Служитель начал призывать стоящих людей свидетельствовать о своем спасении. Из разных частей церкви выступал народ, кто громко и смело и с ноткой уверенности в голосе, кто трепетно и колеблясь. Одна женщина громко плакала, выкрикивая между приступами охвативших ее рыданий: "Бремя моих грехов тяжела на моей душе". Девушки и молодые люди, когда священник призывал их, отвечали пристыженными, нерешительными голосами, прося спеть стих какого-нибудь гимна или цитируя строчку из Священного Писания.
   В задней части церкви евангелист с одним из дьяконов и двумя или тремя женщинами собрались вокруг маленькой черноволосой женщины, жены булочника, которой Сэм доставлял бумаги. Они убеждали ее подняться и войти в стадо, и Сэм повернулся и с любопытством наблюдал за ней, его сочувствие перешло к ней. Он всем сердцем надеялся, что она продолжит упрямо качать головой.
   Внезапно неугомонный Джим Уильямс снова вырвался на свободу. Дрожь пробежала по телу Сэма, и кровь прилила к его щекам. "Вот еще один спасенный грешник", - крикнул Джим, указывая на стоящего мальчика. "Считайте этого мальчика, Сэма Макферсона, в загоне среди ягнят".
   На платформе коричневобородый министр стоял на стуле и смотрел поверх голов людей. На его губах заиграла заискивающая улыбка. "Давайте послушаем молодого человека, Сэма Макферсона", - сказал он, поднимая руку, требуя тишины, а затем ободряюще: "Сэм, что ты можешь сказать Господу?"
   Стать центром внимания людей в церкви Сэм был охвачен ужасом. Ярость против Джима Уильямса забылась в спазме страха, охватившем его. Он оглянулся через плечо на дверь в задней части церкви и с тоской подумал о тихой улице снаружи. Он колебался, заикался, становился все более красным и неуверенным и, наконец, вырвался: "Господь, - сказал он, а затем безнадежно огляделся, - Господь повелевает мне лежать на зеленых пажитях".
   На сиденьях позади него послышалось хихиканье. Молодая женщина, сидевшая среди певцов в хоре, поднесла платок к лицу и, запрокинув голову, покачивала взад и вперед. Мужчина возле двери громко захохотал и поспешно вышел. По всей церкви люди начали смеяться.
   Сэм перевел взгляд на мать. Она смотрела прямо перед собой, и ее лицо было красным. "Я ухожу из этого места и никогда больше не вернусь", - прошептал он и, ступив в проход, смело направился к двери. Он решил, что если евангелист попытается остановить его, он будет сражаться. За своей спиной он чувствовал ряды людей, смотрящих на него и улыбающихся. Смех продолжался.
   По улице он спешил, охваченный негодованием. "Я больше никогда не пойду ни в какую церковь", - поклялся он, грозя кулаком в воздухе. Публичные признания, услышанные им в церкви, казались ему дешевыми и недостойными. Он задавался вопросом, почему его мать осталась там. Взмахом руки он отпустил всех присутствующих в церкви. "Это место, где можно публично выставить задницы людей", - подумал он.
   Сэм Макферсон бродил по Мейн-стрит, боясь встретить Валмора и Джона Телфера. Обнаружив, что стулья позади плиты в бакалейной лавке Уайлдмана пусты, он поспешил мимо бакалейщика и спрятался в углу. Слезы гнева стояли в его глазах. Его выставили дураком. Он представил себе сцену, которая произойдет, когда на следующее утро он выйдет на улицу с газетами. Фридом Смит сидел бы там в старой потертой коляске и ревел так, что вся улица слушала и смеялась. - Сэм, собираешься провести сегодня ночь на каком-нибудь зеленом пастбище? он кричал. - Не боишься, что простудишься? У аптеки Гейгера стояли Валмор и Телфер, желавшие присоединиться к веселью за его счет. Телфер стучал тростью по стене здания и хохотал. Валмор трубил из рук и кричал вслед убегающему мальчику. "Ты спишь один на этих зеленых пастбищах?" Фридом Смит снова взревел.
   Сэм встал и вышел из продуктового магазина. Он спешил, ослепленный гневом, и чувствовал, что ему хотелось бы сразиться с кем-нибудь в стойке. А затем, торопясь и избегая людей, он слился с толпой на улице и стал свидетелем странного события, произошедшего той ночью в Кэкстоне.
  
  
  
   На Мейн-стрит группами стояли и разговаривали притихшие люди. Воздух был тяжел от волнения. Одинокие фигуры переходили от группы к группе, хрипло перешептываясь. Майк Маккарти, человек, который отрекся от Бога и завоевал себе расположение газетчика, напал на человека с перочинным ножом и оставил его истекающим кровью и раненым на проселочной дороге. В жизни города произошло нечто большое и сенсационное.
   Майк Маккарти и Сэм были друзьями. В течение многих лет этот человек слонялся по улицам города, слоняясь, хвастаясь и разговаривая. Он часами сидел в кресле под деревом перед домом Нью-Лиланд, читая книги, проделывая фокусы с картами, участвуя в долгих дискуссиях с Джоном Телфером или любым, кто мог ему противостоять.
   Майк Маккарти попал в беду из-за драки из-за женщины. Молодой фермер, живший на окраине Кэкстона, вернулся домой с поля и обнаружил свою жену в объятиях смелого ирландца, и двое мужчин вместе вышли из дома, чтобы сражаться на дороге. Женщина, плача в доме, пошла просить прощения у мужа. Бегая в сгущающейся темноте по дороге, она нашла его изрезанным и истекающим кровью, лежащим в канаве под живой изгородью. По дороге она побежала и появилась у двери соседа, крича и звая на помощь.
   История о драке на дороге дошла до Кэкстона как раз в тот момент, когда Сэм вышел из-за угла, за плитой в "Уайлдмэне", и появился на улице. Мужчины бегали по улице от магазина к магазину и от группы к группе, говоря, что молодой фермер умер и что произошло убийство. На углу улицы Винди Макферсон обратился к толпе с речью, заявив, что жители Какстона должны встать на защиту своих домов и привязать убийцу к фонарному столбу. Хоп Хиггинс, управляя лошадью из ливреи Калверта, появился на Мейн-стрит. "Он будет на ферме Маккарти", - крикнул он. Когда несколько человек, выйдя из аптеки Гейгера, остановили лошадь маршала, сказав: "Там у вас будут проблемы; вам лучше обратиться за помощью, - засмеялся маленький краснолицый маршал с покалеченной ногой. "Какая проблема?" - спросил он. - Чтобы заполучить Майка Маккарти? Я попрошу его прийти, и он придет. Остальная часть этой партии не будет иметь никакого значения. Майк может обвести вокруг пальца всю семью Маккарти".
   Мужчин Маккарти было шестеро, все, кроме Майка, молчаливые, угрюмые люди, которые разговаривали только тогда, когда были пьяны. Майк обеспечил социальную связь города с семьей. Это была странная семья, жившая в этой жирной, кукурузной стране, семья, в которой было что-то дикое и примитивное, принадлежавшая к западным шахтерским лагерям или к полудиким обитателям глубоких переулков городов, и тот факт, что то, что он жил на кукурузной ферме в Айове, было, по словам Джона Телфера, "чем-то чудовищным в природе".
   Ферма Маккарти, расположенная примерно в четырех милях к востоку от Кэкстона, когда-то содержала тысячу акров хорошей земли для выращивания кукурузы. Лем Маккарти, отец семейства, унаследовал его от брата, золотоискателя, сорокадевятого человека, спортивного владельца быстрых лошадей, который планировал разводить скаковых лошадей на земле Айовы. Лем пришел с закоулков восточного города, приведя со своим выводком высоких, молчаливых, диких мальчиков, чтобы они жили на земле и, как сорок девять, занимались спортом. Думая, что богатство, которое пришло к нему, намного превосходит расходы, он погрузился в скачки и азартные игры. Когда через два года пятьсот акров фермы пришлось продать, чтобы оплатить долги по азартным играм, а широкие акры оказались покрыты сорняками, Лем встревожился и принялся за тяжелую работу, мальчики работали весь день в поле и через большие промежутки времени приезжал в город по ночам, чтобы попасть в беду. Не имея ни матери, ни сестры и зная, что ни одну женщину из Кэкстона нельзя нанять для работы в этом месте, они сами выполняли работу по дому; а в дождливые дни сидел возле старого фермерского дома, играл в карты и дрался. В другие дни они стояли вокруг бара в салуне Арта Шермана в Пайет-Холлоу и пили, пока не теряли свое дикое молчание и не становились громкими и сварливыми, выходя оттуда на улицы в поисках неприятностей. Однажды, зайдя в ресторан Хейнера, они взяли с полок позади стойки стопку тарелок и, стоя в дверях, швырнули их в прохожих, причем грохот бьющейся посуды сопровождал их громкий смех. Загнав людей в укрытие, они сели на лошадей и с дикими криками носились вверх и вниз по Мэйн-стрит между рядами связанных лошадей, пока не появился Хоп Хиггинс, городской маршал, когда они уехали в деревню, разбудив фермеров, идущих по дороге. темная дорога, когда они с криками и пением бежали к дому.
   Когда мальчики Маккарти попали в беду в Кэкстоне, старик Лем Маккарти поехал в город и вытащил их из него, заплатив за причиненный ущерб и заявив, что мальчики не причинили вреда. Когда ему сказали не пускать их в город, он покачал головой и сказал, что постарается.
   Майк Маккарти не ехал, ругаясь и распевая, с пятью братьями по темной дороге. Он не работал целыми днями на жарких кукурузных полях. Он был семейным джентльменом и, одетый в хорошую одежду, вместо этого гулял по улице или слонялся в тени перед домом Нью-Лиланд. Майк получил образование. Несколько лет он учился в колледже в Индиане, из которого его исключили за роман с женщиной. После возвращения из колледжа он остался в Кэкстоне, жил в отеле и делал вид, что изучает право в кабинете старого судьи Рейнольдса. Он уделял мало внимания изучению права, но с бесконечным терпением так натренировал свои руки, что стал удивительно ловко обращаться с монетами и картами, подхватывая их из воздуха и заставляя появляться в туфлях, шляпах и даже в одежде. рты прохожих. Днем он гулял по улицам, глядя на продавщиц в магазинах, или стоял на платформе вокзала, махая рукой женщинам-пассажирам проходящих поездов. Он сказал Джону Телферу, что женская лесть - это утраченное искусство, которое он намеревается восстановить. Майк Маккарти носил в карманах книги, которые читал, сидя в кресле перед отелем или на камнях перед витринами магазинов. Когда по субботам улицы были заполнены людьми, он стоял на углах, демонстрируя свое магическое искусство с картами и монетами и разглядывая деревенских девушек в толпе. Однажды женщина, жена городского торговца канцелярскими товарами, накричала на него, назвав его ленивым мужланом, после чего он подбросил монету в воздух, а когда она не упала, бросился к ней с криком: "Она у нее в чулке". Когда жена продавца канцелярских товаров вбежала в свой магазин и хлопнула дверью, толпа засмеялась и закричала от восторга.
   Телферу нравился высокий сероглазый слоняющийся Маккарти, и он иногда сидел с ним, обсуждая роман или стихотворение; Сэм, стоявший на заднем плане, жадно слушал. Вальмору было наплевать на этого человека, он покачал головой и заявил, что такой парень не может закончиться ничем хорошим.
   Остальная часть города согласилась с Валмором, и Маккарти, зная об этом, загорал на солнце, вызывая недовольство города. Ради общественного резонанса, обрушившегося на его голову, он провозгласил себя социалистом, анархистом, атеистом, язычником. Среди всех мальчиков Маккарти он один очень заботился о женщинах и публично и открыто заявлял о своей страсти к ним. Прежде чем мужчины собирались у плиты в бакалейном магазине Вайлдмана, он доводил их до безумия, заявляя о свободной любви и клявшись, что возьмет лучшее из любой женщины, которая даст ему такой шанс.
   К этому человеку бережливый и трудолюбивый газетчик питал уважение, граничащее с страстью. Слушая Маккарти, он испытывал постоянные приятные ощущения. "Нет ничего, на что он не осмелился бы", - подумал мальчик. "Он самый свободный, самый смелый, самый храбрый человек в городе". Когда молодой ирландец, увидев восхищение в его глазах, бросил ему серебряный доллар со словами: "Это за твои прекрасные карие глаза, мой мальчик; Если бы они были у меня, за мной пошла бы половина женщин в городе, - Сэм держал доллар в кармане и считал его своего рода сокровищем, вроде розы, подаренной возлюбленной возлюбленной.
  
  
  
   Было уже больше одиннадцати часов, когда Хоп Хиггинс вернулся в город вместе с Маккарти, тихо проезжая по улице и через переулок позади ратуши. Толпа на улице распалась. Сэм переходил от одной бормочущей группы к другой, его сердце трепетало от страха. Теперь он стоял позади толпы мужчин, собравшихся у дверей тюрьмы. Масляная лампа, горевшая на столбе над дверью, бросала танцующий мерцающий свет на лица людей перед ним. Гроза, которая угрожала, не разразилась, но неестественно теплый ветер продолжал дуть, а небо над головой было чернильно-черным.
   Через переулок к дверям тюрьмы ехал городской маршал, рядом с ним в коляске сидел молодой Маккарти. Мужчина бросился вперед, чтобы удержать лошадь. Лицо Маккарти было мелово-белым. Он смеялся и кричал, подняв руку к небу.
   "Я Михаил, сын Божий. Я порезал человека ножом так, что его красная кровь текла по земле. Я сын Божий, и эта грязная тюрьма станет моим убежищем. Там я поговорю вслух с моим Отцом, - хрипло проревел он, грозя кулаком толпе. "Сыны этой клоаки респектабельности, оставайтесь и слушайте! Пошлите за своими женщинами и позвольте им стоять в присутствии мужчины!"
   Взяв белого человека с дикими глазами за руку, маршал Хиггинс повел его в тюрьму, лязг замков, низкий ропот голоса Хиггинса и дикий смех Маккарти донеслись до группы молчаливых мужчин, стоящих в грязи. переулка.
   Сэм Макферсон пробежал мимо группы мужчин к краю тюрьмы и, обнаружив Джона Телфера и Валмора, молча прислонившихся к стене вагонной мастерской Тома Фолджера, проскользнул между ними. Телфер протянул руку и положил ее мальчику на плечо. Хоп Хиггинс, выйдя из тюрьмы, обратился к толпе. "Не отвечайте, если он заговорит", - сказал он; "Он сумасшедший, как псих".
   Сэм придвинулся ближе к Телферу. Голос заключенного, громкий и полный поразительной смелости, донесся из тюрьмы. Он начал молиться.
   "Услышь меня, Отец Всемогущий, который позволил этому городу Кэкстон существовать и позволил мне, Твоему сыну, вырасти до зрелого возраста. Я Михаил, Твой сын. Они посадили меня в эту тюрьму, где крысы бегают по полу и стоят в грязи снаружи, пока я разговариваю с Тобой. Ты здесь, старина Трупенни?
   Дыхание холодного воздуха пронеслось по переулку, а затем пошел дождь. Группа под мерцающей лампой у входа в тюрьму отступила к стенам здания. Сэм смутно видел их, прижавшихся к стене. Мужчина в тюрьме громко рассмеялся.
   "У меня была жизненная философия, о Отец", - кричал он. "Я видел здесь мужчин и женщин, которые год за годом жили без детей. Я видел, как они копили гроши и отказывали Тебе в новой жизни, над которой можно было бы творить Твою волю. К этим женщинам я тайно ходил и говорил о плотской любви. С ними я был нежен и добр; им я польстил".
   Громкий смех сорвался с губ заключенного. "Вы здесь, о обитатели клоаки респектабельности?" он крикнул. "Вы стоите в грязи с замерзшими ногами и слушаете? Я был с вашими женами. Я был с одиннадцатью женами Кэкстона без детей, и это было бесплодно. Двенадцатую женщину я только что оставил, оставив своего мужчину на дороге кровоточащей жертвой тебе. Я назову имена одиннадцати. Я отомщу также мужьям этих женщин, некоторые из которых ждут вместе с другими в грязи снаружи".
   Он начал называть имена жен Кэкстона. Дрожь пробежала по телу мальчика, усиленного новым холодом в воздухе и волнением ночи. Среди мужчин, стоявших вдоль стены тюрьмы, поднялся ропот. Они снова сгруппировались под мерцающим светом у тюремной двери, не обращая внимания на дождь. Валмор, выйдя из темноты рядом с Сэмом, встал перед Телфером. "Мальчику пора идти домой", - сказал он; "Ему не подобает это слышать".
   Телфер рассмеялся и притянул Сэма ближе к себе. "Он наслушался лжи в этом городе", - сказал он. "Правда не причинит ему вреда. Я не пойду, ты не пойдешь, и мальчик не пойдет. У этого Маккарти есть мозг. Хотя сейчас он наполовину сумасшедший, он пытается что-то придумать. Мы с мальчиком останемся, чтобы послушать.
   Голос из тюрьмы продолжал называть имена жен Кэкстона. Голоса в группе перед дверью тюрьмы начали кричать: "Это нужно прекратить. Давайте снесем тюрьму".
   Маккарти громко рассмеялся. "Они извиваются, о Отец, они извиваются; Я держу их в яме и мучаю их", - кричал он.
   Сэма охватило отвратительное чувство удовлетворения. У него было ощущение, что имена, выкрикиваемые из тюрьмы, будут повторяться по всему городу снова и снова. Одна из женщин, чьи имена были названы, стояла вместе с евангелистом в задней части церкви, пытаясь убедить жену булочника встать и причислиться к стаду с ягнятами.
   Дождь, падавший на плечи людей у дверей тюрьмы, сменился градом, воздух похолодел, и градины застучали по крышам зданий. Некоторые мужчины присоединились к Телферу и Валмору, разговаривая тихим, возбужденным голосом. "И Мэри Маккейн тоже лицемерка", - услышал Сэм слова одного из них.
   Голос внутри тюрьмы изменился. Все еще молясь, Майк Маккарти, казалось, тоже разговаривал с группой в темноте снаружи.
   "Мне надоела моя жизнь. Я искал лидерства и не нашел его. О, Отец! Ниспошли людям нового Христа, того, кто завладеет нами, современного Христа с трубкой во рту, который будет ругаться и сбивать нас с толку, чтобы мы, паразиты, притворяющиеся, что созданы по Твоему образу, поняли. Пусть он заходит в церкви и в здания суда, в города и в такие селения, крича: "Стыдитесь!" Стыдитесь своей трусливой заботы о своих хнычущих душах! Пусть он скажет нам, что наша жизнь, столь несчастная, никогда не повторится после того, как наши тела будут гнить в могиле".
   Рыдание сорвалось с его губ, и комок подступил к горлу Сэма.
   "О, Отец! помогите нам, мужчинам Кэкстона, понять, что у нас есть только это, наша жизнь, эта жизнь, такая теплая, полная надежд и смеющаяся на солнце, эта жизнь с ее неуклюжими мальчиками, полными странных возможностей, и ее девочками с их длинными ногами и веснушками на руках. носы, которые призваны нести в себе жизнь, новую жизнь, пинаются и шевелятся и будят их по ночам".
   Голос молитвы прервался. Дикие рыдания заменили речь. "Отец!" - крикнул сломанный голос. - Я лишил жизни человека, который двигался, говорил и свистел на солнце зимним утром; Я убил".
  
  
  
   Голос внутри тюрьмы стал неслышен. Тишина, нарушаемая тихими рыданиями из тюрьмы, воцарилась в маленьком темном переулке, и слушатели начали бесшумно расходиться. Ком в горле Сэма стал еще сильнее. Слезы стояли у него на глазах. Он вышел с Телфером и Валмором из переулка на улицу, двое мужчин шли молча. Дождь прекратился, и подул холодный ветер.
   Мальчик почувствовал, что его сжали. Его разум, его сердце и даже его уставшее тело казались странным образом очищенными. Он почувствовал новую привязанность к Телферу и Валмору. Когда Телфер начал говорить, он жадно слушал, думая, что наконец понял его и понял, почему такие люди, как Валмор, Уайлдман, Фридом Смит и Телфер, любили друг друга и продолжали дружить год за годом, несмотря на трудности и недоразумения. Он думал, что уловил идею братства, о которой так часто и красноречиво говорил Джон Телфер. "Майк Маккарти - всего лишь брат, который пошел темной дорогой", - подумал он и почувствовал прилив гордости от этой мысли и от удачного ее выражения в своем уме.
   Джон Телфер, забыв о мальчике, спокойно разговаривал с Валмором, а двое мужчин, спотыкаясь, шли в темноте, погруженные в свои мысли.
   "Это странная мысль", - сказал Телфер, и его голос казался далеким и неестественным, как голос из тюрьмы; "Странная мысль, что если бы не причуда мозга, этот Майк Маккарти сам мог бы быть чем-то вроде Христа с трубкой во рту".
   Валмор споткнулся и наполовину упал в темноту на перекрестке улиц. Телфер продолжал говорить.
   "Когда-нибудь мир нащупает путь к некоторому пониманию своих выдающихся людей. Теперь они ужасно страдают. Независимо от успеха или неудачи, которые постигли этого изобретательного, странно извращенного ирландца, их участь печальна. Только обычный, простой, бездумный человек мирно скользит по этому беспокойному миру".
   В доме сидела Джейн Макферсон и ждала своего мальчика. Она думала о сцене в церкви, и в ее глазах горел яркий свет. Сэм прошел мимо спальни своих родителей, где мирно похрапывал Винди Макферсон, и поднялся по лестнице в свою комнату. Он разделся и, погасив свет, опустился на колени на пол. Из дикого бреда человека в тюрьме он кое-что уловил. Среди богохульства Майка Маккарти он почувствовал глубокую и неизменную любовь к жизни. Там, где церковь потерпела неудачу, преуспел смелый сенсуалист. Сэм чувствовал, что мог бы помолиться в присутствии всего города.
   "О, Отец!" - вскричал он, подавая голос в тишине маленькой комнаты, - заставь меня придерживаться мысли, что правильное проживание этой, моей жизни, есть мой долг перед тобой.
   У двери внизу, пока Валмор ждал на тротуаре, Телфер разговаривал с Джейн Макферсон.
   "Я хотел, чтобы Сэм услышал", - объяснил он. "Ему нужна религия. Всем молодым людям нужна религия. Я хотел, чтобы он услышал, как даже такой человек, как Майк Маккарти, инстинктивно пытается оправдать себя перед Богом".
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА IV
  
   ДЖОН Т ЭЛФЕР'С _ _ _ ДРУЖБА оказал формирующее влияние на Сэма Макферсона. Бесполезность отца и растущее осознание тяжелого положения матери придавали жизни горький привкус во рту, а Телфер подслащивал ее. Он с рвением проникал в мысли и мечты Сэма и отважно пытался пробудить в тихом, трудолюбивом и зарабатывающем деньги мальчике его собственную любовь к жизни и красоте. Ночью, когда они шли по проселочным дорогам, мужчина останавливался и, размахивая руками, цитировал По или Браунинга или, в другом настроении, обращал внимание Сэма на редкий запах сенокоса или на залитый лунным светом участок луга. .
   Перед тем, как люди собрались на улицах, он дразнил мальчика, называя его стяжателем и говоря: "Он как крот, который работает под землей. Как крот ищет червяка, так и этот мальчик ищет пятицентовую монету. Я наблюдал за ним. Путешественник уезжает из города, оставляя здесь десятицентовик или пять центов, и через час они оказываются в кармане этого мальчика. Я говорил о нем с банкиром Уокером. Он трепещет, как бы его хранилища не стали слишком малы, чтобы вместить богатство этого молодого Креза. Настанет день, когда он купит город и положит его в карман своего жилета".
   Несмотря на все его публичные издевательства над мальчиком, Телфер был гением, когда они оставались наедине. Затем он разговаривал с ним открыто и свободно, как он разговаривал с Валмором, Фридом Смитом и другими своими друзьями на улицах Кэкстона. Идя по дороге, он указывал тростью на город и говорил: "В тебе и в твоей матери больше настоящего, чем в остальных мальчиках и матерях города, вместе взятых".
   Во всем мире Кэкстон Телфер был единственным человеком, который знал книги и относился к ним серьезно. Сэма иногда находило его отношение к ним загадочным, и он стоял с открытым ртом, слушая, как Телфер ругался или смеялся над книгой, как он это делал в Валморе или Фридом Смите. У него был прекрасный портрет Браунинга, который он держал в конюшне, а перед этим он стоял, раздвинув ноги и склонив голову набок, и разговаривал.
   - Ты богатый старый вид спорта, а? - говорил он, ухмыляясь. "Вынуждаете себя обсуждать в клубах женщины и преподаватели колледжей, да? Ты старый мошенник!
   К Мэри Андервуд, школьной учительнице, ставшей другом Сэма и с которой мальчик иногда гулял и разговаривал, Телфер не питал милосердия. Мэри Андервуд была своего рода угольком в глазах Кэкстона. Она была единственным ребенком Сайласа Андервуда, городского изготовителя шорных изделий, который когда-то работал в магазине, принадлежавшем Винди Макферсону. После неудачи Винди в бизнесе он начал самостоятельно и какое-то время преуспевал, отправив дочь в школу в Массачусетсе. Мэри не понимала жителей Кэкстона, а люди неправильно понимали ее и не доверяли ей. Не принимая участия в жизни города и держась особняком и своими книгами, она возбуждала в других какой-то страх. Поскольку она не присоединялась к ним на церковных ужинах и не ходила от крыльца к крыльцу, сплетничая с другими женщинами долгими летними вечерами, они считали ее чем-то ненормальным. По воскресеньям она сидела одна на своей скамье в церкви, а в субботу после обеда, в шторм или в солнечную погоду, гуляла по проселочным дорогам и по лесу в сопровождении собаки колли. Это была невысокая женщина с прямой, стройной фигурой и прекрасными голубыми глазами, полными меняющегося света, скрытыми очками, которые она почти постоянно носила. Губы у нее были очень полные и красные, и она сидела, раздвинув их так, что обнажались края ее прекрасных зубов. Нос у нее был большой, а на щеках пылал красивый красновато-коричневый румянец. Хотя она и отличалась от других, у нее, как и у Джейн Макферсон, была привычка молчать; и при своем молчании она, как и мать Сэма, обладала необыкновенно сильным и энергичным умом.
   В детстве она была своего рода полуинвалидом и не имела дружеских отношений с другими детьми. Именно тогда у нее утвердилась привычка к молчанию и сдержанности. Годы в школе в Массачусетсе восстановили ее здоровье, но не избавили от этой привычки. Она вернулась домой и устроилась в школу, чтобы заработать денег, чтобы вернуться на Восток, мечтая о должности преподавателя в восточном колледже. Она была той редкой личностью: женщина-ученая, любившая ученость ради самой науки.
   Положение Мэри Андервуд в городе и школах было ненадежным. Из ее молчаливой, самостоятельной жизни выросло недоразумение, которое, по крайней мере однажды, приняло определенную форму и едва не выгнало ее из города и школ. То, что она не поддалась шквалу критики, которая в течение нескольких недель обрушивалась на ее голову, объяснялось ее привычкой молчать и решимостью добиться своего, несмотря ни на что.
   Это был намек на скандал, из-за которого у нее на голове появились седые волосы. Скандал утих еще до ее дружбы с Сэмом, но он знал об этом. В те дни он знал обо всем, что происходило в городе, - его быстрые уши и глаза ничего не упускали. Он не раз слышал, как мужчины, ожидавшие бритья в парикмахерской Сойера, говорили о ней.
   Ходили слухи, что у нее был роман с агентом по недвижимости, который впоследствии уехал из города. Говорили, что этот мужчина, высокий, красивый парень, был влюблен в Мэри и хотел бросить жену и уйти с ней. Однажды ночью он подъехал к дому Мэри на закрытой коляске, и они вдвоем уехали за город. Они часами сидели в крытой коляске на обочине дороги и разговаривали, и проезжавшие мимо люди видели, как они разговаривали.
   А потом она вылезла из багги и пошла домой одна через снежные сугробы. На следующий день она, как обычно, была в школе. Узнав об этом, школьный директор, занудный старик с пустыми глазами, встревоженно покачал головой и заявил, что этот вопрос необходимо рассмотреть. Он позвал Мэри в свой маленький узкий кабинет в здании школы, но потерял храбрость, когда она села перед ним, и ничего не сказал. Мужчина в парикмахерской, который повторил эту историю, сказал, что агент по недвижимости поехал на далекую станцию и сел на поезд до города, а через несколько дней вернулся в Кэкстон и перевез свою семью из города.
   Сэм выкинул эту историю из головы. Начав дружбу с Мэри, он отдал мужчину из парикмахерской в класс Винди Макферсона и считал его притворщиком и лжецом, который говорит ради разговора. Он с потрясением вспомнил, с каким грубым легкомыслием отнеслись бездельники в магазине к повторению этой истории. Их комментарии вспомнились ему, когда он шел по улице со своими газетами, и это как бы встряхнуло его. Он шел под деревьями, думая о солнечном свете, падающем на седые волосы, когда они гуляли вместе летними днями, и кусал губу, судорожно разжимал и сжимал кулак.
   Во время второго года обучения Мэри в школе Кэкстона ее мать умерла, а в конце следующего года ее отец, потерпев неудачу в шорном бизнесе, Мэри стала постоянным членом школы. Дом на окраине города, принадлежавший ее матери, перешел к ней, и она жила там со старой теткой. После того, как утих скандал вокруг риэлтора, город потерял к ней интерес. На момент ее первой дружбы с Сэмом ей было тридцать шесть, и она жила одна среди своих книг.
   Сэм был глубоко тронут ее дружбой. Ему казалось чем-то значительным, что взрослые люди, у которых есть свои дела, так серьезно относятся к его будущему, как она и Телфер. По-мальчишески он считал это скорее данью уважения самому себе, чем своей обаятельной молодости, и гордился этим. Не имея настоящего чувства к книгам и только притворяясь, что имеет, из желания угодить, он иногда переходил от одного к другому из двух своих друзей, выдавая их мнение за свое.
   На этой уловке Телфер неизменно ловил его. "Это не ваше мнение, - кричал он, - вам это сказал школьный учитель. Это мнение женщины. Их мнения, как и книги, которые они иногда пишут, ни на чем не основаны. Это не настоящие вещи. Женщины ничего не знают. Мужчины заботятся о них только потому, что они не получили от них того, чего хотели. Ни одна женщина не является по-настоящему большой - за исключением, может быть, моей женщины, Элеоноры".
   Когда Сэм продолжал проводить много времени в компании Мэри, Телфер становился все более ожесточенным.
   "Я бы хотел, чтобы ты наблюдал за женскими умами и не позволял им влиять на твои собственные", - сказал он мальчику. "Они живут в мире нереальности. Им нравятся даже вульгарные люди в книгах, но они избегают простых, приземленных людей, окружающих их. Этот школьный учитель такой. Она похожа на меня? Неужели она, любя книги, любит и самый запах человеческой жизни?"
   В каком-то смысле отношение Телфера к доброму маленькому школьному учителю стало отношением Сэма. Хотя они гуляли и разговаривали вместе, курс обучения, который она запланировала для него, он так и не принял, и по мере того, как он узнавал ее лучше, книги, которые она читала, и идеи, которые она выдвигала, привлекали его все меньше и меньше. Он думал, что она, как утверждал Телфер, жила в мире иллюзий и нереальности, и так и сказал. Когда она одалживала ему книги, он клал их в карман и не читал. Когда он читал, ему казалось, что книги напоминают ему о чем-то, что причинило ему боль. Они были в чем-то фальшивыми и претенциозными. Он думал, что они похожи на его отца. Однажды он попытался прочитать Телферу вслух книгу, которую ему одолжила Мэри Андервуд.
   Это была история о поэтическом человеке с длинными грязными ногтями, который ходил среди людей, проповедуя учение о красоте. Все началось со сцены на склоне холма во время ливня, где поэтический человек сидел под палаткой и писал письмо своей возлюбленной.
   Телфер был вне себя. Вскочив со своего места под деревом у обочины, он замахал руками и крикнул:
   "Останавливаться! Прекрати! Не продолжайте этого. История лжет. В таких обстоятельствах мужчина не мог писать любовные письма, и он был дураком, поставив палатку на склоне холма. Человек в палатке на склоне холма во время грозы замерзнет, промокнет и заболеет ревматизмом. Чтобы писать письма, ему нужно было быть невыразимым ослом. Ему лучше пойти выкопать траншею, чтобы вода не текла через его палатку".
   Размахивая руками, Телфер пошел по дороге, и Сэм последовал за ним, думая, что он совершенно прав, и если позже в жизни он узнал, что есть люди, которые могут писать любовные письма на куске крыши дома во время наводнения, он не знал этого тогда. и малейшее намек на ветреность или притворство тяжело откладывалось у него в желудке.
   Телфер с огромным энтузиазмом относился к книге Беллами "Взгляд назад" и читал ее вслух своей жене по воскресеньям после обеда, сидя под яблонями в саду. У них был запас маленьких личных шуток и высказываний, над которыми они вечно смеялись, и она получала бесконечное удовольствие от его комментариев о жизни и людях Какстона, но не разделяла его любви к книгам. Когда она иногда засыпала в кресле во время воскресных дневных чтений, он тыкал ее тростью и со смехом велел ей проснуться и послушать сон великого мечтателя. Среди стихов Браунинга его любимыми были "Легкая женщина" и "Фра Липпо Липпи", и он декламировал их вслух с большим удовольствием. Он провозгласил Марка Твена величайшим человеком в мире и в определенном настроении шел по дороге рядом с Сэмом, повторяя снова и снова одну или две строки стихов, часто из По:
   Хелен, твоя красота для меня
   Как какая-то никейская кора былых времен.
   Потом, остановившись и повернувшись к мальчику, он спросил, не стоит ли ради таких строк прожить жизнь.
   У Телфера была стая собак, которые всегда сопровождали их на ночных прогулках, и он придумал для них длинные латинские имена, которые Сэм никогда не мог запомнить. Однажды летом он купил у Лема Маккарти рысистую кобылу и уделил большое внимание жеребенку, которого назвал Беллами Бой, часами катая его взад и вперед по небольшой подъездной дорожке возле своего дома и заявляя, что он будет отличным рысистая лошадь. Он мог с большим удовольствием пересказать родословную жеребенка, а когда разговаривал с Сэмом о какой-нибудь книге, то отплатил мальчику за внимание словами: "Ты, мой мальчик, так же превосходишь всех мальчишек в городе, как и сам жеребенок. Беллами Бой превосходит фермерских лошадей, которых привозят на Мейн-стрит по субботам после обеда. А затем, взмахнув рукой и с очень серьезным выражением лица, он добавлял: "И по той же причине. Вы, как и он, находились под руководством главного тренера молодежи.
  
  
  
   Однажды вечером Сэм, теперь достигший мужского роста и полный неловкости и застенчивости своего нового роста, сидел на бочке с крекерами в задней части продуктового магазина Уайлдмана. Был летний вечер, и ветерок дул в открытые двери, раскачивая висящие масляные лампы, которые горели и потрескивали над головой. Как обычно, он молча слушал разговор, происходящий среди мужчин.
   Стоя, широко расставив ноги и время от времени тыча тростью в ноги Сэма, Джон Телфер рассуждал на тему любви.
   "Это тема, о которой поэтам хорошо писать", - заявил он. "Писая об этом, они избегают необходимости принять это. Пытаясь создать стройную линию, они забывают обратить внимание на изящные лодыжки. Тот, кто наиболее страстно поет о любви, был влюблен меньше всего; он ухаживает за богиней поэзии и попадает в беду только тогда, когда, как Джон Китс, обращается к дочери деревенского жителя и пытается жить в соответствии с написанными им строками".
   - Чепуха и чепуха, - проревел Фридом Смит, который сидел, откинувшись на спинку стула, прислонившись ногами к холодной плите, и курил короткую черную трубку, а теперь с грохотом опустил ноги на пол. Восхищаясь потоком слов Телфера, он притворился, что преисполнен презрения. "Ночь слишком жаркая для красноречия", - проревел он. "Если вам нужно быть красноречивым, расскажите о мороженом или мятном джулепсе или прочтите стих о старом бассейне".
   Телфер, смочив палец, поднял его в воздух.
   "Ветер северо-западный; звери ревут; нас ждет буря, - сказал он, подмигнув Валмору.
   Банкир Уокер вошел в магазин в сопровождении своей дочери. Это была маленькая темнокожая девочка с черными быстрыми глазами. Увидев Сэма, сидящего, размахивая ногами, на бочке с крекерами, она поговорила с отцом и вышла из магазина. На тротуаре она остановилась и, повернувшись, сделала быстрое движение рукой.
   Сэм спрыгнул с бочки с крекерами и направился к уличной двери. Румянец залил его щеки. Во рту было жарко и сухо. Он пошел с чрезвычайной осмотрительностью, остановился, чтобы поклониться банкиру, и на мгновение задержался, чтобы прочитать газету, лежавшую на портсигаре, чтобы избежать комментариев, которые, как он боялся, могли вызвать его уход среди мужчин у печи. Сердцем он трепетал, как бы не исчезла девушка на улице, и виновато взглянул глазами на банкира, который присоединился к группе в задней части магазина и теперь стоял, слушая разговор, пока он читал. из списка, который держал в руках, и Уайлдман ходил туда и сюда, собирая пакеты и повторяя вслух названия статей, отозванных банкиром.
   В конце освещенной деловой части Мейн-стрит Сэм обнаружил ожидавшую его девушку. Она начала рассказывать о том, как ей удалось сбежать от отца.
   "Я сказала ему, что пойду домой с сестрой", - сказала она, встряхнув головой.
   Взяв мальчика за руку, она повела его по тенистой улице. Впервые Сэм шел в компании одного из странных существ, которые начали приносить ему беспокойные ночи, и, охваченный этим чудом, кровь разлилась по его телу и заставила его голову кружиться, так что он шел молча, не в силах понимать свои эмоции. Он с восторгом почувствовал мягкую руку девушки; сердце его колотилось о стенки груди, и ощущение удушья сдавило горло.
   Прогуливаясь по улице мимо освещенных домов, где его слуху доносились тихие женские голоса, Сэм был необычайно горд. Он подумал, что ему хотелось бы повернуться и пойти с этой девушкой по освещенной Главной улице. Если бы она не выбрала его среди всех мальчиков города; разве она, взмахнув маленькой белой ручкой, не позвала его, и он удивился, что люди на бочках с крекерами не услышали? От ее и его собственной смелости у него перехватило дыхание. Он не мог говорить. Его язык казался парализованным.
   По улице шли мальчик и девочка, слоняясь в тени, спеша мимо тусклых масляных фонарей на перекрестках, получая друг от друга волну за волной изысканных маленьких ощущений. Ни один из них не говорил. Они были за пределами слов. Разве они вместе не совершили этот дерзкий поступок?
   В тени дерева они остановились и встали лицом друг к другу; девочка посмотрела на землю и встала лицом к мальчику. Протянув руку, он положил ее ей на плечо. В темноте на другой стороне улицы по дощатому тротуару, спотыкаясь, шел домой мужчина. Вдалеке светились огни Мейн-стрит. Сэм привлек девушку к себе. Она подняла голову. Их губы встретились, а затем, обняв его за шею, она снова и снова жадно целовала его.
  
  
  
   Возвращение Сэма к Уайлдману было отмечено крайней осторожностью. Хотя его не было всего пятнадцать минут, ему казалось, что прошли часы, и он не удивился бы, увидев, что магазины заперты, а на Мейн-стрит воцарилась темнота. Было немыслимо, чтобы бакалейщик все еще упаковывал посылки для банкира Уокера. Миры были переделаны. Мужественность пришла к нему. Почему! мужчине следовало бы обернуть весь магазин, пакет за пакетом, и отправить его на край земли. Он задержался в тени у первого фонаря магазина, куда много лет назад он, еще мальчик, пошел навстречу ей, просто девочке, и с удивлением смотрел на освещенный путь перед ним.
   Сэм пересек улицу и, стоя перед парикмахерской Сойера, заглянул в парикмахерскую Уайлдмана. Он чувствовал себя шпионом, заглядывающим в стан врага. Перед ним сидели люди, в среду которых он имел возможность бросить молнию. Он мог бы подойти к двери и сказать достаточно правдиво: "Вот перед вами мальчик, который взмахом белой руки превратился в мужчину; вот тот, кто сломил сердце женщины и наелся досыта от древа познания жизни".
   В бакалейной лавке все еще продолжались разговоры среди мужчин у бочек с крекерами, которые, казалось, не заметили, как мальчик прокрался. Действительно, их разговор затонул. Говоря о любви и поэтах, они говорили о кукурузе и бычках. Банкир Уокер, лежавший на прилавке с пакетами с продуктами, курил сигару.
   "Сегодня вечером вы можете отчетливо услышать, как растет кукуруза", - сказал он. "Ему нужен еще один-два дождя, и мы получим рекордный урожай. Этой зимой я планирую накормить сотню бычков на своей ферме недалеко от Рэббит-роуд.
   Мальчик снова забрался на бочку из-под крекера и постарался выглядеть равнодушным и заинтересованным в разговоре. Тем не менее его сердце колотилось; запястья все еще продолжали пульсировать. Он повернулся и посмотрел в пол, надеясь, что его волнение останется незамеченным.
   Банкир, взяв пакеты, вышел в дверь. Валмор и Фридом Смит отправились в ливрейный сарай поиграть в пинокль. А Джон Телфер, покрутив тростью и подзвав стаю собак, слонявшихся в переулке за магазином, взял Сэма на прогулку за город.
   "Я продолжу этот разговор о любви", - сказал Телфер, ударяя тростью по дороге сорняки и время от времени резко окликая собак, которые, преисполненные восторга от пребывания за границей, с рычанием и кувырком бегали друг по другу в пыльная дорога.
   "Этот Фридом Смит - образец жизни в этом городе. При слове "любовь" он опускает ноги на пол и притворяется, будто его охватывает отвращение. Он будет говорить о кукурузе, бычках или вонючих шкурах, которые он покупает, но при упоминании слова "любовь" он подобен курице, увидевшей в небе ястреба. Он бегает кругами, поднимая шум. 'Здесь! Здесь! Здесь!' - кричит он. - Вы обнародуете то, что следует скрывать. Вы делаете при свете дня то, что следует делать только с пристыженным лицом в затемненной комнате". Да, мальчик, если бы я была женщиной в этом городе, я бы этого не выдержала - я бы поехала в Нью-Йорк, во Францию, в Париж - Чтобы за мной на мгновение ухаживал стыдливый мужлан без искусства - э-э - это немыслимо".
   Мужчина и мальчик шли молча. Собаки, почуяв кролика, исчезли на длинном пастбище, хозяин их отпустил. Время от времени он запрокидывал голову и глубоко вдыхал ночной воздух.
   "Я не банкир Уокер", - заявил он. "Он думает о выращивании кукурузы с точки зрения жирных бычков, кормящихся на ферме Rabbit Run; Я думаю об этом как о чем-то величественном. Я вижу длинные ряды кукурузы, полускрытые людьми и лошадьми, горячие и задыхающиеся, и думаю об огромной реке жизни. Я улавливаю дыхание пламени, которое было в сознании человека, который сказал: "Земля течет молоком и медом". Меня радуют мои мысли, а не доллары, звенящие в кармане.
   "А потом осенью, когда кукуруза стоит в шоке, я вижу другую картину. Тут и там группами стоят армии кукурузы. Когда я смотрю на них, у меня в голосе звенит. "Эти упорядоченные армии вывели человечество из хаоса", - говорю я себе. "На дымящемся черном шаре, брошенном рукой Бога из безграничного пространства, человек поднял эти армии, чтобы защитить свой дом от мрачных атакующих армий нужды".
   Телфер остановился и встал на дороге, раздвинув ноги. Он снял шляпу и, запрокинув голову, рассмеялся звездам.
   "Теперь Фридом Смит должен услышать меня", - кричал он, раскачиваясь взад и вперед от смеха и направляя трость по ногам мальчика, так что Сэму приходилось весело скакать по дороге, чтобы избежать этого. "Выброшенный рукой Божией из безграничного пространства - а! неплохо, ага! Я должен быть в Конгрессе. Я здесь впустую. Я дарю бесценное красноречие собакам, которые предпочитают гоняться за кроликами, и мальчику, который является худшим стяжателем в городе".
   Летнее безумие, охватившее Телфера, прошло, и какое-то время он шел молча. Внезапно, положив руку мальчику на плечо, он остановился и указал туда, где слабый свет на небе отмечал освещенный город.
   "Они хорошие люди, - сказал он, - но их пути - это не мои пути или ваши пути. Вы выйдете из города. У тебя есть гений. Вы будете финансистом. Я наблюдал за тобой. Вы не скупы, не жульничаете и не лжете - результат - из вас не будет маленького делового человека. Что там у вас? У вас есть дар видеть доллары там, где остальные мальчики города ничего не видят, и вы неутомимы в поисках этих долларов - вы станете большим человеком в долларах, это ясно. В его голосе появилась нотка горечи. "Меня тоже отметили. Почему я ношу трость? почему бы мне не купить ферму и не разводить бычков? Я самое бесполезное существо на свете. У меня есть прикосновение гениальности, но у меня нет энергии, чтобы это имело значение".
   Разум Сэма, воспламененный поцелуем девушки, остыл в присутствии Телфера. В летнем безумии говорящего человека было что-то успокаивающее лихорадку в его крови. Он жадно следил за словами, видел картинки, испытывал острые ощущения, наполнялся счастьем.
   На окраине города мимо идущей пары проехал багги. В повозке сидел молодой фермер, обняв девушку за талию, положив ее голову ему на плечо. Далеко вдалеке послышался слабый зов собак. Сэм и Телфер сели на травянистый берег под деревом, а Телфер перекатился и закурил сигарету.
   "Как я и обещал, я поговорю с тобой о любви", - сказал он, каждый раз широко размахивая рукой, кладя сигарету в рот.
   Травянистый берег, на котором они лежали, имел насыщенный запах паленого жара. Ветер шелестел стоящей кукурузой, которая образовывала позади них своеобразную стену. Луна стояла в небе и освещала ряды сомкнутых облаков. Высокопарность исчезла из голоса Телфера, и лицо его стало серьезным.
   "Моя глупость более чем наполовину серьезна", - сказал он. "Я думаю, что мужчине или мальчику, поставившему перед собой задачу, лучше оставить женщин и девочек в покое. Если он гениальный человек, у него есть цель, независимая от всего мира, и он должен рубить, рубить и пробиваться к своей цели, забывая обо всех, особенно о женщине, которая вступит с ним в схватку. У нее также есть цель, к которой она идет. Она воюет с ним и имеет цель, которая не является его целью. Она считает, что погоня за женщинами - это конец всей жизни. Несмотря на то, что теперь они осуждают Майка Маккарти, который попал в приют из-за них и который, любя жизнь, был близок к тому, чтобы покончить с собой, женщины Кэкстона не осуждают его безумие для себя; они не обвиняют его в том, что он бездельничает впустую свои хорошие годы или в том, что он навел бесполезный беспорядок в своем хорошем мозгу. Пока он преследовал женщин как искусство, они тайно аплодировали. Разве двенадцать из них не приняли вызов, брошенный его глазами, когда он слонялся по улицам?"
   Мужчина, начавший говорить тихо и серьезно, повысил голос и помахал зажженной сигаретой в воздухе, а мальчик, снова начавший думать о темнокожей дочери банкира Уокера, внимательно слушал. Лай собак становился все ближе.
   "Если ты, мальчик, сможешь получить от меня, взрослого мужчины, понимание предназначения женщин, ты не зря проживешь в этом городе. Если хотите, установите свой рекорд в зарабатывании денег, но стремитесь к этому. Позвольте себе уйти, и милая задумчивая пара глаз, увиденная в уличной толпе, или пара маленьких ножек, бегущих по танцполу, задержат ваш рост на долгие годы. Ни один мужчина или мальчик не сможет достичь цели жизни, пока он думает о женщинах. Позвольте ему попробовать, и он погибнет. То, что для него мимолетное веселье, для них - конец. Они дьявольски умны. Они будут бежать и останавливаться, бежать и останавливаться снова, оставаясь вне его досягаемости. Он видит их здесь и там вокруг себя. Ум его наполнен смутными, восхитительными мыслями, исходящими из самого воздуха; прежде чем он осознает, что натворил, он провел свои годы в тщетных поисках и, обратившись, обнаруживает себя старым и погибшим".
   Телфер начал тыкать палкой в землю.
   "У меня был шанс. В Нью-Йорке у меня были деньги на жизнь и время, чтобы стать художником. Я выигрывал приз за призом. Мастер, ходивший взад и вперед позади нас, дольше всех задерживался над моим мольбертом. Рядом со мной сидел парень, у которого ничего не было. Я посмеялся над ним и назвал его Сонный Джок в честь собаки, которая жила у нас дома здесь, в Кэкстоне. Теперь я здесь праздно жду смерти и того Джока, где он? Только на прошлой неделе я прочитал в газете, что он завоевал место среди величайших художников мира благодаря своей картине. В школе я следил за взглядами учениц и ходил с ними ночь за ночью, одерживая, как Майк Маккарти, бесплодные победы. Сонный Джок получил лучшее из этого. Он не смотрел по сторонам открытыми глазами, а продолжал вглядываться в лицо мастера. Мои дни были полны маленьких успехов. Я мог носить одежду. Я мог бы заставить девушек с мягкими глазами повернуться и посмотреть на меня в танцевальном зале. Я помню ночь. Мы, студенты, танцевали, и пришел Сонный Джок. Он ходил и просил танцевать, а девушки смеялись и говорили ему, что им нечего дать, что танцы заняты. Я последовал за ним, и мои уши были наполнены лестью, а моя визитная карточка - именами. Оседлав волну небольших успехов, я приобрел привычку к небольшому успеху. Когда мне не удалось уловить линию, которую я хотел сделать живым, я уронил карандаш и, взяв девушку под руку, отправился на день за город. Однажды, сидя в ресторане, я услышала, как две женщины говорили о красоте моих глаз, и была счастлива целую неделю".
   Телфер с отвращением всплеснул руками.
   "Мой поток слов, мой готовый прием разговора; к чему это меня приводит? Позвольте мне рассказать вам. Это привело меня к тому, что в пятьдесят лет я, который мог бы быть художником, фиксирующим умы тысяч людей на чем-то прекрасном или истинном, стал деревенским завсегдатаем, пивным острословом, любителем праздных развлечений. слова в воздухе деревни, намеревающейся выращивать кукурузу.
   "Если вы спросите меня, почему, я скажу вам, что мой разум был парализован небольшим успехом, и если вы спросите меня, откуда у меня появился вкус к этому, я скажу вам, что я почувствовал его, когда увидел, что он таится в глазах женщины, и услышал приятные песенки, усыпляющие на женских устах".
   Мальчик, сидевший на травянистом берегу рядом с Телфером, начал думать о жизни в Кэкстоне. Мужчина, куривший сигарету, впал в одно из редких для него молчаний. Мальчик думал о девочках, которые приходили ему на ум по ночам, о том, как он был взволнован взглядом маленькой голубоглазой школьницы, однажды посетившей дом Фридома Смита, и о том, как он пошел ночью. стоять под ее окном.
   В Кэкстоне юношеская любовь имела мужественность, приличествующую стране, которая вырастила столько бушелей желтой кукурузы и гоняла по улицам столько жирных бычков, чтобы их погрузили в машины. Мужчины и женщины шли своим путем, полагая, с характерным американским отношением к нуждам детства, что для растущих мальчиков и девочек полезно побыть наедине друг с другом. Оставить их наедине было для них принципом. Когда молодой человек навестил свою возлюбленную, ее родители сидели в присутствии этих двоих с извиняющимися глазами и вскоре исчезли, оставив их одних. Когда в домах Кэкстона устраивались вечеринки для мальчиков и девочек, родители уходили, оставляя детей самим.
   "Теперь развлекайтесь и не сносите дом", - сказали они, уходя наверх.
   Предоставленные сами себе, дети играли в поцелуи, а молодые люди и высокие полузрелые девушки сидели на крыльце в темноте, взволнованные и полуиспуганные, грубо и без руководства пробуя свои инстинкты, впервые взглянув на тайну жизни. Они страстно целовались, и молодые люди, идя домой, лежали на кроватях в горячке и неестественно возбужденном состоянии, размышляя.
   Молодые люди то и дело входили в общество девушек, не зная о них ничего, кроме того, что они вызывали волнение всего их существа, своего рода буйство чувств, к которому они возвращались в другие вечера, как пьяницы к своим чашкам. После такого вечера на следующее утро они оказались растерянными и наполненными смутными желаниями. Они потеряли тягу к веселью, они слышали, не слыша разговоры мужчин о вокзале и в магазинах, они ходили группами по улицам, и люди, видя их, кивали головами и говорили: "Это хамский век. "
   Если у Сэма и не был грубый возраст, то это произошло благодаря его неутомимой борьбе за увеличение сумм в конце страниц желтой банковской книжки, растущему ухудшению здоровья его матери, которое начало его пугать, и обществу Валмор, Уайлдмен, Фридом Смит и человек, который теперь сидел и размышлял рядом с ним. Он начал думать, что больше не будет иметь ничего общего с девушкой Уокер. Он вспомнил роман своей сестры с молодым фермером и вздрогнул от его грубой пошлости. Он посмотрел через плечо человека, сидевшего рядом с ним, погруженного в свои мысли, и увидел раскинувшиеся в лунном свете холмистые поля, и ему в голову пришла речь Телфера. Такой живой и трогательной казалась картина армий стоящей кукурузы, которые люди выставили на полях, чтобы защитить себя от марша безжалостной Природы, и Сэм, удерживая эту картину в уме, следуя за смыслом разговора Телфера, Он думал, что все общество разделилось на несколько крепких душ, которые продолжали идти вперед, несмотря ни на что, и его охватило желание сделать из себя такого же другого. Желание внутри него казалось настолько непреодолимым, что он повернулся и, запинаясь, попытался выразить то, что было у него на уме.
   "Я постараюсь, - пробормотал он, - я постараюсь быть мужчиной. Я постараюсь не иметь с ними ничего общего - с женщинами. Я буду работать и зарабатывать деньги - и - и - -"
   Речь покинула его. Он перевернулся и, лежа на животе, посмотрел на землю.
   "К черту женщин и девушек", - выпалил он, словно выбрасывая из горла что-то неприятное.
   На дороге поднялся шум. Собаки, бросив преследование кроликов, с лаем и рычанием появились в поле зрения и помчались по травянистому берегу, прикрывая мужчину и мальчика. Стряхнув с себя реакцию на его чувствительную натуру, у мальчика Телфера возникли эмоции. К нему вернулась хладнокровность . Рубя палкой направо и налево по собакам, он радостно кричал: "С нас достаточно красноречия от человека, мальчика и собаки. Мы будем в пути. Мы отвезем этого мальчика Сэма домой и уложим в постель.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА V
  
   СЭМ _ БЫЛ А полувзрослый мужчина пятнадцати лет, когда к нему пришел зов города. Шесть лет он находился на улице. Он видел, как жаркое и красное солнце всходило над кукурузными полями, и бродил по улицам в мрачную тьму зимнего утра, когда поезда с севера приходили в Кэкстон, покрытые льдом, а железнодорожники стояли на пустынной маленькой улице. платформа хлестала их по рукам и кричала Джерри Донлину, чтобы тот поторопился с работой, чтобы они могли вернуться в теплый спертый воздух дымящейся машины.
   За шесть лет мальчик все больше и больше решал стать богатым человеком. Вскормленная банкиром Уокером, молчаливой матерью, и каким-то тонким образом самим воздухом, которым он дышал, его внутренняя вера в то, что зарабатывание денег и наличие денег каким-то образом компенсируют старые, полузабытые унижения в жизни Семья Макферсонов и поставила ее на более прочную основу, чем обеспечил шаткий Винди, росла и влияла на его мысли и действия. Он неустанно продолжал свои усилия, чтобы продвинуться вперед. Ночью в постели ему снились доллары. Джейн Макферсон страстно любила бережливость. Несмотря на некомпетентность Винди и ее собственное ухудшающееся здоровье, она не позволяла семье влезать в долги, и хотя долгими суровыми зимами Сэм иногда ел кукурузную кашу, пока его разум не восставал при мысли о кукурузном поле, все же арендная плата за домик была выплачена с нуля, а ее сыну пришлось увеличить суммы в желтой банковской книжке. Даже Вальмор, который после смерти жены жил на чердаке над своей лавкой и в былые времена был кузнецом, сначала рабочим, а потом зарабатывающим деньги, не презирал мысль о выгоде.
   "Кобылу движут деньги", - сказал он с каким-то почтением, когда банкир Уокер, толстый, холеный и преуспевающий, помпезно вышел из бакалейной лавки Уайлдмана.
   Относительно отношения Джона Телфера к зарабатыванию денег мальчик не был уверен. Мужчина с радостной самоотверженностью последовал импульсу момента.
   "Правильно", - нетерпеливо воскликнул он, когда Сэм, начавший высказывать свое мнение на собраниях в бакалейной лавке, нерешительно заметил, что газеты учитывают богатых людей, независимо от их достижений: "Зарабатывайте деньги! Изменять! Ложь! Будь одним из мужчин большого мира! Прославьте свое имя современного высококлассного американца!"
   И на следующем вздохе, повернувшись к Фридому Смиту, который начал ругать мальчика за то, что он не ходит в школу, и который предсказал, что настанет день, когда Сэм пожалеет о том, что он не знает книг, он крикнул: "Отпустите школы! Это всего лишь заплесневелые постели, на которых спят старые канцелярские работники!"
   Среди путешествующих мужчин, приехавших в Кэкстон продавать товары, любимцем был мальчик, который продолжал торговать бумагой даже после того, как достиг человеческого роста. Сидя в креслах перед домом Нью-Лиланд, они говорили с ним о городе и о деньгах, которые можно там заработать.
   "Это место для живого молодого человека", - сказали они.
   У Сэма был талант вовлекать людей в разговоры о себе и своих делах, и он начал культивировать путешествующих мужчин. От них он вдыхал в ноздри запах города и, слушая их, видел широкие улицы, заполненные спешащими людьми, высокие здания, касающиеся неба, бегающих людей, стремящихся заработать деньги, и клерков, идущих из года в год на маленькие зарплаты ничего не получая, часть, но не понимая порывов и мотивов поддерживающих их предприятий.
   В этой картине Сэму показалось, что он увидел место для себя. Он воспринимал жизнь в городе как большую игру, в которой, как он верил, он мог бы сыграть безупречную роль. Разве он не создал в Кэкстоне что-то из ничего, не систематизировал и не монополизировал продажу газет, не ввел ли он продажу попкорна и арахиса из корзин субботним вечерним толпам? Мальчики уже пошли к нему на работу, сумма в банковской книжке уже превысила семьсот долларов. Он почувствовал внутри себя прилив гордости при мысли о том, что он сделал и сделает.
   "Я буду богаче, чем любой человек в этом городе", - заявил он с гордостью. "Я буду богаче Эда Уокера".
   Субботний вечер был великим вечером в жизни Кэкстона. Для этого готовились продавцы в магазинах, для этого Сэм выслал продавцов арахиса и попкорна, для этого Арт Шерман засучил рукава и поставил стаканы рядом с пивным краном под стойкой, а для этого механики, фермеры, и рабочие оделись в свои воскресные наряды и вышли, чтобы пообщаться со своими товарищами. На Мейн-стрит толпы людей заполнили магазины, тротуары и питейные заведения, мужчины стояли группами и разговаривали, а молодые девушки со своими любовниками ходили взад и вперед. В вестибюле над аптекой Гейгера продолжался танец, и голос звонившего возвышался над топотом голосов и топотом лошадей на улице. Время от времени среди бунтовщиков в Пайети Холлоу вспыхивали драки. Однажды молодого батрака убили ножом.
   Сэм ходил сквозь толпу, продвигая свой товар.
   "Помните долгий тихий воскресный день", - сказал он, сунув газету в руки медленно соображающего фермера. "Рецепты приготовления новых блюд", - убеждал он жену фермера. "Это страница новой моды в одежде", - сказал он девушке.
   Сэм завершил дневные дела только после того, как в последнем салуне Пайети Холлоу погас последний свет и последний гуляка уехал в темноту с субботней газетой в кармане.
   И именно субботним вечером он решил отказаться от продажи бумаги.
   "Я возьму вас с собой в дело", - объявил Фридом Смит, останавливая его, когда он спешил мимо. "Ты становишься слишком стар, чтобы продавать газеты, и ты слишком много знаешь".
   Сэм, все еще намеревавшийся заработать деньги в тот субботний вечер, не остановился, чтобы обсудить этот вопрос с Фридом, но в течение года он спокойно искал, чем бы заняться, и теперь он кивнул головой, спеша прочь.
   "Это конец романтики", - кричал Телфер, стоявший рядом с Фридом Смитом перед аптекой Гейгера и слышавший это предложение. "Мальчик, который видел тайную работу моего разума, который слышал, как я изрекал По и Браунинга, станет торговцем, торгующим вонючими шкурами. Меня одолевает эта мысль".
   На следующий день, сидя в саду за своим домом, Телфер подробно обсудил с Сэмом этот вопрос.
   - Для тебя, мой мальчик, я ставлю вопрос денег на первое место, - заявил он, откинувшись на спинку стула, куря сигарету и время от времени постукивая тростью по плечу Элеоноры. "Для любого мальчика я ставлю зарабатывание денег на первое место. Только женщины и дураки презирают зарабатывание денег. Посмотрите на Элеонору здесь. Время и мысли, которые она вкладывает в продажу шляп, могли бы убить меня, но это сделало ее. Посмотрите, какой тонкой и целеустремленной она стала. Без шляпного бизнеса она была бы бесцельной дурой, увлеченной одеждой, а с этим она - все, чем должна быть женщина. Для нее это как ребенок".
   Элеонора, которая повернулась, чтобы посмеяться над своим мужем, вместо этого посмотрела на землю, и тень пробежала по ее лицу. Телфер, начавший бездумно говорить из-за избытка слов, перевел взгляд с женщины на мальчика. Он знал, что предложение о ребенке тронуло тайное сожаление Элеоноры, и начал пытаться стереть тень с ее лица, бросаясь в тему, которая случайно оказалась у него на языке, заставляя слова катиться и слетать с его губ.
   "Что бы ни случилось в будущем, в наши дни зарабатывание денег предшествует многим добродетелям, которые всегда на устах людей", - заявил он яростно, как будто пытаясь сбить противника с толку. "Это одна из добродетелей, которая доказывает, что человек не дикарь. Это подняло его - не зарабатывание денег, а способность зарабатывать деньги. Деньги делают жизнь пригодной для жизни. Оно дает свободу и уничтожает страх. Иметь это означает санитарные дома и хорошо сшитую одежду. Оно привносит в жизнь мужчин красоту и любовь к красоте. Это позволяет человеку отправиться в путешествие за благами жизни, как это сделал я.
   - Писатели любят рассказывать истории о грубых излишествах огромного богатства, - торопливо продолжал он, снова взглянув на Элеонору. "Несомненно, то, о чем они рассказывают, действительно происходит. Виноваты деньги, а не способность и инстинкт зарабатывать деньги. А как насчет более грубых проявлений бедности, пьяных мужчин, которые избивают и морят голодом свои семьи, мрачного молчания переполненных, антисанитарных домов бедняков, неэффективных и побежденных? Посидите в гостиной городского клуба самого банального богача, как это сделал я, а затем в полдень посидите среди рабочих фабрики. Вы обнаружите, что добродетель не более любит бедность, чем вы и я, и человек, который просто научился быть трудолюбивым и не приобрел того нетерпеливого голода и проницательности, которые позволяют ему преуспевать, может создать сильную ловкую команду. тело, в то время как его разум болен и разлагается".
   Схватив трость и начав увлекаться ветром своего красноречия, Телфер забыл об Элеоноре и начал говорить из любви к разговору.
   "Разум, в котором заключена любовь к прекрасному, то, что делает наших поэтов, художников, музыкантов и актеров, нуждается в этом повороте для умелого добывания денег, иначе он уничтожит себя", - заявил он. "И у действительно великих художников это есть. В книгах и рассказах великие люди голодают на чердаках. В реальной жизни они чаще ездят в каретах по Пятой авеню и имеют загородные места на Гудзоне. Сходите, посмотрите сами. Посетите голодающего гения на его чердаке. Сто к одному, что вы обнаружите, что он не только неспособен добывать деньги, но и неспособен заниматься тем самым искусством, которого он жаждет".
   После поспешного сообщения от Фридома Смита Сэм начал искать покупателя для бумажного бизнеса. Предложенное место ему понравилось, и он захотел получить там шанс. Покупая картофель, масло, яйца, яблоки и шкуры, он думал, что сможет заработать деньги; кроме того, он знал, что упорное упорство, с которым он сохранял деньги в банке, захватило воображение Свободы, и он хотел чтобы воспользоваться этим фактом.
   В течение нескольких дней сделка была заключена. Сэм получил триста пятьдесят долларов за список клиентов газет, бизнес по продаже арахиса и попкорна и передачу эксклюзивных агентств, которые он организовал с ежедневными газетами Де-Мойна и Сент-Луиса. Два мальчика купили бизнес при поддержке своих отцов. Разговор в задней комнате банка, где кассир рассказал о послужном списке Сэма как вкладчика, и остаток в семьсот долларов завершил сделку. Когда дело дошло до сделки с Freedom, Сэм отвел его в заднюю комнату банка и показал свои сбережения так же, как он показывал их отцам двух мальчиков. Свобода была впечатлена. Он думал, что мальчик заработает для него деньги. Дважды за неделю Сэм видел тихую, впечатляющую силу денег.
   Сделка, которую Сэм заключил с "Фридом", включала в себя справедливую еженедельную зарплату, достаточную, чтобы более чем удовлетворить все его потребности, и, кроме того, он должен был получить две трети всего, что он сэкономил на покупке "Фридома". С другой стороны, свобода заключалась в том, чтобы предоставить лошадь, транспортное средство и содержание лошади, в то время как Сэм должен был заботиться о лошади. Цены, которые нужно было заплатить за купленные вещи, должны были устанавливаться каждое утро "Свободой", и если Сэм покупал дешевле, чем названные цены, две трети сбережений достались ему. Эту схему предложил Сэм, который думал, что заработает больше на сбережениях, чем на зарплате.
   Фридом Смит обсуждал даже самые тривиальные вопросы громким голосом, ревя и крича в магазине и на улицах. Он был великим изобретателем описательных имен, имея собственное имя для каждого мужчины, женщины и ребенка, которого он знал и любил. "Старым "может быть, нет"" он называл Винди Макферсона и рычал на него в бакалейной лавке, прося не проливать кровь повстанцев в бочке с сахаром. Он разъезжал по стране в низком фаэтоне, который сильно грохотал и скрипел и имел широкую дыру сверху. Насколько Сэму известно, ни багги, ни Фридом не мылись во время его пребывания с этим человеком. У него был свой метод покупок. Остановившись перед фермерским домом, он сидел в своей повозке и рычал, пока фермер не выходил из поля или из дома, чтобы поговорить с ним. А потом, торгуясь и крича, заключал сделку или ехал своей дорогой, а фермер, облокотившись на забор, смеялся, как заблудший ребенок.
   Фридом жила в большом старом кирпичном доме, выходившем на одну из лучших улиц Кэкстона. Его дом и двор были бельмом на глазу соседям, которым он лично нравился. Он знал это и стоял на крыльце, смеясь и ревя по этому поводу. "Доброе утро, Мэри", - кричал он аккуратной немке через дорогу. "Подожди, и ты увидишь, как я здесь прибираюсь. Я собираюсь заняться этим прямо сейчас. Сначала я смахну мух с забора.
   Однажды он баллотировался в окружной офис и получил практически все голоса в округе.
   У Свободы была страсть скупать старые полуизношенные коляски и сельскохозяйственные орудия, привозить их домой, чтобы они стояли во дворе, собирая ржавчину и гниение, и клялись, что они как новые. На стоянке стояло полдюжины багги, одна-две семейных повозки, тяговый двигатель, косилка, несколько фермерских фургонов и другие сельскохозяйственные инструменты, названия которых не поддаются названию. Каждые несколько дней он приходил домой с новым призом. Они вышли из двора и прокрались на крыльцо. Сэм никогда не знал, что он продает что-нибудь из этого. Когда-то у него было шестнадцать комплектов сбруи, все сломанные и не отремонтированные, в сарае и в сарае за домом. Среди этого хлама бродила огромная стая кур и две-три свиньи, а все соседские дети присоединились к четверым Свободы и с воем и криками бежали поверх и под толпой.
   Жена Свободы, бледная, молчаливая женщина, редко выходила из дома. Ей нравился трудолюбивый и трудолюбивый Сэм, и она время от времени стояла у задней двери и разговаривала с ним тихим, ровным голосом по вечерам, когда он стоял, отпрягивая свою лошадь после дня, проведенного в дороге. И она, и Свобода относились к нему с большим уважением.
   Как покупатель Сэм добился даже большего успеха, чем при продаже бумаги. Он был инстинктивным покупателем, систематически работая на обширных территориях страны, и за год более чем удвоил объем покупок Freedom.
   В каждом мужчине есть немного гротескной претенциозности Винди Макферсона, и его сын вскоре научился ее искать и использовать в своих целях. Он позволял людям говорить до тех пор, пока они не преувеличивали или не завышали стоимость своих товаров, затем резко призывал их к отчету и, прежде чем они оправились от своего замешательства, заключил сделку. Во времена Сэма фермеры не следили за ежедневными рыночными отчетами, фактически рынки не были систематизированы и отрегулированы, как позже, и умение покупателя имело первостепенное значение. Имея навык, Сэм постоянно использовал его, чтобы положить деньги в свои карманы, но каким-то образом сохранил доверие и уважение людей, с которыми торговал.
   Шумный и буйный Свобода, как отец, гордился торговыми способностями, которые развились в мальчике, и гремел его имя вверх и вниз по улицам и в магазинах, провозглашая его самым умным мальчиком в Айове.
   "Могучий маленький старый "Может быть-Не" в этом мальчике", - кричал он бездельникам в магазине.
   Хотя у Сэма было почти болезненное стремление к порядку и системе в своих делах, он не пытался привнести это влияние в дела Свободы, а тщательно вел свои записи и неустанно покупал картофель и яблоки, масло и яйца, меха и шкуры. рвение, всегда работая над увеличением своих комиссионных. Фридом брал на себя риски в бизнесе и часто получал мало прибыли, но эти двое любили и уважали друг друга, и именно благодаря усилиям Фридом Сэм наконец выбрался из Кэкстона и занялся более крупными делами.
   Однажды вечером поздней осенью Фридом зашел в конюшню, где стоял Сэм, снимая упряжь с лошади.
   - Вот тебе шанс, мой мальчик, - сказал он, нежно кладя руку Сэму на плечо. В его голосе была нотка нежности. Он написал в чикагскую фирму, которой продавал большую часть купленных им вещей, рассказав о Сэме и его способностях, и фирма ответила предложением, которое, по мнению Сэма, превосходило все, на что он мог надеяться в Кэкстоне. В руке он держал это предложение.
   Когда Сэм прочитал письмо, его сердце подпрыгнуло. Он думал, что это открыло для него широкое новое поле деятельности и зарабатывания денег. Он думал, что наконец-то подошел к концу его детство и что у него появится шанс в городе. Только этим утром старый доктор Харкнесс остановил его у двери, когда он собирался на работу, и, указав большим пальцем через плечо на то место, где в доме лежала его мать, изможденная и спящая, сказал ему, что через неделю она будет ушел, а Сэм, с тяжелым сердцем и полный тревожной тоски, шел по улицам к конюшне Свободы, желая, чтобы он тоже ушел.
   Теперь он прошел через конюшню и повесил снятую с лошади упряжь на крючок в стене.
   - Я буду рад пойти, - тяжело сказал он.
   Свобода вышел из двери конюшни рядом с молодым Макферсоном, который пришел к нему еще мальчиком и теперь был широкоплечим юношей восемнадцати лет. Он не хотел терять Сэма. Он написал в чикагскую компанию из-за своей привязанности к мальчику и потому, что верил, что тот способен на нечто большее, чем предлагал Кэкстон. Теперь он шел молча, подняв фонарь и указывая путь среди обломков во дворе, полный сожалений.
   У задней двери дома стояла бледная, усталая жена и, протянув руку, взяла мальчика за руку. В ее глазах стояли слезы. А затем, ничего не сказав, Сэм повернулся и поспешил прочь по улице. Фридом и его жена подошли к главным воротам и смотрели ему вслед. С угла улицы, где он остановился в тени дерева, Сэм мог видеть их: ветер покачивал фонарь в руке Свободы, и стройную старушку-жену, образующую белое пятно на фоне темноты.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА VI
  
   СЭМ _ ШЕЛ ВДОЛЬ дощатый тротуар направлялся домой, торопимый пронизывающим мартовским ветром, из-за которого фонарь раскачивался в руке Свободы. Перед белым каркасом дома стоял седой старик, опершись на ворота и глядя на небо.
   - У нас будет дождь, - сказал он дрожащим голосом, как бы давая решение в деле, а затем повернулся и, не дожидаясь ответа, пошел по узкой дорожке в дом.
   Этот инцидент вызвал улыбку на губах Сэма, за которой последовала своего рода усталость ума. С самого начала своей работы с Freedom он день за днем встречал Генри Кимбалла, стоящего у его ворот и смотрящего на небо. Этот человек был одним из старых клиентов газеты Сэма, который занимал своего рода фигуру в городе. О нем говорили, что в юности он был игроком на реке Миссисипи и что в былые времена он принимал участие не в одном диком приключении. После Гражданской войны он закончил свои дни в Кэкстоне, живя один и занимаясь тем, что год за годом вел тщательно составленные таблицы изменений погоды. Раз-два в месяц в теплое время года он заходил к Вильдману и, сидя у печки, хвастливо рассказывал о точности своих записей и проделках паршивой собаки, бегущей за ним по пятам. В его теперешнем настроении бесконечная однообразность и однообразность жизни этого человека показались Сэму забавными и в каком-то смысле грустными.
   "Зависеть от того, что ты подойдешь к воротам и посмотришь на небо, чтобы определить день, с нетерпением ждать и зависеть от этого - какая смертоносность!" - подумал он и, засунув руку в карман, с удовольствием нащупал письмо от чикагской компании, которая должна была открыть ему так много большого внешнего мира.
   Несмотря на шок от неожиданной печали, пришедший с почти определенным расставанием со Свободой, и печаль, вызванную приближающейся смертью его матери, Сэм почувствовал сильный трепет уверенности в своем собственном будущем, который заставил его отправиться домой. почти веселый. Трепет, возникший от чтения письма, переданного ему Свободой, был возобновлен при виде старого Генри Кимбалла у ворот, смотрящего на небо.
   "Я никогда не буду таким, сидя на краю света, наблюдая, как облезлая собака гоняет мяч, и всматриваясь изо дня в день в термометр", - думал он.
   Три года службы у Фридом Смита научили Сэма не сомневаться в своей способности справиться с такими деловыми проблемами, которые могли встать на его пути. Он знал, что стал тем, кем хотел быть, хорошим бизнесменом, одним из людей, которые направляют и контролируют дела, в которых они участвуют, благодаря присущему им качеству, называемому деловым чутьем. Он с удовольствием вспоминал тот факт, что жители Кэкстона перестали называть его умным мальчиком и теперь говорили о нем как о хорошем деловом человеке.
   У ворот перед собственным домом он остановился и постоял, думая обо всем этом и об умирающей женщине внутри. Ему снова вспомнился старик, которого он видел у ворот, а вместе с ним и мысль о том, что жизнь его матери была такой же бесплодной, как и жизнь человека, общение с которым зависело от собаки и термометра.
   "Действительно, - сказал он себе, продолжая эту мысль, - было и хуже. У нее не было состояния, позволяющего жить в мире, и у нее не было воспоминаний о юношеских днях диких приключений, которые должны были бы утешить последние дни жизни старика. Вместо этого она наблюдала за мной, как старик следит за своим термометром, а отец был собакой в ее доме, гоняющейся за игрушками". Эта цифра ему понравилась. Он стоял у ворот, ветер пел в деревьях вдоль улицы и время от времени швырял капли дождя ему на щеку, и думал об этом и о своей жизни с матерью. Последние два или три года он пытался помириться с ней. После продажи газетного бизнеса и начала своего успеха в "Фридоме" он выгнал ее из корыта и с тех пор, как она начала плохо себя чувствовать, проводил с ней вечер за вечером вместо того, чтобы пойти к Вильдману посидеть с четырьмя друзьями и послушай разговор, который происходил между ними. Он больше не гулял с Телфером или Мэри Андервуд по проселочным дорогам, а вместо этого сидел у постели больной женщины или, когда наступала хорошая ночь, помогал ей сесть в кресло на лужайке перед домом.
   Сэм чувствовал, что годы были хорошими. Они помогли ему понять свою мать и придали серьезность и цель амбициозным планам, которые он продолжал строить для себя. Наедине они с матерью мало разговаривали, привычка всей жизни делала для нее невозможным много говорить, а растущее понимание ее личности делало это ненужным для него. Теперь, в темноте перед домом, он думал о вечерах, проведенных с ней, и о том, как жалко была потрачена ее прекрасная жизнь. Вещи, которые ранили его и против которых он был ожесточен и неумолим, стали маловажными, даже поступки претенциозного Винди, который перед лицом болезни Джейн продолжал уходить после выхода на пенсию в течение длительных периодов пьянства и который только пришел домой, чтобы плакать и причитать по всему дому, когда пенсионные деньги пропали, сожалея, Сэм, честно пытался думать, о потере и прачки, и жены.
   "Она была самой замечательной женщиной в мире", - сказал он себе, и слезы счастья навернулись у него на глазах при мысли о своем друге, Джоне Телфере, который в былые дни хвалил мать газетчику, бегавшему рядом с ним по лунному свету. дороги. Ему в голову пришла картина ее длинного изможденного лица, теперь устрашающего на фоне белизны подушек. Фотография Джорджа Элиота, прикрепленная к стене за сломанной ремнями безопасности на кухне дома Фридом Смита, привлекла его внимание несколько дней назад, и в темноте он вынул ее из кармана и поднес к губам, понимая, что каким-то неописуемым образом он был похож на его мать, какой она была до болезни. Жена Свободы дала ему фотографию, и он носил ее с собой, вынимая из кармана на пустынных участках дороги, когда шел по работе.
   Сэм тихо обошел дом и остановился возле старого сарая, оставшегося от попыток Винди заняться разведением цыплят. Он хотел продолжить мысли своей матери. Он стал вспоминать ее юность и подробности долгого разговора, который они провели вместе на лужайке перед домом. Это было необычайно живо в его сознании. Ему казалось, что даже сейчас он помнит каждое сказанное слово. Больная женщина рассказывала о своей юности в Огайо, и пока она говорила, в голове мальчика возникали картины. Она рассказала ему о своих днях, когда она была связанной девочкой в семье тонкогубого и жесткого жителя Новой Англии, приехавшего на Запад, чтобы обзавестись фермой, и о своих усилиях получить образование, о грошах, сэкономленных на покупке книги, о ее радости, когда она сдала экзамены и стала школьной учительницей, и о ее браке с Винди - тогда еще Джоном Макферсоном.
   В деревню Огайо приехал молодой Макферсон, чтобы занять видное место в жизни города. Сэм улыбнулся, увидев нарисованную ею картину молодого человека, который ходил взад и вперед по деревенской улице с девочками на руках и преподавал Библию в воскресной школе.
   Когда Винди сделал молодому школьному учителю предложение, она с радостью приняла его, посчитав невероятно романтичным, что столь лихой мужчина выбрал столь малоизвестную фигуру среди всех женщин города.
   "И даже теперь я не сожалею, хотя для меня это не значило ничего, кроме труда и несчастья", - сказала больная женщина своему сыну.
   После женитьбы на молодом денди Джейн поехала с ним в Кэкстон, где он купил магазин и где через три года передал магазин в руки шерифа, а свою жену - на должность городской прачки.
   В темноте мрачная улыбка, наполовину презрительная, наполовину веселая, мелькнула на лице умирающей женщины, когда она рассказывала о зиме, когда Винди и еще один молодой человек ходили от школы к школе, устраивая представление по всему штату. Бывший солдат стал певцом шуточных песен и писал молодой жене письмо за письмом, рассказывая о аплодисментах, которыми были встречены его усилия. Сэм мог представить себе представления, маленькие, тускло освещенные школьные здания с обветренными лицами, сияющими в свете прохудившегося волшебного фонаря, и восторженного Винди, бегающего туда и сюда, говорящего на сценическом жаргоне, облачающегося в свою пеструю одежду и расхаживающего с важным видом по сцене. маленькая сцена.
   "И за всю зиму он не прислал мне ни копейки", - сказала больная, прервав его мысли.
   Пробужденная наконец к выражению чувств и наполненная воспоминаниями о своей юности, молчаливая женщина говорила о своем народе. Ее отец погиб в лесу упавшим деревом. О своей матери она рассказала анекдот, кратко и с мрачным юмором, удивившим ее сына.
   Однажды молодая школьная учительница пошла навестить свою мать и целый час просидела в гостиной фермерского дома в Огайо, в то время как свирепая старуха смотрела на нее смелым вопросительным взглядом, отчего дочь почувствовала, что пришла сюда дурой.
   На вокзале она услышала анекдот о своей матери. Рассказывали, что однажды в фермерский дом пришел здоровенный бродяга и, обнаружив, что женщина одна, попыталась запугать ее, и что бродяга и женщина, тогда в расцвете сил, целый час дрались на заднем дворе дома. Железнодорожный агент, рассказавший Джейн эту историю, запрокинул голову и рассмеялся.
   "Она его тоже нокаутировала, - сказал он, - сбила его с ног, а затем напоила крепким сидром, так что он, шатаясь, прибежал в город и объявил ее лучшей женщиной в штате".
   В темноте возле разрушенного сарая мысли Сэма переключились с мыслей о матери на сестру Кейт и на ее роман с молодым фермером. Он с грустью думал о том, как она тоже страдала из-за ошибок отца, как ей приходилось выходить из дома и бродить по темным улицам, чтобы избежать бесконечных вечеров военных разговоров, всегда вызываемых гостем. в доме Макферсонов, и о той ночи, когда, взяв снаряжение из ливреи Калверта, она уехала одна за город, чтобы с триумфом вернуться, чтобы собрать одежду и показать свое обручальное кольцо.
   Перед ним возникла картина летнего дня, когда он видел часть предшествовавших этому занятий любовью. Он пошел в магазин, чтобы навестить сестру, когда вошел молодой фермер, неловко огляделся и протянул Кейт через прилавок новые золотые часы. Внезапная волна уважения к сестре охватила мальчика. "Какую сумму, должно быть, это стоило", - подумал он и с новым интересом взглянул на спину любовника, на раскрасневшуюся щеку и блестящие глаза сестры. Когда любовник, обернувшись, увидел молодого Макферсона, стоящего у стойки, он смущенно рассмеялся и вышел за дверь. Кейт была смущена, тайно довольна и польщена выражением глаз брата, но сделала вид, что отнеслась к подарку легкомысленно, небрежно крутя его взад и вперед на стойке и ходя взад и вперед, размахивая руками.
   "Не рассказывай", - сказала она.
   "Тогда не притворяйся", - ответил мальчик.
   Сэм думал, что неосмотрительность его сестры, принесшая ей в одном месяце ребенка и мужа, в конце концов закончилась лучше, чем неосмотрительность его матери в браке с Винди.
   Придя в себя, он вошел в дом. Соседка, нанятая для этой цели, приготовила ужин и теперь стала жаловаться на его опоздание, говоря, что еда остыла.
   Сэм ел молча. Пока он ел, женщина вышла из дома и вскоре вернулась с дочерью.
   В Кэкстоне существовал кодекс, который не позволял женщине оставаться в доме наедине с мужчиной. Сэм задавался вопросом, было ли появление дочери попыткой со стороны женщины соблюдать букву кодекса, думала ли она о больной женщине в доме как об уже ушедшей. Эта мысль забавляла и печалила его.
   "Можно было подумать, что она в безопасности", - размышлял он. Ей было пятьдесят лет, она была маленькой, нервной, измученной, с плохо пригнанными вставными зубами, которые дребезжали, когда она говорила. Когда она не разговаривала, то от нервозности трясла их языком.
   В кухонную дверь вошел Винди, сильно напившись. Он стоял у двери, держась за ручку рукой и пытаясь взять себя в руки.
   "Моя жена... моя жена умирает. Она может умереть в любой день", - причитал он со слезами на глазах.
   Женщина с дочерью вошла в маленькую гостиную, где была поставлена кровать для больной. Сэм сидел за кухонным столом, онемевший от гнева и отвращения, а Винди, качнувшись вперед, упал на стул и начал громко рыдать. На дороге возле дома остановился человек, управлявший лошадью, и Сэм услышал скрежет колес по кузову повозки, когда мужчина повернул на узкой улице. Сквозь скрежет колес послышался голос, ругающийся ненормативной лексикой. Ветер продолжал дуть, и начался дождь.
   "Он попал не на ту улицу", - глупо подумал мальчик.
   Винди, подперев голову руками, плакал, как мальчик с разбитым сердцем, его рыдания эхом разносились по дому, его тяжелое дыхание от спиртного портило воздух в комнате. В углу у плиты у стены стояла гладильная доска матери, и вид ее подливал масла в огонь гнева, тлевшего в сердце Сэма. Он вспомнил тот день, когда он стоял в дверях магазина вместе с матерью и видел мрачную и забавную неудачу своего отца с горном, и за несколько месяцев до свадьбы Кейт, когда Винди носилась по городу, угрожая убить своего возлюбленного. а мать и мальчик остались с девочкой, спрятавшись в доме, больные от унижения.
   Пьяный мужчина, положив голову на стол, заснул, и его храп сменил рыдания, вызвавшие гнев мальчика. Сэм снова начал думать о жизни своей матери.
   Попытки, которые он предпринял, чтобы отплатить ей за тяжесть ее жизни, теперь казались совершенно бесплодными. "Я хотел бы отплатить ему", - подумал он, потрясенный внезапным приступом ненависти, когда он посмотрел на человека перед собой. Унылая кухонька, холодная, недопеченная картошка и колбаса на столе и спящий пьяный человек казались ему своего рода символом той жизни, которая была прожита в этом доме, и он с содроганием повернул лицо и уставился на стену.
   Он подумал об ужине, который однажды съел в доме Фридома Смита. В тот вечер Фридом принес приглашение в конюшню так же, как сегодня вечером он принес письмо от чикагской компании, и как раз в тот момент, когда Сэм качал головой в знак отказа от приглашения, в дверь конюшни вошли дети. Под предводительством старшей, большой четырнадцатилетней девочки-сорванца, обладающей силой мужчины и склонностью вырываться из одежды в самых неожиданных местах, они ворвались в конюшню, чтобы унести Сэма на ужин, Свобода, смеясь, подгоняла их. , его голос ревел в конюшне так, что лошади прыгали в стойлах. В дом они втащили его, младенца, четырехлетнего мальчика, который сидел верхом на спине и бил его по голове шерстяной шапкой, а Свобода размахивала фонарем и время от времени помогала ему толкать рукой.
   Картина длинного стола, накрытого белой скатертью, в конце большой столовой дома Свободы, вспомнилась мальчику, который теперь сидел в пустой маленькой кухне перед невкусной, плохо приготовленной едой. На нем лежало изобилие хлеба, мяса и великолепных блюд, заваленных дымящимся картофелем. В его собственном доме еды всегда хватало только на один прием пищи. Все было хорошо рассчитано, когда вы закончили, стол остался пуст.
   Как ему понравился этот ужин после долгого дня в дороге. С шумом и ревом на детей Свобода высоко поднимала тарелки и раздавала их, а жена или сорванец приносили с кухни бесконечные свежие продукты. Радость вечера с разговорами о детях в школе, внезапное раскрытие женственности девочки-сорванца, атмосфера изобилия и хорошей жизни не давали мальчику покоя.
   "Моя мать никогда не знала ничего подобного", - подумал он.
   Спящий пьяный мужчина проснулся и начал громко говорить - какая-то старая забытая обида вернулась к нему в голову, он говорил о стоимости школьных учебников.
   - В школе слишком часто меняют книги, - заявил он громким голосом, повернувшись лицом к кухонной плите, как бы обращаясь к аудитории. "Это схема по взяточничеству старых солдат, у которых есть дети. Я этого не вынесу".
   Сэм в невыразимой ярости вырвал лист из блокнота и нацарапал на нем сообщение.
   "Молчи", - написал он. "Если ты скажешь еще слово или издашь еще один звук, который побеспокоит маму, я задушу тебя и выброшу, как дохлую собаку, на улицу".
   Перегнувшись через стол и коснувшись руки отца вилкой, взятой из посуды, он положил записку на стол под лампой перед глазами. Он боролся с самим собой, пытаясь совладать с желанием прыгнуть через комнату и убить человека, который, как он считал, довел его мать до смерти и который теперь сидел, ревя и разговаривая, у самого ее смертного одра. Желание исказило его разум так, что он оглядел кухню, словно охваченный безумным кошмаром.
   Винди, взяв записку в руку, медленно прочел ее, а затем, не понимая ее значения и лишь наполовину уловив ее смысл, положил ее в карман.
   - Собака умерла, да? он крикнул. - Ну, ты становишься слишком большим и умным, парень. Какое мне дело до мертвой собаки?"
   Сэм не ответил. Осторожно поднявшись, он обошел стол и положил руку на горло бормочущего старика.
   "Я не должен убивать", - твердил он себе вслух, как будто разговаривая с незнакомцем. "Я должен душить, пока он не замолчит, но я не должен убивать".
   На кухне двое мужчин молча боролись. Винди, не в силах подняться, дико и беспомощно ударил ногами. Сэм, глядя на него сверху вниз и изучая глаза и цвет щек, вздрогнул, осознав, что уже много лет не видел лица своего отца. Как живо это отпечаталось теперь в его сознании и каким грубым и сырым оно стало.
   "Я мог бы отплатить за все годы, которые мать провела над унылым корытом, всего одним долгим и крепким захватом этого тощего горла. Я мог бы убить его с таким небольшим дополнительным давлением", - подумал он.
   Глаза стали смотреть на него и язык высовываться. По лбу бежала полоска грязи, собранная где-то за долгий день пьяного кутежства.
   "Если бы я сейчас сильно надавил и убил его, я бы видел его лицо таким, какое оно сейчас, во все дни моей жизни", - подумал мальчик.
   В тишине дома он услышал голос соседки, резко обращавшейся к дочери. Последовал знакомый, сухой, усталый кашель больной. Сэм взял на руки потерявшего сознание старика и осторожно и бесшумно вышел к кухонной двери. Дождь лил на него, и, пока он ходил вокруг дома со своей ношей, ветер, стряхнув с себя сухую ветку с маленькой яблони во дворе, ударил ее ему в лицо, оставив длинную жгучую царапину. У забора перед домом он остановился и сбросил свою ношу с невысокого травянистого берега на дорогу. Затем, повернувшись, он с непокрытой головой прошел через ворота и пошел вверх по улице.
   "Я выберу Мэри Андервуд", - подумал он, возвращаясь мыслями к другу, который много лет назад гулял с ним по проселочным дорогам и чью дружбу он разорвал из-за тирад Джона Телфера в адрес всех женщин. Он спотыкался по тротуару, дождь барабанил по его непокрытой голове.
   "Нам нужна женщина в нашем доме", - повторял он себе снова и снова. "Нам нужна женщина в нашем доме".
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА VII
  
   ОБУЧЕНИЕ _ ПРОТИВ ТО Стена под верандой дома Мэри Андервуд, Сэм пытался вспомнить, что привело его сюда. Он прошел с непокрытой головой через Мейн-стрит и вышел по проселочной дороге. Дважды он падал, заляпав свою одежду грязью. Он забыл цель своей прогулки и шел все дальше и дальше. Неожиданная и страшная ненависть к отцу, обрушившаяся на него в напряженной тишине кухни, так парализовала его мозг, что теперь он чувствовал себя легкомысленным, удивительно счастливым и беззаботным.
   "Я что-то делал", - подумал он; "Интересно, что это такое?"
   Дом выходил окнами на сосновую рощу, и добраться до него можно было, поднявшись на небольшой холм и следуя по извилистой дороге за кладбищем и последним деревенским фонарем. Дикий весенний дождь барабанил и барабанил по жестяной крыше над головой, а Сэм, прижавшись спиной к фасаду дома, боролся за то, чтобы восстановить контроль над своим разумом.
   Целый час он стоял, глядя в темноту, и с восторгом наблюдал за развитием бури. У него была - по наследству от матери - любовь к грозам. Он вспомнил ночь, когда он был мальчиком, и его мать встала с кровати и ходила туда-сюда по дому, напевая. Она пела так тихо, что спящий отец не услышал, а Сэм лежал в своей постели наверху, прислушиваясь к шуму - дождю по крыше, случайным раскатам грома, храпу Винди и необычному и... подумал, прекрасный звук матери, поющей во время грозы.
   Теперь, подняв голову, он с восторгом оглядывался по сторонам. Деревья в роще перед ним гнулись и качались на ветру. Чернильную тьму ночи разбавлял мерцающий масляный фонарь на дороге за кладбищем и вдалеке свет, струившийся в окна домов. Свет, исходивший из дома, напротив которого он стоял, образовывал небольшой яркий цилиндр среди сосен, сквозь которые блестели и сверкали капли дождя. Случайные вспышки молний освещали деревья и извилистую дорогу, а над головой грохотали небесные пушки. В сердце Сэма звучала какая-то дикая песня.
   "Я бы хотел, чтобы это продолжалось всю ночь", - подумал он, сосредоточив свои мысли на пении матери в темном доме, когда он был мальчиком.
   Дверь открылась, и на веранду вышла женщина и остановилась перед ним, лицом к лицу с грозой, ветер развевал мягкое кимоно, в которое она была одета, и дождь намокал ей лицо. Под жестяной крышей воздух был наполнен грохотом дождя. Женщина подняла голову и под обрушивающимся на нее дождем начала петь, ее прекрасный голос контральто возвышался над грохотом дождя по крыше и продолжался, не прерываясь раскатами грома. Она пела о любовнике, едущем сквозь бурю к своей любовнице. В песне сохранился один припев -
   "Он ехал и думал о ее красных-красных губах",
  
   - пропела женщина, положив руку на перила крыльца и наклонившись вперед, навстречу буре.
   Сэм был поражен. Женщина, стоящая перед ним, была Мэри Андервуд, которая была его подругой, когда он учился в школе, и к которой его мысли обратились после трагедии на кухне. Фигура женщины, стоящей перед ним и поющей, стала частью его мыслей о его матери, поющей в ненастную ночь в доме, и его мысли блуждали дальше, видя картины такими, какими он видел их раньше, когда мальчик гулял под звездами и слушал разговор о Джоне Телфере. Он увидел широкоплечего мужчину, который кричал, бросая вызов буре, когда ехал по горной тропе.
   "И он смеялся над дождем на своем мокром, мокром плаще", - продолжал голос певца.
   Пение Мэри Андервуд под дождем делало ее такой же близкой и милой, какой она казалась ему, когда он был босоногим мальчиком.
   "Джон Телфер ошибался на ее счет", - подумал он.
   Она повернулась и посмотрела на него. Крошечные струйки воды стекали с ее волос по щекам. Вспышка молнии разорвала тьму, осветив место, где Сэм, теперь широкоплечий мужчина, стоял с грязной одеждой и растерянным выражением лица. С ее губ сорвался резкий возглас удивления:
   "Привет, Сэм! Что ты здесь делаешь? Тебе лучше укрыться от дождя.
   "Мне здесь нравится", - ответил Сэм, поднимая голову и глядя мимо нее на бурю.
   Подойдя к двери и взявшись за ручку, Мэри посмотрела в темноту.
   - Вы давно ко мне приходили, - сказала она, - заходите.
   Внутри дома, когда дверь была закрыта, стук дождя по крыше веранды сменился приглушенным, тихим барабанным боем. Стопки книг лежали на столе в центре комнаты, а на полках вдоль стен стояли еще книги. На столе горела ученическая лампа, а в углах комнаты лежали тяжелые тени.
   Сэм стоял у стены возле двери, оглядываясь полувидящими глазами.
   Мэри, которая ушла в другую часть дома и теперь вернулась, одетая в длинный плащ, взглянула на него с быстрым любопытством и начала ходить по комнате, собирая остатки женской одежды, разбросанные по стульям. Стоя на коленях, она разожгла огонь под палками, сложенными в открытой решетке в стене комнаты.
   "Это из-за бури мне захотелось петь", - сказала она смущенно, а затем оживленно: "Нам придется вас высушить; ты упал на дорогу и покрылся грязью".
   Из угрюмого и молчаливого Сэм стал разговорчивым. Ему в голову пришла идея.
   "Я пришел сюда ухаживать", - думал он; "Я пришел попросить Мэри Андервуд стать моей женой и жить в моем доме".
   Женщина, стоя на коленях у пылающих палок, создала картину, пробудившую в нем что-то дремавшее. Тяжелый плащ, который она носила, упал, обнажив круглые плечи, плохо прикрытые мокрым и прилипшим к ним кимоно. Стройная, юношеская фигура, мягкие седые волосы и серьезное личико, освещенное горящими палочками, вызывали у него подпрыгивание сердца.
   "Нам нужна женщина в нашем доме", - тяжело сказал он, повторяя слова, которые были у него на устах, пока он брел по занесенным ураганом улицам и по покрытым грязью дорогам. "Нам нужна женщина в нашем доме, и я пришел, чтобы отвезти вас туда.
   "Я намерен жениться на тебе", - добавил он, пересек комнату и грубо схватил ее за плечи. "Почему нет? Мне нужна женщина".
   Мэри Андервуд была встревожена и напугана смотревшим на нее лицом и сильными руками, стиснувшими ее плечи. В его юности она питала к газетчику своего рода материнскую страсть и планировала для него будущее. Если бы ее планы последовали, он стал бы ученым, человеком, живущим среди книг и идей. Вместо этого он решил прожить свою жизнь среди людей, зарабатывать деньги, разъезжать по стране, как Фридом Смит, заключая сделки с фермерами. Она видела, как он ехал вечером по улице к дому Фридома, входил и выходил из дома Уайлдмана и гулял по улицам с мужчинами. Смутно она знала, что на него действовало влияние, направленное на то, чтобы отвлечь его от вещей, о которых она мечтала, и что она тайно винила в этом Джона Телфера, говорящего и смеющегося бездельника. Теперь, после бури, мальчик вернулся к ней, его руки и одежда были покрыты дорожной грязью, и говорил с ней, женщиной, достаточно взрослой, чтобы быть его матерью, о женитьбе и о том, что он собирается жить с ней. его в своем доме. Она стояла, озябшая, глядя в энергичное, сильное лицо и в глаза с болезненным, ошеломленным выражением.
   Под ее взглядом к Сэму вернулось что-то от прежнего чувства мальчика, и он начал смутно пытаться рассказать ей об этом.
   "Не разговоры о Телфере оттолкнули меня от вас, - начал он, - а потому, что вы так много говорили о школах и книгах. Я устал от них. Я не мог продолжать год за годом сидеть в душной маленькой классной комнате, когда в мире можно было заработать так много денег. Мне надоели школьные учителя, барабанившие пальцами по партам и глядящие в окна на проходящих по улице мужчин. Я хотел сам выбраться оттуда и выйти на улицу".
   Убрав руки с ее плеч, он сел в кресло и уставился на огонь, теперь уже пылающий ровно. От штанов его брюк начал подниматься пар. Его разум, все еще работавший вне его контроля, начал реконструировать старую детскую фантазию, наполовину его собственную, наполовину Джона Телфера, которая пришла ему в голову много лет назад. Речь шла о представлении об идеальном ученом, которое он и Телфер составили. Центральным персонажем картины был сутулый, слабый старик, спотыкающийся по улице, бормоча что-то себе под нос и тыкающий палкой в сточную канаву. Фотография представляла собой карикатуру на старого Фрэнка Хантли, директора школы Кэкстона.
   Сидя перед огнем в доме Мэри Андервуд, став на мгновение мальчиком, столкнувшись с мальчишескими проблемами, Сэм не хотел быть таким человеком. В науке он хотел только того, что помогло бы ему стать тем человеком, которым он хотел быть, человеком мира, выполняющим мирскую работу и зарабатывающим деньги своей работой. То, что он не мог выразить, когда был мальчиком, и ее подруга снова пришли ему в голову, и он почувствовал, что должен здесь и сейчас дать понять Мэри Андервуд, что школы не дают ему того, что он хочет. Его мозг работал над проблемой, как сказать ей об этом.
   Повернувшись, он посмотрел на нее и серьезно сказал: "Я собираюсь бросить школу. Это не твоя вина, но я все равно уйду".
   Мэри, которая смотрела на огромную, покрытую грязью фигуру в кресле, начала понимать. В ее глазах появился свет. Подойдя к двери, ведущей на лестницу, ведущую в спальные комнаты наверху, она резко позвала: "Тетя, спускайтесь сюда немедленно. Здесь больной человек".
   Испуганный, дрожащий голос ответил сверху: "Кто это?"
   Мэри Андервуд не ответила. Она вернулась к Сэму и, нежно положив руку ему на плечо, сказала: "Это твоя мать, а ты, в конце концов, всего лишь больной, полусумасшедший мальчик. Она мертва? Расскажи мне об этом."
   Сэм покачал головой. "Она все еще лежит в постели и кашляет". Он очнулся и встал. "Я только что убил своего отца", - объявил он. "Я задушил его и швырнул с берега на дорогу перед домом. Он издавал ужасные звуки на кухне, а мама устала и хотела спать".
   Мэри Андервуд забегала по комнате. Из маленькой ниши под лестницей она достала одежду и разбросала ее по полу в комнате. Она надела чулок и, не замечая присутствия Сэма, подняла юбку и застегнула ее. Затем, надев один ботинок на ногу в чулке, а другой на босую, она повернулась к нему. "Мы вернемся к тебе домой. Я думаю ты прав. Тебе там нужна женщина.
   По улице она быстро шла, цепляясь за руку высокого парня, который молча шел рядом с ней. Сэма охватила бодрость. Он чувствовал, что чего-то достиг, чего-то, чего намеревался достичь. Он снова подумал о своей матери и, осознав, что идет домой с работы в "Фридом Смитс", начал планировать вечер, который проведет с ней.
   "Я расскажу ей о письме от чикагской компании и о том, что буду делать, когда поеду в город", - думал он.
   У ворот перед домом Макферсонов Мэри посмотрела на дорогу под травянистым берегом, спускавшимся от забора, но в темноте ничего не увидела. Дождь продолжал лить, и ветер вопил и вопил, проносясь сквозь голые ветви деревьев. Сэм прошел через ворота и обошел дом к кухонной двери, намереваясь добраться до постели матери.
   В доме соседка спала в кресле перед кухонной плитой. Дочь ушла.
   Сэм прошел через дом в гостиную и сел на стул возле кровати матери, взял ее руку и сжал в своей. "Наверное, она спит", - подумал он.
   У кухонной двери Мэри Андервуд остановилась и, повернувшись, побежала в темноту улицы. У кухонного огня все еще спала соседка. В гостиной Сэм, сидя на стуле возле кровати матери, огляделся по сторонам. На подставке возле кровати тускло горела лампа, и свет ее падал на висевший на стене портрет высокой аристократической женщины с кольцами на пальцах. Фотография принадлежала Винди и была заявлена им как портрет его матери, и однажды она стала причиной ссоры между Сэмом и его сестрой.
   Кейт серьезно отнеслась к портрету этой дамы, и мальчик увидел ее сидящей перед ним в кресле, ее волосы были поправлены, а руки лежали на коленях, имитируя позу, которую так высокомерно принимала великая дама, глядя на него сверху вниз. ее.
   "Это мошенничество", - заявил он, раздраженный, по его мнению, преданностью сестры одному из притязаний отца. "Это мошенничество, которое он где-то подхватил и теперь называет своей матерью, чтобы заставить людей поверить в то, что он что-то большое".
   Девушка, пристыженная тем, что ее застали в позе, и разъяренная покушением на подлинность портрета, впала в приступ негодования, приложив руки к ушам и топнув ногой по полу. Затем она пробежала через комнату, упала на колени перед маленькой кушеткой, уткнулась лицом в подушку и затряслась от гнева и горя.
   Сэм повернулся и вышел из комнаты. Ему показалось, что эмоции сестры напоминали одну из вспышек Винди.
   "Ей это нравится", - подумал он, игнорируя этот инцидент. "Ей нравится верить во ложь. Она похожа на Винди и скорее поверит в них, чем нет.
  
  
  
   Мэри Андервуд под дождем побежала к дому Джона Телфера и била в дверь кулаком, пока Телфер, а за ней Элеонора, держа лампу над головой, не появился в двери. Вместе с Телфером она вернулась по улице к дому Сэма, думая об ужасном задушенном и изуродованном человеке, которого они должны там найти. Она шла, цепляясь за руку Телфера, как раньше цеплялась за руку Сэма, не осознавая своей непокрытой головы и скудного наряда. В руке Телфер нес фонарь, взятый из конюшни.
   На дороге перед домом они ничего не нашли. Телфер ходил взад и вперед, размахивая фонарем и заглядывая в водостоки. Женщина шла рядом с ним, ее юбки были подняты, и грязь брызгала на ее голую ногу.
   Внезапно Телфер откинул голову и рассмеялся. Взяв ее за руку, он повел Мэри вверх по берегу и через ворота.
   "Какой же я бестолковый старый дурак!" воскликнул он. "Я старею и одурманиваюсь! Винди Макферсон не умер! Ничто не могло убить этого старого боевого коня! Сегодня после девяти часов вечера он был в продуктовом магазине Уайлдмана, весь в грязи и клянущийся, что дрался с Артом Шерманом. Бедные Сэм и ты - пришли ко мне и нашли меня тупицей! Дурак! Дурак! Каким дураком я стал!"
   В кухонную дверь вбежали Мэри и Телфер, напугав женщину у плиты, так что она вскочила на ноги и начала нервно стучать языком по вставным зубам. В гостиной они нашли Сэма, спящего, положив голову на край кровати. В своей руке он держал холодную руку Джейн Макферсон. Она была мертва уже час. Мэри Андервуд наклонилась и поцеловала его влажные волосы, когда в дверях вошла соседка с кухонной лампой, и Джон Телфер, прижав палец к губам, приказал молчать.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА VIII
  
   Т ОН ПОХОРОНЫ ИЗ Джейн Макферсон была тяжелым испытанием для ее сына. Ему показалось, что его сестра Катя с младенцем на руках огрубела - она выглядела старомодной и, пока они были в доме, имела вид поссорившейся с мужем, когда они утром выходили из спальни. Во время панихиды Сэм сидел в гостиной, удивленный и раздраженный бесконечным количеством женщин, столпившихся в доме. Они были повсюду: на кухне, в спальне за гостиной; и в гостиной, где в гробу лежала мертвая женщина, они собрались вместе. Когда тонкогубый министр, держа в руке книгу, рассуждал о добродетелях умершей женщины, они плакали. Сэм посмотрел в пол и подумал, что так бы они оплакивали тело мертвого Винди, если бы его пальцы хоть чуть-чуть сжались. Он задавался вопросом, говорил ли бы министр таким же образом - откровенно и без знания - о достоинствах мертвых. В кресле у гроба громко плакал скорбящий муж в новой черной одежде. Лысый, назойливый гробовщик продолжал нервно двигаться, сосредоточенный на ритуале своего ремесла.
   Во время службы мужчина, сидевший позади него, уронил записку на пол к ногам Сэма. Сэм взял его и прочитал, радуясь, что что-то может отвлечь его внимание от голоса министра и лиц плачущих женщин, ни одна из которых раньше не была в доме и всем, по его мнению, поразительно недоставало какого-то чувства. о святости частной жизни. Записка была от Джона Телфера.
   "Я не приеду на похороны твоей матери", - написал он. "Я уважал твою мать, пока она была жива, и оставлю тебя с ней наедине теперь, когда она мертва. В память о ней я проведу церемонию в своем сердце. Если я нахожусь у Вильдмана, я могу попросить этого человека на время прекратить торговать мылом и табаком, а также закрыть и запереть дверь. Если я буду в магазине Валмора, я поднимусь к нему на чердак и послушаю, как он стучит по наковальне внизу. Если он или Фридом Смит придут к вам домой, я предупреждаю их, что разорву их дружбу. Когда я увижу проезжающие по улице экипажи и узнаю, что дело сделано хорошо, я куплю цветы и отвезу их Мэри Андервуд в знак признательности живым во имя мертвых".
   Записка обрадовала и утешила Сэма. Это вернуло ему контроль над чем-то, что ускользнуло от него.
   "В конце концов, это здравый смысл", - подумал он и понял, что даже в те дни, когда его заставляли страдать от ужасов, и перед лицом того факта, что долгая и тяжелая роль Джейн Макферсон только разыгрывалась для Наконец, фермер в поле сеял кукурузу, Вальмор стучал по наковальне, а Джон Телфер с размахом писал заметки. Он встал, прервав речь министра. Мэри Андервуд вошла как раз в тот момент, когда священник начал говорить, и забилась в темный угол возле двери, ведущей на улицу. Сэм протиснулся мимо таращившихся на нее женщин, нахмурившегося министра и лысого гробовщика, который заломил руки и, бросив записку ей на колени, сказал, не обращая внимания на людей, которые смотрели и слушали с затаившим дыхание любопытством: "Это от Джона Телфера. Прочтите это. Даже он, ненавидящий женщин, теперь приносит цветы к твоей двери.
   В комнате поднялся ветер шепота. Женщины, сложив головы вместе и руки перед лицом, кивнули школьному учителю, а мальчик, не осознавая вызванного им ощущения, вернулся к своему стулу и снова посмотрел в пол, ожидая, пока разговор и пение песен и шествий по улицам следует положить конец. Министр снова начал читать книгу.
   "Я стал старше всех этих людей здесь", - подумал юноша. "Они играют в жизнь и смерть, и я почувствовал это пальцами своей руки".
   Мэри Андервуд, лишенная Сэма бессознательного отношения к людям, огляделась по сторонам с горящими щеками. Увидев, как женщины перешептываются и сложили головы вместе, ее пробежал холодок страха. В комнату ей явилось лицо старого врага - скандала маленького городка. Взяв записку, она выскользнула из двери и побрела по улице. Прежняя материнская любовь к Сэму вернулась, окрепшая и облагороженная ужасом, через который она прошла с ним той ночью под дождем. Подойдя к дому, она свистнула собаке колли и пошла по проселочной дороге. На краю рощи она остановилась, села на бревно и прочитала записку Телфера. Из мягкой земли, в которую погружались ее ноги, доносился теплый резкий запах новых побегов. Слезы выступили у нее на глазах. Она думала, что за несколько дней к ней многое пришло. У нее родился мальчик, на которого она могла излить материнскую любовь своего сердца, и она подружилась с Телфером, к которому долгое время относилась со страхом и сомнением.
   Сэм задержался в Кэкстоне на месяц. Ему казалось, что там что-то хотели сделать. Он сидел с людьми в задней части "Уайлдмана" и бесцельно гулял по улицам и за пределы города по проселочным дорогам, где люди весь день работали в полях на потных лошадях, вспахивая землю. В воздухе витало ощущение весны, а вечером на яблоне под окном его спальни пел песенный воробей. Сэм шел и слонялся молча, глядя в землю. В его голове был страх перед людьми. Разговоры мужчин в магазине утомили его, и когда он отправился один в деревню, его сопровождали голоса всех тех, от кого он приехал из города, чтобы спастись. На углу улицы тонкогубый коричневобородый священник остановил его и заговорил о будущей жизни так же, как он остановился и разговаривал с босым газетчиком.
   - Твоя мать, - сказал он, - только что ушла. Вам предстоит выйти на узкую тропинку и следовать за ней. Бог послал вам эту скорбь как предупреждение. Он хочет, чтобы и вы вошли в образ жизни и в конце концов присоединились к ней. Начните приходить в нашу церковь. Присоединяйтесь к делу Христа. Найдите истину".
   Сэм, который слушал и не слышал, покачал головой и продолжил. Речь министра казалась не более чем бессмысленной путаницей слов, из которой он вынес только одну мысль.
   "Найди истину", - повторял он себе вслед за министром и позволил своему разуму поиграть с этой идеей. "Все лучшие люди пытаются это сделать. Они тратят свою жизнь на эту задачу. Они все пытаются найти истину".
   Он пошел по улице, довольный тем, как он истолковал слова министра. Ужасные минуты на кухне, последовавшие за смертью матери, придали ему новое выражение серьезности, и он почувствовал в себе новое чувство ответственности перед мертвой женщиной и перед самим собой. Мужчины остановили его на улице и пожелали удачи в городе. Новость о его уходе стала достоянием общественности. Вопросы, которые интересовали Фридома Смита, всегда были общественными делами.
   "Он брал с собой барабан, чтобы заняться любовью с женой соседа", - сказал Джон Телфер.
   Сэм чувствовал, что в каком-то смысле он был ребенком Кэкстона. Рано оно взяло его в свое лоно; это сделало его полупубличным персонажем; оно поощряло его в зарабатывании денег, унижало его через отца и с любовью покровительствовало ему из-за его трудящейся матери. Когда он был мальчиком, суетящимся субботним вечером между ног пьяниц в Лощине Благочестия, всегда находился кто-нибудь, кто мог бы сказать ему слово о его нравственности и крикнуть ему ободряющий совет. Если бы он решил остаться там, имея уже три с половиной тысячи долларов в Сберегательном банке, созданном для этого за годы работы в "Фридом Смит", он мог бы вскоре стать одним из солидных людей города.
   Он не хотел оставаться. Он чувствовал, что его призвание в другом месте и что он с радостью пойдёт туда. Он задавался вопросом, почему он не сел в поезд и не уехал.
   Однажды ночью, когда он задержался на дороге, слоняясь у заборов, слыша одинокий лай собак у далеких фермерских домов, вдыхая в ноздри запах свежевспаханной земли, он пришел в город и сел на невысокий железный забор. который бежал мимо платформы вокзала, чтобы дождаться полуночного поезда на север. Поезда приобрели для него новое значение, поскольку в любой день он мог увидеть его в таком поезде, направляющимся в свою новую жизнь.
   На платформу вокзала вышел мужчина с двумя сумками в руках, за ним следовали две женщины.
   "Вот, смотрите", - сказал он женщинам, ставя мешки на платформу; "Я пойду за билетами", - и исчез в темноте.
   Обе женщины возобновили прерванный разговор.
   "Жена Эда болела последние десять лет", - сказал один из них. "Теперь, когда она мертва, будет лучше для нее и для Эда, но я боюсь долгой поездки. Мне бы хотелось, чтобы она умерла, когда я был в Огайо два года назад. Меня наверняка тошнит в поезде.
   Сэм, сидя в темноте, думал об одном из старых разговоров Джона Телфера с ним.
   "Они хорошие люди, но они не ваши люди. Ты уйдешь отсюда. Ты будешь богатым человеком, это ясно.
   Он начал лениво слушать двух женщин. У этого человека была мастерская по починке обуви в переулке позади аптеки Гейгера, а две женщины, одна невысокая и полная, другая длинная и худая, держали маленькую, темную мастерскую по пошиву шляп и были единственными конкурентами Элеоноры Телфер.
   "Ну, теперь город знает ее такой, какая она есть", - сказала высокая женщина. "Милли Питерс говорит, что не успокоится, пока не поставит на место эту заносчивую Мэри Андервуд. Ее мать работала в доме Макферсонов, и она рассказала об этом Милли. Я никогда не слышал такой истории. Если подумать о Джейн Макферсон, работавшей все эти годы, а затем, когда она умирала, в ее доме происходили подобные вещи, Милли говорит, что Сэм ушел рано вечером и поздно вернулся домой с этой вещью Андервуда, полуодетой, висящей у него на руке. . Мать Милли выглянула в окно и увидела их. Потом она выбежала к кухонной плите и притворилась спящей. Она хотела посмотреть, что случилось. И смелая девчонка вошла прямо в дом вместе с Сэмом. Потом она ушла, а через некоторое время пришла с этим Джоном Телфером. Милли позаботится о том, чтобы Элеонора Телфер узнала об этом. Я думаю, это тоже ее унизит. И невозможно сказать, со сколькими еще мужчинами в этом городе бегает Мэри Андервуд. Милли говорит...
   Две женщины обернулись, когда из темноты появилась высокая фигура, ревущая и ругающаяся. Две руки высунулись и погрузились в их волосы.
   "Прекрати!" - прорычал Сэм, ударив обе головы друг о друга. - Прекрати свою грязную ложь! - Вы, уродливые твари!
   Услышав крики двух женщин, мужчина, который пошел за железнодорожными билетами, прибежал по платформе станции, а за ним последовал Джерри Донлин. Прыгнув вперед, Сэм столкнул сапожника через железный забор на только что засыпанную клумбу, а затем повернулся к багажнику.
   "Они лгали о Мэри Андервуд", - кричал он. "Она пыталась спасти меня от убийства моего отца, а теперь о ней лгут".
   Обе женщины подхватили сумки и с хныканьем побежали по платформе вокзала. Джерри Донлин перелез через железный забор и предстал перед удивленным и напуганным сапожником.
   "Какого черта ты делаешь на моей клумбе?" - прорычал он.
  
  
  
   Когда Сэм торопился по улицам, его разум был в смятении. Подобно римскому императору, он желал, чтобы у всего мира была только одна голова, чтобы он мог отсечь ее ударом. Город, который раньше казался таким отеческим, таким веселым, таким намеренным желать ему добра, теперь казался ужасным. Он представлял его себе как огромное, ползающее, склизкое существо, поджидающее среди кукурузных полей.
   "Говорить это о ней, об этой белой душе!" - громко воскликнул он на пустой улице, вся его мальчишеская преданность и преданность женщине, протянувшей ему руку в час беды, возбудилась и пылала в нем.
   Ему хотелось встретить другого человека и нанести ему такой же удар по носу, как он ударил изумленного сапожника. Он пошел к себе домой и, облокотившись на ворота, стоял, смотрел на них и бессмысленно ругался. Затем, повернувшись, он снова пошел по пустынным улицам мимо железнодорожного вокзала, где, поскольку ночной поезд пришел и ушел, а Джерри Донлин ушел домой на ночь, все было темно и тихо. Он был полон ужаса от того, что Мэри Андервуд увидела на похоронах Джейн Макферсон.
   "Лучше быть совсем плохим, чем говорить плохо о другом", - думал он.
   Впервые он осознал другую сторону деревенской жизни. В воображении он видел, как мимо него по темной дороге шла длинная вереница женщин, женщин с грубыми, неосвещенными лицами и мертвыми глазами. Многие лица он знал. Это были лица жен Кэкстона, в чьи дома он доставлял газеты. Он помнил, как нетерпеливо они выбегали из домов за бумагами и как день за днем обсуждали подробности нашумевших дел об убийствах. Однажды, когда чикагская девушка была убита во время погружения, и подробности были необычайно отвратительными, две женщины, не в силах сдержать свое любопытство, пришли на станцию, чтобы дождаться поезда с газетами, и Сэм услышал, как они катали ужасный беспорядок. снова и снова на их языках.
   В каждом городе и в каждой деревне есть класс женщин, мысль о которых парализует разум. Они живут в маленьких, непроветриваемых, антисанитарных домах и год за годом моют посуду и одежду - заняты только пальцы. Они не читают хороших книг, не думают о чистых мыслях, занимаются любовью, как сказал Джон Телфер, с поцелуями в затемненной комнате со стыдливым мужланом, и, выйдя замуж за такого мужлана, живут жизнью невыразимой пустоты. В дома этих женщин мужья приходят вечером, усталые и неразговорчивые, чтобы наспех поесть, а затем снова выйти на улицу или, когда к ним пришло благо полного физического утомления, посидеть час в чулках, прежде чем уползти. сон и забвение.
   В этих женщинах нет ни света, ни видения. Вместо этого у них есть определенные фиксированные идеи, за которые они цепляются с упорством, близким к героизму. К человеку, которого они вырвали из общества, они также цепляются с упорством, которое можно измерить только их любовью к крыше над головой и жаждой еды, которую можно положить в желудок. Будучи матерями, они - отчаяние реформаторов, тень для мечтателей и вселяют черный страх в сердце поэта, который восклицает: "Женщина в этом виде смертоноснее самца". В худшем случае их можно увидеть пьяными от эмоций среди мрачных ужасов Французской революции или погруженными в тайный шепот, ползучий ужас религиозных преследований. В лучшем случае они являются матерями половины человечества. Когда к ним приходит богатство, они бросаются его ярко демонстрировать и мелькают при виде Ньюпорта или Палм-Бич. В своем родном логове, в тесных домиках, они спят в постели человека, который положил им одежду на спину и еду в рот, потому что это обычай их вида, и отдают ему свои тела неохотно или охотно, как того требует закон. их физических потребностей напрямую. Они не любят, вместо этого они продают свои тела на рынке и кричат, что человек станет свидетелем их добродетели, потому что они имели радость найти одного покупателя вместо многих из красного сестричества. Яростный анимализм в них заставляет их прижиматься к младенцу у своей груди, и в дни его мягкости и прелести они закрывают глаза и пытаются вновь уловить старую мимолетную мечту своего детства, нечто смутное, призрачное, уже не являющееся частью из них, принесенных с младенцем из бесконечности. Выйдя за пределы страны грез, они обитают в стране эмоций и плачут над телами неведомых умерших или сидят под красноречие евангелистов, кричащих о рае и аде - призыве к тому, кто брат зову другие - кричат в беспокойном воздухе жарких маленьких церквушек, где надежда борется в челюстях пошлости: "Бремя моих грехов тяготит мою душу". По улицам они ходят, поднимая тяжелые глаза, чтобы заглянуть в жизнь других и получить кусочек, который катится по их тяжелым языкам. Попав на боковой свет в жизни Мэри Андервуд, они возвращаются к нему снова и снова, как собака к своим отбросам. Что-то трогательное в жизни таких людей, как прогулки по чистому воздуху, сны во сне и смелость быть прекрасными, превосходящими красоту звериной юности, сводит их с ума, и они вскрикивают, бегая от кухонной двери к кухонной двери и рвутся за призом. как голодный зверь, нашедший труп. Пусть только серьезные женщины найдут движение и протолкнут его вперед до того дня, когда оно будет пахнуть успехом и обещает прекрасные эмоции достижения, и они набросятся на него с криком, имея в качестве руководящего импульса истерию, а не разум. В них вся женственность - и ничего из нее. По большей части они живут и умирают невидимыми, неизвестными, едят отвратительную пищу, слишком много спят и сидят летними днями, раскачиваясь в креслах и глядя на проходящих по улице людей. В конце концов они умирают полные веры, надеясь на будущую жизнь.
   Сэм стоял на дороге, опасаясь нападок, которые эти женщины теперь совершали на Мэри Андервуд. Поднявшаяся луна осветила поля, лежащие вдоль дороги, высветив их раннюю весеннюю наготу, и они показались ему унылыми и отвратительными, как лица женщин, которые маршировали в его голове. Он накинул на себя пальто и дрожал, идя дальше, грязь забрызгала его, а сырой ночной воздух еще больше усугубил тоскливость его мыслей. Он попытался вернуться к уверенности, какой он был в дни, предшествовавшие болезни его матери, и снова обрести твердую веру в свою судьбу, которая удерживала его в зарабатывании и сбережении денег и побуждала его к усилиям подняться над уровнем человека. кто его вырастил. Ему это не удалось. Чувство старости, поселившееся к нему среди людей, оплакивающих тело его матери, вернулось, и, повернувшись, он пошел по дороге в сторону города, говоря себе: "Я пойду и поговорю с Мэри Андервуд.
   Ожидая на веранде, пока Мэри откроет дверь, он решил, что брак с ней все-таки может привести к счастью. Полудуховная, полуфизическая любовь к женщине, составляющая славу и тайну юности, ушла от него. Он думал, что если бы ему удалось прогнать от ее присутствия страх перед лицами, которые появлялись и исчезали в его голове, он, со своей стороны, был бы доволен своей жизнью рабочего и зарабатывателя денег, человека без мечтаний. .
   Мэри Андервуд подошла к двери в том же тяжелом длинном пальто, что и в ту ночь, и, взяв ее за руку, Сэм повел ее к краю веранды. Он с удовлетворением смотрел на сосны перед домом, думая, что какое-то благотворное влияние, должно быть, побудило руку, посадившую их здесь, стоять одетыми и порядочными среди бесплодной земли в конце зимы.
   - Что такое, мальчик? - спросила женщина, и голос ее был полон беспокойства. Материнская страсть, снова вспыхнувшая в ней, на несколько дней окрасила все ее мысли, и со всем пылом сильной натуры она отдалась любви к Сэму. Думая о нем, она воображала муки рождения и по ночам в своей постели вспоминала вместе с ним его городское детство и заново строила планы на его будущее. Днем она смеялась над собой и нежно говорила: "Ты старая дура".
   Грубо и откровенно Сэм рассказал ей о том, что услышал на платформе вокзала, глядя мимо нее на сосны и вцепившись в перила веранды. Из мертвой земли снова донесся запах новой поросли, какой он донес до него по дороге до откровения на вокзале.
   "Что-то подсказывало мне не уходить", - сказал он. "Должно быть, эта штука висела в воздухе. Эти злые ползающие существа уже начали работать. О, если бы весь мир, как вы, Телфер и некоторые другие здесь, ценил чувство приватности.
   Мэри Андервуд тихо рассмеялась.
   "Я была более чем наполовину права, когда в прежние времена мечтала сделать из тебя человека, работающего над вещами ума", - сказала она. "Действительно ощущение приватности! Каким человеком ты стал! Метод Джона Телфера был лучше моего. Он научил тебя говорить с размахом".
   Сэм покачал головой.
   "Здесь есть что-то такое, что невозможно выдержать со смехом", - решительно сказал он. "Вот что-то на тебя - оно рвется на тебя - это надо встретить. Даже сейчас женщины просыпаются в постели и обдумывают этот вопрос. Завтра они снова придут к вам. Есть только один путь, и мы должны пойти по нему. Нам с тобой придется пожениться.
   Мэри посмотрела на новые серьезные черты его лица.
   "Что за предложение!" воскликнула она.
   Импульсивно, она начала петь, ее голос, тонкий и сильный, разносился по тихой ночи.
   "Он ехал и думал о ее красных-красных губах",
  
   она пела и снова смеялась.
   "Тебе следует прийти вот так", - сказала она, а затем: "Ты, бедный, запутавшийся мальчик. Разве ты не знаешь, что я твоя новая мать?" - добавила она, взяв его за руки и повернув лицом к себе. "Не говорите абсурдно. Мне не нужен муж или любовник. Я хочу собственного сына, и я его нашла. Я усыновил тебя здесь, в этом доме, в ту ночь, когда ты пришел ко мне больной и весь в грязи. А что касается этих женщин - прочь их, - я брошу им вызов - я уже делал это один раз и сделаю это снова. Отправляйтесь в свой город и сражайтесь. Здесь, в Кэкстоне, это женский бой".
   "Это ужасно. Ты не понимаешь, - возразил Сэм.
   На лице Мэри Андервуд появилось серое, усталое выражение.
   "Я понимаю", сказала она. "Я был на этом поле боя. Его можно выиграть только молчанием и неутомимым ожиданием. Само ваше усилие помочь только усугубит ситуацию.
   Женщина и высокий мальчик, внезапно ставший мужчиной, задумались. Она думала о конце, к которому приближалась ее жизнь. Как по-другому она это планировала. Она подумала о колледже в Массачусетсе и о мужчинах и женщинах, гуляющих там под вязами.
   "Но у меня есть сын, и я собираюсь оставить его себе", - сказала она вслух, положив руку на плечо Сэма.
   Очень серьезный и обеспокоенный, Сэм пошел по гравийной дорожке к дороге. Он чувствовал, что было что-то трусливое в той роли, которую она ему отвела, но не видел альтернативы.
   "Ведь, - размышлял он, - это разумно - это женская битва".
   На полпути к дороге он остановился и, побежав назад, поймал ее на руки и крепко обнял.
   - Прощай, мамочка, - воскликнул он и поцеловал ее в губы.
   И она, наблюдая, как он снова идет по гравийной дорожке, охватила нежность. Она подошла к задней части крыльца и, прислонившись к дому, положила голову на руку. Затем, повернувшись и улыбнувшись сквозь слезы, она позвала его вслед.
   - Ты сильно разбил им головы, мальчик? она спросила.
  
  
  
   Из дома Мэри Сэм пошел к себе. На гравийной дорожке ему в голову пришла идея. Он вошел в дом и, сев за кухонный стол с пером и чернилами, начал писать. В спальне позади гостиной он услышал храп Винди. Он писал аккуратно, стирая и записывая снова. Затем, подобрав стул перед кухонным камином, он снова и снова перечитывал написанное и, надев пальто, пошел на рассвете к дому Тома Комстока, редактора Caxton Argus, и поднял его с постели .
   "Я размещу это на первой полосе, Сэм, и это ничего тебе не будет стоить", - пообещал Комсток. "Но зачем его запускать? Оставим этот вопрос.
   "Я как раз успею собрать вещи и успеть на утренний поезд в Чикаго", - подумал Сэм.
   Накануне рано вечером Телфер, Уайлдман и Фридом Смит по предложению Валмора посетили ювелирный магазин Хантера. Час торговались, отбирали, отвергали и ругали ювелира. Когда выбор был сделан и подарок сиял на фоне белого хлопка в коробке на прилавке, Телфер произнес речь.
   "Я поговорю напрямую с этим мальчиком", - заявил он, смеясь. "Я не собираюсь тратить время на обучение его умению зарабатывать деньги, а затем позволять ему подводить меня. Я скажу ему, что если он не заработает денег в этом Чикаго, я приеду и заберу у него часы.
   Положив подарок в карман, Телфер вышел из магазина и пошел по улице к магазину Элеоноры. Он прошёл через выставочный зал в мастерскую, где сидела Элеонора со шляпой на коленях.
   - Что мне делать, Элеонора? - спросил он, стоя с раздвинутыми ногами и хмуро глядя на нее. - Что я буду делать без Сэма?
   Веснушчатый мальчик открыл дверь магазина и бросил газету на пол. У мальчика был звонкий голос и быстрые карие глаза. Телфер снова прошел через выставочный зал, касаясь тростью столбов, на которых висели готовые шляпы, и насвистывая. Стоя перед магазином с тростью на руке, он скручивал сигарету и смотрел, как мальчик бегает от двери к двери по улице.
   "Мне придется усыновить нового сына", - задумчиво сказал он.
   После того как Сэм ушел, Том Комсток встал в своей белой ночной рубашке и перечитал только что данное ему заявление. Он перечитывал ее снова и снова, а затем, положив ее на кухонный стол, набил и закурил трубку из кукурузного початка. Порыв ветра ворвался в комнату под кухонной дверью и охладил его тонкие голени, так что он одну за другой просунул босые ноги за защитную стенку ночной рубашки.
   "В ночь смерти моей матери, - говорилось в заявлении, - я сидел на кухне нашего дома и ужинал, когда вошел мой отец и начал громко кричать и говорить, беспокоя мою спящую мать. Я схватил его за горло и сжимал, пока не подумал, что он мертв, пронес его по дому и выбросил на дорогу. Затем я побежал в дом Мэри Андервуд, которая когда-то была моей школьной учительницей, и рассказал ей, что я сделал. Она отвезла меня домой, разбудила Джона Телфера, а затем пошла искать тело моего отца, который в конце концов не умер. Джон Макферсон знает, что это правда, если его можно заставить сказать правду".
   Том Комсток крикнул своей жене, маленькой нервной женщине с красными щеками, которая набирала шрифты в магазине, сама выполняла работу по дому и собирала большую часть новостей и рекламы для "Аргуса " .
   "Разве это не слэшер?" - спросил он, передавая ей заявление, написанное Сэмом.
   "Ну, это должно прекратить те гадости, которые они говорят о Мэри Андервуд", - огрызнулась она. Затем, сняв очки с ее носа, посмотрела на Тома, который, хотя и не находил времени оказать ей большую помощь с " Аргусом" , был лучшим игроком в шашки в Кэкстоне и однажды побывал на государственном турнире знатоков этой игры. Спорт, добавила она: "Бедная Джейн Макферсон, у нее был такой сын, как Сэм, и не было для него лучшего отца, чем этот лжец Винди. Придушил его, да? Что ж, если бы у мужчин этого города хватило смелости, они бы закончили работу.
   OceanofPDF.com
   КНИГА II
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА I
  
   ДЛЯ ОР ДВА ГОДЫ Сэм жил жизнью путешествующего покупателя, посещая города Индианы, Иллинойса и Айовы и заключая сделки с людьми, которые, как Фридом Смит, покупали фермерскую продукцию. По воскресеньям он сидел в креслах перед загородными гостиницами и гулял по улицам незнакомых городов или, возвращаясь в город на выходных, гулял по центральным улицам и среди толп в парках с молодыми людьми, которых он встретил на улице. дорога. Время от времени он ездил в Кэкстон и по часу сидел с мужчинами в "Уайлдманс", а позже ускользал на вечер с Мэри Андервуд.
   В магазине он услышал новости о Винди, который плотно осаждал вдову фермера, на которой он позже женился, и который редко появлялся в Кэкстоне. В магазине он увидел мальчика с веснушками на носу - того самого, которого Джон Телфер видел бегущим по Мейн-стрит в ту ночь, когда пошел показать Элеоноре золотые часы, купленные для Сэма и который теперь сидел в магазине на бочонке с крекерами и позже пошел с Телфером, чтобы увернуться от раскачивающейся трости и послушать красноречие, льющееся в ночном эфире. У Телфера не было возможности встать в толпу вокруг него на вокзале и произнести прощальную речь перед Сэмом, и втайне он возмущался потерей этой возможности. Поразмыслив над этим вопросом и обдумав множество прекрасных расцветок и звонких периодов, чтобы придать краску речи, он был вынужден отправить подарок по почте. И хотя этот подарок глубоко тронул его и напомнил ему о непреложной доброте города среди кукурузных полей, так что он потерял большую часть горечи, вызванной нападением на Мэри Андервуд, он смог сделать только ручной и неуверенный ответ четверым. В своей комнате в Чикаго он провел вечер, переписывая и переписывая, добавляя и убирая роскошные завитушки, а в конце отправил краткую строку благодарности.
   Вэлмор, чья привязанность к мальчику росла медленно и который теперь, когда его не стало, скучал по нему больше, чем другие, однажды рассказал Фридом Смиту о перемене, произошедшей с молодым Макферсоном. Свобода сидела в широком старом фаэтоне на дороге перед лавкой Вальмора, пока кузнец обходил серую кобылу, поднимая ее ноги и глядя на подковы.
   "Что случилось с Сэмом - он так изменился?" - спросил он, опуская кобылу на ногу и опираясь на переднее колесо. "Город уже изменил его", - с сожалением добавил он.
   Свобода достал из кармана спичку и закурил короткую черную трубку.
   "Он откусывает свои слова", - продолжал Вальмор; "он сидит час в магазине, а потом уходит и не возвращается, чтобы попрощаться, когда уезжает из города. Что на него нашло?
   Свобода собрала поводья и плюнула через приборную панель в дорожную пыль. Собака, бездельничавшая на улице, подпрыгнула, как будто в нее кинули камень.
   "Если бы у вас было что-то, что он хотел купить, вы бы обнаружили, что он хорошо говорит", - взорвался он. "Он выдирает из меня зубы каждый раз, когда приезжает в город, а затем дает мне сигару, завернутую в фольгу, чтобы она мне понравилась".
  
  
  
   В течение нескольких месяцев после его поспешного отъезда из Кэкстона меняющаяся, спешащая жизнь города глубоко интересовала высокого сильного мальчика из деревни в Айове, у которого холодный и быстрый деловой ход делателя денег сочетался с необычайно активным интересом к проблемам. жизни и бытия. Инстинктивно он смотрел на бизнес как на большую игру, в которой участвовало множество людей и в которой способные и тихие люди терпеливо ждали до определенного момента, а затем набрасывались на то, что им досталось. Они набросились с быстротой и точностью зверя при добыче, и Сэм почувствовал, что этот удар у него есть, и в своих сделках с деревенскими покупателями использовал его безжалостно. Он знал этот смутный, неуверенный взгляд, который появлялся в глазах неудачливых бизнесменов в критические моменты, и высматривал его, и пользовался им, как успешный боксер наблюдает за таким же смутным, неуверенным взглядом в глазах противника.
   Он нашел свою работу и обрел уверенность и уверенность, которые приходят с этим открытием. Штрих, который он видел на руках успешных бизнесменов вокруг себя, - это также штрих великого художника, ученого, актера, певца, борца за призовые места. Это была рука Уистлера, Бальзака, Агассиса и Терри Макговерна. Ощущение этого было в нем, когда мальчиком он наблюдал, как растут суммы в желтой банковской книжке, и время от времени он узнавал это в разговоре Телфера на проселочной дороге. В городе, где люди богатые и влиятельные в делах терлись с ним локтями в трамваях и проходили мимо него в вестибюлях отелей, он наблюдал и ждал, говоря себе: "Я тоже буду таким".
   Сэм не утратил видения, которое пришло к нему, когда мальчиком он шел по дороге и слушал разговоры Телфера, но теперь он думал о себе как о человеке, который не только жаждет достижений, но и знает, где искать его. Временами ему снились волнующие мечты об огромной работе, которую предстоит выполнить его рукой, от которой у него забивалась кровь, но по большей части он шел своим путем спокойно, заводя друзей, оглядываясь по сторонам, занимая свой ум собственными мыслями, заключение сделок.
   В течение своего первого года в городе он жил в доме бывшей семьи Кэкстонов по имени Пергрин, которая жила в Чикаго несколько лет, но продолжала отправлять своих членов по одному на летние каникулы в Айову. деревня. Этим людям он разносил письма, переданные ему в течение месяца после смерти его матери, а письма о нем пришли к ним из Какстона. В доме, где ужинали восемь человек, только трое, кроме него самого, были выходцами из Кэкстона, но мысли и разговоры о городе пронизывали дом и проникали в каждый разговор.
   "Сегодня я думал о старике Джоне Муре - он все еще водит эту упряжку черных пони?" сестра-домработница, кроткая на вид женщина лет тридцати, спрашивала Сэма за обеденным столом, прерывая разговор о бейсболе или рассказ одного из жильцов нового офисного здания, которое будет построено в Лупе.
   "Нет, не знает", - отвечал Джейк Пергрин, толстый холостяк лет сорока, который был мастером в механическом цехе и хозяином дома. Джейк так долго был последней инстанцией в доме по делам, касающимся Кэкстона, что считал Сэма незваным гостем. "Прошлым летом, когда я был дома, Джон сказал мне, что намерен продать черных и купить мулов", - добавлял он, вызывающе глядя на юношу.
   Семья Пергринов фактически находилась на чужой земле. Живя среди шума и суеты огромного западного Чикаго, оно все еще с голодным сердцем обращалось к местам кукурузы и бычков и желало, чтобы в этом раю можно было найти работу для Джейка, его опоры.
   Джейк Пергрин, лысый мужчина с брюшком, короткими серо-стальными усами и темной полоской машинного масла, опоясывающей его ногти так, что они выступали отдельно, как формальные цветочные клумбы на краю лужайки, усердно работал с понедельника. утра до субботнего вечера, ложился спать в девять часов и до этого часа бродил, насвистывая, из комнаты в комнату по дому в стоптанных ковровых тапочках или сидел у себя в комнате и упражнялся на скрипке. В субботу вечером, когда привычки, сформировавшиеся еще в Кэкстоне, были в нем сильны, он пришел домой с зарплатой в кармане, поселился у двух сестер на неделю, сел ужинать, аккуратно выбритый и причесанный, а затем исчез на улице. мутные воды города. Поздно вечером в воскресенье он снова появился, с пустыми карманами, нетвердой походкой, налитыми кровью глазами и шумной попыткой сохранять самообладание, чтобы поспешить наверх и залезть в постель, готовясь к еще одной неделе тяжелого труда и респектабельности. У этого человека было определенное раблезианское чувство юмора, и он вел счет новым дамам, которых он встречал во время еженедельных полетов, по пометкам карандашом на стене своей спальни. Однажды он взял Сэма наверх, чтобы показать свой рекорд. Ряд из них бегал по комнате.
   Помимо холостяка, была сестра, высокая худощавая женщина лет тридцати пяти, преподававшая в школе, и экономка, тридцатилетняя, кроткая, наделенная удивительно приятным голосом. Затем в гостиной был студент-медик, Сэм в нише рядом с коридором, седовласая стенографистка, которую Джейк называл Марией-Антуанеттой, и покупательница из оптового галантерейного магазина с жизнерадостным, веселым лицом. маленькая южная жена.
   Сэму показалось, что женщины в доме Пергринов чрезвычайно озабочены своим здоровьем и каждый вечер говорят об этом, как ему казалось, больше, чем говорила его мать во время болезни. Пока Сэм жил с ними, все они находились под влиянием какого-то странного целителя и принимали то, что они называли "рекомендациями по здоровью". Дважды в неделю целитель приходил в дом, возлагал руки на их спины и брал деньги. Лечение доставляло Джейку нескончаемый источник развлечения, и вечером он ходил по дому, кладя руки на спины женщин и требуя от них денег, но жена продавца галантерейных товаров, которая в течение многих лет кашляла по ночам, , мирно спал через несколько недель лечения, и кашель не возвращался, пока Сэм оставался в доме.
   В доме у Сэма было положение. Из Какстона ему предшествовали блестящие рассказы о его проницательности в бизнесе, его неутомимом трудолюбии и размере его банковского счета, и эти рассказы Пергрины, в своей преданности городу и всем продуктам города, не допускали сжиматься при пересказе. Сестра-домработница, добрая женщина, полюбила Сэма и в его отсутствие хвасталась им перед случайными посетителями или перед жильцами, собравшимися в гостиной по вечерам. Именно она заложила основу веры студента-медика в то, что Сэм был своего рода гением в денежных вопросах, веры, которая позволила ему позже предпринять успешную атаку на наследие, доставшееся этому молодому человеку.
   Фрэнка Экардта, студента-медика, Сэм взял себе в друзья. В воскресенье днем они шли гулять по улицам или, взяв на руки двух подруг Фрэнка, которые тоже были студентками медицинской школы, шли в парк и садились на скамейки под деревьями.
   К одной из этих молодых женщин Сэм испытывал отношение, близкое к нежности. Воскресенье за воскресеньем он проводил с ней, и однажды, прогуливаясь по парку вечером поздней осени, когда сухие бурые листья шуршали под ногами и солнце садилось в красном великолепии перед их глазами, он взял ее за руку и вошел. тишина, чувство чрезвычайно живого и жизненного, как он чувствовал в ту ночь, прогуливаясь под деревьями Кэкстона с темнокожей дочерью банкира Уокера.
   То, что из этого романа ничего не вышло и что через некоторое время он больше не видел девушку, объяснялось, по его мнению, его собственным растущим интересом к зарабатыванию денег и тем фактом, что в ней, как и в Фрэнке Эккардте, была слепая преданность. к чему-то, чего он сам не мог понять.
   Однажды он разговаривал по этому поводу с Эккардтом. "Она хорошая и целеустремленная, как женщина, которую я знал в моем родном городе, - сказал он, думая об Элеоноре Телфер, - но она не будет говорить со мной о своей работе, как иногда она говорит с тобой. Я хочу, чтобы она поговорила. Есть в ней что-то, чего я не понимаю и что хочу понять. Я думаю, что я ей нравлюсь, и раз или два мне казалось, что она не будет сильно возражать против того, чтобы я занялся с ней любовью, но я все равно ее не понимаю.
   Однажды в офисе компании, в которой он работал, Сэм познакомился с молодым рекламщиком по имени Джек Принс, бойким, очень живым молодым человеком, который быстро зарабатывал деньги, щедро их тратил и имел друзей и знакомых в каждом офисе. каждый вестибюль отеля, каждый бар и ресторан в центре города. Случайное знакомство быстро переросло в дружбу. Умный и остроумный принц сделал из Сэма своего рода героя, восхищаясь его сдержанностью и здравым смыслом и хвастаясь им по всему городу. С Принсом Сэм время от времени устраивал легкие загулы, и однажды посреди тысяч людей, сидевших за столиками и пьющих пиво в Колизее на Вабаш-авеню, он и Принс подрались с двумя официантами, Принс заявил, что его обманул и Сэм, хотя и считал друга неправым, нанес удар кулаком и затащил Принца через дверь в проезжающий трамвай, чтобы избежать натиска других официантов, спешащих на помощь тому, кто лежал ошеломленный и шурша по опилкам пола.
   После этих вечеров кутежов, продолжавшихся с Джеком Принсом, с молодыми людьми, встреченными в поездах и в загородных отелях, Сэм часами гулял по городу, погруженный в свои мысли и получавший собственные впечатления от увиденного. В делах с молодыми людьми он играл по большей части пассивную роль, ходя с ними с места на место и выпивая до тех пор, пока они не становились крикливыми и шумными или угрюмыми и сварливыми, а затем ускользал в свою комнату, забавляясь или раздражен, поскольку обстоятельства или темперамент его товарищей сделали или испортили веселье вечера. Ночами в одиночестве он засовывал руки в карманы и ходил бесконечные мили по освещенным улицам, смутно осознавая огромность жизни. Все лица, проходящие мимо него, женщины в мехах, молодые люди с сигарами во рту, идущие в театры, лысые старики со слезящимися глазами, мальчики с связками газет под мышками и притаившиеся стройные проститутки. в коридорах, должно было его глубоко заинтересовать. В юности, с гордостью спящей силы, он видел в них только людей, которые однажды смогут проверить свои способности против его собственных. И если он всматривался в них внимательно и отмечал лицо за лицом в толпе, то смотрел он как натурщик в великой деловой игре, упражняя свой ум, воображая того или иного человека, выступающего против него в сделках, и планируя метод. благодаря которому он одержит победу в воображаемой борьбе.
   В то время в Чикаго было место, куда можно было попасть по мосту над железнодорожным полотном Центральной железной дороги Иллинойса, куда Сэм иногда бывал в ненастные ночи, чтобы понаблюдать за озером, хлещущим ветром. Огромные массы воды, двигаясь быстро и бесшумно, с грохотом разбивались о деревянные сваи, подпираемые холмами из камня и земли, и брызги разбитых волн падали на лицо Сэма, а зимними ночами замерзали на его пальто. Он научился курить и, опираясь на перила моста, часами стоял с трубкой во рту, глядя на движущуюся воду, исполненный трепета и восхищения перед ее молчаливой силой.
   Однажды сентябрьской ночью, когда он гулял один по улице, произошел инцидент, который показал ему также безмолвную силу внутри него самого, силу, которая поразила и на мгновение испугала его. Зайдя на небольшую улочку позади Дирборна, он внезапно увидел лица женщин, смотрящих на него через маленькие квадратные окна, прорезанные в фасадах домов. Здесь и там, впереди и позади него, виднелись лица; звали голоса, звали улыбки, манили руки. Вверх и вниз по улице ходили мужчины, глядя на тротуар, их пальто были подняты на шею, шляпы надвинуты на глаза. Они смотрели на лица женщин, прижавшихся к квадратным стеклам, а затем, внезапно повернувшись, как будто преследуемые, вбегали в двери домов. Среди прохожих по тротуару были старики, мужчины в потертых пальто, которые торопливо шаркали ногами, и молодые мальчики с румянцем добродетели на щеках. В воздухе витала похоть, тяжелая и отвратительная. Это проникло в мозг Сэма, и он стоял, колеблясь и неуверенный, испуганный, бесчувственный, испуганный. Он вспомнил историю, которую когда-то слышал от Джона Телфера, историю о болезнях и смерти, которые таятся в маленьких переулках городов и переходят на Ван-Бюрен-стрит, а оттуда в освещенный штат. Он поднялся по лестнице надземной железной дороги и, прыгнув в первый поезд, отправился на юг, чтобы часами гулять по гравийной дороге на берегу озера в Джексон-парке. Ветер с озера, смех и разговоры людей, проходящих под фонарями, охладили в нем лихорадку, как когда-то ее охладило красноречие Джона Телфера, идущего по дороге недалеко от Кэкстона и своим голосом руководившего армиями стоячая кукуруза.
   В сознании Сэма возникла картина холодной, бесшумной воды, движущейся огромными массами под ночным небом, и он подумал, что в мире людей существует сила, столь же непреодолимая, столь же малопонятная, столь же мало обсуждаемая, всегда движущаяся вперед, молчаливая. мощная - сила секса. Он задавался вопросом, как будет сломлена сила в его собственном случае, на какой волнолом она направится. В полночь он отправился домой через город и пробрался в свою нишу в доме Пергринов, озадаченный и на какое-то время совершенно уставший. В своей постели он отвернулся лицом к стене и решительно закрыв глаза попытался заснуть. "Есть вещи, которые невозможно понять", - сказал он себе. "Жить достойно - это вопрос здравого смысла. Я буду продолжать думать о том, что хочу сделать, и больше не пойду в такое место".
   Однажды, когда он пробыл в Чикаго два года, произошло происшествие другого рода, происшествие столь гротескное, столь похожее на Пана и столь юношеское, что в течение нескольких дней после того, как оно произошло, он думал о нем с восторгом и гулял по улице. на улице или сидел в пассажирском поезде, радостно смеясь при воспоминании какой-нибудь новой подробности дела.
   Сэм, который был сыном Винди Макферсона и не раз безжалостно осуждал всех мужчин, наполнявших рот спиртным, напился и восемнадцать часов ходил, выкрикивая стихи, распевая песни и крича на звезды, как лесной бог на изгиб.
   Поздно вечером ранней весной он сидел с Джеком Принсом в ресторане ДеДжонга на Монро-стрит. Принс, лежа перед собой на столе с часами и с тонкой ножкой бокала для вина между пальцами, разговаривал с Сэмом о человеке, которого они ждали полчаса.
   - Он, конечно, опоздает, - воскликнул он, наполняя Сэму стакан. "Этот человек никогда в жизни не приходил вовремя. Своевременное посещение встречи потребует от него чего-то. Это было бы подобно тому, как цвет молодости сошёл со щек девушки".
   Сэм уже видел человека, которого они ждали. Ему было тридцать пять лет, он был невысоким, узкоплечим, с небольшим морщинистым лицом, огромным носом и очками, зацепившимися за уши. Сэм видел его в клубе на Мичиган-авеню, где Принс торжественно бросал серебряные доллары в отметку мелом на полу вместе с группой серьезных, солидных стариков.
   "Это толпа, которая только что завершила крупную сделку с нефтяными акциями Канзаса, а младший - Моррис, который занимался их рекламой", - объяснил Принс.
   Позже, когда они шли по Мичиган-авеню, Принс подробно рассказал о Моррисе, которым безмерно восхищался. "Он лучший специалист по рекламе и рекламе в Америке", - заявил он. "Он не такой мошенник, как я, и не зарабатывает столько денег, но он может взять идеи другого человека и выразить их так просто и убедительно, что они расскажут историю этого человека лучше, чем он знал ее сам. И это все, что касается рекламы".
   Он начал смеяться.
   "Смешно об этом думать. Том Моррис выполнит работу, и человек, для которого он это сделает, будет клясться, что сделал это сам, что каждая фраза на напечатанной странице, которую получил Том, - его собственная. Он будет выть, как зверь, оплачивая счет Тома, а затем в следующий раз попытается выполнить работу сам и запутает ее до такой степени, что ему придется послать за Томом только для того, чтобы увидеть, как трюк проделывается заново, как лущение кукурузы. с початка. За ним посылают лучшие люди Чикаго.
   В ресторан вошел Том Моррис с огромной картонной папкой под мышкой. Он казался торопливым и нервным. "Я еду в офис Международной компании по производству токарных станков для печенья", - объяснил он Принсу. "Я вообще не могу остановиться. У меня есть макет проспекта, призванного вывести на рынок еще немного их обыкновенных акций, по которым не выплачивались дивиденды в течение десяти лет.
   Протянув руку, Принс потащил Морриса в кресло. "Не обращайте внимания на работников Biscuit Machine и их запасы", - скомандовал он; "У них всегда будут обыкновенные акции на продажу. Оно неисчерпаемо. Я хочу, чтобы ты встретил здесь Макферсона, и однажды у него будет что-то важное, в чем ты сможешь ему помочь".
   Моррис перегнулся через стол и взял Сэма за руку; его собственный был маленьким и мягким, как у женщины. "Я работаю до смерти", - жаловался он; "Я присматриваюсь к птицеферме в Индиане. Я собираюсь туда жить".
   В течение часа трое мужчин сидели в ресторане, пока Принс рассказывал о месте в Висконсине, где должна клевать рыба. "Один человек рассказывал мне об этом месте двадцать раз", - заявил он; "Я уверен, что смогу найти это в железнодорожной папке. Я никогда не ловил рыбу, да и ты не ловил рыбу, а Сэм родом из места, куда воду возят в фургонах по равнинам.
   Маленький человечек, обильно выпивший вино, перевел взгляд с Принца на Сэма. Время от времени он снимал очки и протирал их носовым платком. "Я не понимаю вашего пребывания в таком обществе", - заявил он; "У тебя солидный и солидный вид торговца. Принц здесь никуда не денется. Он честен, торгует ветром и своим очаровательным обществом и тратит полученные деньги вместо того, чтобы жениться и положить их на имя своей жены".
   Принц встал. - Бесполезно тратить время на персифляж, - начал он, а затем, повернувшись к Сэму, - в Висконсине есть место, - сказал он неуверенно.
   Моррис взял портфель и, с гротескным усилием сохранять устойчивость, направился к двери, сопровождаемый колеблющимися шагами Принса и Сэма. На улице Принс выхватил портфель из рук маленького человека. - Томми, пусть твоя мать понесет это, - сказал он, грозя пальцем Моррису перед носом. Он начал петь колыбельную. "Когда ветка согнется, колыбель упадет".
   Трое мужчин вышли из Монро на Стейт-стрит, в голове Сэма было странно легко. Здания вдоль улицы раскачивались на фоне неба. Внезапно его охватила неистовая жажда диких приключений. На углу Моррис остановился, достал из кармана носовой платок и снова протер очки. "Я хочу быть уверен, что вижу ясно", - сказал он; "мне кажется, что на дне последнего бокала вина я увидел троих из нас в такси с корзиной живительного масла на сиденье между нами, идущих на станцию, чтобы успеть на поезд до того места, друг Джека врал рыбе о."
   Следующие восемнадцать часов открыли для Сэма новый мир. С дымом спиртного, поднимавшимся в мозгу, он два часа ехал в поезде, топтался в темноте по пыльным дорогам и, разведя в лесу костер, танцевал при его свете на траве, держа за руки князя и маленький человечек с морщинистым лицом. Он торжественно стоял на пне на краю пшеничного поля и декламировал "Хелен" По, перенимая голос, жесты и даже привычку раздвигать ноги Джона Телфера. А потом, переусердствовав с последним, он вдруг сел на пень, и Моррис, подойдя вперед с бутылкой в руке, сказал: "Залей лампу, чувак - свет разума погас".
   После костра в лесу и выступления Сэма на пне трое друзей снова вышли на дорогу, и их внимание привлек запоздалый фермер, полусонный, едущий домой на сиденье своей повозки. С ловкостью индийского мальчика миниатюрный Моррис вскочил на повозку и сунул фермеру в руку десятидолларовую купюру. "Веди нас, о человек земли!" он кричал: "Веди нас в позолоченный дворец греха! Отведите нас в салон! Жизненное масло в банке заканчивается!"
   За пределами долгой и тряской поездки в фургоне Сэм так и не смог прояснить ситуацию. В его сознании проносились смутные представления о дикой кутежке в деревенской таверне, о том, что он сам выступает в роли бармена, и о огромной краснолицей женщине, которая мечется туда и сюда под руководством крошечного мужчины, тащит сопротивляющихся деревенских жителей к бару и приказывает им продолжала пить пиво, которое набрала Сэм, до тех пор, пока последние десять долларов, отданных водителю фургона, не ушли в ее денежный ящик. Кроме того, он думал, что Джек Принс поставил стул на стойку и сел на него, объясняя спешащему ящику с пивом, что, хотя египетские цари строили великие пирамиды, чтобы отпраздновать себя, они никогда не строили ничего более гигантского, чем зубец Тома Морриса. строил среди фермеров в комнате.
   Позже Сэм думал, что они с Джеком Принсом пытались заснуть под кучей мешков с зерном в сарае и что Моррис пришел к ним в слезах, потому что все в мире спали, и большинство из них лежало под столами.
   А затем, когда в голове прояснилось, Сэм обнаружил, что вместе с двумя другими снова идет по пыльной дороге на рассвете и поет песни.
   В поезде с помощью носильщика-негра трое мужчин пытались стереть пыль и пятна дикой ночи. Картонная папка с проспектом компании по производству печенья все еще находилась под мышкой Джека Принса, и маленький человек, протирая и протирая очки, пристально смотрел на Сэма.
   "Ты поехал с нами или ты ребенок, которого мы усыновили здесь, в этих краях?" он спросил.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА II
  
   Я Т БЫЛ А чудесное место, та Саут-Уотер-стрит в Чикаго, куда Сэм приехал, чтобы начать свой бизнес в городе, и то, что он не смог полнее осознать ее значение и ее послание, было доказательством его сухой безразличности. Целый день по узким улочкам текли продукты питания огромного города. Широкоплечие возницы в синих рубашках с крыш высоких повозок кричали на снующих пешеходов. На тротуарах в коробках, мешках и бочках лежали апельсины из Флориды и Калифорнии, инжир из Аравии, бананы с Ямайки, орехи с холмов Испании и равнин Африки, капуста из Огайо, фасоль из Мичигана, кукуруза и картофель из Айова. В декабре мужчины в мехах спешили через леса северного Мичигана собирать рождественские елки, которые попадали на улицу для обогрева очагов. И летом, и зимой миллионы кур откладывали яйца, собранные там, а скот на тысячах холмов рассылал свой желтый масляный жир, упакованный в кадки и сваливавшийся на грузовики, чтобы еще больше усугубить неразбериху.
   Сэм вышел на эту улицу, мало думая о чудесах этих вещей и размышляя сбивчиво, осознавая их масштабы в долларах и центах. Стоя в дверях комиссионного дома, в котором ему предстояло работать, сильный, хорошо одетый, способный и работоспособный, он оглядывал улицы, видел и слышал спешку, рев и крики голосов, а затем с улыбкой его губы вошли внутрь. В его мозгу была невысказанная мысль. Как древние скандинавские мародеры смотрели на величественные города Средиземноморья, так же смотрел и он. "Какая добыча!" - сказал голос внутри него, и его мозг начал придумывать методы, с помощью которых он мог бы получить свою долю.
   Спустя годы, когда Сэм уже был человеком больших дел, однажды он проезжал в карете по улицам и, повернувшись к своему спутнику, седовласому, достойному бостонцу, сидевшему рядом с ним, сказал: "Я когда-то работал здесь и использовал сидеть на бочке с яблоками на краю тротуара и думать, какой я умный, что за месяц заработал больше денег, чем человек, который вырастил яблоки, заработал за год".
   Житель Бостона, взволнованный видом такого изобилия еды и тронутый своим настроением до эпиграммы, оглядел улицу вверх и вниз.
   "Продукты империи гремят по камням", - сказал он.
   "Я должен был заработать здесь больше денег", - сухо ответил Сэм.
   Комиссионная фирма, в которой работал Сэм, была партнерством, а не корпорацией, и принадлежала двум братьям. Из двоих Сэм считал, что старший, высокий, лысый, узкоплечий мужчина, с длинным узким лицом и учтивыми манерами, был настоящим хозяином и представлял большую часть способностей в партнерстве. Он был маслянистый, молчаливый, неутомимый. Весь день он входил и выходил из офиса, складов, взад и вперед по людной улице, нервно посасывая незажженную сигару. Он был отличным служителем пригородной церкви, но при этом проницательным и, как подозревал Сэм, беспринципным бизнесменом. Время от времени священник или кто-нибудь из женщин из пригородной церкви заходили в офис, чтобы поговорить с ним, и Сэма забавляла мысль, что Узкое Лицо, когда он говорил о делах церкви, имело поразительное сходство с коричневым... бородатый служитель церкви в Кэкстоне.
   Другой брат был человеком совершенно иного типа, и в бизнесе, по мнению Сэма, он был человеком гораздо ниже его. Это был грузный, широкоплечий, квадратный мужчина лет тридцати, который сидел в офисе, диктовал письма и задерживался на обеде по два-три часа. Он рассылал подписанные им на фирменных бланках письма с титулом генерального директора, и Узкое Лицо позволяло ему это делать. Броудпледерс получил образование в Новой Англии и даже после нескольких лет отсутствия в колледже, похоже, больше интересовался этим, чем благополучием бизнеса. Весной в течение месяца или больше он тратил большую часть времени на то, чтобы одна из двух стенографисток, нанятых фирмой, писала письма выпускникам средних школ Чикаго, чтобы побудить их поехать на Восток, чтобы закончить свое образование; а когда выпускник колледжа приезжал в Чикаго в поисках работы, он закрывал свой стол и целыми днями ходил с места на место, представляя, убеждая, рекомендуя. Однако Сэм заметил, что когда фирма нанимала нового человека в свой офис или на выезд, именно Узколицый выбирал его.
   Широкоплечий в свое время был известным футболистом и носил на ноге железный корсет. Офисы, как и большинство офисов на улице, были темными и узкими, в них пахло гниющими овощами и прогорклым маслом. На тротуаре перед домом спорили шумные греческие и итальянские торгаши, и среди них торопился заключать сделки Узколицый.
   На Саут-Уотер-стрит Сэм преуспел, умножив свои тридцать шестьсот долларов на десять за те три года, что он там оставался, или ездил оттуда в города и поселки, направляя часть великой текущей реки продуктов питания через парадную дверь своей фирмы. .
   Почти с первого дня своего пребывания на улице он начал повсюду видеть возможности для наживы и усердно принялся за работу, чтобы заполучить деньги, с помощью которых можно было бы воспользоваться шансами, которые, по его мнению, открывались так заманчиво. За год он добился большого прогресса. От женщины с Вабаш-авеню он получил шесть тысяч долларов, спланировал и осуществил переворот, который дал ему возможность использовать двадцать тысяч долларов, доставшихся в наследство его другу, студенту-медику, жившему в доме Пергринов.
   У Сэма на складе у возвышения лежали яйца и яблоки; дичь, перевезенная контрабандой через границу штатов из Мичигана и Висконсина, лежала замороженная в холодильных камерах с его именем и была готова к продаже с большой прибылью отелям и модным ресторанам; и были даже тайные бушели кукурузы и пшеницы, лежащие на других складах вдоль реки Чикаго, готовые быть выброшенными на рынок по его слову, или, поскольку маржа, с помощью которой он держал этот товар, не была получена, по слово от брокера с ЛаСалль-стрит.
   Получение двадцати тысяч долларов из рук студента-медика стало поворотным моментом в жизни Сэма. Воскресенье за воскресеньем он гулял с Эккардтом по улицам или слонялся с ним в парках, думая о деньгах, лежащих без дела в банке, и о сделках, которые он мог бы заключить с ними на улице или в дороге. С каждым днем он все яснее видел силу денег. Другие комиссионные торговцы с Саут-Уотер-стрит прибежали в офис его фирмы с напряженными и встревоженными лицами и просили Узколицого помочь им в трудных ситуациях в дневной торговле. Широкоплечий, не имевший деловых способностей, но женившийся на богатой женщине, месяц за месяцем получал половину прибыли, полученной благодаря способностям своего высокого и проницательного брата, и Узколицого, которому понравился Сэм. и те, кто время от времени останавливался поговорить с ним, говорили об этом часто и красноречиво.
   "Проведите время ни с кем, у кого нет денег, чтобы помочь вам", - сказал он; "По дороге ищите мужчин с деньгами, а затем попытайтесь их получить. Это все, что нужно для бизнеса - зарабатывание денег". А затем, глядя на стол своего брата, он добавлял: "Я бы выгнал из него половину бизнесменов, если бы мог, но я сам должен танцевать под дудку, которую играют деньги".
   Однажды Сэм пришел в офис адвоката по имени Вебстер, чья репутация умелого заключать контракты досталась ему от Узколицого.
   "Я хочу, чтобы был составлен контракт, который давал бы мне абсолютный контроль над двадцатью тысячами долларов без какого-либо риска с моей стороны, если я потеряю деньги, и без обещания заплатить более семи процентов, если я не проиграю", - сказал он.
   Адвокат, стройный мужчина средних лет со смуглой кожей и черными волосами, положил руки на стол перед собой и посмотрел на высокого молодого человека.
   "Какой залог?" он спросил.
   Сэм покачал головой. "Можете ли вы составить такой договор, который будет законным и чего мне это будет стоить?" он спросил.
   Адвокат добродушно рассмеялся. "Конечно, я могу это нарисовать. Почему нет?"
   Сэм, достав из кармана пачку купюр, пересчитал сумму, лежавшую на столе.
   - Кто ты вообще? - спросил Вебстер. - Если ты можешь получить двадцать тысяч и без залога, тебя стоит знать. Возможно, я соберу банду, чтобы ограбить почтовый поезд.
   Сэм не ответил. Он положил контракт в карман и пошел домой, в свою нишу в "Пергринах". Ему хотелось побыть одному и подумать. Он не верил, что случайно потеряет деньги Фрэнка Экардта, но знал, что сам Экардт откажется от тех сделок, которые он рассчитывал заключить с деньгами, что они напугают и встревожат его, и он задавался вопросом, неужели он был честен.
   После ужина в своей комнате Сэм внимательно изучил соглашение, заключенное Вебстером. Ему показалось, что оно прикрыло то, что он хотел прикрыть, и, хорошо усвоив это в уме, он разорвал это. "Напрасно ему знать, что я был у адвоката", - виновато подумал он.
   Ложась в постель, он начал строить планы на будущее. Имея в своем распоряжении более тридцати тысяч долларов, он думал, что сможет быстро добиться прогресса. "В моих руках оно будет удваиваться каждый год", - сказал он себе и, встав с постели, пододвинул стул к окну и сел, чувствуя себя странно живым и бодрствующим, как влюбленный юноша. Он видел себя идущим вперед и вперед, направляя, управляя, управляя людьми. Ему казалось, что нет ничего, чего он не мог бы сделать. "Я буду управлять фабриками, банками, а может быть, шахтами и железными дорогами", - подумал он, и его мысли устремились вперед, так что он увидел себя, седого, сурового и способного, сидящего за широким столом в огромном каменном здании, материализацию Джона. Словесная картина Телфера: "Ты будешь большим человеком в долларах - это ясно".
   И тут в сознании Сэма возникла другая картина. Он вспомнил субботний день, когда в офис на Саут-Уотер-стрит вбежал молодой человек, молодой человек, который был должен Узкому лицу сумму денег и не мог ее выплатить. Он вспомнил неприятное сжатие губ и внезапный проницательный суровый взгляд на длинном узком лице его хозяина. Он мало что слышал из этого разговора, но чувствовал натужную умоляющую ноту в голосе молодого человека, который снова и снова повторял медленно и болезненно: "Но, чувак, на карту поставлена моя честь", а также холодность в ответном голосе, настойчиво отвечая: "Для меня дело не в чести, а в долларах, и я их получу".
   Из окна ниши Сэм смотрел на пустырь, покрытый пятнами тающего снега. За участком напротив него стояло плоское здание, и снег, тая на крыше, образовывал струйку, которая стекала по какой-то скрытой трубе и с грохотом стекала на землю. Шум падающей воды и звук далеких шагов, идущих домой через спящий город, напомнили о других ночах, когда, будучи мальчиком в Кэкстоне, он сидел так, размышляя о бессвязных мыслях.
   Сам того не ведая, Сэм вел одну из настоящих битв в своей жизни, битву, в которой шансы были сильно против его качеств, заставивших его встать с постели и посмотреть на заснеженный пустырь.
   В юности было много от грубого торговца, слепо стремившегося к наживе; многие из тех качеств, которые дали Америке так много ее так называемых великих людей. Именно это качество тайно отправило его к адвокату Вебстеру, чтобы защитить себя, не защищая простого доверчивого молодого студента-медика, и заставило его сказать, вернувшись домой с контрактом в кармане: "Я сделаю все, что смогу, " хотя на самом деле он имел в виду: "Я получу все, что смогу".
   В Америке могут быть бизнесмены, которые не получают того, что могут, и которые просто любят власть. Здесь и там можно увидеть людей в банках, во главе крупных промышленных трестов, на фабриках и в крупных торговых домах, о которых хотелось бы думать именно так. Это люди, о пробуждении которых мечтают, которые нашли себя; это те люди, о которых обнадеживающие мыслители пытаются снова и снова вспомнить.
   На этих людей смотрит Америка. Он призывает их сохранять веру и противостоять силе грубого торговца, долларового человека, человека, который со своим коварным волчьим качеством стяжательства слишком долго правил бизнесом нации.
   Я уже говорил, что чувство справедливости Сэма вело неравную битву. Он занимался бизнесом и был молод в бизнесе в тот день, когда вся Америка была охвачена слепой борьбой за выгоду. Нация опьянела от этого, создавались тресты, открывались рудники; из-под земли брызнули нефть и газ; железные дороги, продвигающиеся на запад, ежегодно открывали огромные империи новых земель. Быть бедным означало быть дураком; мысль ждала, искусство ждало; и мужчины у своих каминов собирали вокруг себя своих детей и восторженно говорили о долларовых людях, считая их пророками, достойными вести молодежь молодой нации.
   Сэм умел создавать новое, руководить бизнесом. Именно это качество в нем заставляло его сидеть у окна и думать, прежде чем пойти к студенту-медику с несправедливым контрактом, и это же качество заставляло его ночь за ночью гулять в одиночестве по улицам, когда другие молодые люди ходили в театры или гулять с девушками в парке. По правде говоря, он любил одинокие часы, когда мысли растут. Он был на шаг впереди юноши, спешащего в театр или погружающегося в истории любви и приключений. В нем было что-то, что хотело шанса.
   В многоквартирном доме напротив пустыря в окне появился свет, и через освещенное окно он увидел человека в пижаме, который прислонил ноты к туалетному столику и держал в руке блестящий серебряный рожок. Сэм наблюдал с легким любопытством. Мужчина, не рассчитывая на зрителя в столь поздний час, начал тщательно продуманный и забавный план персонификации. Он открыл окно, поднес рог к губам и, повернувшись, поклонился освещенной комнате, как перед публикой. Он поднес руку к губам и рассыпал поцелуи, затем поднес трубку к губам и снова посмотрел на ноты.
   Нота, долетевшая из окна в неподвижном воздухе, оказалась неудачной, она превратилась в визг. Сэм засмеялся и опустил окно. Этот инцидент напомнил ему другого человека, который поклонился толпе и дунул в рог. Ложась в постель, он накрылся одеялом и заснул. "Я получу деньги Фрэнка, если смогу", - сказал он себе, решая вопрос, который был у него в голове. "Большинство мужчин - дураки, и если я не получу его деньги, это получит другой".
   На следующий день Экардт пообедал с Сэмом в центре города. Вместе они пошли в банк, где Сэм показал прибыль от заключенных им сделок и рост своего банковского счета, а затем вышли на Саут-Уотер-стрит, где Сэм восторженно рассказывал о деньгах, которые должен заработать проницательный человек, знающий способы торговли. улицу и имел голову на плечах.
   "Вот и все", - сказал Фрэнк Экардт, быстро попадая в ловушку, расставленную Сэмом, и жаждя прибыли; "У меня есть деньги, но нет головы на плечах, чтобы их использовать. Я бы хотел, чтобы ты взял его и посмотрел, на что ты способен".
   С бьющимся сердцем Сэм поехал домой через город, к дому Пергринов, Эккардт был рядом с ним в надземном поезде. В комнате Сэма соглашение было написано Сэмом и подписано Эккардтом. Во время ужина они пригласили покупателя галантерейных товаров стать свидетелем.
   И соглашение оказалось выгодным Эккардту. Ни за один год Сэм не вернул ему менее десяти процентов, а в конце концов вернул основную сумму более чем вдвое, так что Экардт смог оставить медицинскую практику и жить на проценты своего капитала в деревне недалеко от Тиффина. Огайо.
   Имея в руках тридцать тысяч долларов, Сэм начал расширять масштабы своих предприятий. Он постоянно покупал и продавал не только яйца, масло, яблоки и зерно, но также дома и строительные участки. Через его голову прошли длинные ряды фигур. Сделки детально прорисовывались в его мозгу, когда он гулял по городу, выпивая с молодыми людьми, или сидел за ужином в доме Пергринов. Он даже начал продумывать в голове различные схемы проникновения в фирму, в которой работал, и думал, что можно будет поработать над Широкоплечим, завладев его интересом и заставив себя взять себя в руки. А затем, из-за страха перед Узколицым, сдерживающего его, и растущего успеха в сделках, занимающего его мысли, он внезапно столкнулся с возможностью, которая полностью изменила планы, которые он строил для себя.
   По предложению Джека Принса полковник Том Рейни из великой компании Rainey Arms Company послал за ним и предложил ему должность покупателя всех материалов, используемых на их заводах.
   Это была именно та связь, которую Сэм неосознанно искал - компания, сильная, старая, консервативная, известная во всем мире. В разговоре с полковником Томом был намек на будущие возможности получить акции компании и, возможно, стать в конечном итоге чиновником - эти вещи, конечно, были отдаленными - о которых можно было мечтать и к которым нужно стремиться - компания сделала это частью своей политики.
   Сэм ничего не сказал, но он уже решил согласиться на это место и обдумывал выгодную сделку, касающуюся процентов от суммы, сэкономленной при покупке, что так хорошо сработало для него за годы работы с Фридом Смитом.
   Работа Сэма в компании по производству огнестрельного оружия отвлекла его от разъездов и заставила его целый день проводить в офисе. В каком-то смысле он сожалел об этом. Жалобы, которые он слышал от путешествующих в загородных гостиницах людей по поводу трудностей путешествия, по его мнению, ничего не значили. Любое путешествие доставляло ему огромное удовольствие. Невзгоды и неудобства он уравновешивал огромными преимуществами возможности увидеть новые места и лица, заглянуть во многие жизни, и с какой-то ретроспективной радостью оглядывался назад на три года спешки с места на место, ловли поездов и разговоров. со случайными знакомыми, встретившимися кстати. Кроме того, годы в пути предоставили ему множество возможностей для заключения собственных секретных и выгодных сделок.
   Несмотря на эти преимущества, место у Рейни привело его к тесному и постоянному общению с людьми больших дел. Офисы "Армс компани" занимали целый этаж одного из новейших и крупнейших небоскребов Чикаго, и акционеры-миллионеры и люди, занимающие высокие посты на службе штата и правительства в Вашингтоне, входили и выходили через дверь. Сэм внимательно посмотрел на них. Ему хотелось поспорить с ними и попробовать, сможет ли его проницательность на Кэкстоне и Саут-Уотер-стрит удержать голову на плечах на Ла-Салль-стрит. Эта возможность казалась ему большой, и он спокойно и умело выполнял свою работу, намереваясь извлечь из нее максимальную пользу.
   На момент прихода Сэма компания Rainey Arms все еще в значительной степени принадлежала семье Рейни, отцу и дочери. Полковник Рейни, седоусый мужчина с брюшком, похожий на военного, был президентом и крупнейшим индивидуальным акционером. Это был напыщенный, чванливый старик, имевший привычку делать самые тривиальные заявления с видом судьи, выносящего смертный приговор, и день за днем послушно сидел за столом с очень важным и задумчивым видом, курил длинные черные сигары и лично подписывал груды писем, принесенных ему руководителями различных ведомств. Он считал себя молчаливым, но очень важным докладчиком в правительстве в Вашингтоне и каждый день издавал множество приказов, которые главы департаментов воспринимали с уважением и тайно игнорировали. Дважды он широко упоминался в связи с должностями в кабинете министров национального правительства, и в беседах со своими приятелями в клубах и ресторанах он производил впечатление, что в обоих случаях фактически отказался от предложения о назначении.
   Зарекомендовав себя как фактор управления бизнесом, Сэм обнаружил много вещей, которые его удивили. В каждой компании, которую он знал, был какой-то один человек, к которому все обращались за советом, который в критические моменты становился доминирующим, говоря: "Делай то-то и то-то", не давая никаких объяснений. В компании Рейни он не нашел такого человека, а вместо этого нашел дюжину сильных отделов, каждый со своим руководителем и более или менее независимым от других.
   Сэм лежал ночью в своей постели, а вечером ходил, думая об этом и о его значении. Среди руководителей департаментов была большая лояльность и преданность полковнику Тому, и он думал, что среди них было несколько людей, преданных другим интересам, кроме своих собственных.
   В то же время он говорил себе, что что-то не так. У него самого не было такого чувства преданности, и хотя он был готов на словах поддержать громкие разговоры полковника о старых добрых традициях компании, он не мог заставить себя поверить в идею ведения огромного бизнеса на система, основанная на верности традициям или верности личности.
   "Должно быть, повсюду валяются незавершенные дела", - подумал он и вслед за этой мыслью прислал другую. "Придет мужчина, соберет все эти концы и заправит всем магазином. Почему не я?"
   Компания Rainey Arms заработала миллионы для семей Рейни и Уиттакер во время Гражданской войны. Уиттакер был изобретателем, создавшим одно из первых практичных ружей, заряжающихся с казенной части, а первый Рейни был торговцем галантерейными товарами в городе в Иллинойсе, который поддержал изобретателя.
   Это оказалось редким сочетанием. Уиттакер в свое время превратился в замечательного менеджера магазина и с самого начала оставался дома, создавая винтовки и внося улучшения, расширяя завод и реализуя товары. Торговец галантерейными товарами суетился по стране, посещая Вашингтон и столицы отдельных штатов, дергая за провода, взывая к патриотизму и государственной гордости, принимая крупные заказы по высоким ценам.
   В Чикаго существует традиция, согласно которой он не раз отправлялся к югу от линии Дикси и что после этих поездок тысячи винтовок Рейни-Уиттакера попали в руки солдат Конфедерации, но эта история усилила уважение Сэма к энергичным маленьким галантереям. купец, полковник Том, его сын, с негодованием отрекся. На самом деле полковнику Тому хотелось бы думать о первом Рейни как о огромном боге оружия, похожем на Юпитера. Подобно Винди Макферсону из Кэкстона, если бы у него была возможность, он бы изобрел нового предка.
   После Гражданской войны и взросления полковника Тома состояния Рейни и Уиттакер были объединены в одно благодаря браку Джейн Уиттакер, последней представительницы ее рода, с единственной выжившей Рейни, а после ее смерти ее состояние увеличилось до более чем более миллиона, стояло на имя двадцатишестилетней Сью Рейни, единственного результата брака.
   С первого дня Сэм начал продвигаться вперед в компании Рейни. В конце концов он нашел богатое поле для впечатляющей экономии и зарабатывания денег и максимально использовал его. Позицию покупателя в течение десяти лет занимал дальний родственник полковника Тома, ныне умершего. Сэм так и не смог решить, был ли кузен дураком или плутом, и его это не очень заботило, но после того, как он взял ситуацию в свои руки, он почувствовал, что этот человек, должно быть, обошелся компании в огромную сумму, которую он намеревался сэкономить .
   Соглашение Сэма с компанией давало ему, помимо справедливой зарплаты, половину экономии на фиксированных ценах на стандартные материалы. Эти цены оставались фиксированными в течение многих лет, и Сэм вошел в них, сокращая направо и налево и заработав себе за первый год двадцать три тысячи долларов. В конце года, когда директора попросили провести корректировку и аннулировать процентный контракт, он получил щедрую долю акций компании, уважение полковника Тома Рейни и директоров, страх некоторых руководителей департаментов. лояльная преданность других и звание казначея компании.
   На самом деле компания Rainey Arms во многом жила за счет репутации, созданной для нее благодаря энергичному и изобретательному Рейни и изобретательскому гению его партнера Уиттакера. При полковнике Томе он нашел новые условия и новую конкуренцию, которую он игнорировал или встречал вяло, опираясь на свою репутацию, свою финансовую мощь и славу своих прошлых достижений. Сухая гниль разъела его сердце. Нанесенный ущерб был невелик, но становился все больше. Руководители департаментов, в чьих руках находилась большая часть управления бизнесом, были многими некомпетентными людьми, которым нечем было похвалить, кроме долгих лет службы. А в казначействе сидел тихий молодой человек, едва исполнившийся двадцати лет, не имевший друзей, желавший своего и качавший головой над канцелярскими традициями и гордившийся своим неверием.
   Видя абсолютную необходимость работать через полковника Тома и имея в голове идеи о том, что он хотел сделать, Сэм начал работать над тем, чтобы внести предложения в сознание старшего человека. В течение месяца после его повышения оба мужчины ежедневно обедали вместе, и Сэм проводил много дополнительных часов за закрытыми дверями в кабинете полковника Тома.
   Хотя американский бизнес и производство еще не достигли современной идеи эффективности управления магазинами и офисами, Сэм держал в голове многие из этих идей и неустанно излагал их полковнику Тому. Он ненавидел расточительство; его не заботили традиции компании; он понятия не имел, как это делали руководители других отделов, устроиться на удобной койке и провести там остаток своих дней, и был полон решимости управлять великой компанией Рейни, если не напрямую, то через полковника Тома, который, он чувствовал, был замазкой в его руках.
   На своей новой должности казначея Сэм не отказался от работы закупщика, но после разговора с полковником Томом объединил два отдела, нанял собственных способных помощников и продолжил свою работу по затиранию следов кузена. . В течение многих лет компания переплачивала за некачественный материал. Сэм назначил своих собственных инспекторов по материалам на фабрики Вестсайда и пригласил несколько крупных сталелитейных компаний Пенсильвании, спешащих в Чикаго, чтобы возместить убытки. Возмещение было тяжелым, но когда к полковнику Тому обратились, Сэм пошел с ним пообедать, купил бутылку вина и напряг спину.
   Однажды днем в комнате Палмер-хауса разыгралась сцена, которая несколько дней оставалась в памяти Сэма как своего рода осознание той роли, которую он хотел играть в мире бизнеса. Президент лесозаготовительной компании взял Сэма в комнату и, положив на стол пять тысячедолларовых купюр, подошел к окну и остановился, глядя наружу.
   Какое-то время Сэм стоял, глядя на деньги на столе и на спину человека у окна, сгорая от негодования. Он почувствовал, что ему хотелось бы схватить человека за горло и надавить, как он когда-то надавил на горло Винди Макферсона. А затем в его глазах появился холодный блеск, он откашлялся и сказал: "Ты здесь маленький; вам придется нарастить эту кучу еще больше, если вы рассчитываете меня заинтересовать".
   Мужчина у окна пожал плечами - это был стройный молодой человек в модном жилете - а затем, повернувшись и вытащив из кармана пачку купюр, подошел к столу лицом к Сэму.
   "Я надеюсь, что вы будете разумны", - сказал он, кладя счета на стол.
   Когда стопка достигла двадцати тысяч, Сэм протянул руку и, взяв ее, положил в карман. "Вы получите квитанцию об этом, когда я вернусь в офис", - сказал он; "Речь идет о том, что вы должны нашей компании за завышенные цены и некачественный материал. Что касается нашего бизнеса, сегодня утром я заключил контракт с другой компанией".
   Уладив закупочную деятельность компании Rainey Arms Company по своему вкусу, Сэм начал проводить много времени в магазинах и через полковника Тома повсюду добился больших перемен. Он увольнял бесполезных мастеров, выбивал перегородки между комнатами, повсюду добивался большего и лучшего качества работы. Подобно современному эффективному человеку, он ходил с часами в руке, вырезая потерянные движения, переставляя места и добиваясь своего.
   Это было время великого волнения. Офисы и магазины гудели, как потревоженные пчелы, и черные взгляды преследовали его. Но полковник Том справился с ситуацией и ходил за Сэмом по пятам, разгуливая, отдавая приказы, расправляя плечи, как переделанный человек. Весь день он занимался этим, разряжал, направлял, боролся против расточительства. Когда в одном из цехов вспыхнула забастовка из-за нововведений, которые Сэм навязал рабочим, он сел на скамейку и произнес речь, написанную Сэмом, о месте человека в организации и управлении великой современной промышленностью и его обязанность совершенствоваться как работник.
   Мужчины молча взяли свои инструменты и снова направились к своим скамейкам, и когда он увидел, что они были так затронуты его словами, полковник Том довел то, что грозило стать шквалом, до ураганной кульминации, объявив о пятипроцентном повышении заработной платы. Масштаб - это был собственный штрих полковника Тома, и восторженный прием этого выступления вызвал румянец гордости на его щеках.
   Хотя делами компании по-прежнему занимался полковник Том и хотя он с каждым днем все больше и больше заявлял о себе, офицеры и магазины, а позже и крупные спекулянты и покупатели, а также богатые директора Ла-Салль-стрит, знали, что новая сила пришел в компанию. Мужчины начали тихо заходить в кабинет Сэма, задавать вопросы, предлагать, просить об одолжении. Он чувствовал, что его держат. Из начальников отделов около половины воевали с ним и были тайно приговорены к забою; остальные пришли к нему, выразили одобрение происходящему и попросили осмотреть их отделы и внести через них предложения по улучшению. Сэм с радостью это сделал, заручившись их преданностью и поддержкой, которые впоследствии сослужили ему хорошую службу.
   К выбору новых людей, пришедших в компанию, приложил руку и Сэм. Используемый метод был характерен для его отношений с полковником Томом. Если человек, претендующий на место, подходил ему, он допускался в кабинет полковника и полчаса слушал беседу о старых добрых традициях роты. Если мужчина не устраивал Сэма, до полковника он не попадал. "Они не могут отнимать у вас время", - объяснил Сэм.
   В компании Rainey различные руководители отделов были акционерами компании и выбирали из своей среды двух человек в состав совета директоров, а на втором году обучения Сэм был выбран одним из этих директоров-служащих. В том же году пять глав отделов, ушедших в отставку в момент возмущения одним из нововведений Сэма (их позже заменили двое), их акции по заранее оговоренному соглашению вернулись в руки компании. Эти акции и еще один блок, закрепленные за ним полковником, попали в руки Сэма благодаря деньгам Экардта, женщины с Уобаш-авеню и его собственной уютной стопки.
   Сэм был растущей силой в компании. Он входил в совет директоров и был признанным практическим главой бизнеса среди акционеров и сотрудников; он остановил марш компании на второе место в своей отрасли и бросил ей вызов. Повсюду вокруг него, в офисах и магазинах, царила новая жизнь, и он чувствовал, что в состоянии двигаться дальше к реальному контролю, и с этой целью начал прокладывать линии. Стоя в конторах на Ла-Салль-стрит или среди грохота и грохота магазинов, он вскидывал подбородок тем же странным жестом, который привлекал к нему мужчин Кэкстона, когда он был босоногим газетчиком и сыном городского пьяницы. В его голове рождались большие амбициозные проекты. "У меня в руке великий инструмент", - думал он; "С его помощью я пробью себе место, которое собираюсь занять среди больших людей этого города и этой страны".
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА III
  
   СЭМ МК Ф ХЕРСОН , КТО _ _ стоял в цехах среди тысяч служащих компании Rainey Arms, которые смотрели невидящими глазами на лица людей, занятых работой с машинами, и видели в них лишь столько помощи амбициозным проектам, кипевшим в его мозгу, который Еще будучи мальчиком, благодаря свойственной ему смелости в сочетании с даром стяжательства стал мастером, который был необученным, необразованным, ничего не знающим об истории промышленности или социальных усилий, вышел из офиса своей компании и пошел по людным улицам к новой квартире, которую он снял на Мичиган-авеню. Это был субботний вечер в конце напряженной недели, и пока он шел, он думал о том, чего достиг за неделю, и строил планы на будущее. Через Мэдисон-стрит он прошел в Стейт, видя толпы мужчин и женщин, мальчиков и девочек, карабкающихся по канатным дорогам, толпящихся на тротуарах, образующих группы, группы распадающихся и формирующихся, и все это создает напряженную картину. сбивающий с толку, внушающий трепет. Как в цехах среди рабочих, так и здесь ходила молодежь с невидящими глазами. Ему все это нравилось; масса людей; клерки в дешевой одежде; старики с молодыми девушками на руках, идущие обедать в рестораны; молодой человек с задумчивым выражением глаз ждет свою возлюбленную в тени высокого офисного здания. Нетерпеливый, напряжённый порыв всего этого казался ему не более чем своего рода гигантской площадкой для действия; действие контролировалось несколькими тихими, способными людьми, одним из которых он намеревался быть, стремящимися к росту.
   На Стейт-стрит он остановился у магазина и, купив букет роз, снова вышел на людную улицу. В толпе перед ним шла женщина - высокая, шла свободно, с копной рыжевато-каштановых волос на голове. Когда она проходила сквозь толпу, мужчины останавливались и оглядывались на нее, их глаза горели восхищением. Увидев ее, Сэм с криком прыгнул вперед.
   "Эдит!" - крикнул он и, подбежав вперед, сунул ей в руку розы. "Для Джанет", - сказал он и, подняв шляпу, пошел рядом с ней по Стейт до Ван Бюрен-стрит.
   Оставив женщину на углу, Сэм попал в район дешевых театров и грязных отелей. Женщины говорили с ним; молодые люди в ярких шинелях и со своеобразным, напористым животным покачиванием плеч слонялись перед театрами или в подъездах гостиниц; Из ресторана наверху послышался голос другого молодого человека, поющего популярную уличную песню. - Сегодня вечером в старом городе будет жарко, - пропел голос.
   Перейдя через перекресток, Сэм вышел на Мичиган-авеню, выходящую на длинный узкий парк, а за железнодорожными путями - на груды новой земли, где город пытался вернуть себе берег озера. На перекрестке улицы, стоя в тени надземной железной дороги, он встретил скулящую пьяную старуху, которая рванулась вперед и положила руку на его пальто. Сэм бросил ей четвертак и прошел дальше, пожав плечами. Здесь он также шел с невидящими глазами; это тоже было частью гигантской машины, с помощью которой работали тихие, компетентные люди высокого роста.
   Из своих новых апартаментов на верхнем этаже отеля с видом на озеро Сэм пошел на север по Мичиган-авеню к ресторану, где мужчины-негры бесшумно ходили среди накрытых белыми столиками, обслуживая мужчин и женщин, которые разговаривали и смеялись под затененными лампами. уверенный, уверенный воздух. Проходя в дверь ресторана, ветер, дувший над городом в сторону озера, принес с собой звук плывущего вместе с ним голоса. - Сегодня вечером в старом городе будет жарко, - снова настойчиво повторил голос.
   После ужина Сэм сел в грузовую машину, идущую по Вабаш-авеню Кейбл, и сел на переднее сиденье, позволяя панораме города развернуться перед ним. Из района дешевых театров он прошел через улицы, где толпами стояли один рядом с другим салоны, каждый с широкими яркими дверями и тускло освещенным "дамским входом", и в район аккуратных маленьких магазинчиков, где женщины с корзинами на руках руки стояли у прилавков, и Сэму вспомнились субботние вечера в Кэкстоне.
   Две женщины, Эдит и Джанет Эберли, познакомились через Джека Принса, одному из которых Сэм послал розы из рук другого и у которого он занял шесть тысяч долларов, когда впервые приехал в город. в Чикаго в течение пяти лет, когда Сэм познакомился с ними. Все пять лет они жили в двухэтажном каркасном доме, который раньше был жилым домом на Вабаш-авеню недалеко от Тридцать девятой улицы, а теперь был и жилым домом, и продуктовым магазином. Квартира наверху, куда можно было подняться по лестнице со стороны продуктового магазина, за пять лет под руководством Джанет Эберли превратилась в прекрасную вещь, идеальную в простоте и полноте своего назначения.
   Обе женщины были дочерьми фермера, жившего в одном из штатов Среднего Запада, расположенном напротив реки Миссисипи. Их дед был известным человеком в штате: он был одним из первых губернаторов, а затем работал в сенате Вашингтона. В его честь был назван округ и большой город, и когда-то о нем говорили как о возможном кандидате на пост вице-президента, но он умер в Вашингтоне до съезда, на котором должно было быть выдвинуто его имя. Его единственный сын, многообещающий юноша, отправился в Вест-Пойнт и блестяще прослужил во время Гражданской войны, после чего командовал несколькими западными армейскими постами и женился на дочери другого военнослужащего. Его жена, армейская красавица, умерла, родив ему двух дочерей.
   После смерти жены майор Эберли начал пить и, чтобы избавиться от привычки и армейской атмосферы, в которой он жил со своей женой, которую сильно любил, взял двух маленьких девочек и вернулся в свой родной штат, чтобы поселиться на ферма.
   В округе, где обе девочки выросли, их отец, майор Эберли, получил известность, редко видясь с людьми и грубо относясь к дружеским ухаживаниям своих соседей-фермеров. Он целыми днями сидел дома, разглядывая книги, которых у него было очень много и сотни которых теперь стояли на открытых полках в квартире двух девушек. За этими днями учебы, в течение которых он не терпел никакого вмешательства, следовали дни яростного трудолюбия, в течение которых он выводил команду за командой в поле, пахая или собирая урожай день и ночь, не имея никакого отдыха, кроме еды.
   На окраине фермы Эберли стояла маленькая деревянная деревенская церковь, окруженная сенокосом, и летом по воскресным утрам бывшего военного всегда можно было встретить в поле, гонявшего за собой какой-нибудь шумный, грохочащий сельскохозяйственный инвентарь. вниз под окнами церкви и нарушая богослужения деревенских жителей; зимой он наваливал там кучу дров и по воскресеньям ходил колоть дрова под церковными окнами. Пока его дочери были маленькими, его несколько раз приводили в суд и штрафовали за жестокое пренебрежение к своим животным. Однажды он запер большое стадо прекрасных овец в сарае, вошел в дом и несколько дней сидел, поглощенный своими книгами, так что многие из них жестоко страдали из-за недостатка еды и воды. Когда его отдали под суд и оштрафовали, половина округа пришла на суд и злорадствовала по поводу его унижения.
   К двум девочкам отец не был ни жестоким, ни добрым, предоставляя их в основном самим себе, но не давая им денег, так что они ходили в платьях, переделанных из платьев матери, которые лежали в сундуках на чердаке. Когда они были маленькими, с ними жила и воспитывала старая негритянка, бывшая служанка армейской красавицы, но когда Эдит было десять лет, эта женщина уехала домой в Теннесси, так что девочек бросили одни. ресурсы и управляли домом по-своему.
   Джанет Эберли в начале своей дружбы с Сэмом была худощавой женщиной двадцати семи лет с маленьким выразительным лицом, быстрыми нервными пальцами, черными пронзительными глазами, черными волосами и способностью настолько погружаться в изложение книги или книги. В ходе разговора ее маленькое напряженное лицо преобразилось, ее быстрые пальцы схватили руку слушателя, а ее глаза посмотрели в его глаза, и она потеряла всякое осознание его присутствия или мнений, которые он мог выразить. Она была калекой: в юности упала с чердака сарая и повредила спину, так что целый день просидела в специально изготовленном инвалидном кресле с откидной спинкой.
   Эдит была стенографисткой и работала в издательстве в центре города, а Джанет подстригала шляпы модистке, находившейся через несколько домов дальше по улице от дома, в котором они жили. В своем завещании отец оставил деньги от продажи фермы Джанет, и Сэм использовал их, застраховав свою жизнь на десять тысяч долларов на ее имя, пока они находились в его распоряжении, и обращался с ними с осторожностью, совершенно отсутствующей в его операциях с деньги студента-медика. "Возьмите это и заработайте для меня денег", - импульсивно сказала маленькая женщина однажды вечером, вскоре после начала их знакомства и после того, как Джек Принс ярко говорил о способностях Сэма в делах. "Какая польза от таланта, если ты не используешь его на благо тех, у кого его нет?"
   Джанет Эберли была умницей. Она пренебрегала всеми обычными женскими точками зрения и имела собственное отношение к жизни и людям. В каком-то смысле она понимала своего упорного седовласого отца, и за время ее огромных физических страданий у них возникло своего рода понимание и привязанность друг к другу. После его смерти она носила на цепочке на шее его миниатюру, сделанную в детстве. Когда Сэм встретил ее, они сразу же стали близкими друзьями, часами сидели в разговорах и с большим удовольствием предвкушали вечера, проведенные вместе.
   В доме Эберли Сэм Макферсон был благотворителем, чудотворцем. В его руках шесть тысяч долларов приносили в дом две тысячи в год и неизмеримо добавляли атмосферы комфорта и хорошей жизни, царившей там. Для Джанет, которая управляла домом, он был проводником, советчиком и чем-то большим, чем просто другом.
   Из двух женщин первой подругой Сэма стала сильная, энергичная Эдит с рыжевато-каштановыми волосами и таким физически развитым видом, который заставлял мужчин останавливаться, чтобы взглянуть на нее на улице.
   Эдит Эберли была сильной телом, склонной к вспышкам гнева, глупой интеллектуально и до глубины души жаждущей богатства и места в мире. Через Джека Принса она слышала о том, как Сэм зарабатывает деньги, о его способностях и перспективах, и какое-то время строила планы на его привязанность. Несколько раз, когда они оставались наедине, она характерно импульсивно сжимала его руку, а однажды, на лестнице возле продуктового магазина, предлагала ему свои губы для поцелуя. Позже между ней и Джеком Принсом возник страстный роман, от которого Принс в конце концов отказался из-за страха перед ее сильными приступами гнева. После того, как Сэм встретил Джанет Эберли и стал ее верным другом и приспешником, все проявления привязанности или даже интереса между ним и Эдит прекратились, и поцелуй на лестнице был забыт.
  
  
  
   Поднимаясь по лестнице после поездки на канатной дороге, Сэм стоял рядом с инвалидной коляской Джанет в комнате в передней части квартиры, выходящей окнами на проспект Вабаш. Стул стоял у окна, напротив открытого огня в камине, который она вделала в стену дома. Снаружи, через открытую арочную дверь, Эдит бесшумно ходила, забирая тарелки со столика. Он знал, что через некоторое время придет Джек Принс и отвезет ее в театр, оставив ему и Джанет закончить разговор.
   Сэм закурил трубку и между затяжками начал говорить, делая заявление, которое, как он знал, возбудит ее, а Джанет, импульсивно положив руку ему на плечо, начала рвать это заявление на куски.
   "Вы говорите!" она вспыхнула. "Книги не полны притворства и лжи; вы бизнесмены - вы и Джек Принс. Что вы знаете о книгах? Это самые чудесные вещи в мире. Мужчины сидят и пишут их и забывают врать, а вы, бизнесмены, никогда не забываете. Ты и книги! Книг ты не читал, не настоящих. Разве мой отец не знал; разве он не спасся от безумия через книги? Разве я, сидя здесь, не ощущаю настоящего движения мира через книги, которые пишут люди? Предположим, я увидел этих людей. Они важничали, важничали и относились к себе серьезно, как вы, Джек или бакалейщик внизу. Вы думаете, что знаете, что происходит в мире. Вы думаете, что делаете что-то, вы, чикагские люди денег, действий и роста. Вы слепы, все слепы".
   Маленькая женщина с легким, наполовину презрительным, наполовину веселым взглядом наклонилась вперед и провела пальцами по волосам Сэма, смеясь в изумленное лицо, которое он повернул к ней.
   - О, я не боюсь, несмотря на то, что говорят о тебе Эдит и Джек Принс, - импульсивно продолжала она. "Ты мне нравишься, и если бы я была здоровой женщиной, я бы занялась с тобой любовью и вышла за тебя замуж, а затем позаботилась бы о том, чтобы в этом мире было что-то для тебя, кроме денег, высоких зданий, людей и машин, которые делают оружие".
   Сэм ухмыльнулся. "Вы похожи на своего отца, гоняющего косилку взад и вперед под окнами церкви по воскресеньям утром", - заявил он; "Вы думаете, что могли бы переделать мир, погрозив ему кулаком. Я бы хотел пойти и увидеть, как тебя оштрафуют в зале суда за голодающую овцу".
   Джанет, закрыв глаза и откинувшись на спинку стула, засмеялась от восторга и заявила, что они проведут великолепный ссорный вечер.
   После того как Эдит ушла, Сэм просидел весь вечер с Джанет, слушая ее рассказы о жизни и о том, что, по ее мнению, она должна значить для такого сильного и способного человека, как он сам, как он слушал с тех пор, как началось их знакомство. В разговоре, а также во многих разговорах, которые они вели вместе, разговорах, которые годами звучали в его ушах, маленькая черноглазая женщина дала ему возможность заглянуть в целую целеустремленную вселенную мыслей и действий, о которой он никогда не мечтал, знакомя его с его в новый мир мужчин: методичных, твердо мыслящих немцев, эмоциональных, мечтательных русских, аналитических, смелых норвежцев, испанцев и итальянцев с их чувством красоты и неумелых, полных надежд англичан, которые хотят так много и получают так мало; так что в конце вечера он ушел от нее, чувствуя себя странно маленьким и незначительным на фоне огромного мира, который она для него нарисовала.
   Сэм не понял точку зрения Джанет. Это было слишком ново и чуждо всему, чему научила его жизнь, и в уме он упорно боролся с ее идеями, цепляясь за свои конкретные, практические мысли и надежды, но в поезде домой, а позже в своей комнате он снова и снова прокручивал в уме то, что она сказала, и пытался смутно осознать масштабность концепции человеческой жизни, которую она получила, сидя в инвалидном кресле и глядя вниз на Вабаш-авеню.
   Сэм любил Джанет Эберли. Между ними никогда не было ни слова об этом, и он видел, как ее рука протянулась и схватила плечо Джека Принса, когда она излагала ему какой-то закон жизни, каким она его видела, как он так часто вырывался и хватал его. своя, но если бы она смогла выпрыгнуть из инвалидной коляски, он бы взял ее за руку и через час пошел бы с ней к священнику, и в глубине души он знал, что она с радостью пошла бы с ним.
   Джанет внезапно умерла, на втором году работы Сэма в оружейной компании, без прямого признания с его стороны в любви, но в те годы, когда они много времени проводили вместе, он думал о ней как о своей жене, и когда она умерла, он был в отчаянии. пьянствовал ночь за ночью и бесцельно бродил по пустынным улицам в часы, когда ему следовало бы спать. Она была первой женщиной, которая когда-либо овладела и расшевелила его мужественность, и она пробудила в нем что-то, что позволило ему позже видеть жизнь с широтой и широтой взглядов, которые не были свойственны напористому, энергичному молодому человеку долларов и промышленности, которые вечерами сидели рядом с ее инвалидным креслом на Вабаш-авеню.
   После смерти Джанет Сэм не продолжил дружбу с Эдит, а передал ей десять тысяч долларов, до которых в его руках выросли шесть тысяч денег Джанет, и больше ее не видел.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА IV
  
   О НЭ НОЧЬ В Апрель Полковник Том Рейни из великой компании Rainey Arms и его старший помощник молодой Сэм Макферсон, казначей и председатель совета директоров компании, спали вместе в номере отеля Сент-Пола. Это был двухместный номер с двумя кроватями, и Сэм, лежа на подушке, смотрел через кровать туда, где выступающее между ним и светом из длинного узкого окна брюшко полковника образовывало круглый холм, над которым только что выглядывала луна. Вечером двое мужчин просидели несколько часов за столом в гриле внизу, пока Сэм обсуждал предложение, которое он предложил сделать на следующий день спекулянту из Сент-Пола. Счету крупного спекулянта угрожал Льюис, еврей-менеджер компании "Эдвардс Оружейная компания", единственного важного западного конкурента компании "Рэйни", и Сэм был полон идей, как поставить мат на хитроумном торговом шаге, сделанном евреем. За столом полковник был молчалив и неразговорчив, что было необычно для него, а Сэм лежал в постели и смотрел, как луна постепенно продвигалась по холмистому холму живота, гадая, что у него на уме. Холм опустился, обнажив полный лик луны, а затем снова поднялся, скрывая его.
   - Сэм, ты когда-нибудь был влюблен? - спросил полковник со вздохом.
   Сэм повернулся и уткнулся лицом в подушку, а белое покрывало его кровати закачалось вверх и вниз. - Старый дурак, неужели с ним до этого дошло? - спросил он себя. "После всех этих лет одинокой жизни он теперь начнет гоняться за женщинами?"
   Он не ответил на вопрос полковника. "Впереди тебя ждут перемены, старина", - подумал он, фигура тихой, решительной маленькой Сью Рейни, дочери полковника, какой он видел ее в тех редких случаях, когда он обедал в доме Рейни или она приходит в офис на Ла-Салль-стрит, приходит ему на ум. С трепетом удовольствия от умственного упражнения он попытался представить полковника развязным клинком среди женщин.
   Полковник, не обращая внимания на веселье Сэма и его молчание о своем опыте в области любви, начал говорить, компенсируя молчание в гриле. Он сказал Сэму, что решил взять себе новую жену, и признался, что взгляд на дело, которое может принять его дочь, беспокоит его. "Дети такие несправедливые", - жаловался он; "Они забывают о чувствах человека и не могут осознать, что его сердце еще молодо".
   С улыбкой на губах Сэм начал пытаться представить себе женщину, лежащую на его месте и смотрящую на луну над пульсирующим холмом. Полковник продолжал говорить. Он стал откровеннее, рассказав имя своей возлюбленной и обстоятельства их встречи и ухаживания. "Она актриса, работающая девушка", - сказал он с чувством. "Однажды вечером я встретил ее на ужине, который давал Уилл Сперри, и она была единственной женщиной, которая не пила вино. После ужина мы вместе покатались, и она рассказала мне о своей нелегкой жизни, о борьбе с искушениями и о своем брате-художнике, который она пытается начать жить в мире. Мы были вместе дюжину раз, писали письма, и, Сэм, мы обнаружили близость друг к другу.
   Сэм сел на кровати. "Буквы!" - пробормотал он. "Старый пес собирается вмешаться". Он снова упал на подушку. "Ну, пусть. Зачем мне беспокоиться?"
   Полковник, начав говорить, не мог остановиться. "Хотя мы виделись всего лишь десяток раз, между нами каждый день проходило письмо. О, если бы вы видели, какие письма она пишет. Они великолепны."
   У полковника вырвался обеспокоенный вздох. "Я хочу, чтобы Сью пригласила ее в дом, но я боюсь", - пожаловался он; - Боюсь, она ошибется. Женщины такие решительные существа. Она и моя Луэлла должны встретиться и узнать друг друга, но если я пойду домой и скажу ей, она может устроить сцену и задеть чувства Луэллы.
   Взошла луна, заливая светом глаза Сэма, и он повернулся к полковнику спиной и приготовился спать. Наивная доверчивость старшего человека затронула в нем источник веселья, и время от времени покрывало его кровати продолжало многозначительно подрагивать.
   "Я бы ни за что не обидела ее чувства. Она самая квадратная маленькая женщина на свете, - объявил голос полковника. Голос прервался, и полковник, обычно высказывавший свои чувства, начал колебаться. Сэм задавался вопросом, затронули ли его чувства мысли о дочери или даме со сцены. "Это чудесно, - всхлипнул полковник, - когда молодая и красивая женщина отдает все свое сердце на попечение такого человека, как я".
   Прошла неделя, прежде чем Сэм узнал об этом деле больше. Однажды утром, поднявшись из-за своего стола в офисе на Ла-Салль-стрит, он обнаружил, что перед ним стоит Сью Рейни. Это была невысокая женщина спортивного вида с черными волосами, квадратными плечами, загорелыми от солнца и ветра щеками и спокойными серыми глазами. Она встала лицом к столу Сэма и сняла перчатку, глядя на него забавными и насмешливыми глазами. Сэм встал и, склонившись над столом с плоской столешницей, взял ее за руку, гадая, что привело ее сюда.
   Сью Рейни не стала углубляться в суть дела и сразу же приступила к объяснению цели своего визита. С самого рождения она жила в атмосфере богатства. Хотя ее и не считали красивой женщиной, из-за ее богатства и обаяния личности за ней много ухаживали. Сэм, который коротко беседовал с ней полдюжины раз, уже давно испытывал непреодолимое любопытство узнать больше о ее личности. Когда она стояла перед ним и выглядела такой чудесно ухоженной и уверенной в себе, он подумал, что она сбивает с толку и озадачивает.
   - Полковник, - начала она, а затем заколебалась и улыбнулась. "Вы, мистер Макферсон, стали фигурой в жизни моего отца. Он очень от вас зависит. Он сообщает мне, что говорил с вами о мисс Луэлле Лондон из театра и что вы договорились с ним, что полковник и она должны пожениться.
   Сэм серьезно посмотрел на нее. В нем пробежала вспышка веселья, но лицо его было серьезным и бесстрастным.
   "Да?" - сказал он, глядя ей в глаза. "Вы встречались с мисс Лондон?"
   "Да", ответила Сью Рейни. "А ты?"
   Сэм покачал головой.
   - Она невозможна, - заявила дочь полковника, сжимая в руке перчатку и глядя в пол. Румянец гнева залил ее щеки. "Она грубая, жесткая и коварная женщина. Она красит волосы, плачет, когда на нее смотришь, у нее даже не хватает совести стыдиться того, что она пытается сделать, и она ввела полковника в замешательство.
   Сэм посмотрел на румяную щеку Сью Рейни и подумал, что ее текстура прекрасна. Он задавался вопросом, почему он услышал, что ее назвали простой женщиной. Яркий румянец, появившийся на ее лице из-за гнева, подумал он, преобразил ее. Ему нравилась ее прямая и настойчивая манера излагать дело полковника, и он остро чувствовал комплимент, подразумеваемый ее приходом к нему. "Она уважает себя", - сказал он себе и почувствовал трепет гордости за ее поведение, как будто оно было вдохновлено им самим.
   "Я много о тебе слышала", - продолжила она, взглянув на него и улыбнувшись. "У нас в доме вас подносят к столу с супом и уносят с ликером. Мой отец дополняет свои застольные беседы и представляет все свои новые мудрые аксиомы по экономике, эффективности и росту, постоянно повторяя фразы "Сэм говорит" и "Сэм думает". И мужчины, которые приходят в дом, тоже говорят о тебе. Тедди Форман говорит, что на собраниях директоров они все сидят, как дети, и ждут, пока вы скажете им, что делать".
   Она нетерпеливым жестом протянула руку. "Я в яме", - сказала она. "Я мог бы справиться со своим отцом, но я не могу справиться с этой женщиной".
   Пока она разговаривала с ним, Сэм посмотрел мимо нее и в окно. Когда ее взгляд оторвался от его лица, он снова посмотрел на ее загорелые, упругие щеки. С самого начала интервью он намеревался помочь ей.
   "Дайте мне адрес этой дамы", - сказал он; - Я пойду осмотрю ее.
   Три вечера спустя Сэм пригласил мисс Луэллу Лондон на полуночный ужин в один из лучших ресторанов города. Она знала мотив, по которому он взял ее, поскольку он был совершенно откровенен в те несколько минут разговора у служебного входа в театр, когда была заключена помолвка. За едой они говорили о спектаклях в чикагских театрах, и Сэм рассказал ей историю о любительском представлении, которое однажды состоялось в холле над аптекой Гейгера в Кэкстоне, когда он был мальчиком. В спектакле Сэм исполнил роль мальчика-барабанщика, убитого на поле боя самодовольным злодеем в серой униформе, а Джон Телфер в роли негодяя стал настолько серьёзным, что пистолет, не взорвавшийся на одном шаге, В критический момент он преследовал Сэма по сцене, пытаясь ударить его прикладом оружия, в то время как публика ревела от восторга от реалистичности ярости Телфера и от испуганного мальчика, молящего о пощаде.
   Луэлла Лондон от души рассмеялась рассказу Сэма, а затем, когда подали кофе, она потрогала ручку чашки, и в ее глазах появился проницательный взгляд.
   "А теперь вы - крупный бизнесмен и пришли ко мне по поводу полковника Рейни", - сказала она.
   Сэм закурил сигару.
   - Насколько вы рассчитываете на этот брак между вами и полковником? - прямо спросил он.
   Актриса засмеялась и налила сливки в кофе. На ее лбу между глазами появилась и прошла линия. Сэм подумал, что она выглядит способной.
   "Я думала о том, что вы сказали мне у входа на сцену", - сказала она, и на ее губах заиграла детская улыбка. "Знаете, мистер Макферсон, я не могу вас понять. Я просто не могу понять, как ты в это ввязался. И вообще, где ваши полномочия?
   Сэм, не сводя глаз с ее лица, прыгнул в темноту.
   "Вот так, - сказал он, - я сам в некотором роде искатель приключений. Я несу черный флаг. Я родом оттуда, где и ты. Мне пришлось протянуть руку и взять то, что я хотел. Я вас нисколько не виню, но так уж получилось, что я первым увидел полковника Тома Рейни. Он моя игра, и я не предлагаю вам дурачиться. Я не блефую. Тебе придется от него слезть".
   Наклонившись вперед, он пристально посмотрел на нее, а затем понизил голос. "У меня есть ваша запись. Я знаю человека, с которым ты жила. Он поможет мне достать тебя, если ты не бросишь его.
   Откинувшись на спинку стула, Сэм серьезно наблюдал за ней. Он воспользовался странным шансом быстро выиграть с помощью блефа и выиграл. Но Луэллу Лондон нельзя было победить без борьбы.
   - Ты лжешь, - крикнула она, полувскакивая со стула. - Фрэнк никогда...
   "О да, Фрэнк уже", - ответил Сэм, поворачиваясь, как будто звать официанта; - Если вы хотите, чтобы его показали, я приведу его сюда через десять минут.
   Взяв вилку, женщина начала нервно ковырять дырки в скатерти, и на ее щеке выступила слеза. Она достала носовой платок из сумки, висевшей на спинке стула у стола, и вытерла глаза.
   "Все в порядке! Все в порядке!" - сказала она, собираясь с духом. - Я брошу это. Если вы откопали Фрэнка Робсона, значит, у вас есть я. Он сделает все, что вы скажете, за деньги.
   Несколько минут они сидели молча. В глазах женщины появилось усталое выражение.
   "Я бы хотела быть мужчиной", - сказала она. "Меня бьют за все, за что я берусь, потому что я женщина. Я уже заканчиваю свои дни, когда зарабатывал деньги в театре, и подумал, что полковник - это честная добыча".
   - Да, - бесстрастно ответил Сэм, - но ты видишь, что я опередил тебя в этом. Он мой."
   Осторожно оглядев комнату, он вынул из кармана пачку купюр и стал раскладывать их по одной на стол.
   "Послушайте, - сказал он, - вы проделали хорошую работу. Ты должен был победить. В течение десяти лет половина светских женщин Чикаго пыталась выдать своих дочерей или сыновей замуж за состояние Рейни. У них было все, что могло им помочь: богатство, красота и положение в мире. У вас нет ничего из этого. Как ты сделал это?
   - В любом случае, - продолжал он, - я не собираюсь видеть, как тебя подстригают. У меня здесь десять тысяч долларов, самые хорошие деньги Рейни, какие когда-либо были напечатаны. Вы подписываете эту бумагу, а затем кладете рулон в сумочку".
   - Это правильно, - сказала Луэлла Лондон, подписывая документ, и свет вернулся в ее глаза.
   Сэм подозвал знакомого владельца ресторана и попросил его и официанта записаться в качестве свидетелей.
   Луэлла Лондон положила пачку купюр в сумочку.
   "За что ты дал мне эти деньги, когда вообще заставил меня избить?" она спросила.
   Сэм закурил новую сигару и, сложив бумагу, положил ее в карман.
   "Потому что ты мне нравишься и я восхищаюсь твоим мастерством, - сказал он, - и в любом случае до сих пор я не добился того, чтобы ты был побежден".
   Они сидели, изучая людей, встающих из-за столов и проходивших через дверь к ожидающим экипажам и автомобилям, хорошо одетые женщины с уверенным видом служили Сэму целью создать контраст с женщиной, которая сидела с ним.
   "Полагаю, вы правы насчет женщин, - задумчиво сказал он, - для вас, должно быть, это тяжелая игра, если вы любите побеждать самостоятельно".
   "Победа! Мы не победим". Губы актрисы раздвинулись, обнажив белые зубы. "Ни одна женщина никогда не побеждала, если пыталась вести честный бой за себя".
   Ее голос стал напряженным, и морщины на лбу снова появились.
   "Женщина не может стоять одна, - продолжала она, - она сентиментальная дура. Она протягивает руку какому-то мужчине, и тот в конце концов ее бьет. Почему, даже когда она ведет игру, как я играл против полковника, какой-то крысоподобный человек вроде Фрэнка Робсона, ради которого она отдала все, что стоит женщине, ее продает.
   Сэм посмотрел на свою руку, усыпанную кольцами, лежащую на столе.
   - Давайте не будем неправильно понимать друг друга, - тихо сказал он, - не вините в этом Фрэнка. Я никогда его не знал. Я просто представил его.
   В глазах женщины появилось озадаченное выражение, и румянец залил ее щеки.
   "Ты взяточник!" она усмехнулась.
   Сэм подозвал проходящего мимо официанта и заказал бутылку свежего вина.
   "Какой смысл болеть?" он спросил. "Это достаточно просто. Вы сделали ставку против лучшего разума. В любом случае, у вас есть десять тысяч, не так ли?
   Луэлла потянулась за сумочкой.
   "Я не знаю, - сказала она, - я посмотрю. Ты еще не решил украсть его обратно?
   Сэм рассмеялся.
   "Я к этому подхожу, - сказал он, - не торопите меня".
   Несколько минут они сидели, глядя друг на друга, а затем с серьезным звонком в голосе и улыбкой на губах Сэм снова начал говорить.
   "Смотри сюда!" он сказал: "Я не Фрэнк Робсон, и мне не нравится причинять женщине самое худшее. Я изучал вас и не могу себе представить, чтобы вы бегали без дела, имея при себе десять тысяч долларов реальных денег. Вы не вписываетесь в общую картину, и деньги не продержатся в ваших руках и год.
   "Дайте мне это", - попросил он; "Позвольте мне инвестировать их для вас. Я победитель. Через год я удвою эту сумму для тебя".
   Актриса посмотрела мимо плеча Сэма туда, где за столом сидела группа молодых людей, которые пили и громко разговаривали. Сэм начал рассказывать анекдот об ирландском багаже из Кэкстона. Закончив, он посмотрел на нее и засмеялся.
   "Как тот сапожник смотрел на Джерри Донлина, так и вы, как жена полковника, смотрели на меня", - сказал он. - Мне пришлось заставить тебя выбраться из моей клумбы.
   В блуждающих глазах Луэллы Лондон мелькнула решимость, она взяла сумочку со спинки стула и достала пачку купюр.
   "Я - спортсмен, - сказала она, - и я собираюсь сделать ставку на лучшую лошадь, которую я когда-либо видела. Вы можете меня урезать, но я всегда рискну.
   Повернувшись, она позвала официанта и, вручив ему счет из сумочки, бросила булочку на стол.
   "Возьмите из этого плату за спред и вино, которое мы выпили", - сказала она, протягивая ему свободный счет и затем поворачиваясь к Сэму. "Ты должен победить мир. В любом случае, твой гений получит от меня признание. Я плачу за эту вечеринку, и когда ты увидишь полковника, попрощайся с ним вместо меня.
   На следующий день по его просьбе Сью Рейни зашла в офис Оружейной компании, и Сэм вручил ей документ, подписанный Луэллой Лондон. С ее стороны это было соглашение разделить с Сэмом пополам все деньги, которые она сможет выманить у полковника Рейни.
   Дочь полковника перевела взгляд с газеты на лицо Сэма.
   - Я так и думала, - сказала она, и в ее глазах появилось озадаченное выражение. "Но я этого не понимаю. Чем занимается эта газета и сколько вы за нее заплатили?"
   "Газета, - ответил Сэм, - ставит ее в яму, и я заплатил за это десять тысяч долларов".
   Сью Рейни рассмеялась, вынула из сумочки чековую книжку, положила ее на стол и села.
   - Ты получил свою половину? она спросила.
   "Я все понимаю", - ответил Сэм, а затем, откинувшись на спинку стула, начал объяснение. Когда он рассказал ей о разговоре в ресторане, она села с чековой книжкой перед собой и с озадаченным выражением глаз.
   Не давая ей времени на комментарии, Сэм погрузился в то, что собирался ей сказать.
   "Женщина больше не будет беспокоить полковника", - заявил он; - Если эта газета не удержит ее, то удержит ее что-нибудь другое. Она уважает меня и боится меня. Мы поговорили после того, как она подписала документ, и она дала мне десять тысяч долларов, чтобы я вложил в нее деньги. Я обещал удвоить сумму для нее в течение года и хочу сдержаться. Я хочу, чтобы ты удвоил это сейчас. Выпишите чек на двадцать тысяч.
   Сью Рейни выписала чек на предъявителя и положила его через стол.
   "Пока не могу сказать, что понимаю", - призналась она. - Ты тоже в нее влюбился?
   Сэм ухмыльнулся. Он задавался вопросом, сможет ли он выразить словами именно то, что он хотел сказать ей об актрисе, солдате удачи. Он посмотрел через стол в ее откровенные серые глаза, а затем импульсивно решил, что скажет это прямо, как если бы она была мужчиной.
   "Это так", - сказал он. "Мне нравятся способности и хороший ум, и они есть у этой женщины. Она не очень хорошая женщина, но ничто в ее жизни не заставило ее хотеть быть хорошей. Всю жизнь она шла не туда, а теперь хочет встать на ноги и поправиться. Вот за этим она и преследовала полковника. Она не хотела выходить за него замуж, она хотела, чтобы он дал ей старт, которого она добивалась. Я взял над ней верх, потому что где-то есть хныкающий маленький человечек, который забрал из нее все хорошее и прекрасное и теперь готов продать ее за несколько долларов. Когда я увидел ее, я представил, что будет такой мужчина, и блефовал, чтобы пробиться к нему. Но я не хочу хлестать женщину, даже в таком деле, из-за дешевизны какого-то мужчины. Я хочу сделать с ней честный поступок. Вот почему я попросил вас выписать чек на двадцать тысяч.
   Сью Рейни поднялась и встала у стола, глядя на него сверху вниз. Он думал о том, какие удивительно ясные и честные ее глаза.
   - А что насчет полковника? она спросила. "Что он обо всем этом подумает?"
   Сэм обошел стол и взял ее за руку.
   "Нам придется согласиться не рассматривать его", - сказал он. "Мы действительно сделали это, вы знаете, когда мы начали это дело. Я думаю, мы можем рассчитывать на то, что мисс Лондон внесет последние штрихи в работу".
   И Мисс Лондон это сделала. Через неделю она послала за Сэмом и вложила ему в руку две с половиной тысячи долларов.
   "Это не для того, чтобы инвестировать для меня, - сказала она, - это для себя. По соглашению, которое я подписал с вами, мы должны были разделить все, что я получил от полковника. Ну, я пошел налегке. Я получил только пять тысяч долларов".
   С деньгами в руке Сэм стоял возле маленького столика в ее комнате и смотрел на нее.
   - Что вы сказали полковнику? он спросил.
   "Вчера вечером я позвал его в свою комнату и, лежа здесь в постели, сказал ему, что только что обнаружил, что стал жертвой неизлечимой болезни. Я сказала ему, что через месяц я буду лежать в постели навсегда, и попросила его немедленно жениться на мне и увезти меня с собой в какое-нибудь тихое место, где я могла бы умереть у него на руках".
   Подойдя к Сэму, Луэлла Лондон положила ему руку на плечо и засмеялась.
   "Он начал умолять и оправдываться, - продолжала она, - и тогда я вынесла мне его письма и заговорила прямо. Он сразу сник и безропотно заплатил пять тысяч долларов, которые я просил за письма. Я мог бы заработать пятьдесят, а с твоим талантом ты должен получить все, что у него есть, за шесть месяцев.
   Сэм пожал ей руку и рассказал о своем успехе в удвоении денег, которые она вложила в его руки. Затем, положив две с половиной тысячи долларов в карман, он вернулся к своему столу. Больше он ее не видел, а когда благодаря удачному повороту рынка он увеличил оставшиеся у нее двадцать тысяч долларов до двадцати пяти, он передал их в руки трастовой компании и забыл об этом инциденте. Спустя годы он услышал, что она управляет модным ателье по пошиву одежды в западном городе.
   А полковник Том Рейни, который в течение нескольких месяцев говорил только об эффективности фабрик и о том, что он и молодой Сэм Макферсон собираются делать для расширения бизнеса, на следующее утро начал тираду против женщин, которая продолжалась до конца его жизни. .
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА V
  
   Сью Рэйни _ _ ИМЕЛ давно затронула воображение молодежи чикагского общества, которая, глядя на ее стройную фигурку и на солидное состояние, стоящее за ней, все же была озадачена и смущена ее отношением к себе. На широких верандах гольф-клубов, где молодые люди в белых брюках бездельничали и курили сигареты, а также в клубах в центре города, где те же самые молодые люди проводили зимние дни, играя в бильярд Келли, они говорили о ней, называя ее загадкой. "Она кончит тем, что станет старой девой", - заявили они и покачали головами при мысли о такой хорошей связи, свободно висящей в воздухе вне их досягаемости. Время от времени один из молодых людей вырывался из группы, созерцавшей ее, и с первым залпом книг, конфет, цветов и приглашений в театр бросался на нее только для того, чтобы ощутить юношеский пыл своего нападение охладилось ее продолжительным безразличием. Когда ей был двадцать один год, молодого английского кавалерийского офицера, приехавшего в Чикаго, чтобы участвовать в конных выставках, в течение нескольких недель часто видели в ее обществе, и слух об их помолвке разнесся по городу и об этом говорили. о девятнадцатой лунке в загородных клубах. Слух оказался необоснованным: кавалерийского офицера привлекла не тихая маленькая дочка полковника, а некая редкая марка старого вина, которое полковник хранил в своем погребе, и чувство братства с чванливым старым оружейником.
   После начала его знакомства с ней и все те дни, когда он мутил в конторах и магазинах оружейной компании, до ушей Сэма доходили рассказы об усердных и часто нуждающихся молодых людях, стоявших лагерем по ее следу. Им предстояло зайти в офис, чтобы увидеться и поговорить с полковником, который несколько раз признавался Сэму, что его дочь Сью уже вышла из того возраста, в котором здравомыслящие молодые женщины должны выходить замуж, а в отсутствие отца два или трое из них приобрели привычку останавливаться поговорить с Сэмом, с которым они познакомились через полковника или Джека Принса. Они заявили, что "примиряются с полковником". "Это не так уж и сложно", - думал Сэм, попивая вино, куря сигары и без предубеждений съедая обеды. Однажды за обедом полковник Том обсуждал этих молодых людей с Сэмом, стучал по столу так, что стаканы подпрыгивали, и называл их проклятыми выскочками.
   Со своей стороны, Сэм не чувствовал, что знает Сью Рейни, и хотя после их первой встречи однажды вечером в доме Рейни его пронзило легкое любопытство относительно нее, никакой возможности удовлетворить его не представилось. Он знал, что она спортивна, много путешествовала, ездила верхом, стреляла и управляла лодкой; и он слышал, как Джек Принс отзывался о ней как об умной женщине, но до тех пор, пока случай с полковником и Луэллой Лондон не заставил их на мгновение заняться одним и тем же предприятием и не заставил его думать о ней с настоящим интересом, он видел и говорил с ней лишь на краткие мгновения, вызванные их взаимным интересом к делам ее отца.
   После внезапной смерти Джанет Эберли, когда Сэм еще переживал горе из-за ее утраты, у Сэма состоялся первый долгий разговор со Сью Рейни. Это было в кабинете полковника Тома, и Сэм, поспешно войдя, обнаружил, что она сидит за столом полковника и смотрит в окно на широкое пространство плоских крыш. Его внимание привлек мужчина, взбиравшийся на флагшток, чтобы заменить соскользнувшую веревку, и, стоя у окна, глядя на крошечную фигурку, цепляющуюся за раскачивающийся шест, он начал говорить об абсурдности человеческих усилий.
   Дочь полковника почтительно выслушала его довольно очевидные банальности и, поднявшись со стула, стала рядом с ним. Сэм хитро повернулся, чтобы посмотреть на ее твердые загорелые щеки, как он смотрел утром, когда она пришла навестить его по поводу Луэллы Лондон, и был поражен мыслью, что она каким-то отдаленным образом напоминает ему Джанет Эберли. Через мгновение, к своему собственному удивлению, он разразился длинной речью, рассказывая о Джанет, о трагедии ее утраты и о красоте ее жизни и характера.
   Близость утраты, а также близость человека, который, по его мнению, мог быть сочувствующим слушателем, подстегнули его, и он обнаружил, что получает своего рода облегчение от мучительного чувства утраты своего мертвого товарища, осыпая похвалами ее жизнь.
   Когда он закончил говорить то, что думал, он стоял у окна, чувствуя себя неловко и смущенно. Человек, который взобрался на флагшток, продев веревку через кольцо наверху, внезапно соскользнул с шеста, и, подумав на мгновение, что он упал, Сэм быстро схватился рукой за воздух. Его сжимающие пальцы сомкнулись на руке Сью Рейни.
   Он повернулся, позабавленный этим инцидентом, и начал давать сбивчивые объяснения. На глазах Сью Рейни были слезы.
   - Мне бы хотелось знать ее, - сказала она и высвободила руку из его пальцев. "Мне хотелось бы, чтобы вы знали меня лучше, чтобы я мог знать и вашу Джанет. Они редки - такие женщины. Их стоит знать. Большинству женщин нравится большинство мужчин...
   Она сделала нетерпеливый жест рукой, и Сэм, повернувшись, пошел к двери. Он чувствовал, что, возможно, не доверяет себе ответить ей. Впервые с тех пор, как он стал взрослым, он почувствовал, что в любую минуту у него на глазах могут наступить слезы. Горе по поводу потери Джанет охватило его, сбивая с толку и поглощая.
   "Я поступила с тобой несправедливо", - сказала Сью Рейни, глядя в пол. "Я думал о тебе как о чем-то отличном от того, кем ты являешься. Я слышал о вас одну историю, которая произвела на меня неправильное впечатление.
   Сэм улыбнулся. Преодолев внутри себя волнение, он засмеялся и объяснил происшествие с человеком, соскользнувшим с шеста.
   - Какую историю ты слышал? он спросил.
   "Это была история, которую молодой человек рассказал в нашем доме", - объяснила она нерешительно, не позволяя себе отвлечься от своего серьезного настроения. "Речь шла о маленькой девочке, которую ты спас от утопления, и о сумочке, сделанной и подаренной тебе. Зачем ты взял деньги?"
   Сэм пристально посмотрел на нее. Эту историю Джек Принс с удовольствием рассказывал. Речь шла об инциденте из его ранней деловой жизни в городе.
   Однажды днем, когда он еще работал в комиссионной фирме, он взял группу мужчин в поездку на экскурсионном пароходе по озеру. У него был проект, в котором он хотел, чтобы они участвовали вместе с ним, и он взял их на борт парохода, чтобы собрать их вместе и представить достоинства своего плана. Во время путешествия маленькая девочка упала за борт, и Сэм, прыгнув за ней, благополучно донес ее на борт лодки.
   На экскурсионном пароходе поднялось аплодисменты. Молодой человек в широкополой ковбойской шляпе бегал и собирал коллекцию. Люди толпились вперед, чтобы схватить Сэма за руку, и он принял собранные деньги и положил их в карман.
   Среди мужчин на борту лодки было несколько человек, которые, хотя и не отказались от участия в проекте Сэма, считали, что он взял деньги не по-мужски. Они рассказали эту историю, и она дошла до ушей Джека Принса, который не уставал повторять ее и всегда заканчивал историю просьбой к слушателю спросить Сэма, почему он взял деньги.
   Теперь, находясь в кабинете полковника Тома лицом к лицу со Сью Рейни, Сэм дал объяснение, которое так обрадовало Джека Принса.
   "Толпа хотела отдать мне деньги", - сказал он, слегка озадаченный. "Почему бы мне не взять это? Я спас девочку не из-за денег, а потому, что она была маленькой девочкой; и деньги, уплаченные за мою испорченную одежду и расходы на поездку".
   Положив руку на дверную ручку, он пристально посмотрел на женщину перед ним.
   "И мне нужны были деньги", - объявил он с ноткой вызова в голосе. "Мне всегда хотелось денег, любых денег, которые я мог получить".
   Сэм вернулся в свой кабинет и сел за стол. Он был удивлен сердечностью и дружелюбием, которые Сью Рейни проявила по отношению к нему. Порывисто, он написал письмо, защищая свою позицию по поводу денег, взятых на экскурсионный пароход, и излагая кое-что из своего отношения к деньгам и деловым делам.
   "Я не могу себе представить, чтобы я верил в ту ерунду, о которой говорит большинство бизнесменов", - написал он в конце письма. "Они полны чувств и идеалов, которые не соответствуют действительности. Имея что-то на продажу, они всегда говорят, что это самое лучшее, хотя оно может быть и третьесортным. Я не возражаю против этого. Что я действительно возражаю, так это то, как они лелеют в себе надежду на то, что третьесортная вещь является первоклассной, пока эта надежда не станет убеждением. В разговоре с актрисой Луэллой Лондон я сказал ей, что сам поднимаю черный флаг. Ну, я так и делаю. Я бы солгал о товарах, чтобы их продать, но не стал бы лгать самому себе. Я не буду отуплять свой разум. Если человек скрещивает со мной шпаги в деловой сделке, а я выхожу из дела с деньгами, это не признак того, что я больший негодяй, а скорее признак того, что я более проницательный человек".
   Когда записка лежала перед ним на столе, Сэм задавался вопросом, зачем он ее написал. Ему это казалось точным и прямым изложением принятого им делового кредо, но довольно нелепой запиской для женщины. А затем, не давая себе времени обдумать свои действия, надписал конверт и, выйдя в главное управление, бросил его в почтовый ящик.
   "Это все равно даст ей понять, где я нахожусь", - подумал он, возвращаясь к тому вызывающему настроению, в котором он сообщал ей о мотиве своего поступка на лодке.
   В течение следующих десяти дней после разговора в кабинете полковника Тома Сэм несколько раз видел, как Сью Рейни приходила в кабинет своего отца или выходила из него. Однажды, встретившись в маленьком вестибюле у входа в офис, она остановилась и протянула руку, которую Сэм неловко взял. У него было ощущение, что она не пожалела бы о возможности продолжить ту внезапную близость, которая возникла между ними после нескольких минут разговора о Джанет Эберли. Это чувство возникало не из-за тщеславия, а из-за веры Сэма в то, что она в каком-то смысле одинока и хочет общения. Хотя за ней много ухаживали, подумал он, ей не хватало таланта к товариществу или быстрой дружбе. "Как и Джанет, она более чем наполовину интеллект", - сказал он себе и почувствовал укол сожаления за легкую неверность от дальнейшей мысли, что в Сью было что-то более существенное и прочное, чем было в Джанет.
   Внезапно Сэм начал задаваться вопросом, хочет ли он жениться на Сью Рейни. Его разум играл с этой идеей. Он взял его с собой в постель, и он ходил с ним весь день в спешных поездках по офисам и магазинам. Пришедшая к нему мысль упорствовала, и он начал видеть ее в новом свете. Странные, полунеуклюжие движения ее рук и их выразительность, тонкая коричневая текстура ее щек, ясность и честность ее серых глаз, быстрое сочувствие и понимание его чувства к Джанет и тонкая лесть от мысли, что он понял, что она заинтересована в нем, - все эти мысли приходили и уходили в его голове, пока он просматривал колонки цифр и строил планы расширения бизнеса Оружейной компании. Бессознательно он начал делать ее частью своих планов на будущее.
   Позже Сэм обнаружил, что в течение нескольких дней после первого разговора мысль о браке между ними также посещала Сью. После разговора она пошла домой и целый час простояла перед зеркалом, изучая себя, и однажды рассказала Сэму, что в ту ночь, лежа в постели, она плакала, потому что ей никогда не удавалось пробудить в мужчине ту нотку нежности, которая была в его голос, когда он говорил с ней о Джанет.
   А через два месяца после первого разговора у них случился еще один. Сэм, который не позволил своему горю из-за потери Джанет или своим ночным попыткам заглушить его горе пьянством, чтобы сдержать большое движение вперед, которое, как он чувствовал, он входил в работу контор и магазинов, сидел один после полудня глубоко погрузился в стопку заводских смет. Рукава его рубашки были закатаны до локтей, обнажая белые мускулистые предплечья. Он был поглощен, поглощен простынями.
   - Я вмешался, - сказал голос над его головой.
   Быстро взглянув вверх, Сэм вскочил на ноги. "Она, должно быть, пробыла там несколько минут и смотрела на меня сверху вниз", - подумал он, и эта мысль вызвала у него трепет удовольствия.
   Ему пришло на ум содержание письма, которое он ей написал, и он подумал, не был ли он все-таки дураком и не были ли мысли о женитьбе на ней всего лишь причудой. "Возможно, когда мы дойдем до этого, это не будет привлекательно ни для нее, ни для меня", - решил он.
   - Я вмешалась, - снова начала она. "Я думал. Кое-что вы сказали - в письме и когда говорили о своей умершей подруге Джанет - кое-что о мужчинах, женщинах и работе. Вы можете их не помнить. Я... мне стало интересно. Я... ты социалист?
   - Думаю, нет, - ответил Сэм, задаваясь вопросом, что натолкнуло ее на эту мысль. "Ты?"
   Она засмеялась и покачала головой.
   - А ты что? она пришла. "Во что ты веришь? Мне интересно знать. Я подумал, что ваша записка - извините - я подумал, что это своего рода притворство.
   Сэм вздрогнул. Тень сомнения в искренности его деловой философии промелькнула у него в голове, сопровождаемая самодовольной фигурой Винди Макферсона. Он обошел стол и, прислонившись к нему, посмотрел на нее. Его секретарь вышел из комнаты, и они остались одни. Сэм рассмеялся.
   "В городе, где я вырос, был человек, который говорил, что я маленький крот, работающий под землей и занимающийся червями", - сказал он, а затем, махнув руками в сторону бумаг на столе, добавил: "Я бизнесмен. Разве этого недостаточно? Если бы вы могли вместе со мной просмотреть некоторые из этих смет, вы бы согласились, что они необходимы".
   Он повернулся и снова посмотрел на нее.
   "Что мне делать с убеждениями?" он спросил.
   "Ну, я думаю, они у вас есть - какие-то убеждения, - настаивала она, - они у вас должны быть. Вы добиваетесь цели. Вы бы слышали, как мужчины говорят о вас. Иногда в доме совсем дурачатся о том, какой ты замечательный парень и что ты здесь делаешь. Говорят, что ты ездишь все дальше и дальше. Что вами движет? Я хочу знать."
   На данный момент Сэм почти подозревал, что она втайне смеется над ним. Найдя ее вполне серьезной, он начал было отвечать, но затем остановился, рассматривая ее.
   Молчание между ними продолжалось и продолжалось. Часы на стене громко тикали.
   Сэм подошел к ней ближе и остановился, глядя вниз, в лицо, которое она медленно повернулась к нему.
   - Я хочу поговорить с тобой, - сказал он, и его голос сорвался. У него была иллюзия, будто рука схватила его за горло.
   В мгновение ока он твердо решил, что попытается жениться на ней. Ее интерес к мотивам его жизни стал своего рода полурешением, которое он принял. В один просветляющий момент во время продолжительного молчания между ними он увидел ее в новом свете. Чувство смутной близости, вызванное его мыслями о ней, превратилось в устойчивую веру в то, что она принадлежала ему, была частью его, и он был очарован ее манерами и ее личностью, стоящей здесь, как будто с подарком, данным ему. .
   А затем в его голову пришла сотня других мыслей, шумных мыслей, выходящих из потаенных частей его тела. Он начал думать, что она сможет проложить путь, по которому он хотел идти. Он думал о ее богатстве и о том, что оно будет значить для человека, жаждущего власти. И через эти мысли стреляли другие. Что-то в ней овладело им - что-то, что было и в Джанет. Ему было любопытно ее любопытство по поводу его убеждений, и он хотел расспросить ее о ее собственных убеждениях. Он не видел в ней вопиющей некомпетентности полковника Тома и считал, что она наполнена истиной, как глубокий источник наполнен чистой водой. Он верил, что она даст ему что-то, то, чего он желал всю свою жизнь. Старый мучительный голод, преследовавший его по ночам в детстве, вернулся, и он подумал, что из ее рук его можно будет утолить.
   "Я... я должен прочитать книгу о социализме", - сказал он неуверенно.
   Они снова стояли молча, она смотрела в пол, он мимо ее головы и в окно. Он не мог заставить себя снова заговорить о предполагаемом разговоре. Он по-мальчишески боялся, что она заметит дрожь в его голосе.
   Полковник Том вошел в комнату, охваченный идеей, которую Сэм поделился с ним во время обеда и которая, проникнув в его сознание, стала, по совершенно искреннему убеждению полковника, его собственной идеей. Это вмешательство принесло Сэму сильное чувство облегчения, и он начал говорить об идее полковника так, как будто она застала его врасплох.
   Сью, подойдя к окну, начала завязывать и развязывать шнур занавески. Когда Сэм, подняв глаза, посмотрел на нее, он поймал ее пристально наблюдающие за ним глаза, и она улыбнулась, продолжая смотреть на него прямо. Это его глаза оторвались первыми.
   С того дня разум Сэма пылал мыслями о Сью Рейни. Он сидел у себя в комнате или, зайдя в Грант-парк, стоял у озера, глядя на тихую, движущуюся воду, как он смотрел в те дни, когда впервые приехал в город. Он не мечтал обнять ее или поцеловать ее в губы; Вместо этого он с пылающим сердцем думал о жизни, прожитой с ней. Ему хотелось пройти рядом с ней по улицам, чтобы она внезапно вошла в дверь его кабинета, посмотрела ей в глаза и чтобы она расспросила его, как и она спрашивала, о его убеждениях и надеждах. Он подумал, что вечером ему хотелось бы пойти в свой дом и найти ее там, сидящей и ожидающей его. Вся прелесть его бесцельного, полураспутного образа жизни умерла в нем, и он поверил, что с нею он сможет начать жить полнее и совершеннее. С того момента, как он окончательно решил, что хочет, чтобы Сью стала его женой, Сэм перестал злоупотреблять алкоголем, ходить в свою комнату, гулять по улицам и паркам вместо того, чтобы искать своих старых товарищей по клубам и питейным заведениям. Иногда, пододвигая свою кровать к окну, выходящему на озеро, он раздевался сразу после ужина и, открыв окно, проводил полночи, наблюдая за огнями лодок далеко над водой и думая о ней. Он мог представить, как она ходит по комнате, ходит туда-сюда и время от времени приходит, чтобы зарыться рукой в его волосы и посмотреть на него сверху вниз, как это сделала Джанет, помогая своим разумным разговором и тихими способами наладить его жизнь для хорошей жизни. .
   А когда он заснул, лицо Сью Рейни посетило его сны. Однажды ночью он подумал, что она ослепла, и сидел в комнате с невидящими глазами, повторяя снова и снова, как сумасшедший: "Правда, правда, верни мне правду, чтобы я мог видеть", и он проснулся, больной от ужаса при мысли о выражение страдания, которое было на ее лице. Сэм никогда не мечтал о том, чтобы держать ее в своих объятиях или осыпать поцелуями ее губы и шею, как он мечтал о других женщинах, которые в прошлом завоевывали его расположение.
   Несмотря на то, что он так постоянно думал о ней и так уверенно строил свою мечту о жизни, которую он проведет с ней, прошли месяцы, прежде чем он увидел ее снова. Через полковника Тома он узнал, что она уехала с визитом на Восток, и усердно занялся своей работой, днем сосредоточившись на своих делах и только вечером позволяя себе погрузиться в мысли о ней. У него было такое чувство, что, хотя он ничего не сказал, она знала о его желании к ней и что ей нужно время, чтобы все обдумать. Несколько раз вечером он писал ей в своей комнате длинные письма, наполненные мелкими мальчишескими объяснениями своих мыслей и побуждений, письма, которые после написания тотчас уничтожал. Женщина с Вест-Сайда, с которой у него когда-то был роман, встретила его однажды на улице, фамильярно положила ему руку на плечо и на мгновение пробудила в нем старое желание. Оставив ее, он не вернулся в офис, а взял машину, направлявшуюся на юг, провел день, гуляя по Джексон-парку, наблюдая за детьми, играющими на траве, сидя на скамейках под деревьями, выходя из своего тела и его разум - настойчивый зов плоти, вернувшийся к нему.
   Затем вечером он внезапно увидел Сью, едущую на энергичной черной лошади по тропинке в верхнем конце парка. Это было как раз в начале серой ночи. Остановив коня, она села, глядя на него, и, подойдя к ней, он положил руку на уздечку.
   "Мы могли бы поговорить об этом", - сказал он.
   Она улыбнулась ему, и ее смуглые щеки начали краснеть.
   "Я думала об этом", - сказала она, и в ее глазах появился знакомый серьезный взгляд. - В конце концов, что нам сказать друг другу?
   Сэм пристально наблюдал за ней.
   "Мне есть что вам сказать", - объявил он. - То есть... ну... да, если дела обстоят так, как я надеюсь. Она слезла с лошади, и они вместе остановились на обочине тропы. Сэм никогда не забывал последовавшие за этим несколько минут молчания. Широкие просторы зеленого газона, игрок в гольф, устало бредущий к ним сквозь неясный свет, сумка на плече, дух физической усталости, с которым он шел, слегка наклонившись вперед, слабый, тихий шум волн, омывающих низкую пляж, и напряженное выжидательное выражение лица, которое она подняла к нему, произвели в его памяти впечатление, которое осталось с ним на всю жизнь. Ему казалось, что он достиг своего рода кульминации, отправной точки и что все смутные, призрачные неуверенности, которые в минуты раздумий мелькали в его сознании, должны были быть сметены каким-то действием, каким-то словом, из губы этой женщины. С порывом он осознал, как постоянно думал о ней и как сильно рассчитывал на то, что она согласится с его планами, и за этим осознанием последовал тошнотворный момент страха. Как мало он на самом деле знал о ней и о ее образе мыслей. Какая у него была уверенность, что она не рассмеяется, не прыгнет обратно на лошадь и не уедет? Он боялся, как никогда раньше. Его разум тупо искал способ начать. Выражения, которые он уловил и заметил на ее сильном, серьезном личике, когда достиг, но легкое любопытство к ней вернулось к нему в голову, и он отчаянно пытался построить на их основе мгновенное представление о ней. И затем, отвернувшись от нее, он прямо погрузился в свои мысли последних месяцев, как будто она разговаривала с полковником.
   "Я думал, что мы могли бы пожениться, ты и я", - сказал он и проклял себя за грубую резкость заявления.
   - Ты ведь успеваешь все сделать, не так ли? - ответила она, улыбаясь.
   "Почему ты должен был думать о чем-то подобном?"
   "Потому что я хочу жить с тобой", - сказал он; - Я разговаривал с полковником.
   - О том, чтобы жениться на мне? Казалось, она вот-вот начнет смеяться.
   Он поспешил дальше. "Нет, не это. Мы говорили о тебе. Я не мог оставить его одного. Он мог знать. Я продолжал заставлять его говорить. Я заставил его рассказать мне о твоих идеях. Я чувствовал, что должен это знать".
   Сэм посмотрел на нее.
   "Он считает ваши идеи абсурдными. Я не делаю. Они мне нравятся. Ты мне нравишься. Я думаю, что вы красивая. Я не знаю, люблю я тебя или нет, но уже несколько недель я думаю о тебе, цепляюсь за тебя и повторяю себе снова и снова: "Я хочу прожить свою жизнь со Сью Рейни". Я не ожидал, что пойду таким путем. Ты меня знаешь. Я скажу тебе то, чего ты не знаешь".
   "Сэм Макферсон, ты чудо, - сказала она, - и я не знаю, выйду ли я за тебя замуж в конце концов, но сейчас не могу сказать. Я хочу знать много вещей. Я хочу знать, готовы ли вы поверить в то, во что верю я, и жить ради того, чего хочу жить я".
   Лошадь, забеспокоившись, стала тянуть уздечку, и она резко заговорила с ним. Она погрузилась в описание человека, которого видела на лекционной площадке во время своего визита на Восток, и Сэм озадаченно посмотрел на нее.
   "Он был прекрасен", - сказала она. "Ему было за шестьдесят, но он выглядел как двадцатипятилетний мальчик, не телом, а ощущением юности, которое висело над ним. Он стоял перед разговаривающими людьми, тихий, способный и эффективный. Он был чист. Он жил чистым телом и разумом. Он был компаньоном и сотрудником Уильяма Морриса, а когда-то был шахтёром в Уэльсе, но у него было видение, и он жил ради него. Я не слышал, что он сказал, но продолжал думать: "Мне нужен такой человек".
   "Сможете ли вы принять мои убеждения и жить так, как я хочу?" она упорствовала.
   Сэм посмотрел на землю. Ему казалось, что он потеряет ее, что она не выйдет за него замуж.
   "Я не принимаю убеждения или цели в жизни слепо, - сказал он решительно, - но я хочу их. Каковы ваши убеждения? Я хочу знать. Я думаю, что у меня их нет. Когда я тянусь к ним, они исчезают. Мой разум меняется и меняется. Я хочу чего-то солидного. Мне нравятся твердые вещи. Я хочу тебя."
   "Когда мы сможем встретиться и все обстоятельно обсудить?"
   - Сейчас, - прямо ответил Сэм, какое-то выражение ее лица изменило всю его точку зрения. Внезапно показалось, что открылась дверь, впустив яркий свет в тьму его разума. Уверенность вернулась к нему. Он хотел нанести удар и продолжать наносить удары. Кровь хлынула по его телу, и мозг начал быстро работать. Он был уверен в конечном успехе.
   Взяв ее за руку и поведя коня, он пошел с ней по тропинке. Ее рука дрожала в его руке, и, словно отвечая на мысль в его голове, она взглянула на него и сказала:
   "Я ничем не отличаюсь от других женщин, хотя и не принимаю вашего предложения. Для меня это важный момент, возможно, самый важный момент в моей жизни. Я хочу, чтобы ты знал, что я чувствую это, хотя некоторых вещей я хочу больше, чем тебя или любого другого мужчину.
   В ее голосе слышались намеки на слезы, и у Сэма было ощущение, что женщина в ней хотела, чтобы он взял ее на руки, но что-то внутри него говорило ему подождать и помочь ей, ожидая. Как и она, он хотел чего-то большего, чем ощущение женщины в своих объятиях. Идеи проносились у него в голове; он думал, что она собирается подкинуть ему какую-то большую идею, чем он предполагал. Фигура старика, стоящего на платформе, молодого и красивого, которую она нарисовала ему, старая мальчишеская потребность в цели в жизни, мечты последних недель - все это было частью жгучего любопытства ему. Они были подобны голодным зверушкам, ожидающим, чтобы их накормили. "Мы должны иметь все это здесь и сейчас", - сказал он себе. "Я не должен позволять порыву чувств уносить меня, и я не должен позволять ей это делать.
   - Не думай, - сказал он, - что у меня нет к тебе нежности. Я наполнен этим. Но я хочу поговорить. Я хочу знать, во что, по-вашему, я должен верить и как вы хотите, чтобы я жил".
   Он почувствовал, как ее рука напряглась в его.
   "Независимо от того, стоим мы друг другу или нет", - добавила она.
   "Да", сказал он.
   А потом она начала говорить, рассказывая ему тихим ровным голосом, который что-то укрепил в нем, чего она хочет добиться от своей жизни. Ее идея заключалась в служении человечеству через детей. Она видела, как ее подруги, с которыми она ходила в школу, выросли и вышли замуж. У них было богатство и образование, прекрасные, хорошо тренированные тела, и они женились только для того, чтобы прожить жизнь, более полностью посвященную удовольствиям. Одна или две женщины, вышедшие замуж за бедняков, сделали это только для того, чтобы удовлетворить свою страсть, а после свадьбы присоединились к остальным в жадной погоне за удовольствиями.
   "Они вообще ничего не делают, - сказала она, - чтобы отплатить миру за то, что им дано: богатство, хорошо тренированные тела и дисциплинированные умы. Они идут по жизни день за днём и год за годом, тратя себя впустую, и в конце концов приходят лишь к ленивому, неряшливому тщеславию".
   Она все обдумала и попыталась спланировать себе жизнь с другими целями и хотела мужа, соответствующего ее представлениям.
   "Это не так уж и сложно, - сказала она. - Я могу найти мужчину, которого смогу контролировать и который будет верить так же, как верю я. Мои деньги дают мне эту власть. Но я хочу, чтобы он был настоящим мужчиной, способным человеком, человеком, который делает что-то для себя, человеком, приспособленным своей жизнью и своими достижениями, чтобы стать отцом детей, которые делают что-то. И поэтому я начал думать о тебе. У меня есть мужчины, которые приходят в дом, чтобы поговорить о тебе.
   Она опустила голову и засмеялась, как застенчивый мальчик.
   "Я знаю большую часть истории вашей ранней жизни в этом городке в Айове", - сказала она. "Я узнал историю твоей жизни и твоих достижений от человека, который тебя хорошо знал".
   Идея показалась Сэму удивительно простой и красивой. Казалось, это чрезвычайно прибавляло достоинства и благородства его чувствам к ней. Он остановился на тропинке и развернул ее лицом к себе. Они были одни в том конце парка. Мягкая тьма летней ночи окутала их. В траве у их ног громко пел сверчок. Он сделал движение, чтобы взять ее на руки.
   "Это чудесно", - сказал он.
   - Подожди, - потребовала она, кладя руку ему на плечо. "Это не так просто. Я богат. Вы способны, и в вас есть какая-то бессмертная энергия. Я хочу отдать и свое богатство, и ваши способности детям - нашим детям. Это будет нелегко для вас. Это значит отказаться от своих мечтаний о власти. Возможно, я потеряю смелость. Женщины делают это после того, как пришли двое или трое. Вам придется это предоставить. Тебе придется сделать из меня мать и продолжать делать из меня мать. Вам придется стать отцом нового типа, в котором есть что-то материнское. Вам придется быть терпеливым, прилежным и добрым. Вам придется думать об этих вещах по ночам вместо того, чтобы думать о своем собственном продвижении. Тебе придется жить целиком ради меня, потому что я буду их матерью, дающей мне твою силу, мужество и твой разумный взгляд на вещи. А потом, когда они придут, вам придется давать им все это изо дня в день тысячью маленьких способов".
   Сэм взял ее на руки, и впервые на его памяти на глазах у него выступили горячие слезы.
   Лошадь, оставленная без присмотра, развернулась, вскинула голову и побежала по тропинке. Они отпустили его и пошли за ним рука об руку, как двое счастливых детей. У входа в парк к нему подошли в сопровождении сотрудника парковой милиции. Она села на лошадь, а Сэм стоял рядом с ней и смотрел вверх.
   "Я сообщу полковнику утром", - сказал он.
   "Что он скажет?" - пробормотала она задумчиво.
   - Чертовски неблагодарный, - передразнил Сэм буйный горловой тон полковника.
   Она засмеялась и взяла поводья. Сэм положил на нее руку.
   "Как скоро?" он спросил.
   Она опустила голову рядом с ним.
   - Мы не будем терять времени даром, - сказала она, краснея.
   А потом, в присутствии полицейского, на улице у входа в парк, среди прохожих, Сэм впервые поцеловал губы Сью Рейни.
   После того, как она уехала, Сэм пошел. У него не было ощущения течения времени, он бродил по улицам, перестраивая и корректируя свои взгляды на жизнь. То, что она сказала, пробудило в нем все остатки дремлющего благородства. Ему казалось, что он завладел тем, чего бессознательно искал всю свою жизнь. Его мечты о контроле над "Рейни Армс Компани" и другие важные дела, которые он планировал в бизнесе, казались в свете их разговоров ерундой и тщеславием. "Я буду жить ради этого! Я буду жить ради этого!" - повторял он себе снова и снова. Ему казалось, что он видит маленькие белые существа, лежащие на руках Сью, и его новая любовь к ней и к тому, чего они должны были достичь вместе, пронзила его и ранила его так, что ему хотелось кричать на темных улицах. Он посмотрел на небо, увидел звезды и подумал, что они смотрят вниз на двух новых и славных существ, живущих на земле.
   На углу он повернул и вышел на тихую жилую улицу, где каркасные дома стояли посреди маленьких зеленых лужаек, и к нему вернулись мысли о детстве в городе Айова. А затем его мысли двинулись дальше, он вспомнил ночи в городе, когда он ускользал в объятия женщин. Горячий стыд горел на его щеках, а глаза горели.
   "Надо пойти к ней, надо пойти к ней в ее дом, сейчас же, сегодня вечером, и рассказать ей все это, и умолить ее простить меня", - думал он.
   И тут его поразила абсурдность такого курса, и он громко рассмеялся.
   "Оно меня очищает! это очищает меня!" сказал он себе.
   Он вспомнил мужчин, которые сидели у плиты в продуктовом магазине Уайлдмана, когда он был мальчиком, и истории, которые они иногда рассказывали. Он вспомнил, как мальчиком в городе бежал по людным улицам, спасаясь от ужаса похоти. Он начал понимать, насколько искаженным, каким странным образом извращенным было все его отношение к женщинам и сексу. "Секс - это решение, а не угроза, это прекрасно", - сказал он себе, не до конца понимая значения слова, сорвавшегося с его губ.
   Когда, наконец, он свернул на Мичиган-авеню и направился к своей квартире, поздняя луна уже всходила на небо, а часы в одном из спящих домов били три.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА VI
  
   О НЭ ВЕЧЕР , ШЕСТОЙ Через несколько недель после разговора в сгущающейся темноте в Джексон-парке Сью Рейни и Сэм Макферсон сидели на палубе парохода по озеру Мичиган, наблюдая, как вдали мерцают огни Чикаго. В тот день они поженились в большом доме полковника Тома на южной стороне; и теперь они сидели на палубе лодки, унесенные во тьму, поклявшиеся материнству и отцовству, более или менее боясь друг друга. Они сидели молча, глядя на мигающие огни и слушая тихие голоса своих попутчиков, тоже сидящих в креслах вдоль палубы или неторопливо прогуливающихся, и под плеск воды по бортам лодки, жаждущие сломайте небольшую сдержанность, возникшую между ними во время торжественной церемонии бракосочетания.
   В голове Сэма всплыла картина. Он увидел Сью, всю в белом, сияющую и чудесную, идущую к нему по широкой лестнице, к нему, газетчику из Кэкстона, контрабандисту дичи, хулигану, жадному добытчику денег. Все эти шесть недель он ждал этого часа, когда сможет сесть рядом с маленькой фигуркой в сером, получая от нее помощь, которую он хотел в переустройстве своей жизни. Не имея возможности говорить так, как он думал, он все же чувствовал себя уверенно и легко на душе. В тот момент, когда она спустилась по лестнице, его наполовину охватило чувство сильного стыда, возвращение того стыда, который охватывал его в ту ночь, когда она дала слово, и он час за часом шел по улицам. . Ему казалось, что из стоящих вокруг гостей должен был раздаться голос: "Стой! Не продолжайте! Позвольте мне рассказать вам об этом парне - об этом Макферсоне! А потом он увидел, как она держит под руку самодовольного, претенциозного полковника Тома, и взял ее за руку, чтобы стать с ней одним целым, двумя любопытными, лихорадочными, странно разными людьми, давшими обет во имя своего Бога, с Вокруг них росли цветы, и на них смотрели люди.
   Когда на следующее утро после того вечера в Джексон-парке Сэм отправился к полковнику Тому, произошла сцена. Старый оружейник бушевал, ревел и запрещал, стуча кулаком по столу. Когда Сэм оставался хладнокровным и не впечатленным, он вылетел из комнаты, хлопнув дверью и крича: "Выскочка! Проклятый выскочка!" и Сэм, улыбаясь, вернулся к своему столу, слегка разочарованный. "Я сказал Сью, что он скажет "Неблагодарный", - подумал он, - я теряю умение угадывать, что он сделает и скажет".
   Ярость полковника длилась недолго. В течение недели он хвастался Сэмом перед случайными посетителями как "лучшим бизнесменом в Америке", и, несмотря на данное торжественное обещание, Сью рассказывала новости о приближающейся свадьбе каждому журналисту, которого он знал. Сэм подозревал его в том, что он тайно звонил по телефону тем газетам, представители которых не вышли на его след.
   За шесть недель ожидания между Сью и Сэмом было мало занятий любовью. Вместо этого они разговаривали или, отправляясь за город или в парки, гуляли под деревьями, охваченные странной жгучей страстью ожидания. Идея, которую она подала ему в парке, выросла в мозгу Сэма. Жить для молодых вещей, которые вскоре появятся у них, быть простыми, прямыми и естественными, как деревья или полевые звери, а затем иметь природную честность такой жизни, освещенную и облагороженную взаимным разумом. целью сделать своих детей чем-то прекраснее и лучше, чем все, что есть в Природе, путем разумного использования своих собственных хороших умов и тел. В магазинах и на улицах спешащие мужчины и женщины приобрели для него новое значение. Он задавался вопросом, какая тайная великая цель может быть в их жизни, и с легким подпрыгиванием сердца прочитал газетное сообщение о помолвке или браке. Он смотрел на девушек и женщин, работающих над пишущими машинками в офисе, вопросительными глазами, спрашивая себя, почему они не стремятся к браку открыто и решительно, и видел в здоровой одинокой женщине пустой материал, машину для создание здоровой новой жизни, простаивающей и неиспользуемой в великой мастерской Вселенной. "Брак - это порт, начало, отправная точка, из которой мужчины и женщины отправляются в настоящее жизненное путешествие", - сказал он Сью однажды вечером, когда они гуляли в парке. "Все, что происходит до этого, - это всего лишь подготовка, строительство. Боли и триумфы всех неженатых людей - всего лишь добрые дубовые доски, которые прибивают на место, чтобы сделать судно пригодным для настоящего путешествия". Или, опять же, однажды ночью, когда они плыли в лодке по лагуне в парке и вокруг них в темноте слышался плеск весел в воде, крики возбужденных девушек и звуки зовущих голосов, он позволил Лодка подплыла к берегу маленького острова и подкралась к лодке, чтобы опуститься на колени, положить голову ей на колени и прошептать: "Меня охватывает не любовь женщины, Сью, а любовь к жизни. Мне удалось заглянуть в великую тайну. Это - вот почему мы здесь - это оправдывает нас".
   Теперь, когда она сидела рядом с ним, прижав плечо к его собственному, унесенная вместе с ним во тьму и уединение, личная сторона его любви к ней пронзила Сэма, как пламя, и, повернувшись, он притянул ее голову к себе на плечо.
   - Пока нет, Сэм, - прошептала она, - не сейчас, когда эти сотни людей спят, пьют, думают и занимаются своими делами почти в пределах досягаемости наших рук.
   Они встали и пошли по покачивающейся палубе. С севера их звал чистый ветер, звезды смотрели на них, и во тьме на носу лодки они расстались на ночь молча, потеряв дар речи от счастья и с дорогой, невысказанной тайной между ними.
   На рассвете они приземлились в маленьком громоздком городке, куда раньше ушли лодка, одеяла и походное снаряжение. Река текла из леса, минуя город, проходя под мостом и вращая колесо лесопилки, стоявшей на берегу реки, обращенной к озеру. Чистый сладкий запах свежесрубленных бревен, пение пил, рев воды, обрушивающейся на плотину, крики лесорубов в синих рубашках, работающих среди плавающих бревен над плотиной, наполняли утренний воздух, и над песней пил пела другая песня, запыхавшаяся песня ожидания, песня любви и жизни, поющая в сердцах мужа и жены.
   В маленькой грубо построенной гостинице для лесорубов они завтракали в номере с видом на реку. Хозяйка гостиницы, крупная краснолицая женщина в чистом ситцевом платье, ждала их и, подав завтрак, вышла из номера, добродушно ухмыляясь и закрывая за собой дверь. Через открытое окно они смотрели на холодную и быстро текущую реку и на веснушчатого мальчика, который нес свертки, завернутые в одеяла, и помещал их в длинное каноэ, привязанное к маленькой пристани рядом с отелем. Они ели и сидели, глядя друг на друга, как два странных мальчика, и ничего не говорили. Сэм ел мало. Сердце его колотилось в груди.
   На реке он погрузил весло глубоко в воду, плывя против течения. За шесть недель ожидания в Чикаго она научила его основам искусства гребли на каноэ, и теперь, когда он стрелял в каноэ под мостом и вокруг излучины реки, скрываясь из виду города, в его душе казалось сверхчеловеческая сила. руки и спина. Перед ним на носу лодки сидела Сью, ее прямая мускулистая спинка снова сгибалась и выпрямлялась. Рядом с ним возвышались высокие холмы, поросшие соснами, а у подножия холмов вдоль берега лежали груды обрубленных бревен.
   На закате они высадились на небольшом расчищенном месте у подножия холма и на вершине холма, где дул ветер, разбили свой первый лагерь. Сэм принес ветки и расстелил их, сплел, как перья, в крыльях птицы и понес одеяла на холм, в то время как Сью, у подножия, возле перевернутой лодки, разожгла костер и приготовила первую приготовленную еду на открытом воздухе. В тусклом свете Сью достала винтовку и дала Сэму первый урок меткой стрельбы, но из-за его неловкости этот урок превратился в полушутку. И тогда, в мягкой тишине молодой ночи, когда на небе появились первые звезды и чистый холодный ветер дул им в лица, они рука об руку пошли вверх по холму под деревьями туда, где катились верхушки деревьев и раскинулись перед их глазами, как бурные воды великого моря, и они легли вместе для своих первых долгих нежных объятий.
   Есть особое удовольствие получить первые знакомства с природой в компании женщины, которую любит мужчина, и то, что эта женщина - эксперт, с острым аппетитом к жизни, добавляет остроты и пикантности этому опыту. В свое занятое стремлением и поиском никеля детство в городе, окруженном жаркими кукурузными полями, и в юности, полной интриги и жажды денег в городе, Сэм не думал об отпуске и местах отдыха. Он гулял по проселочным дорогам с Джоном Телфером и Мэри Андервуд, слушая их разговоры, впитывая их идеи, слепой и глухой к маленькой жизни в траве, в лиственных ветвях деревьев и в воздухе вокруг него. В клубах, гостиницах и барах города он слышал, как люди говорили о жизни на открытом воздухе, и говорил себе: "Когда придет мое время, я попробую все это".
   И теперь он вкусил их, лежа на спине на траве вдоль реки, плывя по тихим боковым ручьям в лунном свете, слушая ночные крики птиц или наблюдая за полетом испуганных диких существ, толкая каноэ в воду. тихие глубины великого леса вокруг них.
   Ночью, под маленькой палаткой, которую они принесли, или под одеялами под звездами, он спал чутко, часто просыпаясь, чтобы посмотреть на Сью, лежащую рядом с ним. Возможно, ветер сбросил прядь волос ей на лицо, и ее дыхание играло с ней, бросая ее куда-то; может быть, только спокойствие ее выразительного личика очаровало и удержало его, так что он неохотно снова заснул, думая, что мог бы с удовольствием смотреть на нее всю ночь.
   Для Сью дни также прошли легко. Она также проснулась ночью и лежала, глядя на спящего рядом с ней мужчину, и однажды она сказала Сэму, что, когда он проснулся, она притворилась спящей, боясь лишить его удовольствия, которое, как она знала, эти тайные любовные эпизоды доставляли им обоим.
   Они были не одни в этом северном лесу. Повсюду вдоль рек и на берегах маленьких озер они находили людей, для Сэма людей нового типа, которые бросили все обычные вещи жизни и убежали в леса и ручьи, чтобы провести долгие счастливые месяцы под открытым небом. Он с удивлением обнаружил, что эти авантюристы были людьми со скромным состоянием, мелкими промышленниками, квалифицированными рабочими и розничными торговцами. Один из тех, с кем он разговаривал, был бакалейщиком из городка в Огайо, и когда Сэм спросил его, не поставит ли приезд в лес с семьей на восьминедельное пребывание под угрозу успех его бизнеса, он согласился с Сэмом, что это так. кивает головой и смеется.
   "Но если бы я не оставил это место, было бы гораздо больше опасности, - сказал он, - опасность того, что мои мальчики вырастут мужчинами, а я не смогу с ними по-настоящему развлечься".
   Среди всех людей, которых они встречали, Сью проходила с какой-то счастливой свободой, которая смущала Сэма, поскольку у него сформировалась привычка думать о ней всегда как о человеке, замкнутом в себе. Многих из людей, которых они видели, она знала, и он пришел к выводу, что она выбрала это место для их занятий любовью, потому что восхищалась и высоко ценила жизнь этих людей на открытом воздухе и хотела, чтобы ее любовник был в чем-то похожи на них. Из уединенных лесов, на берегах маленьких озер, они звали ее, когда она проходила, требуя, чтобы она вышла на берег и показала своему мужу, и она сидела среди них, говоря о других временах года и о набегах лесорубов. в их раю. "Бернемы были в этом году на берегу озера Грант, два школьных учителя из Питтсбурга должны были приехать в начале августа, мужчина из Детройта с искалеченным сыном строил хижину на берегу реки Боун".
   Сэм молча сидел среди них, постоянно возобновляя свое восхищение чудом прошлой жизни Сью. Она, дочь полковника Тома, женщина сама по себе богатая, нашла себе друзей среди этих людей; она, которую молодые люди Чикаго считали загадкой, все эти годы тайно была компаньоном и единомышленником этих отдыхающих у озер.
   В течение шести недель они вели странствующую, кочевую жизнь в этой полудикой стране, для Сью - шесть недель нежных занятий любовью и выражения каждой мысли и порыва ее прекрасной натуры, для Сэма - шесть недель адаптации и свободы, в течение которых он научился управлять лодкой, стрелять и проникнуться прекрасным вкусом этой жизни в свое существо.
   И вот однажды утром они снова пришли в небольшой лесной городок в устье реки и сели на причале в ожидании парохода из Чикаго. Они снова были связаны с миром и с той совместной жизнью, которая была основой их брака и которая должна была стать концом и целью их двух жизней.
   Если жизнь Сэма с детства была в целом бесплодной и лишенной многих приятных вещей, то его жизнь в течение следующего года была поразительно полной и завершенной. В офисе он перестал быть напористым выскочкой, нарушающим традиции, и стал сыном полковника Тома, избирателем крупных пакетов акций Сью, практичным, направляющим главой и гением судеб компании. Лояльность Джека Принса была вознаграждена, а масштабная рекламная кампания сделала имя и достоинства продукции Rainey Arms Company известными всем читающим американцам. Дула винтовок, револьверов и дробовиков Рейни-Уиттакера угрожающе смотрели на человека со страниц великих популярных журналов, охотники в коричневых мехах совершали смелые поступки на глазах, стоя на коленях на заснеженных скалах, готовясь ускорить крылатую смерть, чтобы ждут горные овцы; Огромные медведи с открытой пастью бросились вниз из-за шрифтов в верхней части страниц и, казалось, собирались сожрать хладнокровных и расчетливых спортсменов, которые стояли неустрашимо, ставя на место свои верные винтовки Рейни-Уиттекера, а президенты, исследователи и техасские артиллеристы громко провозглашали заслуги Рейни-Уиттакерс перед миром покупателей оружия. Для Сэма и полковника Тома это было время больших дивидендов, механического прогресса и удовлетворения.
   Сэм усердно работал в конторах и магазинах, но сохранял в себе запас сил и решимости, который мог бы пойти на работу. Вместе со Сью он занимался гольфом и утренними прогулками верхом, а со Сью он сидел долгими вечерами, читая вслух, впитывая ее идеи и убеждения. Иногда целыми днями они были как двое детей, отправлявшихся вместе гулять по проселочным дорогам и ночевать в деревенских гостиницах. На этих прогулках они шли рука об руку или, подшучивая друг над другом, мчались вниз по длинным холмам и, запыхавшись, лежали, задыхаясь, в траве у обочины.
   Ближе к концу первого года обучения она рассказала ему однажды вечером об осуществлении их надежд, и они просидели весь вечер одни у огня в ее комнате, наполненные белым чудом этого света, возобновляя друг другу все прекрасные клятвы своих клятв. первые дни занятий любовью.
   Сэму так и не удалось воссоздать атмосферу тех дней. Счастье - вещь настолько расплывчатая, настолько неопределенная, настолько зависящая от тысячи маленьких поворотов событий дня, что оно посещает только самых удачливых и в редкие промежутки времени, но Сэм думал, что они со Сью постоянно соприкасались с почти идеальным счастьем в течение этого дня. время. Были недели и даже месяцы их первого года совместной жизни, которые впоследствии полностью вылетели из памяти Сэма, оставив лишь ощущение полноты и благополучия. Возможно, он мог вспомнить зимнюю прогулку при лунном свете у замерзшего озера или посетителя, который сидел и разговаривал весь вечер у костра. Но в конце ему пришлось вернуться к тому: что что-то целый день пело в его сердце, и что воздух был вкуснее, звезды сияли ярче, и ветер, и дождь, и град на оконных стеклах пели слаще. в его ушах. Он и женщина, жившая с ним, обладали богатством, положением и бесконечной радостью присутствия и личности друг друга, и великая идея горела, как лампа в окне в конце дороги, по которой они путешествовали.
   Тем временем в мире вокруг него происходили и уходили события. Был избран президент, на серых волков из городского совета Чикаго начали охоту, а в его собственном городе процветал сильный конкурент его компании. В другие дни он бы напал на этого соперника, сражаясь, планируя и работая над его уничтожением. Теперь он сидел у ног Сью, мечтая и разговаривая с ней о выводке, который под их опекой должен вырасти в замечательных надежных мужчин и женщин. Когда Льюис, талантливый менеджер по продажам компании Edwards Arms, получил бизнес от спекулянта из Канзас-Сити, он улыбнулся, написал острое письмо своему человеку на этой территории и отправился поиграть в гольф со Сью. Он целиком и полностью принял концепцию жизни Сью. "У нас есть богатство на любой случай, - сказал он себе, - и мы проживем свою жизнь, служа человечеству через детей, которые вскоре появятся в нашем доме".
   После их свадьбы Сэм обнаружил, что Сью, несмотря на всю ее кажущуюся холодность и безразличие, имела в Чикаго, как и в северных лесах, свой собственный небольшой круг мужчин и женщин. С некоторыми из этих людей Сэм познакомился во время помолвки, и теперь они стали постепенно приходить в дом на вечера с Макферсонами. Иногда их собиралось несколько человек на тихий ужин, за которым было много хороших разговоров, после чего Сью и Сэм сидели полночи, продолжая какую-то мысль, принесенную им. Среди пришедших к ним людей Сэм сиял великолепно. Каким-то необъяснимым образом он думал, что они оказали ему услугу, и эта мысль чрезвычайно льстила ему. Профессор колледжа, блестяще выступивший в течение вечера, обратился к Сэму за одобрением его выводов, автор рассказов о ковбойской жизни попросил его помочь ему преодолеть затруднения на фондовом рынке, а высокий черноволосый художник заплатил ему редкую сумму денег. комплимент за повторение одного из замечаний Сэма как своего собственного. Как будто, несмотря на их разговоры, они считали его самым одаренным из всех, и какое-то время он был озадачен их отношением. Джек Принс пришел, посидел на одном из званых обедов и объяснил.
   "У вас есть то, что они хотят и не могут получить - деньги", - сказал он.
   После вечера, когда Сью сообщила ему замечательную новость, они устроили ужин. Это было своего рода приветственной вечеринкой для пришедшего гостя, и, пока люди за столом ели и разговаривали, Сью и Сэм, с противоположных концов стола, высоко подняли свои бокалы и, глядя друг другу в глаза, отпили стаканы. здоровья тому, кто должен был прийти, первому из великой семьи, семьи, которой предстояло прожить две жизни ради своего успеха.
   За столом сидел полковник Том в широкой белой рубашке, с белой острой бородой и высокопарной речью; Рядом со Сью сидел Джек Принс, останавливаясь в своем открытом восхищении Сью, чтобы бросить взгляд на красивую девушку из Нью-Йорка, сидевшую на конце стола от Сэма, или проткнуть, вспышкой своего краткого здравого смысла, какой-нибудь воздушный шар теории, запущенный Уильямсом. из Университета, сидевшего по другую сторону от Сью; художник, который надеялся получить заказ на картину "Полковника Тома", сидел напротив него и оплакивал вымирание прекрасных старых американских семей; а маленький немецкий ученый с серьезным лицом сидел рядом с полковником Томом и улыбался, пока художник говорил. Этот человек, как показалось Сэму, смеялся над ними обоими, а возможно, и над всеми ними. Он не возражал. Он посмотрел на ученого и на лица других людей за столом, а затем на Сью. Он видел, как она руководила и вела беседу; он видел игру мускулов на ее сильной шее и тонкую твердость ее прямого маленького тела, и глаза его увлажнились, и комок подступил к горлу при мысли о тайне, которая лежала между ними.
   А потом его мысли вернулись к другой ночи в Кэкстоне, когда он впервые сидел и ел среди незнакомых людей за столом Фридома Смита. Он снова увидел девочку-сорванцу, крепкого мальчика и фонарь, покачивающийся в руке Свободы в тесной маленькой конюшне; он видел абсурдного маляра, пытавшегося трубить в рожок на улице; и мать, разговаривающая со своим мальчиком-смертью летним вечером; толстый бригадир, записывающий на стенах своей комнаты записи о своей любви, узколицый комиссионер, потирающий руки перед группой греческих торгашей, а потом этот - этот дом с его безопасностью и тайной высокой целью, и он сидит там во главе всего этого. Ему, как и романисту, казалось, что следует восхищаться и склонять голову перед романтикой судьбы. Он считал свое положение, свою жену, свою страну, свой конец жизни, если правильно смотреть на него, самой вершиной жизни на земле, и ему в своей гордости казалось, что он в каком-то смысле хозяин и творец всего этого. .
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА VII
  
   Л АТЕ ОДИН ВЕЧЕР , через несколько недель после того, как Макферсоны устроили званый обед в честь будущего приезда первого члена великой семьи, они вместе спустились по ступенькам северного дома к ожидавшей их карете. Сэм подумал, что они провели восхитительный вечер. Гроуверы были людьми, дружбой которых он особенно гордился, и с тех пор, как он женился на Сью, он часто брал ее на вечера в дом почтенного хирурга. Доктор Гроувер был ученым, выдающимся человеком в медицинском мире, а также быстрым и увлекательным собеседником и мыслителем по любому вопросу, который вызывал у него интерес. Определенный юношеский энтузиазм в его взглядах на жизнь привлек к нему преданность Сью, которая после знакомства с ним через Сэма считала его заметным дополнением к своей маленькой группе друзей. Его жена, седовласая, пухлая маленькая женщина, хотя и несколько застенчивая, на самом деле была его интеллектуальным равным и товарищем, и Сью в спокойной обстановке взяла ее за образец в своих собственных усилиях по достижению полной женственности.
   Весь вечер, проведенный в быстром обмене мнениями и идеями между двумя мужчинами, Сью сидела молча. Однажды, взглянув на нее, Сэм подумал, что его удивил раздраженный взгляд в ее глазах, и он был озадачен этим. В течение оставшегося вечера ее глаза отказывались встречаться с его глазами и вместо этого она смотрела в пол, и ее щеки залил румянец.
   У двери кареты Фрэнк, кучер Сью, наступил на подол ее платья и разорвал его. Слеза была незначительной, инцидент, который Сэм считал совершенно неизбежным, и вызванный как кратковременной неуклюжестью со стороны Сью, так и неловкостью Фрэнка. Этот человек на протяжении многих лет был верным слугой и преданным поклонником Сью.
   Сэм рассмеялся и, взяв Сью за руку, начал помогать ей войти в дверь кареты.
   "Слишком много одежды для спортсмена", - бессмысленно сказал он.
   В мгновение ока Сью повернулась и посмотрела на кучера.
   - Неуклюжая скотина, - сказала она сквозь зубы.
   Сэм стоял на тротуаре, онемевший от изумления, когда Фрэнк повернулся и поднялся на свое место, не дожидаясь, пока закроется дверь кареты. Он почувствовал то же, что мог бы почувствовать, если бы мальчиком услышал ругательства из уст матери. Взгляд Сью, когда она обратила их на Фрэнка, поразил его, как удар, и в одно мгновение все его тщательно выстроенное представление о ней и ее характере было поколеблено. Ему захотелось захлопнуть за ней дверь кареты и пойти домой.
   Домой они ехали молча, у Сэма было такое ощущение, словно он ехал рядом с новым и странным существом. В свете проходящих уличных фонарей он мог видеть ее лицо, вытянутое прямо вперед, и ее глаза, каменно глядящие на занавеску впереди. Он не хотел упрекать ее; ему хотелось схватить ее за руку и потрясти. "Я хотел бы взять кнут, стоявший перед сиденьем Фрэнка, и хорошенько избить ее", - сказал он себе.
   У дома Сью выскочила из кареты и, пробежав мимо него в дверь, закрыла ее за собой. Фрэнк поехал в сторону конюшни, и когда Сэм вошел в дом, он обнаружил Сью, стоящую на полпути вверх по лестнице, ведущей в свою комнату, и ожидающую его.
   - Я полагаю, вы не знаете, что весь вечер открыто оскорбляли меня, - воскликнула она. - Ваши отвратительные разговоры там, у Гроуверсов, - это было невыносимо, - кто эти женщины? Зачем выставлять напоказ свою прошлую жизнь передо мной?"
   Сэм ничего не сказал. Он стоял у подножия лестницы и смотрел на нее, а затем, обернувшись, как раз в тот момент, когда она, взбегая по лестнице, захлопнула дверь своей комнаты, вошел в библиотеку. В камине горели дрова, он сел и закурил трубку. Он не пытался все обдумать. Он чувствовал, что оказался перед лицом лжи и что Сью, которая жила в его уме и в его привязанностях, больше не существует, что на ее месте была другая женщина, эта женщина, которая оскорбила свою собственную служанку и извратила и исказил смысл его разговора в течение вечера.
   Сидя у огня, наполняя и снова набивая трубку, Сэм тщательно просматривал каждое слово, жест и происшествие вечера в Гроуверсах и не мог уловить ни одной части из них, которая, по его мнению, могла бы, по справедливости, послужить оправданием для вспышки гнева. В верхней части дома он слышал, как Сью беспокойно двигалась, и испытывал удовлетворение от мысли, что ее разум наказывает ее за столь странный припадок. Он и Гроувер, возможно, были несколько увлечены, сказал он себе; они говорили о браке и его значении, и оба несколько горячо высказались против идеи, что потеря девственности женщиной в каком-либо смысле является препятствием для честного брака, но он не сказал ничего, что, по его мнению, могло быть превращено в оскорбление Сью или миссис Гровер. Он нашел разговор довольно хорошим и ясно обдуманным, и вышел из дома веселый и втайне прихорашивающийся мыслью, что он говорил необыкновенно сильно и хорошо. В любом случае то, что было сказано, уже было сказано раньше в присутствии Сью, и он подумал, что помнит, как в прошлом она с энтузиазмом выражала подобные идеи.
   Час за часом он сидел в кресле перед угасающим огнем. Он задремал, и его трубка выпала из его руки и упала на каменный очаг. В нем чувствовалось какое-то тупое страдание и гнев, поскольку он снова и снова без конца прокручивал в уме события вечера.
   "Что заставило ее думать, что она может сделать это со мной?" он продолжал спрашивать себя.
   Он вспомнил некоторые странные молчания и суровые взгляды ее глаз в течение последних недель, молчания и взгляды, которые в свете событий вечера приобрели смысл.
   "У нее вспыльчивый характер, зверский характер. Почему бы ей не поговорить прямо и не рассказать мне об этом?" - спросил он себя.
   Часы пробили три, когда дверь библиотеки тихо открылась, и в комнату вошла Сью, одетая в халат, сквозь который отчетливо виднелись новые округлости ее гибкой маленькой фигурки. Она подбежала к нему и, опустив голову ему на колени, горько заплакала.
   "О, Сэм!" она сказала: "Мне кажется, я схожу с ума. Я ненавидел тебя так, как не ненавидел с тех пор, как был злым ребенком. То, что я годами пытался подавить в себе, вернулось. Я ненавижу себя и ребенка. Несколько дней я боролся с этим чувством внутри себя, а теперь оно вышло наружу, и, возможно, ты начал меня ненавидеть. Сможешь ли ты полюбить меня снова? Забудете ли вы когда-нибудь всю подлость и дешевизну этого? Ты и бедный невинный Фрэнк... Ох, Сэм, дьявол был во мне!"
   Нагнувшись, Сэм взял ее на руки и прижал к себе, как ребенка. Ему вспомнилась история о капризах женщин в такие времена, которую он слышал, и она стала светом, озаряющим тьму его разума.
   "Теперь я понимаю", - сказал он. "Это часть бремени, которое вы несете за нас обоих".
   В течение нескольких недель после вспышки у дверей кареты события в доме Макферсонов шли гладко. Однажды, когда он стоял у дверей конюшни, Фрэнк обогнул угол дома и, застенчиво выглянув из-под кепки, сказал Сэму: "Я понимаю насчет хозяйки. Это рождение ребенка. У нас дома их было четыре, - и Сэм, кивнув головой, повернулся и начал быстро рассказывать о своих планах заменить экипажи автомобилями.
   Но в доме, несмотря на то, что вопрос об уродстве Сью у Гроверсов прояснился, в отношениях между ними произошла незначительная перемена. Хотя они вместе столкнулись с первым событием, которое должно было стать остановкой в великом путешествии их жизни, они не встретили его с тем же взаимопониманием и доброжелательной терпимостью, с которой они столкнулись с меньшими событиями в прошлом. прошлое - разногласия по поводу способа стрельбы по порогу в реке или развлечения нежелательного гостя. Склонность к вспышкам гнева ослабляет и расстраивает все нити жизни. Мелодия не будет проигрываться сама по себе. Стоишь, ожидая диссонанса, напряженный, упускающий гармонии. Так было и с Сэмом. Он начал чувствовать, что должен контролировать свой язык, и что вещи, о которых они говорили с большой свободой шесть месяцев назад, теперь раздражали и раздражали его жену, когда выносились на послеобеденную дискуссию. Сэму, который за время своей жизни со Сью познал радость свободного, открытого разговора на любую тему, пришедшую ему на ум, и чей врожденный интерес к жизни и к мотивам мужчин и женщин расцвел в большом досуге и независимости. в прошлом году это была попытка. Это было, подумал он, похоже на попытку поддерживать свободное и открытое общение с членами ортодоксальной семьи, и он впал в привычку к длительному молчанию, привычку, которую позже, как он обнаружил, однажды сформировавшись, невероятно трудно сломать.
   Однажды в офисе возникла ситуация, которая, казалось, требовала присутствия Сэма в Бостоне в определенный день. В течение нескольких месяцев он вел торговую войну с некоторыми из своих восточных промышленников, и, по его мнению, появилась возможность урегулировать проблему выгодным для него способом. Он хотел разобраться с этим вопросом сам и пошел домой, чтобы все объяснить Сью. Это был конец дня, когда не произошло ничего, что могло бы ее рассердить, и она согласилась с ним, что ему не следует принуждать доверить столь важное дело другому.
   "Я не ребенок, Сэм. Я позабочусь о себе", - сказала она, смеясь.
   Сэм телеграфировал своему мужчине из Нью-Йорка с просьбой организовать встречу в Бостоне и взял книгу, чтобы провести вечер, читая ей вслух.
   А потом, придя на следующий вечер домой, он застал ее в слезах, а когда он попытался отшутить ее страхи, она впала в черный припадок гнева и выбежала из комнаты.
   Сэм подошел к телефону и позвонил своему человеку из Нью-Йорка, думая проинструктировать его относительно конференции в Бостоне и отказаться от собственных планов на поездку. Когда он позвонил своему человеку, Сью, стоявшая за дверью, ворвалась внутрь и положила руку на трубку телефона.
   "Сэм! Сэм!" воскликнула она. "Не отказывайтесь от поездки! Ругайте меня! Бить меня! Делайте что угодно, но не позволяйте мне продолжать выставлять себя дураком и разрушать ваше душевное спокойствие! Я буду несчастен, если ты останешься дома из-за того, что я сказал!"
   По телефону послышался настойчивый голос Центральной, и, отложив руку, Сэм заговорил со своим человеком, оставив помолвку в силе и изложив некоторые детали конференции, ответив на необходимость звонка.
   Сью снова раскаялась, и снова, после ее слез, они сидели перед огнем до прихода его поезда, разговаривая, как влюбленные.
   Утром в Буффало пришла от нее телеграмма.
   "Вернись. Отпусти бизнес. Не могу этого вынести", - телеграфировала она.
   Пока он сидел и читал телеграмму, носильщик принес еще одну.
   "Пожалуйста, Сэм, не обращай внимания на мои телеграммы. Я в порядке и только наполовину дурак".
   Сэм был раздражен. "Это нарочитая мелочность и слабость", - подумал он, когда через час швейцар принес еще одну телеграмму с требованием его немедленного возвращения. "Ситуация требует решительных действий, и, возможно, один хороший резкий упрек остановит ее навсегда".
   Войдя в вагон-ресторан, он написал длинное письмо, обращая ее внимание на то, что ему причитается определенная свобода действий, и сообщая, что он намерен в будущем действовать по своему усмотрению, а не по ее импульсам.
   Начав писать, Сэм продолжал и продолжал. Его не перебили, ни одна тень не прошла по лицу его возлюбленной, чтобы сказать ему, что ему больно, и он сказал все, что хотел сказать. Маленькие резкие упреки, пришедшие ему в голову, но так и не высказанные, теперь получили свое выражение, и, когда он вложил свой перегруженный ум в письмо, он запечатал его и отправил на проезжую станцию.
   Через час после того, как письмо вышло из его рук, Сэм пожалел об этом. Он подумал о маленькой женщине, несущей бремя за них обоих, и то, что Гроувер рассказал ему о несчастье женщин в ее положении, вспомнилось ему, так что он написал и отправил ей телеграмму с просьбой не читать письмо, которое он отправил по почте, и заверял ее, что поспешит пройти конференцию в Бостоне и сразу же вернуться к ней.
   Когда Сэм вернулся, он знал, что в неприятный момент Сью открыла и прочитала письмо, отправленное с поезда, и была удивлена и задета этим знанием. Поступок выглядел как предательство. Он ничего не сказал, продолжая работать с беспокойным умом и с растущим беспокойством наблюдая за ее чередующимися приступами белого гнева и страшного раскаяния. Он думал, что ей становится хуже с каждым днем, и забеспокоился о ее здоровье.
   А потом, после разговора с Гроувером, он стал проводить с ней все больше и больше времени, заставляя ее совершать с собой ежедневные длительные прогулки на свежем воздухе. Он доблестно старался сосредоточить ее мысли на веселых вещах и пошел спать счастливый и облегченный, когда закончился день, не принесший бурных событий между ними.
   В тот период бывали дни, когда Сэм чувствовал себя на грани безумия. С блеском в серых глазах, который сводил с ума, Сью поднимала какую-нибудь мелочь, замечание, которое он сделал, или отрывок, который он цитировал из какой-то книги, и мертвым, ровным, жалобным тоном говорила об этом, пока у него не кружилась голова. и его пальцы болели от того, что он держал себя в руках. После такого дня он ускользал один и, быстро идя, пытался посредством чистой физической усталости заставить свой разум отказаться от воспоминаний о настойчивом жалобном голосе. Временами он поддавался приступам гнева и бессильно ругался по тихой улице, или, в другом настроении, бормотал и разговаривал сам с собой, молясь о силе и мужестве, чтобы сохранить голову во время испытания, через которое, как он думал, они проходили вместе. И когда он возвращался с такой прогулки и от такой борьбы с самим собой, ему часто случалось, что он находил ее ожидающей в кресле перед камином в своей комнате, с ясным умом и мокрым от слез раскаяния личиком.
   И тогда борьба закончилась. С доктором Гроувером было условлено, что Сью отвезут в больницу в связи с великим событием, и однажды ночью они поспешно поехали туда по тихим улицам, повторяющиеся боли охватывали Сью, а ее руки сжимали его руки. Их охватила возвышенная жизнерадостность. Столкнувшись с настоящей борьбой за новую жизнь, Сью преобразилась. В ее голосе звучало торжество, а глаза блестели.
   "Я собираюсь это сделать", - воскликнула она; "Мой черный страх исчез. Я дам тебе ребенка - ребенка мужского пола. Я добьюсь успеха, мой друг Сэм. Вы увидите. Это будет красиво".
   Когда боль охватила ее, она схватила его за руку, и его охватил спазм физического сочувствия. Он чувствовал себя беспомощным и стыдился своей беспомощности.
   У входа на территорию больницы она положила лицо ему на колени, так что горячие слезы текли по его рукам.
   "Бедный, бедный старый Сэм, для тебя это было ужасно".
   В больнице Сэм ходила взад и вперед по коридору через вращающиеся двери, в конце которых ее забрали. Все следы сожаления о тяжелых месяцах, оставшихся позади, прошли, и он ходил взад и вперед по коридору, чувствуя, что наступил один из тех великих моментов, когда человеческий мозг, его понимание дел, его надежды и планы на будущее , все мелкие детали и мелочи его жизни замирают, и он ждет с тревогой, затаив дыхание, выжидая. Он посмотрел на маленькие часы на столе в конце коридора, почти ожидая, что они тоже остановятся и будут ждать вместе с ним. Его брачный час, который казался таким большим и жизненно важным, теперь, в тихом коридоре, с каменным полом и молчаливыми медсестрами в белых и резиновых сапогах, проходящими взад и вперед, в присутствии этого великого события, казалось, чрезвычайно уменьшился. . Он ходил взад и вперед, вглядываясь в часы, глядя на качающуюся дверь и кусая мундштук пустой трубки.
   А затем через вращающуюся дверь появился Гроувер.
   - Мы можем заполучить ребенка, Сэм, но чтобы заполучить его, нам придется рискнуть с ней. Вы хотите это сделать? Не жди. Решать."
   Сэм проскочил мимо него к двери.
   "Ты неумелый человек", - крикнул он, и его голос разнесся по длинному тихому коридору. "Вы не знаете, что это значит. Отпусти меня."
   Доктор Гроувер, схватив его за руку, развернул. Двое мужчин стояли лицом друг к другу.
   - Вы останетесь здесь, - сказал доктор, его голос оставался тихим и твердым; "Я займусь делами. Если бы ты сейчас туда вошел, это было бы чистым безумием. А теперь ответь мне: ты хочешь рискнуть?
   "Нет! Нет!" - крикнул Сэм. "Нет! Я хочу, чтобы она, Сью, живая и здоровая, вернулась через эту дверь.
   Холодный блеск вспыхнул в его глазах, и он потряс кулаком перед лицом доктора.
   "Не пытайтесь обмануть меня по этому поводу. Ей-богу, я...
   Повернувшись, доктор Гроувер побежал обратно через вращающуюся дверь, оставив Сэма тупо смотреть ему в спину. Медсестра, та самая, которую он видел в кабинете доктора Гроувера, вышла из двери и, взяв его за руку, пошла рядом с ним вверх и вниз по коридору. Сэм обнял ее за плечо и заговорил. К нему пришла иллюзия, что необходимо ее утешить.
   "Не волнуйтесь", - сказал он. "С ней все будет в порядке. Гроувер позаботится о ней. С маленькой Сью ничего не может случиться".
   Медсестра, маленькая шотландка с милым лицом, знавшая Сью и восхищавшаяся ею, плакала. Какие-то качества в его голосе тронули в ней женщину, и слезы ручьем потекли по ее щекам. Сэм продолжал говорить, слезы женщины помогли ему взять себя в руки.
   "Моя мать умерла", - сказал он, и его снова посетила старая печаль. "Я бы хотела, чтобы ты, как Мэри Андервуд, стала для меня новой матерью".
   Когда пришло время отвести его в комнату, где лежала Сью, к нему вернулось самообладание, и его разум начал винить маленького мертвого незнакомца за несчастья последних месяцев и за долгую разлуку с тем, что он думал. была настоящей Сью. За дверью комнаты, в которую ее привели, он остановился, услышав ее голос, тонкий и слабый, разговаривающий с Гроувером.
   "Непригодна, Сью Макферсон непригодна", - произнес голос, и Сэму показалось, что он полон бесконечной усталости.
   Он выбежал в дверь и упал на колени возле ее кровати. Она перевела на него взгляд, храбро улыбаясь.
   "В следующий раз мы это сделаем", - сказала она.
   Второй ребенок, родившийся у юных Макферсонов, появился несвоевременно. Сэм снова пошел, на этот раз по коридору собственного дома, без утешительного присутствия миловидной шотландки, и снова покачал головой доктору Гроуверу, который пришел к нему, утешая и успокаивая.
   После смерти второго ребенка Сью несколько месяцев пролежала в постели. У него на руках, в своей комнате, она открыто плакала в присутствии Гроувера и медсестер, крича о своей непригодности. В течение нескольких дней она отказывалась видеться с полковником Томом, питая мысль, что он каким-то образом ответственен за ее физическую неспособность рожать живых детей, а когда она вставала с постели, она месяцами оставалась белой, вялой, но мрачной. полна решимости предпринять еще одну попытку обрести ту маленькую жизнь, которую она так хотела почувствовать в своих объятиях.
   В те дни, когда она вынашивала второго ребенка, у нее снова случались яростные и отвратительные приступы гнева, которые расшатали Сэма нервы, но, научившись понимать, он спокойно занимался своей работой, стараясь, насколько это было в его силах, закрыть уши от шума. иногда она говорила колкие, обидные вещи; и в третий раз между ними было решено, что, если они снова потерпят неудачу, они обратят свои мысли на другие вещи.
   "Если на этот раз у нас ничего не получится, мы могли бы рассчитывать на то, что друг с другом навсегда покончено", - сказала она однажды в одном из приступов холодного гнева, которые были для нее частью процесса вынашивания ребенка.
   В ту вторую ночь, когда Сэм шел по больничному коридору, он был вне себя. Он чувствовал себя молодым новобранцем, призванным встретиться лицом к лицу с невидимым врагом и стоять неподвижно и бездейственно в присутствии поющей смерти, проносившейся в воздухе. Он вспомнил историю, рассказанную, когда он был ребенком, своим однополчанином, пришедшим навестить его отца, о заключенных в Андерсонвилле, прокрадывающихся в темноте мимо вооруженных часовых к небольшому пруду со стоячей водой за мертвой линией, и почувствовал, что он тоже полз, безоружный и беспомощный, на пороге смерти. На совещании в его доме между этими тремя несколькими неделями ранее было решено, после слезливой настойчивости со стороны Сью и позиции со стороны Гроувера, который заявил, что он не будет продолжать заниматься этим делом, если ему не будет разрешено использовать свои собственное мнение о необходимости проведения операции.
   "Рискуйте, если это необходимо", - сказал Сэм Гроуверу после конференции; "Она никогда не выдержит еще одного поражения. Отдайте ей ребенка".
   В коридоре Сэму показалось, что прошли часы, а он все стоял неподвижно и ждал. Ноги у него замерзли, и у него сложилось впечатление, что они мокрые, хотя ночь была сухая и за окном светила луна. Когда из дальней части больницы до его ушей донесся стон, он затрясся от испуга и хотел закричать. Прошли два молодых стажера, одетых в белое.
   "Старому Гроуверу делают кесарево сечение", - сказал один из них; "Он устаревает. Надеюсь, он это не испортит.
   В ушах Сэма звенело воспоминание о голосе Сью, той самой Сью, которая в тот первый раз вошла в комнату за вращающимися дверями с решительной улыбкой на лице. Ему показалось, что он снова увидел белое лицо, глядящее вверх с койки на колесиках, на которой ее провезли через дверь.
   "Боюсь, доктор Гровер, боюсь, я непригодна", - услышал он ее слова, когда дверь закрылась.
   А потом Сэм совершил поступок, за который проклинал себя всю оставшуюся жизнь. Импульсивно и обезумевший от невыносимого ожидания, он подошел к вращающимся дверям и, распахнув их, вошел в операционную, где Гроувер работал над Сью.
   Комната была длинной и узкой, с полами, стенами и потолком из белого цемента. Огромный яркий свет, подвешенный к потолку, падал лучами прямо на одетую в белое фигуру, лежащую на белом металлическом операционном столе. На стенах комнаты были другие яркие лампы в блестящих стеклянных рефлекторах. И тут и там, в напряженной атмосфере ожидания, двигалась и молча стояла группа мужчин и женщин, безликих и безволосых, и только их странно яркие глаза виднелись сквозь белые маски, закрывавшие их лица.
   Сэм, неподвижно стоя у двери, озирался вокруг дикими, полувидящими глазами. Гроувер работал быстро и бесшумно, время от времени доставая с вращающегося столика под рукой маленькие блестящие инструменты. Медсестра, стоящая рядом с ним, посмотрела на свет и начала спокойно вдевать нитку в иголку. А в белом тазике на небольшой подставке в углу комнаты лежали последние огромные усилия Сью по направлению к новой жизни, последняя мечта великой семьи.
   Сэм закрыл глаза и упал. Его голова, ударившаяся о стену, разбудила его, и он с трудом поднялся на ноги.
   Не прекращая работы, Гроувер начал ругаться.
   - Черт возьми, чувак, иди отсюда.
   Сэм нащупал рукой дверь. Одна из омерзительных фигур в белом направилась к нему. А затем, покачивая головой и закрывая глаза, он пятился через дверь и, пробежав по коридору и вниз по широкой лестнице, вышел на открытый воздух и в темноту. Он не сомневался в смерти Сью.
   - Она ушла, - бормотал он, спеша с непокрытой головой по пустынным улицам.
   Он бежал улицу за улицей. Дважды он выходил на берег озера, а затем, повернувшись, пошел обратно в сердце города по улицам, залитым теплым лунным светом. Однажды он быстро свернул за угол и, выйдя на пустырь, остановился за высоким дощатым забором, а по улице прогуливался полицейский. Ему в голову пришла мысль, что он убил Сью и что фигура в синем, идущая тяжелой поступью по каменному тротуару, ищет его, чтобы отвести его туда, где она лежала белая и безжизненная. Он снова остановился перед маленькой каркасной аптекой на углу и, присев на ступеньки перед ней, открыто и вызывающе проклял Бога, как разгневанный мальчик, бросающий вызов своему отцу. Какой-то инстинкт заставил его посмотреть на небо сквозь клубок телеграфных проводов над головой.
   "Давай и делай то, что смеешь!" воскликнул он. "Теперь я не пойду за тобой. После этого я никогда не буду пытаться найти тебя.
   Вскоре он начал смеяться над собой из-за инстинкта, который заставил его посмотреть на небо и выкрикнуть свое неповиновение, и, встав, побрел дальше. В своих странствиях он подошел к железнодорожным путям, где на переезде стонал и грохотал товарный поезд. Подойдя к нему, он прыгнул на пустой вагон с углем, упал при подъеме и порезал лицо об острые куски угля, разбросанные по днищу вагона.
   Поезд ехал медленно, время от времени останавливаясь, паровоз визжал истерично.
   Через некоторое время он вышел из машины и упал на землю. Со всех сторон от него были болота, длинные ряды болотной травы катились и колыхались в лунном свете. Когда поезд проехал, он последовал за ним, спотыкаясь. Пока он шел, следуя за мигающими огнями в конце поезда, он думал о сцене в больнице и о Сью, лежащей мертвой из-за этого, - об этом мертвенно-бледном и бесформенном звоне на столе под светом.
   Там, где твердая земля доходила до рельсов, Сэм сел под деревом. Мир сошел на него. "Это конец всему", - подумал он и походил на уставшего ребенка, которого утешает мать. Он подумал о миловидной медсестре, которая в тот раз шла с ним по больничному коридору и которая плакала от его страхов, а затем о ночи, когда он почувствовал горло своего отца между пальцами в убогая маленькая кухня. Он провел руками по земле. "Старая добрая земля", - сказал он. Ему в голову пришло предложение, за которым последовала фигура Джона Телфера, идущего с палкой в руке по пыльной дороге. "Вот пришла весна и пора сажать цветы в траву", - сказал он вслух. Лицо его опухло и болело от падения в товарный вагон, он лег на землю под деревом и заснул.
   Когда он проснулся, было утро, и по небу плыли серые облака. В пределах видимости по дороге в город проехал троллейбус. Перед ним, посреди болота, лежало невысокое озеро, а к воде спускалась приподнятая дорожка с привязанными к столбам лодками. Он спустился по дорожке, окунул ушибленное лицо в воду и, сел в машину, вернулся в город.
   В утреннем воздухе им овладела новая мысль. Ветер бегал по пыльной дороге рядом с автомобильной трассой, поднимая горсти пыли и игриво разбрасывая ее. У него было напряженное, нетерпеливое чувство, словно кто-то прислушивается к слабому зову издалека.
   "Конечно, - подумал он, - я знаю, что это такое, это день моей свадьбы. Сегодня я женюсь на Сью Рейни.
   Дома он обнаружил Гроувера и полковника Тома, стоящих в зале для завтраков. Гроувер посмотрел на свое опухшее, искаженное лицо. Его голос дрожал.
   "Бедняга!" он сказал. "У тебя была ночь!"
   Сэм рассмеялся и хлопнул полковника Тома по плечу.
   "Нам придется начать подготовку", - сказал он. "Свадьба в десять. Сью будет волноваться.
   Гроувер и полковник Том взяли его под руку и повели вверх по лестнице. Полковник Том плакал, как женщина.
   "Глупый старый дурак", - подумал Сэм.
   Когда две недели спустя он снова открыл глаза и пришел в сознание, Сью сидела возле его кровати в кресле с откидной спинкой, держа свою маленькую тонкую белую руку в его.
   "Возьмите ребенка!" - воскликнул он, веря во все возможное. "Я хочу увидеть ребенка!"
   Она положила голову на подушку.
   - Когда ты это увидел, его уже не было, - сказала она и обняла его за шею.
   Когда медсестра вернулась, она обнаружила их, лежащих головами на подушке, слабо плачущих, как два усталых ребенка.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА VIII
  
   Т ОН ДУТЬ ДАННЫЙ план жизни, так тщательно продуманный и так охотно принятый молодыми Макферсонами, бросил их обратно на самих себя. Несколько лет они жили на вершине холма, относясь к себе очень серьёзно и немало прихорашиваясь мыслью, что они два весьма необычных и вдумчивых человека, занятых достойным и благородным предприятием. Сидя в своем углу, погруженные в восхищение своими собственными целями и мыслями о энергичной, дисциплинированной, новой жизни, которую они должны были дать миру объединенной эффективностью своих двух тел и разумов, они были, по одному слову и сотрясению голова от доктора Гровера, вынужденного переделывать очертания своего совместного будущего.
   Вокруг них кипела жизнь, надвигались огромные перемены в промышленной жизни народа, города удваивали и утрояли свое население, шла война, и флаг их страны развевался в портах странных морей, в то время как американские мальчики пробирались сквозь запутанные джунгли чужих земель, неся в руках винтовки Рейни-Уиттакера. А в огромном каменном доме, расположенном на широком пространстве зеленых лужаек недалеко от берега озера Мичиган, сидел Сэм Макферсон, глядя на жену, которая в свою очередь смотрела на него. Он пытался, как и она, приспособиться к радостному принятию их новой перспективы бездетной жизни.
   Глядя на Сью через обеденный стол или видя ее прямое, жилистое тело верхом на лошади, едущей рядом с ним через парки, Сэму казалось невероятным, что бездетная женственность когда-либо будет ее уделом, и не раз у него возникало желание рискнуть снова на усилии для успеха своих надежд. Но когда он вспомнил ее все еще белое лицо в ту ночь в больнице, ее горький, преследующий крик поражения, он с содроганием обернулся от этой мысли, чувствуя, что не сможет снова пройти с ней через это испытание; что он не мог снова позволить ей через недели и месяцы смотреть вперед, на маленькую жизнь, которая так и не улыбнулась ей на грудь и не рассмеялась ей в лицо.
   И все же Сэм, сын Джейн Макферсон, завоевавшей восхищение жителей Какстона своими неустанными усилиями по поддержанию своей семьи на плаву и чистоте рук, не мог сидеть сложа руки, живя на свои собственные доходы и деньги Сью. Взволнованный, движущийся вперед мир звал его; он смотрел вокруг себя на широкие, значительные движения в бизнесе и финансах, на новых людей, выходящих на выдающиеся позиции и, по-видимому, находящих способ выражения новых больших идей, и чувствовал, как в нем пробуждается молодость, а его разум тянется к новым проектам. и новые амбиции.
   Учитывая необходимость экономии и тяжелую, длительную борьбу за средства к существованию и компетентность, Сэм мог представить себе, как проживет свою жизнь со Сью и будет получать что-то вроде удовлетворения только от ее общения и ее участия в его усилиях - здесь и там в течение всего времени. за годы ожидания он встречал людей, которые находили такое удовлетворение - бригадира в магазине или табачного киоска, у которого он покупал сигары, - но для себя он чувствовал, что он зашел со Сью слишком далеко по другой дороге, чтобы свернуть туда сейчас с что-то вроде взаимного рвения или интереса. По сути, его ум не был сильно склонен к идее любви к женщинам как цели жизни; он любил и действительно любил Сью с пылом, близким к религиозному, но этот пыл более чем наполовину был обусловлен идеями, которые она ему дала, и тем фактом, что вместе с ним она должна была быть инструментом для реализации этих идей. . Он был человеком с детьми в чреслах и отказался от борьбы за выдающееся положение в бизнесе ради подготовки к своего рода благородному отцовству детей, многодетных, сильных детей, достойных подарков миру для двух исключительно благоприятных жизней. . Во всех его разговорах со Сью эта идея присутствовала и доминировала. Он огляделся вокруг и в высокомерии своей юности и в гордости за свое хорошее тело и разум осудил все бездетные браки как эгоистическую трату хорошей жизни. С ней он согласился, что такая жизнь бессмысленна и бессмысленна. Теперь он вспомнил, что в дни своей дерзости и смелости она не раз выражала надежду, что в случае бездетного исхода их брака у кого-то из них хватит смелости разрубить связавший их узел и отважиться на брак. еще одна попытка вести правильную жизнь любой ценой.
   В течение нескольких месяцев после последнего выздоровления Сью и долгими вечерами, когда они сидели вместе или гуляли под звездами в парке, мысль об этих разговорах часто посещала Сэма, и он обнаружил, что начинает размышлять о ее нынешнем отношении и интересно, насколько смело она отнесется к идее расставания. В конце концов он решил, что такой мысли не было у нее в голове, что лицом к лицу с огромной действительностью она прижалась к нему с новой зависимостью и новой потребностью в его обществе. Он думал, что убежденность в абсолютной необходимости детей как оправдания совместной жизни мужчины и женщины засела в его мозгу сильнее, чем в ее; к нему оно цеплялось, возвращаясь снова и снова в его разум, заставляя его беспокойно поворачиваться туда и сюда, внося коррективы в поиск нового света. Поскольку старые боги были мертвы, он искал новых богов.
   Тем временем он сидел у себя дома лицом к лицу с женой, погружаясь в книги, рекомендованные ему много лет назад Джанет, и размышлял о своих собственных мыслях. Часто по вечерам он отрывался от книги или от озабоченного взгляда на огонь и обнаруживал, что ее глаза смотрят на него.
   "Говори, Сэм; поговори, - говорила она; "Не сиди и не думай".
   Или в другое время она приходила ночью к нему в комнату и, положив голову на подушку рядом с ним, часами планировала, плакала, умоляла его снова подарить ей свою любовь, свою прежнюю пылкую, преданную любовь.
   Сэм старался делать это искренне и честно, отправляясь с ней на длительные прогулки, когда новый звонок, дело начало его беспокоить, заставляло его сидеть за столом, читая ей вслух по вечерам, убеждая ее избавиться от свои старые мечты и заняться новой работой и новыми интересами.
   Все дни, проведенные в офисе, он находился в каком-то полуступе. К нему вернулось старое чувство детства, и ему казалось, как казалось, когда он бесцельно бродил по улицам Кэкстона после смерти матери, что еще нужно что-то сделать, нужно составить отчет. Даже за столом, под стук пишущих машинок в ушах и груды писем, требующих его внимания, его мысли скользнули назад к дням его ухаживаний за Сью и к тем дням в северном лесу, когда жизнь сильно билась внутри него, и каждое молодое, дикое существо, каждый новый росток возобновляли мечту, наполнявшую его существо. Иногда на улице или во время прогулки по парку со Сью крики играющих детей прорывались сквозь мрачную тупость его разума, и он вздрогнул от этого звука, и им овладело какое-то горькое негодование. Когда он украдкой посмотрел на Сью, она говорила о других вещах, очевидно, не осознавая его мыслей.
   Затем наступил новый этап жизни. К своему удивлению, он обнаружил, что смотрит на женщин на улицах с более чем мимолетным интересом, и к нему вернулась старая жажда общения с незнакомыми женщинами, в каком-то смысле огрубленная и материализованная. Однажды вечером в театре рядом с ним сидела женщина, подруга Сью и бездетная жена его собственного друга по бизнесу. В темноте театра ее плечо прижалось к его плечу. В волнении критической ситуации на сцене ее рука скользнула в его руку, а ее пальцы сжали и удержали его пальцы.
   Животное желание охватило и потрясло его, чувство лишенное сладости, жестокое, заставившее его глаза гореть. Когда между действиями театр снова был залит светом, он виновато поднял глаза и встретился с другой парой глаз, столь же полных виноватого голода. Вызов был дан и принят.
   В их машине, направляясь домой, Сэм отогнал от себя мысли о женщине и, взяв Сью на руки, молча молился о какой-то помощи против, сам не зная чего.
   "Думаю, утром я поеду в Кэкстон и поговорю с Мэри Андервуд", - сказал он.
   После возвращения из Кэкстона Сэм начал искать новые интересы, которые могли бы занять мысли Сью. Он провел день, разговаривая с Валмором, Фридом Смитом и Телфером, и подумал, что в их шутках и стареющих комментариях друг о друге была какая-то плоскость. Затем он ушел от них, чтобы поговорить с Мэри. Полночи они проговорили, Сэм получил прощение за то, что не написал, а также получил длинную дружескую лекцию о своем долге перед Сью. Он подумал, что она каким-то образом упустила суть. Казалось, она предполагала, что потеря детей обрушилась только на Сью. Она не рассчитывала на него, а он рассчитывал на то, что она сделает именно это. Мальчиком он пришел к матери, желая поговорить о себе, а она плакала при мысли о бездетной жене и рассказывала ему, как сделать ее счастливой.
   "Ну, я займусь этим", - думал он в поезде, возвращаясь домой; "Я найду для нее этот новый интерес и сделаю ее менее зависимой от меня. Тогда и я снова возьмусь за дело и выработаю для себя программу образа жизни".
   Однажды днем, вернувшись домой из офиса, он обнаружил, что Сью действительно полна новой идеи. С пылающими щеками она просидела рядом с ним весь вечер и рассказывала о прелестях жизни, посвященной социальному служению.
   "Я все обдумывала", - сказала она, ее глаза сияли. "Мы не должны позволить себе стать грязными. Мы должны придерживаться видения. Мы должны вместе отдать человечеству все лучшее, что есть в нашей жизни и в нашем состоянии. Мы должны стать участниками великих современных движений за социальный подъем".
   Сэм посмотрел на огонь, и его охватило холодное чувство сомнения. Он не мог видеть себя единым целым ни в чем. Его мысли не исчерпали себя при мысли о том, что он принадлежит к армии филантропов или богатых социальных деятелей, с которыми он встречался, разговаривая и объясняя в читальных залах клубов. Никакого ответного пламени не загорелось в его сердце, как оно загорелось в тот вечер на тропе для верховой езды в Джексон-парке, когда она изложила еще одну идею. Но при мысли о необходимости нового интереса к ней, он обратился к ней с улыбкой.
   "Звучит неплохо, но я ничего не знаю о таких вещах", - сказал он.
   После того вечера Сью начала брать себя в руки. Прежний огонь вернулся к ее глазам, и она ходила по дому с улыбкой на лице и говорила по вечерам своему молчаливому, внимательному мужу о полезной, полной жизни. Однажды она рассказала ему о своем избрании на пост президента общества спасения павших женщин, и он начал видеть ее имя в газетах в связи с различными благотворительными и гражданскими движениями. В доме за обеденным столом стали появляться мужчины и женщины нового типа; Странно серьезные, лихорадочные, полуфанатические люди, подумал Сэм, со склонностью к платьям без корсетов и нестриженным волосам, которые говорили до поздней ночи и доводили себя до своего рода религиозного рвения по поводу того, что они называли своим движением. Сэм обнаружил, что они склонны делать поразительные заявления, заметил, что во время разговора они сидели на краешке стульев, и был озадачен их склонностью делать самые революционные заявления, не останавливаясь для их подтверждения. Когда он подверг сомнению заявление одного из этих людей, он набросился на него с порывом, который совершенно увлек его, а затем, повернувшись к остальным, мудро посмотрел на них, как кошка, проглотившая мышь. "Задайте нам еще вопрос, если осмелитесь", - казалось, говорили их лица, а языки говорили, что они всего лишь ученики великой проблемы правильной жизни.
   С этими новыми людьми Сэм так и не продвинулся к настоящему взаимопониманию и дружбе. Какое-то время он честно пытался добиться от них пылкой приверженности их идеям и произвести впечатление на то, что они говорили об их человеколюбии, даже посещая с ними некоторые из их собраний, на одном из которых он сидел среди падших. женщины собрались и послушали речь Сью.
   Речь не имела большого успеха, упавшие женщины беспокойно двигались. Крупная женщина с огромным носом справилась лучше. Она говорила с быстрым, заразительным рвением, которое очень волновало, и, слушая ее, Сэм вспомнил тот вечер, когда он сидел перед другим ревностным оратором в церкви в Кэкстоне, и Джим Уильямс, парикмахер, пытался загнать его в церковь. сложить с ягнятами. Пока женщина говорила, маленький пухлый представитель полусвета , сидевший рядом с Сэмом, обильно плакал, но в конце речи он не смог вспомнить ничего из того, что было сказано, и задавался вопросом, вспомнит ли плачущая женщина.
   Чтобы выразить свою решимость и дальше оставаться компаньоном и партнером Сью, Сэм одну зиму преподавал классу молодых людей в общежитии в фабричном районе западной стороны. Занятие в его руках было неудачным. Он нашел молодых людей тяжелыми и тупыми от усталости после рабочего дня в магазинах и более склонными засыпать на своих стульях или по одному уходить, чтобы бездельничать и курить в ближайшем углу, чем оставаться в комната, слушающая человека, читающего или говорящего перед ними.
   Когда одна из молодых работниц вошла в комнату, они сели и на мгновение заинтересовались. Однажды Сэм услышал, как группа из них говорила об этих работницах на площадке темной лестницы. Этот опыт поразил Сэма, и он бросил занятия, признавшись Сью в своей неудаче и отсутствии интереса и склонив голову перед ее обвинениями в недостатке мужской любви.
   Позже у пожара в собственной комнате он попытался извлечь для себя мораль из пережитого.
   "Почему я должна любить этих мужчин?" - спросил он себя. "Они такие, какими я мог бы быть. Лишь немногие из людей, которых я знал, любили меня, и некоторые из лучших и чистейших из них энергично работали ради моего поражения. Жизнь - это битва, в которой немногие люди побеждают, а многие терпят поражение, и в которой ненависть и страх играют свою роль, а также любовь и щедрость. Эти молодые люди с тяжелыми чертами лица являются частью мира, каким его создали мужчины. Зачем этот протест против их судьбы, когда мы все делаем их все больше и больше с каждым поворотом часов?"
   В течение следующего года, после фиаско класса поселений, Сэм обнаружил, что все быстрее и быстрее отдаляется от Сью и ее нового взгляда на жизнь. Растущая пропасть между ними проявлялась в тысячах мелких бытовых поступков и порывов, и каждый раз, когда он смотрел на нее, он думал, что она все больше отделена от него, а не часть реальной жизни, которая происходила внутри него. В былые времена в ее лице и в ее присутствии было что-то интимное и знакомое. Она казалась частью его самого, как комната, в которой он спал, или пальто, которое он носил на спине, и он смотрел ей в глаза так же бездумно и с таким же небольшим страхом перед тем, что он может там найти, как он смотрел на свои собственные руки. Теперь, когда его глаза встретились с ней, они опустились, и один из них начал торопливо говорить, как человек, осознающий что-то, что он должен скрыть.
   В центре города Сэм снова возобновил свою старую дружбу и близость с Джеком Принсом, ходил с ним в клубы и питейные заведения и часто проводил вечера среди умных, тратящих деньги молодых людей, которые смеялись, заключали сделки и прокладывали себе путь по жизни рядом с Джеком. . Среди этих молодых людей его внимание привлек деловой партнер Джека, и через несколько недель между Сэмом и этим человеком возникла близость.
   Морис Моррисон, новый друг Сэма, был обнаружен Джеком Принсом, работавшим заместителем редактора местной ежедневной газеты по всему штату. В этом человеке, подумал Сэм, было что-то от кэкстонского денди, Майка Маккарти, в сочетании с длительными и пылкими, хотя и несколько периодическими приступами трудолюбия. В юности он писал стихи и одно время учился на служение, а в Чикаго, под руководством Джека Принса, превратился в зарабатывателя денег и вел жизнь талантливого, довольно беспринципного светского человека. Он держал любовницу, часто напивался, и Сэм считал его самым блестящим и убедительным оратором, которого он когда-либо слышал. В качестве помощника Джека Принса он отвечал за большие рекламные расходы компании Рейни, и между этими двумя мужчинами, часто встречавшимися вместе, возникло взаимное уважение. Сэм считал его лишенным морального чувства; он знал, что он талантлив и честен, и в общении с ним он находил целый запас странных, милых характеров и поступков, которые придавали невыразимое очарование личности его друга.
   Именно из-за Моррисона у Сэма произошло первое серьезное недопонимание со Сью. Однажды вечером блестящий молодой рекламщик обедал у Макферсонов. Стол, как обычно, был заполнен новыми друзьями Сью, среди них был высокий худощавый мужчина, который с появлением кофе начал высоким и серьезным голосом говорить о грядущей социальной революции. Сэм посмотрел через стол и увидел свет, танцующий в глазах Моррисона. Словно спущенная с привязи собака, он метался среди друзей Сью, разрывая богатых на куски, призывая к дальнейшему развитию масс, цитируя всякую всячину Шелли и Карлайла, серьезно вглядываясь в стол вверх и вниз и в конце концов полностью завоевав сердца. женщин защитой падших женщин, которая взбудоражила кровь даже его друга и хозяина.
   Сэм был удивлен и немного раздражен. Он знал, что все это было не более чем откровенной игрой с той лишь оттенком искренности, которая была характерна для этого человека, но не имела никакой глубины или настоящего смысла. Остаток вечера он наблюдал за Сью, задаваясь вопросом, поняла ли она тоже Моррисона и что она думает о том, что он взял роль звезды у длинного худощавого человека, который, очевидно, был назначен на эту роль и который сидел за столом и бродил потом среди гостей, раздраженный и растерянный.
   Поздно вечером Сью вошла в его комнату и обнаружила, что он читает и курит у камина.
   "Нахально со стороны Моррисона, погасить твою звезду", - сказал он, глядя на нее и извиняющимся смехом.
   Сью с сомнением посмотрела на него.
   "Я пришла поблагодарить вас за то, что вы его привезли", - сказала она; "Я считаю его великолепным".
   Сэм посмотрел на нее, и на мгновение ему захотелось оставить этот вопрос в стороне. И тогда его старая склонность быть всегда открытым и откровенным с ней взяла верх, он закрыл книгу и встал, глядя на нее сверху вниз.
   "Маленький зверь обманывал вашу толпу, - сказал он, - но я не хочу, чтобы он обманывал вас. Не то чтобы он не пытался. У него хватит смелости на все".
   На ее щеках появился румянец, а глаза заблестели.
   - Это неправда, Сэм, - холодно сказала она. "Вы говорите это потому, что становитесь жестким, холодным и циничным. Твой друг Моррисон говорил от всего сердца. Это было красиво. Такие люди, как вы, имеющие на него сильное влияние, могут увести его, но в конце концов такой человек придет, чтобы отдать свою жизнь служению обществу. Вы должны помочь ему; не занимайте позицию неверия и не смейтесь над ним".
   Сэм стоял у очага, курил трубку и смотрел на нее. Он думал о том, как легко было бы в первый год после их свадьбы объяснить Моррисону. Теперь он чувствовал, что лишь усугубляет ситуацию, но продолжал твердо придерживаться своей политики быть с ней совершенно честным.
   - Послушай, Сью, - тихо начал он, - будь хорошим спортсменом. Моррисон шутил. Я знаю этого человека. Он друг таких людей, как я, потому что хочет этого и потому что ему это выгодно. Он болтун, писатель, талантливый, беспринципный словесник. Он зарабатывает большую зарплату, беря идеи таких людей, как я, и выражая их лучше, чем мы сами. Он хороший работник, щедрый, открытый человек с большим количеством безымянного обаяния, но человеком убеждений он не является. Он мог бы вызвать слезы на глазах ваших падших женщин, но с гораздо большей вероятностью он уговорит хороших женщин принять их состояние.
   Сэм положил руку ей на плечо.
   "Будьте благоразумны и не обижайтесь, - продолжал он, - примите этого человека таким, какой он есть, и порадуйтесь за него. Он мало болит и много веселится. Он мог бы привести убедительные аргументы в пользу возврата цивилизации к каннибализму, но на самом деле, знаете ли, он проводит большую часть своего времени, думая и пишу о стиральных машинах, дамских шляпах и печеночных таблетках, и большая часть его красноречия в конце концов сводится только к этому. в конце концов - "Отправить в каталог, отдел К".
   Голос Сью был бесцветным от страсти, когда она ответила.
   "Это невыносимо. Зачем ты привел этого парня сюда?
   Сэм сел и взял свою книгу. В своем нетерпении он солгал ей впервые после их свадьбы.
   "Во-первых, потому что он мне нравится, а во-вторых, потому что я хотел посмотреть, смогу ли я создать человека, который мог бы превзойти ваших друзей-социалистов", - тихо сказал он.
   Сью повернулась и вышла из комнаты. В каком-то смысле это действие было окончательным и ознаменовало конец взаимопонимания между ними. Отложив книгу, Сэм смотрел, как она уходит, и какое-то чувство, которое он к ней сохранил и которое отличало ее от всех других женщин, умерло в нем, когда между ними закрылась дверь. Отбросив книгу, он вскочил на ноги и остановился, глядя на дверь.
   "Старый призыв к дружбе умер", - подумал он. "Отныне нам придется объясняться и извиняться, как двум незнакомцам. Больше не нужно принимать друг друга как должное".
   Выключив свет, он снова сел перед огнем, чтобы обдумать ситуацию, с которой он столкнулся. Он не думал, что она вернется. Его последний выстрел уничтожил такую возможность.
   Огонь в камине потух, и он не стал его возобновлять. Он посмотрел мимо него на затемненные окна и услышал внизу по бульвару гул автомобилей. Он снова был мальчиком из Кэкстона, жадно ищущим конца жизни. Перед его глазами плясало раскрасневшееся лицо женщины в театре. Он со стыдом вспомнил, как несколько дней назад он стоял в дверях и следил глазами за фигурой женщины, поднявшей на него глаза, когда они проходили по улице. Ему хотелось выйти из дома на прогулку с Джоном Телфером и наполнить свои мысли красноречием о стоящей кукурузе или посидеть у ног Джанет Эберли, пока она говорила о книгах и жизни. Он встал и, включив свет, начал готовиться ко сну.
   "Я знаю, что буду делать, - сказал он, - я пойду на работу. Я сделаю настоящую работу и заработаю еще немного денег. Это место для меня".
   И он пошел на работу, настоящую работу, самую выдержанную и четко продуманную работу, которую он когда-либо делал. В течение двух лет он выходил из дома на рассвете для долгой бодрящей прогулки на свежем утреннем воздухе, за которой следовали восемь, десять и даже пятнадцать часов в конторе и магазинах; часов, в течение которых он безжалостно разгромил организацию Rainey Arms Company и, открыто вырвав все остатки управления из рук полковника Тома, начал планы консолидации американских компаний по производству огнестрельного оружия, которые позже поместили его имя на первые полосы газет. газеты и присвоил ему звание финансового капитана.
   За рубежом широко распространено непонимание мотивов многих американских миллионеров, которые приобрели известность и богатство в дни перемен и внезапного ошеломляющего роста, последовавшего за окончанием Испанской войны. Многие из них не принадлежали к типу грубых торговцев, а были людьми, которые думали и действовали быстро, со смелостью и смелостью, невозможными для среднего ума. Они жаждали власти и многие из них были совершенно беспринципными, но по большей части это были люди, в которых горел огонь, люди, которые стали теми, кем они были, потому что мир не предлагал им лучшего выхода для их огромной энергии.
   Сэм Макферсон был неутомим и без колебаний в первой тяжелой и быстрой борьбе за то, чтобы подняться над огромной неизвестной группой людей в городе. Он отказался от зарабатывания денег, когда услышал то, что он принял за призыв к лучшему образу жизни. Теперь, все еще пылая в нем юностью, а также благодаря обучению и дисциплине, полученным в результате двух лет чтения, сравнительного досуга и размышлений, он был готов продемонстрировать деловому миру Чикаго ту огромную энергию, которая была необходима для написания книги. его имя в промышленной истории города как одного из первых западных финансовых гигантов.
   Подойдя к Сью, Сэм откровенно рассказал ей о своих планах.
   "Я хочу иметь полную свободу действий в управлении вашими акциями компании", - сказал он. "Я не могу вести эту твою новую жизнь. Это может помочь и поддержать вас, но меня это не касается. Я хочу быть собой сейчас и вести свою жизнь по-своему. Я хочу управлять компанией, по-настоящему управлять ею. Я не могу стоять сложа руки и позволить жизни идти своим чередом. Я причиняю себе вред, а ты стоишь здесь и смотришь. Кроме того, я нахожусь в своего рода опасности другого рода, которой я хочу избежать, посвятив себя тяжелой, конструктивной работе".
   Без вопросов Сью подписала бумаги, которые он ей принес. Вспышка ее прежней откровенности по отношению к нему вернулась.
   - Я не виню тебя, Сэм, - сказала она, храбро улыбаясь. "Как мы оба знаем, дела пошли не так, как надо, но если мы не можем работать вместе, давайте, по крайней мере, не причиним друг другу вреда".
   Когда Сэм вернулся, чтобы снова заняться делами, страна находилась только в начале великой волны консолидации, которая, наконец, должна была передать всю финансовую мощь страны дюжине пар компетентных и вполне эффективных рук. С верным инстинктом прирожденного торговца Сэм предвидел это движение и изучил его. Теперь он начал действовать. Отправившись к тому самому смуглолицому адвокату, который заключил для него контракт на обеспечение контроля над двадцатью тысячами долларов студента-медика и который в шутку предложил ему стать одним из банды грабителей поездов, он рассказал ему о своих планах начать работать к консолидации всех оружейных компаний страны.
   Вебстер не стал терять времени на шутки. Он изложил планы, корректировал и корректировал их в соответствии с проницательными предложениями Сэма, а когда была упомянута плата, покачал головой.
   "Я хочу участвовать в этом", - сказал он. "Я тебе понадоблюсь. Я создан для этой игры и ждал возможности сыграть в нее. Если хотите, просто примите меня в число промоутеров".
   Сэм кивнул головой. В течение недели он сформировал пул акций своей компании, контролирующий, как он думал, безопасное большинство, и начал работать над формированием аналогичного пула акций своего единственного крупного западного конкурента.
   Последняя работа была непростой. Льюис, еврей, постоянно добивался успехов в этой компании, так же как Сэм добивался успехов в компании Рейни. Он был зарабатывателем денег, менеджером по продажам с редкими способностями и, как знал Сэм, планировщиком и исполнителем первоклассных деловых переворотов.
   Сэм не хотел иметь дело с Льюисом. Он уважал способность этого человека заключать выгодные сделки и чувствовал, что хотел бы иметь кнут в своих руках, когда дело дойдет до дела с ним. С этой целью он начал посещать банкиров и людей, возглавлявших крупные западные трастовые компании в Чикаго и Сент-Луисе. Он выполнял свою работу медленно, нащупывая путь и пытаясь достучаться до каждого человека каким-нибудь эффективным призывом, покупая огромные суммы денег обещанием обыкновенных акций, приманкой в виде большого активного банковского счета, и, здесь и сейчас. там, по намеку на пост директора в новой большой объединенной компании.
   Какое-то время проект продвигался медленно; действительно, бывали недели и месяцы, когда казалось, что он вообще не двигался. Работая тайно и с особой осторожностью, Сэм сталкивался со многими разочарованиями и день за днём возвращался домой, чтобы сидеть среди гостей Сью, думая о своих собственных планах и с равнодушным слухом, обращенным к разговорам о революции, социальных волнениях и новое классовое сознание масс, которое грохотало и трещало по его обеденному столу. Он подумал, что это, должно быть, пытается Сью. Его явно не интересовали ее интересы. В то же время он думал, что добивается того, чего хотел от жизни, и ложился спать по ночам, полагая, что он находит и найдет своего рода покой, просто день за днем ясно думая об одной линии.
   Однажды Уэбстер, который хотел принять участие в сделке, пришел в офис Сэма и дал его проекту первый большой толчок к успеху. Он, как и Сэм, думал, что ясно видит тенденции времени, и жаждал пакета обыкновенных акций, который, как обещал Сэм, должен был прийти к нему после завершения предприятия.
   - Ты меня не используешь, - сказал он, садясь перед столом Сэма. "Что мешает сделке?"
   Сэм начал объяснять, а когда закончил, Вебстер засмеялся.
   "Давайте напрямую перейдем к Тому Эдвардсу из компании Edward Arms", - сказал он, а затем, склонившись над столом, "Эдвардс - тщеславный маленький павлин и второразрядный бизнесмен", - решительно заявил он. "Напугайте его, а затем польстите его тщеславию. У него новая жена со светлыми волосами и большими мягкими голубыми глазами. Он хочет известности. Он боится сам рискнуть на большие дела, но жаждет репутации и выгоды, получаемой от крупных сделок. Используйте метод, который использовал еврей; покажи ему, что значит для желтоволосой женщины быть женой президента большой объединенной оружейной компании. ЭДВАРДСЫ ОБЪЕДИНЯЮТСЯ, да? Доберитесь до Эдвардса. Обманывайте его и льстите ему, и он станет вашим человеком".
   Сэм задумался. Эдвардс был невысоким седым мужчиной лет шестидесяти, в нем было что-то сухое и неотзывчивое. Будучи молчаливым человеком, он производил впечатление необыкновенной проницательности и способностей. После целой жизни, проведенной на каторжном труде и в условиях самой строгой экономии, он разбогател и через Льюиса занялся оружейным бизнесом, и это считалось одной из самых ярких звезд в блестящей еврейской короне, которую он имел. смог возглавить Эдвардса вместе с ним в его смелом и смелом ведении дел компании.
   Сэм посмотрел на Вебстера через стол и подумал о Томе Эдвардсе как о номинальном главе треста по производству огнестрельного оружия.
   "Я приберегал глазурь на торте для своего Тома", - сказал он; "Это была вещь, которую я хотел передать полковнику".
   "Давайте увидим Эдвардса сегодня вечером", - сухо сказал Вебстер.
   Сэм кивнул и поздно вечером заключил сделку, которая дала ему контроль над двумя важными западными компаниями и позволила ему атаковать восточные компании с всеми перспективами на полный успех. К Эдвардсу он пришел с преувеличенным сообщением о поддержке, которую он уже получил для своего проекта, и, напугав его, предложил ему пост президента новой компании и пообещал, что она будет зарегистрирована под названием The Edwards Consolidated Firearms Company of America.
   Восточные компании быстро пали. Вместе с Вебстером Сэм испробовал на них старую уловку, сообщив каждому, что двое других согласились прийти, и это сработало.
   С приходом Эдвардса и возможностями, предоставленными восточными компаниями, Сэм начал получать поддержку банкиров с Ла-Салль-стрит. Трест огнестрельного оружия был одним из немногих крупных объединений, полностью управляемых на Западе, и после того, как двое или трое банкиров согласились помочь в финансировании плана Сэма, остальные начали просить, чтобы их приняли в андеррайтерский синдикат, который он и Уэбстер сформировали. Уже через тридцать дней после закрытия сделки с Томом Эдвардсом Сэм почувствовал, что готов действовать.
   Полковник Том уже несколько месяцев знал о планах Сэма и не возражал. Фактически он дал Сэму понять, что его акции будут голосовать вместе с акциями Сью, контролируемыми Сэмом, а также с акциями других директоров, которые знали и надеялись разделить прибыль от сделки Сэма. Старый оружейник всю свою жизнь верил, что другие американские компании по производству огнестрельного оружия были всего лишь тенями, которым суждено исчезнуть перед восходящим солнцем компании Рейни, и считал проект Сэма актом провидения, способствующим достижению этой желанной цели.
   В момент своего молчаливого согласия с планом Вебстера по высадке Тома Эдвардса Сэм засомневался, а теперь, когда успех его проекта был виден, он начал задаваться вопросом, как буйный старик будет смотреть на Эдвардса как на главного героя. глава крупной компании и имя Эдвардса в названии компании.
   В течение двух лет Сэм мало видел полковника, который отказался от всех претензий на активное участие в управлении бизнесом и который, находя новых друзей Сью смущающими, редко появлялся в доме, жил в клубах и все время играл в бильярд. целыми днями или сидел у окон клуба, хвастаясь перед случайными слушателями своим участием в строительстве компании Rainey Arms.
   С мыслями, полными сомнений, Сэм пошел домой и изложил этот вопрос Сью. Она была одета и готова к вечеру в театре с компанией друзей, и разговор был кратким.
   - Он не будет возражать, - равнодушно сказала она. "Иди и делай то, что хочешь".
   Сэм вернулся в офис и позвонил своим помощникам. Он чувствовал, что с таким же успехом можно было бы сделать это снова и снова, и, имея в руках варианты действий и способность контролировать свою собственную компанию, он был готов выйти на улицу и привести сделку в порядок.
   Утренние газеты, в которых сообщалось о предлагаемой новой большой консолидации компаний по производству огнестрельного оружия, также печатали полутоновое изображение полковника Тома Рейни почти в натуральную величину, изображение Тома Эдвардса чуть меньшего размера, а вокруг этих маленьких фотографий были сгруппированы маленькие фотографии Сэма, Льюиса, Принца , Вебстер и несколько мужчин с Востока. По размеру полутона Сэм, Принс и Моррисон пытались примирить полковника Тома с именем Эдвардса в названии новой компании и с предстоящими выборами Эдвардса на пост президента. История также обыгрывала былую славу компании Рейни и ее гения-режиссера полковника Тома. Одна фраза, написанная Моррисоном, вызвала улыбку на губах Сэма.
   "Этот великий старый патриарх американского бизнеса, ушедший в отставку с действительной службы, подобен усталому гиганту, который, вырастив выводок молодых гигантов, уходит в свой замок, чтобы отдохнуть, поразмыслить и подсчитать шрамы, полученные во многих тяжелых сражениях. вел бой".
   Моррисон засмеялся, читая это вслух.
   "Это должно достаться полковнику, - сказал он, - но газетчика, который это печатает, следует повесить".
   "Они все равно напечатают", - сказал Джек Принс.
   И они это напечатали; Переходя из редакции в редакцию газеты, Принс и Моррисон следили за этим, используя свое влияние как крупные покупатели рекламных площадей и даже настаивая на прочтении корректуры своего собственного шедевра.
   Но это не сработало. Рано утром следующего дня полковник Том появился в офисе оружейной компании с кровью в глазах и поклялся, что консолидацию довести до конца не следует. В течение часа он метался взад и вперед по кабинету Сэма, вспышки его гнева сменялись периодами детских мольб о сохранении имени и славы Рейни. Когда Сэм покачал головой и пошел со стариком на встречу, на которой должны были принять решение о его иске и продать компанию Рейни, он знал, что ему предстоит борьба.
   Встреча прошла бурно. Сэм выступил с докладом, рассказав о том, что было сделано, и Вебстер, проголосовав за некоторых доверенных лиц Сэма, внес предложение принять предложение Сэма о старой компании.
   И тогда полковник Том выстрелил. Проходя взад и вперед по комнате перед мужчинами, сидя за длинным столом или на стульях, прислоненных к стенам, он со всей своей прежней яркой помпезностью начал рассказывать о былой славе компании Рейни. Сэм наблюдал, как он спокойно думал о выставке как о чем-то отдельном и отдельном от дел встречи. Он вспомнил вопрос, который пришел ему в голову, когда он был школьником и впервые познакомился со школьной историей. Там была фотография индейцев на военном танце, и он задался вопросом, почему они танцевали до, а не после битвы. Теперь его разум ответил на вопрос.
   "Если бы они не танцевали раньше, у них, возможно, никогда не было бы такого шанса", - подумал он и улыбнулся про себя.
   "Я призываю вас, ребята, придерживаться старых цветов", - взревел полковник, поворачиваясь и нападая на Сэма. "Не позволяйте этому неблагодарному выскочке, сыну пьяного деревенского маляра, которого я подобрал среди капусты на Саут-Уотер-стрит, лишить вас вашей преданности старому вождю. Не позволяйте ему обманом украсть то, что мы завоевали лишь годами усилий".
   Полковник, опершись на стол, оглядел комнату. Сэм почувствовал облегчение и радость от прямого нападения.
   "Это оправдывает то, что я собираюсь сделать", - подумал он.
   Когда полковник Том закончил, Сэм небрежно взглянул на покрасневшее лицо старика и его дрожащие пальцы. Он не сомневался, что взрыв красноречия остался без внимания, и без комментариев поставил предложение Вебстера на голосование.
   К его удивлению, двое из новых директоров-служащих проголосовали своими акциями вместе с акциями полковника Тома, а третий человек, проголосовавший за свои акции, а также за акции богатого агента по недвижимости с юга, не голосовал. По подсчету представленные акции зашли в тупик, и Сэм, глядя на стол, поднял брови на Вебстера.
   "Мы откладываем заседание на двадцать четыре часа", - рявкнул Вебстер, и предложение было принято.
   Сэм посмотрел на бумагу, лежавшую перед ним на столе. Во время подсчета голосов он снова и снова писал на листе бумаги это предложение.
   "Лучшие люди проводят свою жизнь в поисках истины".
   Полковник Том вышел из комнаты, как победитель, отказываясь разговаривать с Сэмом, проходя мимо, а Сэм взглянул через стол на Вебстера и кивнул головой в сторону человека, который не голосовал.
   В течение часа бой Сэма был выигран. Набросившись на человека, представляющего акции южного инвестора, он и Вебстер не выходили из комнаты до тех пор, пока не получили абсолютный контроль над компанией Рейни и человек, который отказался голосовать, вложил двадцать пять тысяч долларов в его карман. Двое сотрудников-директоров, которых Сэм отправил на бойню. Затем, проведя день и ранний вечер с представителями восточных компаний и их адвокатами, он поехал домой к Сью.
   Было уже девять часов, когда его машина остановилась перед домом, и, сразу же зайдя в свою комнату, он обнаружил Сью, сидящую перед камином, подкинув руки над головой и глядя на горящие угли.
   Когда Сэм стоял в дверях и смотрел на нее, его охватила волна негодования.
   "Старый трус, - подумал он, - он принес сюда нашу борьбу сюда".
   Повесив пальто, он набил трубку и, подобрав стул, сел рядом с ней. Пять минут Сью сидела, глядя на огонь. Когда она заговорила, в ее голосе была нотка жесткости.
   "Когда все сказано, Сэм, ты многим обязан отцу", - заметила она, отказываясь смотреть на него.
   Сэм ничего не сказал, и она продолжила.
   "Не то чтобы я думал, что мы создали тебя, отец и я. Ты не из тех людей, которых люди создают или уничтожают. Но, Сэм, Сэм, подумай, что ты делаешь. Он всегда был дураком в твоих руках. Он приходил сюда домой, когда ты только работал в компании, и рассказывал о том, чем он занимается. У него появился совершенно новый набор идей и фраз; все это о растратах, эффективности и упорядоченной работе для достижения определенной цели. Меня это не обмануло. Я знал, что идеи и даже фразы, которые он использовал для их выражения, принадлежали не ему, и вскоре я узнал, что они были вашими, что это просто вы выражали себя через него. Он большой беспомощный ребенок, Сэм, и он стар. Жить ему осталось недолго. Не будь строгим, Сэм. Будьте милосердны".
   Голос ее не дрожал, но слезы текли по ее застывшему лицу, а выразительные руки вцепились в платье.
   "Неужели ничто не может изменить тебя? Должен ли ты всегда идти по-своему?" - добавила она, все еще отказываясь смотреть на него.
   "Это неправда, Сью, что я всегда хочу идти по-своему, и люди меня меняют; ты изменила меня", - сказал он.
   Она покачала головой.
   "Нет, я не изменил тебя. Я обнаружил, что ты чего-то жаждешь, и ты подумал, что я смогу это накормить. Я дал вам идею, которую вы подхватили и воплотили в жизнь. Не знаю, откуда я это взял, наверное, из какой-то книги или из чьих-то разговоров. Но оно принадлежало тебе. Ты построил это, воспитал во мне и окрасил в свою индивидуальность. Это ваша идея сегодня. Для вас это значит больше, чем все эти доверие к огнестрельному оружию, которыми полны газеты.
   Она повернулась, чтобы посмотреть на него, протянула руку и вложила ее в его.
   "Я не проявила смелости", - сказала она. "Я стою на твоем пути. У меня была надежда, что мы вернемся друг к другу. Я должен был освободить тебя, но у меня не хватило смелости, не хватило смелости. Я не мог отказаться от мечты о том, что когда-нибудь ты действительно примешь меня обратно к себе".
   Встав со стула, она упала на колени и, положив голову ему на колени, затряслась от рыданий. Сэм сидел и гладил ее по волосам. Ее волнение было так велико, что ее мускулистая спинка дрожала от него.
   Сэм посмотрел мимо нее на огонь и попытался ясно мыслить. Его не очень волновало ее волнение, но он всем сердцем хотел все обдумать и прийти к правильному и честному поступку.
   "Настало время больших дел", - сказал он медленно и с видом человека, объясняющего ребенку. "Как говорят ваши социалисты, происходят огромные перемены. Я не верю, что ваши социалисты действительно понимают, что означают эти изменения, и я не уверен, что я понимаю или что кто-либо понимает, но я знаю, что они означают что-то большое, и я хочу быть в них и быть их частью; все большие люди так делают; они борются, как цыплята в скорлупе. Почему, смотри сюда! То, что я делаю, должно быть сделано, и если я этого не сделаю, это сделает другой человек. Полковник должен уйти. Он будет отброшен в сторону. Он принадлежит чему-то старому и изношенному. Я думаю, ваши социалисты называют это веком конкуренции".
   "Но не нами и не тобой, Сэм", - умоляла она. "В конце концов, он мой отец".
   В глазах Сэма появился строгий взгляд.
   - Это звучит не так, Сью, - холодно сказал он; "Отцы не имеют для меня большого значения. Я задушил собственного отца и выбросил его на улицу, когда был еще мальчиком. Вы знали об этом. Вы услышали об этом, когда пошли разузнать обо мне тогда в Кэкстоне. Мэри Андервуд рассказала вам. Я сделал это, потому что он лгал и верил во ложь. Разве ваши друзья не говорят, что человека, который стоит на пути, следует раздавить?"
   Она вскочила на ноги и остановилась перед ним.
   "Не цитируйте эту толпу", - взорвалась она. "Они не настоящие. Вы думаете, я этого не знаю? Разве я не знаю, что они приходят сюда потому, что надеются схватить тебя? Разве я не наблюдал за ними и не видел выражения их лиц, когда ты не приходил или не слушал их разговоров? Они боятся вас, все они. Вот почему они так горько говорят. Они боятся и стыдятся того, что боятся".
   "Как рабочие в магазине?" - задумчиво спросил он.
   "Да, вот так, и как я, поскольку я потерпел неудачу в своей части нашей жизни и не имел смелости уйти с дороги. Вы стоите всех нас, и, несмотря на все наши разговоры, мы никогда не добьемся успеха или не начнем добиваться успеха, пока не заставим таких людей, как вы, хотеть того, чего хотим мы. Они это знают, и я это знаю".
   "И что ты хочешь?"
   "Я хочу, чтобы ты был большим и щедрым. Вы можете быть. Неудача не может причинить вам вреда. Вы и такие люди, как вы, можете все. Вы даже можете потерпеть неудачу. Я не могу. Ни один из нас не может. Я не могу подвергнуть своего отца такому позору. Я хочу, чтобы ты принял неудачу".
   Сэм встал и, взяв ее за руку, повел к двери. У двери он развернул ее и поцеловал в губы, как любовник.
   "Хорошо, девочка Сью, я сделаю это", - сказал он и толкнул ее в дверь. - А теперь позволь мне сесть одному и все обдумать.
   Это была сентябрьская ночь, и в воздухе витал шепот приближающихся морозов. Он распахнул окно, глубоко вдохнул резкий воздух и прислушался к грохоту эстакады вдалеке. Взглянув на бульвар, он увидел огни велосипедистов, образующие блестящий поток, протекавший мимо дома. Мысль о своем новом автомобиле и обо всех чудесах мирового механического прогресса пронеслась у него в голове.
   "Люди, делающие машины, не колеблются", - сказал он себе; "Хотя бы на их пути стояла тысяча грубосердечных людей, они бы пошли дальше".
   Ему на ум пришла фраза Теннисона.
   "И воздушные военно-морские силы страны сражаются в центральной синеве", - процитировал он, думая о прочитанной им статье, предсказывающей появление дирижаблей.
   Он думал о жизни рабочих сталелитейной промышленности и о том, что они сделали и сделают.
   "У них есть, - думал он, - свобода. Сталь и железо не бегут домой, чтобы нести борьбу женщинам, сидящим у огня".
   Он ходил взад и вперед по комнате.
   "Жирный старый трус. Чертов толстый старый трус, - бормотал он про себя снова и снова.
   Было уже за полночь, когда он лег в постель и начал пытаться успокоиться, чтобы заснуть. Во сне он видел, как толстый мужчина с подвешенной к его руке хористкой пинал головой о мост над быстро текущим потоком.
   Когда на следующее утро он спустился в зал для завтрака, Сью уже не было. Рядом с тарелкой он нашел записку, в которой говорилось, что она пошла за полковником Томом и отвезет его на день за город. Он пошел в офис, думая о неспособном старике, который во имя сантиментов победил его в том, что он считал самым большим предприятием своей жизни.
   На своем столе он нашел сообщение от Вебстера. "Старый индюк убежал", - сказал он; "Мы должны были спасти двадцать пять тысяч".
   По телефону Вебстер рассказал Сэму о своем раннем визите в клуб, чтобы увидеть полковника Тома, и о том, что старик уехал из города, уехав на день за город. У Сэма было на устах рассказать об изменившихся планах, но он колебался.
   "Увидимся в вашем офисе через час", - сказал он.
   Снова выйдя на улицу, Сэм гулял и думал о своем обещании. Вниз по озеру он пошел туда, где его остановила железная дорога с озером за ней. На старом деревянном мосту, глядя на дорогу и вниз к воде, он стоял, как стоял в другие критические моменты своей жизни, и думал о борьбе прошлой ночи. В ясном утреннем воздухе, с ревом города позади и неподвижными водами озера впереди, слезы и разговор со Сью казались лишь частью нелепого и сентиментального отношения ее отца и данного обещания. ее ничтожно и несправедливо выиграно. Он внимательно рассмотрел сцену, разговоры, слезы и обещание, данное, пока вел ее к двери. Все это казалось далеким и нереальным, как какое-то обещание, данное девочке в детстве.
   "Это никогда не было частью всего этого", - сказал он, поворачиваясь и глядя на возвышающийся перед ним город.
   Час он простоял на деревянном мосту. Он подумал о Винди Макферсоне, поднесшем горн к губам на улицах Кэкстона, и снова в его ушах раздался рев толпы; И снова он лежал в постели рядом с полковником Томом в этом северном городе и видел, как луна поднимается над круглым брюхом, и слышал пустую болтовню о любви.
   "Любовь, - сказал он, все еще глядя на город, - это вопрос истины, а не лжи и притворства".
   Внезапно ему показалось, что, если он пойдет вперед честно, через некоторое время он снова вернет даже Сью. Его разум задержался на мыслях о любви, которая приходит к мужчине в этом мире, о Сью в продуваемых ветрами северных лесах и о Джанет в ее инвалидной коляске в маленькой комнате, где под окном с грохотом проносились канатные дороги. И он думал о других вещах: о Сью, читающей газеты, отобранные из книг, перед падшими женщинами в маленьком зале на Стейт-стрит, о Томе Эдвардсе с его новой женой и слезящимися глазами, о Моррисоне и длиннопалом социалисте, сражающемся за слова. за его столом. А затем, натянув перчатки, он зажег сигару и пошел обратно по людным улицам в свой кабинет, чтобы сделать задуманное.
   На встрече в тот же день проект прошел без единого голоса несогласных. В отсутствие полковника Тома два директора-сотрудника голосовали вместе с Сэмом с почти панической поспешностью, а Сэм, глядя на хорошо одетого и хладнокровного Вебстера, рассмеялся и закурил свежую сигару. А затем он проголосовал за акции, которые Сью доверила ему для проекта, чувствуя, что тем самым он разрубает, возможно, навсегда, узел, связывавший их.
   По завершении сделки Сэм должен был выиграть пять миллионов долларов, больше денег, чем когда-либо контролировал полковник Том или кто-либо из семьи Рейни, и поставить себя в глазах деловых людей Чикаго и Нью-Йорка там, где раньше он ставил себя. в глазах Кэкстона и Саут-Уотер-стрит. Вместо еще одного Винди Макферсона, который не смог протрубить в свой горн перед ожидающей толпой, он по-прежнему оставался человеком, который добился хороших результатов, человеком, который достиг, человеком, которым Америка гордится перед всем миром.
   Он больше не видел Сью. Когда до нее дошло известие о его предательстве, она уехала на восток, взяв с собой полковника Тома, а Сэм закрыл дом и даже послал туда человека за его одеждой. На ее восточный адрес, полученный от ее адвоката, он написал короткую записку с предложением передать ей или полковнику Тому весь его выигрыш от сделки и завершил ее жестоким заявлением: "В конце концов, я не мог быть ослом, даже для тебя".
   На эту ноту Сэм получил холодный и краткий ответ, в котором ему предлагалось избавиться от ее акций в компании и акций, принадлежащих полковнику Тому, и назначать восточную трастовую компанию для получения денег. С помощью полковника Тома она тщательно оценила стоимость их активов на момент объединения и категорически отказалась принять ни пенни сверх этой суммы.
   Сэм почувствовал, что еще одна глава его жизни закрыта. Вебстер, Эдвардс, Принс и люди с Востока встретились и избрали его председателем совета директоров новой компании, и публика с готовностью скупала поток обыкновенных акций, которые он направил на рынок. Принс и Моррисон мастерски работали над формированием общественное мнение через прессу. Первое заседание правления завершилось ужином, на котором вино лилось ручьями, а Эдвардс, напившись, встал на своем месте и похвалился красотой своей молодой жены. А Сэм, сидя за своим столом в своем новом офисе в Рукери, мрачно принялся играть роль одного из новых королей американского бизнеса.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА IX
  
   Т ОН ИСТОРИЯ ИЗ Жизнь Сэма в Чикаго на следующие несколько лет перестает быть историей человека и становится историей типа, толпы, банды. То, что он и группа людей, окружавших его и зарабатывавших вместе с ним деньги, сделали в Чикаго, другие люди и другие группы людей сделали в Нью-Йорке, в Париже, в Лондоне. Придя к власти на волне процветания, которая сопровождала первую администрацию Мак-Кинли, эти люди сошли с ума от зарабатывания денег. Они играли с великими промышленными институтами и железнодорожными системами, как возбужденные дети, и один житель Чикаго завоевал внимание и некоторое восхищение всего мира своей готовностью поставить миллион долларов на изменение погоды. В годы критики и перестройки, последовавшие за этим периодом спорадического роста, писатели с большой ясностью рассказывали, как это делалось, а некоторые из участников, капитаны промышленности, ставшие писцами, Цезари, ставшие чернильницами, превратили эту историю в восхищенный мир.
   Учитывая время, склонность, силу прессы и беспринципность, то, что Сэм Макферсон и его последователи сделали в Чикаго, не составило труда. По совету Вебстера, а также талантливых Принса и Моррисона заняться своей рекламной работой, он быстро сбросил свои огромные запасы обыкновенных акций на нетерпеливую публику, оставив себе облигации, которые он заложил в банках для увеличения своего оборотного капитала, продолжая при этом контролировать компания. Когда обыкновенные акции были проданы, он с группой единомышленников начал атаку на них через фондовый рынок и в прессе и снова купил их по низкой цене, держа их готовыми к продаже, когда публика должна была забыть об этом. .
   Ежегодные расходы треста на рекламу огнестрельного оружия исчислялись миллионами, а влияние Сэма на прессу страны было почти невероятно сильным. Моррисон быстро развил необычайную смелость и смелость, используя этот инструмент и заставляя его служить целям Сэма. Он скрывал факты, создавал иллюзии и использовал газеты как кнут, чтобы бить по пятам конгрессменов, сенаторов и законодателей различных штатов, когда перед ними вставали такие вопросы, как ассигнования на огнестрельное оружие.
   А Сэм, взявшийся за консолидацию компаний по производству огнестрельного оружия, мечтая о себе как о великом мастере в этой области, своего рода американском Круппе, быстро пробудился от мечты о том, чтобы рискнуть побольше в мире спекуляций. В течение года он оставил Эдвардса с поста главы треста огнестрельного оружия и поставил на его место Льюиса, а Моррисона - секретарем и менеджером по продажам. Под руководством Сэма эти двое, как маленький торговец галантерейными товарами старой компании Рейни, путешествовали из столицы в столицу и из города в город, заключая контракты, влияя на новости, размещая рекламные контракты там, где они могли бы принести наибольшую пользу, нанимая людей.
   Тем временем Сэм вместе с Вебстером, банкиром по имени Крофтс, который получил большую прибыль от слияния огнестрельного оружия, а иногда и Моррисоном или Принсом, начали серию биржевых рейдов, спекуляций и манипуляций, которые привлекли внимание всей страны и стали известны мир чтения газет как толпа McPherson Chicago. Они занимались нефтью, железными дорогами, углем, западными землями, горнодобывающей промышленностью, лесоматериалами и трамвайными железными дорогами. Однажды летом Сэм вместе с Принсом построили, получили прибыль и с выгодой продали огромный парк развлечений. В его голове день за днём проносились колонны цифр, идей, схем, всё более и более впечатляющих возможностей для наживы. Некоторые из предприятий, в которых он участвовал, хотя из-за своего размера они казались более достойными, на самом деле напоминали контрабанду дичи в его дни на Саут-Уотер-стрит, и во всех его операциях использовался его старый инстинкт заключения сделок и выгодных сделок. за поиск покупателей, а также за способность Вебстера заключать сомнительные сделки, которые приносили ему и его последователям почти постоянный успех, несмотря на сопротивление со стороны более консервативных деловых и финансовых людей города.
   Сэм снова начал новую жизнь, владея беговыми лошадьми на ипподромах, членством во многих клубах, загородным домом в Висконсине и охотничьими угодьями в Техасе. Он постоянно пил, играл в покер по-крупному, публиковался в печатных изданиях и день за днем вел свою команду в открытое финансовое море. Он не смел думать, и в глубине души ему это надоело. Больно на душе, так что, когда к нему приходила мысль, он вставал с постели в поисках шумных товарищей или, доставая ручку и бумагу, часами сидел, придумывая новые, более смелые схемы зарабатывания денег. Великое движение вперед в современной промышленности, частью которого он мечтал стать, обернулось для него огромной бессмысленной игрой с высокими шансами против доверчивой публики. Со своими последователями он день за днём совершал дела, не задумываясь. Промышленность была организована и запущена, люди трудоустроены и уволены с работы, города разрушены разрушением промышленности, а другие города созданы строительством других отраслей промышленности. По его прихоти тысяча человек начала строить город на песчаном холме в Индиане, а по мановению его руки еще тысяча жителей города в Индиане продала свои дома с курятниками на задних дворах и виноградниками, выращенными кухонные двери и бросились скупать отведенные для них участки холма. Он не прекращал обсуждать со своими последователями значение своих поступков. Он рассказал им о прибылях, которые можно получить, а затем, сделав это, пошел с ними выпить в бары и провести вечер или день, распевая песни, посещая свою конюшню бегунов или, что чаще, молча сидя около карточный стол, играющий по высоким ставкам. Зарабатывая миллионы, манипулируя публикой в течение дня, он иногда просиживал полночи, борясь со своими товарищами за обладание тысячами.
   Льюис, еврей, единственный из товарищей Сэма, который не последовал за ним в его впечатляющем зарабатывании денег, остался в офисе компании по производству огнестрельного оружия и управлял ею как талантливый научный человек, которым он был в бизнесе. Хотя Сэм оставался председателем правления компании и имел там офис, стол и имя руководителя, он позволял Льюису управлять компанией, а сам проводил время на фондовой бирже или в каком-нибудь уголке с Вебстером и Крофтсом, планируя какой-то новый рейд по зарабатыванию денег.
   "Ты взял верх, Льюис", - сказал он однажды в задумчивом настроении; "Вы думали, что я выбил почву из-под вас, когда получил Тома Эдвардса, но я только еще прочнее поставил вас на большее место".
   Он сделал движение рукой в сторону большого главного офиса с рядами занятых клерков и солидным видом выполняемой работы.
   "Я мог бы получить ту работу, которую делаете вы. Я планировал и строил планы с этой целью, - добавил он, закуривая сигару и выходя за дверь.
   "И тебя схватил денежный голод, - засмеялся Льюис, глядя ему вслед, - голод, который достает евреев, язычников и всех, кто их кормит".
   В любой день тех лет можно было встретить толпу Макферсонов в Чикаго возле старой Чикагской фондовой биржи: Крофта, высокого, резкого и догматичного; Моррисон, стройный, щеголеватый и грациозный; Вебстер, хорошо одетый, обходительный, джентльменский, и Сэм, молчаливый, беспокойный, часто угрюмый и некрасивый. Иногда Сэму казалось, что они все нереальны, и он сам, и люди, которые были с ним. Он хитро наблюдал за своими спутниками. Они постоянно позировали перед проходящей толпой брокеров и мелких спекулянтов. Вебстер, подходя к нему в зале биржи, рассказывал ему о бушующей снаружи снежной буре с видом человека, расстающегося с давно лелеемой тайной. Его спутники ходили от одного к другому, клянясь в вечной дружбе, а затем, следя друг за другом, спешили к Сэму с рассказами о тайных предательствах. На любую предложенную им сделку они шли охотно, хотя иногда и боязливо, и почти всегда побеждали. А вместе с Сэмом они заработали миллионы, манипулируя компанией по производству огнестрельного оружия и железной дорогой Чикаго и Северного озера, которую он контролировал.
   Спустя годы Сэм вспоминал все это как своего рода кошмар. Ему казалось, что никогда в этот период он не жил и не мыслил здраво. Великие финансовые лидеры, которых он видел, не были, по его мнению, великими людьми. Некоторые из них, как Вебстер, были мастерами ремесла или, как Моррисон, слова, но по большей части они были всего лишь проницательными, жадными стервятниками, питающимися публикой или друг другом.
   Тем временем Сэм быстро деградировал. По утрам его живот раздулся, а руки дрожали. Будучи человеком сильного аппетита и имея решимость избегать женщин, он почти постоянно перепивал и переедал, а в приходившие к нему часы досуга жадно спешил с места на место, избегая мыслей, избегая здравого тихого разговора, избегая самого себя.
   Не все его товарищи пострадали одинаково. Вебстер, казалось, создан для жизни, процветал и расширялся благодаря ей, постоянно откладывал свои выигрыши, ходил по воскресеньям в пригородную церковь, избегал огласки, связывающей его имя со скаками и крупными спортивными мероприятиями, к которым стремился Крофтс и которым подчинялся Сэм. Однажды Сэм и Крофтс поймали его, когда он пытался продать их группе нью-йоркских банкиров в рамках сделки по добыче полезных ископаемых, и вместо этого провернули ему трюк, после чего он уехал в Нью-Йорк, чтобы стать респектабельным человеком из крупного бизнеса и другом сенаторов и филантропов.
   Крофтс был человеком с хроническими домашними проблемами, одним из тех мужчин, которые начинают каждый день с того, что проклинают своих жен перед окружающими, и тем не менее продолжают жить с ними год за годом. В этом человеке была какая-то грубая прямоугольность, и после завершения удачной сделки он радовался, как мальчик, лупил мужчин по спине, трясся от смеха, разбрасывался деньгами, отпускал грубые шутки. После того, как Сэм покинул Чикаго, он, наконец, развелся со своей женой и женился на актрисе, работавшей на сцене водевиля, и, потеряв две трети своего состояния в попытке захватить контроль над южной железной дорогой, уехал в Англию и под руководством жены-актрисы превратился в английский деревенский джентльмен.
   А Сэм был больным человеком. День за днем он пил все больше и больше, играя на все большие и большие ставки, позволяя себе все меньше и меньше думать о себе. Однажды он получил длинное письмо от Джона Телфера, в котором сообщалось о внезапной смерти Мэри Андервуд и ругало его за пренебрежение к ней.
   "Она болела год и не имела дохода", - написал Телфер. Сэм заметил, что рука мужчины начала дрожать. "Она солгала мне и сказала, что вы отправили ей деньги, но теперь, когда она мертва, я обнаружил, что, хотя она и написала вам, она не получила ответа. Мне рассказала ее старая тетя.
   Сэм положил письмо в карман и, зайдя в один из своих клубов, начал выпивать с толпой мужчин, которых он нашел там бездельничающими. В течение нескольких месяцев он мало обращал внимания на свою переписку. Без сомнения, письмо Мэри было получено его секретарем и отброшено вместе с письмами тысяч других женщин, письмами с просьбой, любовными письмами, письмами, адресованными ему из-за его богатства и известности, которую газеты придавали его подвигам.
   После телеграфирования объяснений и отправки по почте чека, размер которого вызвал восхищение Джона Телфера, Сэм с полдюжиной своих товарищей-бунтовщиков провел остаток дня и вечер, переходя из салуна в салун по южной стороне. Когда поздно вечером он добрался до своих апартаментов, у него кружилась голова, а разум был наполнен искаженными воспоминаниями о пьющих мужчинах и женщинах и о том, как он сам стоял на столе в каком-то темном питейном заведении и призывал кричащих и смеющихся прихлебателей своего толпа богатых тратителей денег, которые думают, работают и ищут Истину.
   Он заснул в своем кресле, его мысли были заполнены танцующими лицами мертвых женщин, Мэри Андервуд, Джанет и Сью, заплаканными лицами, зовущими его. Проснувшись и побрившись, он вышел на улицу и направился в другой клуб в центре города.
   "Интересно, Сью тоже умерла", - пробормотал он, вспоминая свой сон.
   В клубе его позвал к телефону Льюис и попросил немедленно приехать в его офис в "Эдвардс Консолидэйтед". Когда он добрался туда, он нашел телеграмму от Сью. В момент одиночества и уныния из-за потери своего прежнего делового положения и репутации полковник Том застрелился в нью-йоркском отеле.
   Сэм сидел за столом, перебирая лежавшую перед ним желтую бумагу и пытаясь прояснить голову.
   "Старый трус. Проклятый старый трус, - пробормотал он; "Это мог сделать любой".
   Когда Льюис вошел в кабинет Сэма, он обнаружил, что его начальник сидит за столом, перебирает телеграмму и бормочет про себя. Когда Сэм протянул ему провод, он подошел и встал рядом с Сэмом, положив руку ему на плечо.
   - Ну, не вини себя за это, - сказал он с быстрым пониманием.
   - Нет, - пробормотал Сэм; "Я ни в чем себя не виню. Я результат, а не причина. Я пытаюсь думать. Я еще не закончил. Я собираюсь начать снова, когда все обдумаю".
   Льюис вышел из комнаты, оставив его в своих мыслях. Целый час он сидел и обдумывал свою жизнь. Когда он вспомнил тот день, когда он унизил полковника Тома, ему вспомнилась фраза, которую он написал на листе бумаги во время подсчета голосов. "Лучшие люди проводят свою жизнь в поисках истины".
   Внезапно он принял решение и, позвонив Льюису, начал обдумывать план действий. В голове прояснилось, и в голосе снова появилось кольцо. Льюису он предоставил опцион на все свои активы в акциях и облигациях Edwards Consolidated, а также поручил ему прояснение сделки за сделкой, в которых он был заинтересован. Затем, позвонив брокеру, он начал выставлять на рынок массу акций. Когда Льюис сказал ему, что Крофтс "лихорадочно звонил по городу, чтобы найти его, и что с помощью другого банкира он поддерживал рынок и забирал акции Сэма так быстро, как предлагали", он засмеялся и, дав Льюису инструкции относительно распоряжения его деньгами, ушел. офиса, снова свободный человек и снова ищущий ответ на свою проблему.
   Он не предпринял никаких попыток ответить на телеграмму Сью. Ему не терпелось добраться до чего-то, что у него на уме. Он пошел к себе на квартиру, собрал сумку и оттуда исчез, ни с кем не прощаясь. В его голове не было четкого представления о том, куда он идет и что собирается делать. Он знал только, что последует посланию, написанному его рукой. Он постарается посвятить свою жизнь поиску истины.
   OceanofPDF.com
   КНИГА III
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА I
  
   О НЭ ДЕНЬ КОГДА Юноша Сэм Макферсон был новичком в городе. В воскресенье днем он пошел в театр в центре города, чтобы послушать проповедь. Проповедь произнес невысокий темнокожий бостонец и показалась молодому Макферсону ученой и хорошо продуманной.
   "Величайший человек - это тот, чьи дела влияют на наибольшее количество жизней", - сказал оратор, и эта мысль застряла в голове Сэма. Теперь, идя по улице со своей дорожной сумкой, он вспомнил проповедь и мысль и с сомнением покачал головой.
   "То, что я сделал здесь, в этом городе, должно быть, затронуло тысячи жизней", - размышлял он и почувствовал, как у него участилась кровь, когда он просто отпустил свои мысли, чего он не осмеливался сделать с того дня, когда, нарушив свое слово, Сью, он начал свою карьеру как бизнес-гигант.
   Он начал думать о поиске, который начал, и испытал острое удовлетворение от мысли о том, что ему следует делать.
   "Я начну все сначала и приду к Истине через работу", - сказал он себе. "Я оставлю денежный голод позади, и если он вернется, я вернусь сюда, в Чикаго, и увижу, как накапливается мое состояние, и люди снуют по банкам, и фондовой бирже, и суду, который они платят таким дуракам и скотам, как я. были, и это меня вылечит".
   Он вошел на Центральный вокзал Иллинойса - странное зрелище. Улыбка тронула его губы, когда он сидел на скамейке вдоль стены между иммигрантом из России и маленькой пухлой фермерской женой, которая держала в руке банан и откусывала его розовощекому младенцу, лежавшему у нее на руках. Он, американский мультимиллионер, человек в разгаре зарабатывания денег, осуществивший американскую мечту, заболеть на пиру и выйти из модного клуба с сумкой в руке и рулоном пива. купюры в кармане и отправиться в этот странный поиск - искать Истину, искать Бога. Несколько лет жадной и быстрой жизни в городе, который казался таким великолепным мальчику из Айовы, а также мужчинам и женщинам, жившим в его городе, а затем в этом городке Айовы умерла женщина, одинокая и нуждающаяся, и На другом конце континента толстый и буйный старик застрелился в нью-йоркском отеле и сидит здесь.
   Оставив свою сумку на попечение жены фермера, он прошел через комнату к кассе и, стоя там, наблюдал, как люди с определенными целями подходят, кладут деньги и, взяв билеты, быстро уходят. Он не боялся быть известным. Хотя его имя и фотография уже много лет появлялись на первых полосах чикагских газет, он почувствовал в себе настолько большую перемену от одного лишь принятого им решения, что не сомневался, что останется незамеченным.
   Его осенила мысль. Глядя вверх и вниз по длинному помещению, наполненному странным скоплением мужчин и женщин, его охватило ощущение огромных трудящихся масс людей, рабочих, мелких торговцев, опытных механиков.
   "Это американцы, - начал он говорить себе, - эти люди с детьми рядом и с тяжелой повседневной работой, и многие из них с чахлыми или несовершенно развитыми телами, не Крофтс, не Моррисон и я, а эти другие которые трудятся без надежды на роскошь и богатство, которые составляют армии во время войны и воспитывают мальчиков и девочек, чтобы они, в свою очередь, выполняли работу мира".
   Он попал в очередь, идущую к билетной кассе, позади крепкого на вид старика, который держал в одной руке коробку со столярными инструментами, а в другой сумку и купил билет до того самого города в Иллинойсе, куда направлялся старик. .
   В поезде он сел рядом со стариком, и они тихо поговорили - старик говорил о своей семье. У него был женатый сын, живший в городе в Иллинойсе, куда он собирался, и которым он начал хвастаться. Сын, по его словам, уехал в этот город и преуспел там, владея отелем, которым управляла его жена, пока он работал строителем.
   "Эд, - сказал он, - держит в штате пятьдесят или шестьдесят человек все лето. Он послал за мной, чтобы я возглавил банду. Он прекрасно знает, что я добьюсь от них работы.
   От Эда старик перешел к разговорам о себе и своей жизни, рассказывая голые факты с прямотой и простотой и не делая никаких усилий, чтобы скрыть легкий намек на тщеславие в своем успехе.
   "Я вырастил семерых сыновей и сделал их всех хорошими работниками, и все они преуспевают", - сказал он.
   Он подробно рассказал о каждом. Один из них, увлекавшийся книгами, работал инженером-механиком в промышленном городке в Новой Англии. Мать его детей умерла годом ранее, а две из трех его дочерей вышли замуж за механиков. Третья, как понял Сэм, справилась не очень хорошо, и, по словам старика, он подумал, что, возможно, она пошла неверным путем там, в Чикаго.
   Старику Сэм говорил о Боге и о стремлении человека извлечь из жизни истину.
   "Я много об этом думал", - сказал он.
   Старику было интересно. Он посмотрел на Сэма, а затем на окно машины и начал говорить о своих убеждениях, суть которых Сэм не мог понять.
   "Бог - это дух, и он живет в растущей кукурузе", - сказал старик, указывая в окно на проходящие мимо поля.
   Он начал говорить о церквях и служителях, против которых он был полон горечи.
   "Они уклонисты. Они ничего не понимают. Они проклятые уклонисты, притворяющиеся хорошими", - заявил он.
   Сэм рассказал о себе, сказав, что он один в мире и у него есть деньги. Он сказал, что хочет работать на открытом воздухе не из-за денег, которые это ему принесет, а потому, что у него большой живот и по утрам дрожали руки.
   "Я пил, - сказал он, - и хочу усердно работать день за днем, чтобы мои мышцы стали крепкими и чтобы сон приходил ко мне ночью".
   Старик думал, что его сын сможет найти Сэму место.
   - Он водитель, Эд, - сказал он, смеясь, - и он не будет вам много платить. Эд не отпускай деньги. Он крепкий".
   Когда они достигли города, где жил Эд, наступила ночь, и трое мужчин пошли по мосту, под которым ревел водопад, к длинной, плохо освещенной главной улице города и отелю Эда. Эд, молодой, широкоплечий мужчина, с сухой сигарой, застрявшей в уголке рта, шел впереди. Он связался с Сэмом, стоящим в темноте на платформе станции и принявшим его рассказ без комментариев.
   "Я разрешу тебе таскать бревна и забивать гвозди, - сказал он, - это закалит тебя".
   По пути через мост он говорил о городе.
   "Это живое место, - сказал он, - мы привлекаем сюда людей".
   "Посмотри на это!" - воскликнул он, жуя сигару и указывая на водопад, который пенился и ревел почти под мостом. "Там много власти, а там, где есть власть, будет город".
   В отеле Эда около двадцати человек сидели в длинном низком кабинете. По большей части это были рабочие средних лет, которые молча сидели, читали и курили трубки. За столом, придвинутым к стене, лысый юноша со шрамом на щеке раскладывал пасьянс засаленной колодой карт, а перед ним, сидя в стуле, прислоненном к стене, угрюмый мальчик лениво наблюдал за происходящим. игра. Когда трое мужчин вошли в офис, мальчик уронил стул на пол и уставился на Эда, который смотрел на него в ответ. Между ними как будто шло какое-то соревнование. Высокая, аккуратно одетая женщина, с бойкими манерами и бледными, невыразительными, суровыми голубыми глазами, стояла позади небольшого письменного стола и портсигара в конце комнаты, и, пока все трое шли к ней, она переводила взгляд с Эда на угрюмый мальчик, а затем снова в Эд. Сэм пришел к выводу, что она женщина, стремящаяся поступать по-своему. У нее был такой вид.
   "Это моя жена", - сказал Эд, взмахнув рукой, представляя Сэма и обогнув стол, чтобы встать рядом с ней.
   Жена Эда развернула гостиничную регистрацию лицом к Сэму, кивнула головой, а затем, склонившись над столом, быстро поцеловала кожаную щеку старого плотника.
   Сэм и старик заняли места на стульях у стены и сели среди молчаливых мужчин. Старик указал на мальчика, сидевшего в кресле рядом с игроками в карты.
   - Их сын, - осторожно прошептал он.
   Мальчик посмотрел на мать, которая, в свою очередь, пристально посмотрела на него, и встал со стула. За столом Эд тихим голосом разговаривал со своей женой. Мальчик, остановившись перед Сэмом и стариком и все еще глядя на женщину, протянул руку, которую старик взял. Затем, не говоря ни слова, он прошел мимо стола, в дверной проем и начал шумно подниматься по лестнице в сопровождении своей матери. Поднимаясь, они ругали друг друга, их голоса повышались до высокого уровня и эхом разносились по верхней части дома.
   Эд, подойдя к ним, поговорил с Сэмом о выделении комнаты, и мужчины стали разглядывать незнакомца; заметив его красивую одежду, их глаза наполнились любопытством.
   "Продавать что-нибудь?" - спросил крупный рыжеволосый молодой человек, катая во рту фунт табака.
   "Нет, - коротко ответил Сэм, - собираюсь работать на Эда".
   Молчаливые люди, сидевшие на стульях вдоль стены, уронили газеты и уставились на них, а лысый молодой человек за столом сидел с открытым ртом, держа карточку в воздухе. Сэм на мгновение стал центром внимания, и мужчины зашевелились на своих стульях, начали шептаться и указывать на него.
   Крупный мужчина с слезящимися глазами, румяными щеками, одетый в длинное пальто с пятнами спереди, вошел в дверь и прошел через комнату, кланяясь и улыбаясь мужчинам. Взяв Эда за руку, он исчез в небольшом баре, где Сэм мог слышать его тихий разговор.
   Через некоторое время подошел мужчина с румяным лицом и просунул голову через дверь бара в офис.
   - Давайте, мальчики, - сказал он, улыбаясь и кивая направо и налево, - выпивка за мой счет.
   Мужчины встали и прошли в бар, старик и Сэм остались сидеть на своих стульях. Они начали разговаривать вполголоса.
   "Я заставлю их задуматься - эти люди", - сказал старик.
   Из кармана он достал брошюру и протянул ее Сэму. Это была грубо написанная атака на богатых людей и корпорации.
   "Немало мозгов у того, кто это написал", - сказал старый плотник, потирая руки и улыбаясь.
   Сэм так не думал. Он сидел, читал и слушал громкие, шумные голоса мужчин в баре. Мужчина с румяным лицом объяснял детали предлагаемого выпуска городских облигаций. Сэм понял, что нужно развивать гидроэнергетику реки.
   "Мы хотим сделать этот город живым", - искренне сказал голос Эда.
   Старик, наклонившись и приложив руку ко рту, начал что-то шептать Сэму.
   "Я готов поспорить, что за этой энергетической схемой стоит капиталистическая сделка", - сказал он.
   Он кивнул головой вверх и вниз и понимающе улыбнулся.
   "Если будет, Эд будет в этом участвовать", - добавил он. "Ты не можешь потерять Эда. Он ловкий.
   Он взял брошюру из рук Сэма и положил ее в карман.
   "Я социалист, - объяснил он, - но ничего не говори. Эд против них.
   Мужчины толпой вернулись в комнату, каждый со свежезажженной сигарой во рту, а мужчина с румяным лицом последовал за ними и вышел к двери офиса.
   - Ну, пока, мальчики, - сердечно крикнул он.
   Эд молча поднялся по лестнице, чтобы присоединиться к матери и мальчику, чьи голоса во вспышках гнева все еще были слышны сверху, когда мужчины заняли свои прежние стулья вдоль стены.
   - Ну, с Биллом, конечно, все в порядке, - сказал рыжеволосый молодой человек, очевидно выражая мнение мужчин относительно румяного лица.
   Маленький согбенный старик с впалыми щеками встал и, проходя через комнату, прислонился к портсигару.
   "Вы когда-нибудь слышали это?" - спросил он, оглядываясь.
   Очевидно, ответа дать не удалось, и согбенный старик начал рассказывать мерзкий и бессмысленный анекдот о женщине, шахтере и муле, причем толпа обратила на него пристальное внимание и громко засмеялась, когда он закончил. Социалист потер руки и присоединился к аплодисментам.
   - Это было хорошо, да? - прокомментировал он, обращаясь к Сэму.
   Сэм, взяв сумку, поднялся по лестнице, а рыжеволосый молодой человек начал рассказывать другую историю, чуть менее гнусную. В своей комнате, куда Эд, встретив его наверху лестницы, привел его, все еще жуя незажженную сигару, он выключил свет и сел на край кровати. Он тосковал по дому, как мальчик.
   - Правда, - пробормотал он, глядя в окно на тускло освещенную улицу. "Эти люди ищут истину?"
   На следующий день он пошел на работу в костюме, купленном у Эда. Он работал с отцом Эда, переносил бревна и забивал гвозди по его указанию. В банде с ним было четверо мужчин, проживающих в отеле Эда, и еще четверо мужчин, живших в городе со своими семьями. В полдень он спросил старого плотника, как люди из гостиницы, не жившие в городе, могут голосовать по вопросу об облигациях власти. Старик ухмыльнулся и потер руки.
   "Я не знаю", сказал он. "Полагаю, Эд склонен к этому. Он ловкий, Эд.
   На работе мужчины, так молчаливые в конторе гостиницы, были бодры и удивительно заняты, спешили туда и сюда по слову старика, яростно пилили и забивали гвозди. Казалось, они стремились превзойти друг друга, и когда один из них отставал, они смеялись и кричали на него, спрашивая, решил ли он уйти на сегодня. Но хотя они, казалось, были полны решимости превзойти его, старик держался впереди всех, весь день его молот с грохотом стучал по доскам. В полдень он дал каждому из мужчин по одной брошюре из своего кармана, а вечером, возвращаясь в отель, сказал Сэму, что другие пытались его разоблачить.
   "Они хотели проверить, есть ли во мне соки", - объяснил он, вышагивая рядом с Сэмом и забавно покачивая плечами.
   Сэма тошнило от усталости. Руки его покрылись волдырями, ноги ослабели, а в горле жгла ужасная жажда. Весь день он мрачно шел вперед, благодарный за каждый физический дискомфорт, за каждую пульсацию своих напряженных, уставших мышц. В своей усталости и в попытках не отставать от остальных он забыл полковника Тома и Мэри Андервуд.
   Весь этот месяц и весь следующий Сэм оставался с бандой старика. Он перестал думать и только отчаянно работал. Его охватило странное чувство верности и преданности старику, и он почувствовал, что тоже должен доказать, что в нем есть силы. В гостинице он сразу же после молчаливого ужина лег спать, уснул, проснулся больным и снова пошел на работу.
   Однажды в воскресенье один из членов его банды зашел в комнату Сэма и пригласил его поехать с группой рабочих за город. Они отправились на лодках, везя с собой бочонки пива, к глубокому оврагу, окруженному с обеих сторон густым лесом. В лодке с Сэмом сидел рыжеволосый молодой человек по имени Джейк, который громко рассказывал о времени, которое им предстоит провести в лесу, и хвастался, что именно он был инициатором путешествия.
   "Я думал об этом", - повторял он снова и снова.
   Сэм задавался вопросом, почему его пригласили. Был мягкий октябрьский день, и он сидел в овраге, глядя на забрызганные красками деревья и глубоко вдыхая воздух, все его тело было расслаблено, благодарно за день отдыха. Джейк подошел и сел рядом с ним.
   "Что ты?" - прямо спросил он. "Мы знаем, что вы не рабочий человек".
   Сэм сказал ему полуправду.
   "В этом вы достаточно правы; У меня достаточно денег, чтобы не работать. Раньше я был деловым человеком. Я продавал оружие. Но у меня болезнь, и врачи сказали мне, что если я не буду работать на улице, часть меня умрет".
   К ним подошел человек из его собственной банды, пригласивший его в поездку, и принес Сэму пенящийся стакан пива. Он покачал головой.
   "Врач говорит, что так не пойдет", - объяснил он двоим мужчинам.
   Рыжеволосый мужчина по имени Джейк начал говорить.
   "Мы собираемся подраться с Эдом", - сказал он. "Это то, о чем мы пришли сюда поговорить. Мы хотим знать, где вы находитесь. Посмотрим, сможем ли мы заставить его платить за работу здесь так же хорошо, как мужчинам платят за ту же работу в Чикаго".
   Сэм лег на траву.
   "Хорошо", - сказал он. "Вперед, продолжать. Если я могу помочь, я помогу. Мне не очень нравится Эд.
   Мужчины начали переговариваться между собой. Джейк, стоя среди них, зачитал вслух список имен, среди которых было имя, записанное Сэмом в регистратуре отеля Эда.
   "Это список имен людей, которые, по нашему мнению, будут держаться вместе и вместе голосовать по выпуску облигаций", - объяснил он, обращаясь к Сэму. "В этом участвует Эд, и мы хотим использовать наши голоса, чтобы напугать его и заставить дать нам то, что мы хотим. Ты останешься с нами? Ты похож на бойца".
   Сэм кивнул и, встав, присоединился к мужчинам, стоявшим у пивных бочонков. Они начали говорить об Эде и о деньгах, которые он заработал в городе.
   "Он проделал здесь много городской работы, и во всем этом был взяточничество", - решительно объяснил Джейк. "Пришло время заставить его поступать правильно".
   Пока они разговаривали, Сэм сидел, наблюдая за лицами мужчин. Теперь они не казались ему мерзкими, как в тот первый вечер в конторе отеля. Он начал думать о них молча и внимательно весь день на работе, окруженный такими влиятельными людьми, как Эд и Билл, и эта мысль укрепила его мнение о них.
   "Послушайте, - сказал он, - расскажите мне об этом деле. До того, как прийти сюда, я был бизнесменом и, возможно, смогу помочь вам, ребята, получить то, что вы хотите.
   Встав, Джейк взял Сэма за руку, и они пошли по ущелью, Джейк объяснил ситуацию в городе.
   "Игра, - сказал он, - состоит в том, чтобы заставить налогоплательщиков заплатить за строительство мельницы для развития гидроэнергетики реки, а затем хитростью передать ее частной компании. Билл и Эд оба участвуют в сделке и работают на человека из Чикаго по имени Крофтс. Он был здесь, в отеле, где Билл разговаривал с Эдом. Я понял, что они задумали. Сэм сел на бревно и от души рассмеялся.
   - Крофтс, да? воскликнул он. "Говорит, мы будем бороться с этой штукой. Если Крофтс был здесь, то можете быть уверены, что сделка имеет определенный смысл. Мы просто разобьем всю эту банду во благо города".
   "Как бы Вы это сделали?" - спросил Джейк.
   Сэм сел на бревно и посмотрел на реку, текущую мимо устья оврага.
   "Просто сражайся", - сказал он. "Позволь мне показать тебе что-то."
   Он достал из кармана карандаш и листок бумаги и, слушая в ушах голоса мужчин возле пивных бочонков и рыжеволосого мужчину, заглядывающего через плечо, начал писать свою первую политическую брошюру. Он писал, стирал и менял слова и фразы. Брошюра представляла собой изложение фактов о ценности гидроэнергетики и была адресована налогоплательщикам сообщества. Он поддержал эту тему, сказав, что в реке дремлет целое состояние и что город, проявив теперь немного осмотрительности, может построить на это состояние прекрасный город, принадлежащий народу.
   "Это состояние в реке, которым правильно управляют, покроет расходы правительства и навсегда даст вам контроль над огромным источником дохода", - написал он. "Создавайте свою мельницу, но остерегайтесь уловок политиков. Они пытаются его украсть. Отклонить предложение чикагского банкира по имени Крофтс. Требуйте расследования. Найден капиталист, который возьмет облигации на гидроэнергетику под четыре процента и поддержит людей в этой борьбе за свободный американский город". На обложке брошюры Сэм написал подпись: "Река, вымощенная золотом" и протянул ее Джейку, который прочитал ее и тихо присвистнул.
   "Хороший!" он сказал. "Я возьму это и распечатаю. Это заставит Билла и Эда сесть.
   Сэм достал из кармана двадцатидолларовую купюру и протянул ее мужчине.
   "Чтобы оплатить печать", - сказал он. "И когда мы их лизнем, я тот человек, который возьмет четырехпроцентные облигации".
   Джейк почесал голову. "Как вы думаете, сколько стоит эта сделка для Крофтса?"
   "Миллион, иначе он бы не беспокоился", - ответил Сэм.
   Джейк сложил бумагу и положил ее в карман.
   "Это заставило бы Билла и Эда поежиться, да?" он посмеялся.
   Идя домой по реке, мужчины, наполненные пивом, пели и кричали, пока лодки под руководством Сэма и Джейка плыли. Ночь стала теплой и тихой, и Сэму показалось, что он никогда не видел неба, такого усыпанного звездами. Его мозг был занят идеей сделать что-нибудь для людей.
   "Может быть, здесь, в этом городе, я начну то, чего хочу", - думал он, и сердце его наполнялось счастьем, а в ушах звенели песни подвыпивших рабочих.
   В течение следующих нескольких недель среди членов банды Сэма и в отеле Эда царило какое-то движение. Вечером Джейк ходил среди мужчин, разговаривающих тихим голосом, а однажды взял трехдневный отпуск, сказав Эду, что плохо себя чувствует, и провел время среди мужчин, занятых на плугах вверх по реке. Время от времени он приходил к Сэму за деньгами.
   "За кампанию", - сказал он, подмигнув и поспешно прочь.
   Внезапно появился динамик и начал говорить по ночам из будки перед аптекой на Мейн-стрит, а после ужина офис отеля Эда опустел. У человека на ящике на шесте висела доска, на которой он рисовал цифры, оценивающие стоимость электроэнергии в реке, и по мере того, как он говорил, он все больше и больше возбуждался, размахивая руками и ругая некоторые положения об аренде в предложение облигаций. Он объявил себя последователем Карла Маркса и восхитил старого плотника, который танцевал взад и вперед по дороге и потирал руки.
   - Что-нибудь да выйдет - вот увидите, - заявил он Сэму.
   Однажды Эд появился на багги на работе, где работал Сэм, и позвал старика на дорогу. Он сидел, постукивая одной рукой по другой, и говорил тихим голосом. Сэм подумал, что старик, возможно, поступил неосторожно, распространяя социалистические брошюры. Казалось, он нервничал, танцевал взад и вперед рядом с багги и качал головой. Затем, поспешив обратно туда, где работали мужчины, он указал большим пальцем через плечо.
   - Эд хочет тебя, - сказал он, и Сэм заметил, что его голос дрожал и рука тряслась.
   В багги Эд и Сэм ехали молча. Эд снова жевал незажженную сигару.
   "Я хочу поговорить с тобой", - сказал он, когда Сэм забирался в багги.
   В отеле двое мужчин вышли из багги и пошли в офис. За дверью Эд, пришедший сзади, прыгнул вперед и схватил Сэма за руки. Он был силен, как медведь. Его жена, высокая женщина с невыразительными глазами, вбежала в комнату с искаженным ненавистью лицом. В руке она держала метлу и ручкой ее нанесла Сэму несколько размахивающих ударов по лицу, сопровождая каждый удар полукриком ярости и залпом мерзких имен. Мальчик с угрюмым лицом, уже живой и с горящими ревностью глазами, прибежал вниз по лестнице и оттолкнул женщину. Он раз за разом бил Сэма кулаком по лицу, каждый раз смеясь, когда Сэм вздрагивал от ударов.
   Сэм яростно пытался вырваться из мощной хватки Эда. Это был первый раз, когда его побили, и впервые он столкнулся с безнадежным поражением. Гнев внутри него был настолько сильным, что тряска от ударов казалась второстепенным вопросом по сравнению с необходимостью вырваться из хватки Эда.
   Внезапно Эд повернулся и, подтолкнув Сэма перед собой, вышвырнул его через дверь офиса на улицу. При падении он ударился головой о коновязь, и он лежал оглушенный. Частично оправившись от падения, Сэм встал и пошел по улице. Его лицо было опухшим и в синяках, из носа текла кровь. Улица была пуста, и нападение на него осталось незамеченным.
   Он пошел в отель на Мейн-стрит - более претенциозное место, чем у Эда, недалеко от моста, ведущего на вокзал, - и, проходя туда, увидел через открытую дверь Джейка, рыжеволосого мужчину, прислонившегося к стойке и разговариваю с Биллом, человеком с румяным лицом. Сэм, заплатив за комнату, поднялся наверх и лег спать.
   Лежа в постели, с холодными повязками на избитом лице, он пытался взять ситуацию в свои руки. Ненависть к Эду текла по его венам. Его руки сжались, мозг закружился, а жестокие, страстные лица женщины и мальчика танцевали перед его глазами.
   - Я исправлю их, жестоких хулиганов, - пробормотал он вслух.
   А затем мысль о его поисках вернулась к нему в голову и успокоила его. Из окна доносился рев водопада, прерываемый шумом улицы. Когда он заснул, они смешались с его снами, звучащими мягко и тихо, как тихие семейные разговоры о вечернем пожаре.
   Его разбудил стук в дверь. По его зову дверь открылась и появилось лицо старого плотника. Сэм рассмеялся и сел на кровати. Холодные повязки уже успокоили пульсацию его избитого лица.
   - Уйди, - попросил старик, нервно потирая руки. "Убирайся из города".
   Он поднес руку ко рту и говорил хриплым шепотом, оглядываясь через плечо через открытую дверь. Сэм, встав с кровати, начал набивать трубку.
   "Вы не сможете победить Эда, ребята", - добавил старик, пятясь к двери. "Он ловкий, Эд. Тебе лучше уехать из города".
   Сэм позвонил мальчику и дал ему записку Эду с просьбой вернуть ему одежду и сумку в его комнату, а мальчику выставил большой счет с просьбой оплатить все причитающееся. Когда мальчик вернулся с одеждой и сумкой, он вернул счет целым.
   "Они там чего-то напуганы", - сказал он, глядя на разбитое лицо Сэма.
   Сэм тщательно оделся и спустился на улицу. Он вспомнил, что никогда не видел печатного экземпляра политической брошюры, написанной в овраге, и понял, что Джейк использовал ее, чтобы заработать себе деньги.
   "Теперь я попробую что-нибудь еще", - подумал он.
   Был ранний вечер, и толпы людей, идущие по железнодорожным путям от пахотного завода, поворачивали направо и налево, достигая Мейн-стрит. Сэм шел среди них, поднимаясь по небольшому холмистому переулку к номеру, который он получил от продавца в аптеке, перед которым разговаривал социалист. Он остановился у небольшого каркасного дома и через мгновение после стука оказался перед человеком, который ночь за ночью разговаривал из будки на улице. Сэм решил посмотреть, что можно сделать через него. Социалист был невысоким, толстым человеком с вьющимися седыми волосами, блестящими круглыми щеками и черными сломанными зубами. Он сидел на краю кровати и выглядел так, будто спал в своей одежде. Среди покрывал кровати дымилась трубка из кукурузных початков, и большую часть разговора он сидел, держа в руке один ботинок, как будто собирался его надеть. По комнате упорядоченными стопками лежали книги в бумажных обложках. Сэм сел в кресло у окна и рассказал о своей миссии.
   "Это большое дело - эта кража власти, которая происходит здесь", - объяснил он. "Я знаю человека, который за этим стоит, и он не стал бы беспокоиться о мелочах. Я знаю, что они собираются заставить город построить мельницу, а затем украсть ее. Для вашей группы здесь будет большое дело, если вы возьметесь за дело и остановите их. Позвольте мне рассказать вам, как это можно сделать".
   Он объяснил свой план и рассказал о Крофтсе, о его богатстве и упорной, агрессивной решимости. Социалист, казалось, был вне себя. Он надел туфлю и начал торопливо бегать по комнате.
   "Время выборов, - продолжал Сэм, - почти пришло. Я изучил эту вещь. Мы должны победить этот выпуск облигаций, а затем довести его до конца. В семь часов отправляется поезд из Чикаго, скорый поезд. У вас здесь пятьдесят ораторов. Если понадобится, я оплачу специальный поезд, найму группу и помогу расшевелить обстановку. Я могу предоставить вам достаточно фактов, чтобы потрясти этот город до основания. Ты пойдешь со мной и позвонишь в Чикаго. Я заплачу все. Я Макферсон, Сэм Макферсон из Чикаго".
   Социалист подбежал к шкафу и стал натягивать пальто. Это имя подействовало на него так, что рука у него задрожала, и он едва мог засунуть руку в рукав пальто. Он начал извиняться за внешний вид комнаты и продолжал смотреть на Сэма с видом человека, не способного поверить в то, что он услышал. Когда двое мужчин вышли из дома, он побежал вперед, держа двери открытыми для прохода Сэма.
   - И вы нам поможете, мистер Макферсон? воскликнул он. "Ты, человек миллионов, поможешь нам в этой борьбе?"
   У Сэма было ощущение, что мужчина собирается поцеловать ему руку или сделать что-нибудь столь же нелепое. У него был вид сошедшего с ума привратника клуба.
   В отеле Сэм стоял в вестибюле, а толстяк ждал в телефонной будке.
   "Мне придется позвонить в Чикаго, мне просто придется позвонить в Чикаго. Мы, социалисты, не делаем ничего подобного сразу, мистер Макферсон", - объяснил он, пока они шли по улице.
   Когда социалист вышел из кабинки, он стоял перед Сэмом, качая головой. Все его отношение изменилось, и он выглядел как человек, уличенный в глупом или абсурдном поступке.
   - Ничего не делать, ничего не делать, мистер Макферсон, - сказал он, направляясь к двери отеля.
   У двери он остановился и погрозил Сэму пальцем.
   "Это не сработает", - сказал он решительно. "Чикаго слишком мудр".
   Сэм повернулся и пошел обратно в свою комнату. Его имя лишило его единственного шанса победить Крофтса, Джейка, Билла и Эда. В своей комнате он сидел и смотрел в окно на улицу.
   "Где мне теперь закрепиться?" - спросил он себя.
   Выключив свет, он сел, слушая рев водопада и думая о событиях прошлой недели.
   "У меня было время", - подумал он. "Я кое-что попробовал, и хотя это не сработало, это было лучшее развлечение, которое я получал за последние годы".
   Часы пролетели, и наступила ночь. Он слышал, как люди кричали и смеялись на улице, и, спустившись вниз, остановился в коридоре на краю толпы, собравшейся вокруг социалиста. Оратор кричал и махал рукой. Он казался таким же гордым, как молодой новобранец, только что прошедший свое первое боевое крещение.
   "Он пытался выставить меня дураком - Макферсон из Чикаго - миллионер - один из капиталистических королей - он пытался подкупить меня и мою партию".
   В толпе старый плотник танцевал на дороге и потирал руки. С чувством человека, закончившего работу или перевернувшего последний лист книги, Сэм вернулся в свой отель.
   "Утром я пойду", - подумал он.
   В дверь постучали, и вошел рыжеволосый мужчина. Он тихо закрыл дверь и подмигнул Сэму.
   "Эд совершил ошибку", - сказал он и засмеялся. "Старик сказал ему, что ты социалист, и он думал, что ты пытаешься испортить взятку. Он боится твоего избиения и очень сожалеет. С ним все в порядке, с Эдом все в порядке, и мы с Биллом получили голоса. Что заставило тебя оставаться под прикрытием так долго? Почему ты не сказал нам, что ты Макферсон?
   Сэм видел безнадежность любой попытки объяснить. Джейк, очевидно, предал людей. Сэм задавался вопросом, как это сделать.
   "Откуда вы знаете, что сможете доставить голоса?" - спросил он, пытаясь увести Джейка дальше.
   Джейк покатал фунт во рту и снова подмигнул.
   "Было достаточно легко исправить этих людей, когда Эд, Билл и я собрались вместе", - сказал он. - Ты знаешь о другом. В законе есть пункт, разрешающий выпуск облигаций, "спящий", как говорит Билл. Ты знаешь об этом больше, чем я. В любом случае власть будет передана тому человеку, о котором мы говорим.
   "Но откуда мне знать, что вы сможете доставить голоса?"
   Джейк нетерпеливо протянул руку.
   "Что они знают?" - резко спросил он. "Они хотят больше зарплат. В сделке о власти задействован миллион, и они не могут осознать миллион больше, чем они могут сказать, что они хотят делать на Небесах. Я обещал товарищам Эда городской масштаб. Эд не может пинать. Он заработает сто тысяч в нынешнем виде. Тогда я пообещал бригаде плугов повысить зарплату на десять процентов. Мы добьемся этого для них, если сможем, но если не сможем, они не узнают об этом, пока сделка не будет заключена".
   Сэм подошел и придержал дверь.
   "Спокойной ночи", - сказал он.
   Джейк выглядел раздраженным.
   - Вы что, даже не собираетесь сделать предложение Крофтсу? он спросил. - Мы не связаны с ним, если ты с нами поступишь лучше. Я в этом деле, потому что ты меня втянул. Та статья, которую ты написал вверху по реке, их до смерти напугала. Я хочу поступить с тобой правильно. Не сердись на Эда. Если бы он знал, он бы этого не сделал.
   Сэм покачал головой и стоял, все еще держа руку на двери.
   - Спокойной ночи, - сказал он еще раз. "Я в этом не участвую. Я бросил это. Бесполезно пытаться объяснить.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА II
  
   ДЛЯ ОР НЕДЕЛИ И Месяцы Сэм вел бродячую жизнь, и, конечно же, чужой или более беспокойный бродяга никогда не выходил на дорогу. В кармане у него почти всегда было от одной до пяти тысяч долларов, сумка его передвигалась с места на место впереди него, а время от времени он догонял ее, распаковывал и надевал костюм своей прежней чикагской одежды. на улицах какого-то города. Большую часть времени, однако, он носил грубую одежду, купленную у Эда, а когда она исчезла, то и другие, подобные ей, - теплую парусиновую верхнюю куртку, а для ненастной погоды - пару тяжелых ботинок со шнуровкой до середины ног. В народе он слыл вполне состоявшимся рабочим с деньгами в кармане, идущим своим путем.
   В течение всех этих месяцев странствий и даже когда он вернулся к чему-то более близкому к своему прежнему образу жизни, его разум был неуравновешен, а взгляды на жизнь нарушены. Иногда ему казалось, что он среди всех людей единственный, новатор. День за днем его разум сосредоточился на своей проблеме, и он был полон решимости искать и продолжать поиски, пока не найдет для себя путь к миру. В городах и в сельской местности, через которые он проезжал, он видел приказчиков в магазинах, торговцев с обеспокоенными лицами, спешащих в банки, огрубевших от тяжелого труда фермеров, волочащих свои усталые тела домой с наступлением ночи, и говорил себе, что вся жизнь была бесплодной, что со всех сторон она изнашивалась в маленьких тщетных усилиях или убегала в боковых течениях, что нигде она не двигалась устойчиво, непрерывно вперед, что указывает на огромные жертвы, связанные с жизнью и работой в этом мире. . Он думал о Христе, который ходил, чтобы увидеть мир и разговаривать с людьми, и думал, что он тоже пойдет и будет говорить с ними, но не как учитель, а как человек, жаждущий, чтобы его научили. Временами он был полон тоски и невыразимых надежд и, как мальчик из Кэкстона, вставал с постели, но не для того, чтобы теперь стоять на пастбище Миллера, наблюдая за дождем на поверхности воды, а чтобы пройти бесконечные мили сквозь тьму, получая благословенное облегчение усталости в его теле, и он часто платил за две кровати и занимал их за одну ночь.
   Сэм хотел вернуться к Сью; ему хотелось мира и чего-то вроде счастья, но больше всего он хотел работы, настоящей работы, работы, которая требовала бы от него изо дня в день всего самого лучшего и прекрасного в нем, чтобы он был привязан к необходимости постоянно обновлять лучшие порывы жизни. его мнение. Он был на пике своей жизни, и несколько недель тяжелых физических нагрузок в качестве забивателя гвоздей и подносчика бревен начали возвращать его телу стройность и силу, так что он снова наполнился всем своим природным беспокойством. и энергия; но он был полон решимости больше не отдавать себя работе, которая отразилась бы на нем так же, как на его зарабатывание денег, на его мечту о красивых детях и на эту последнюю полуоформившуюся мечту о своего рода финансовом отцовстве в городе Иллинойс.
   Инцидент с Эдом и рыжеволосым мужчиной был его первой серьезной попыткой в чем-то вроде социального служения, достигнутом путем контроля или попытки повлиять на общественное сознание, поскольку его мышление было тем типом ума, который стремится к конкретному, к реальному. Когда он сидел в ущелье и разговаривал с Джейком, а позже, возвращаясь домой в лодке под множеством звезд, он поднял глаза от пьяных рабочих и перед своим разумом увидел город, построенный для народа, город независимый, красивая, сильная и свободная, но взгляд рыжей головы через дверь бара и социалистическая дрожь перед именем рассеяли видение. Вернувшись после слушаний социалиста, который, в свою очередь, был окружен сложными влияниями, и в те ноябрьские дни, когда он шел на юг через Иллинойс, видя былое великолепие деревьев и вдыхая чистый воздух, он смеялся над собой за то, что имел видение. Дело было не в том, что рыжий продал его, дело не в побоях, нанесенных ему угрюмым сыном Эда, или ударах по лицу от рук энергичной жены - просто в глубине души он не верят, что люди хотят реформ; они хотели десятипроцентного повышения заработной платы. Общественное сознание было слишком большим, слишком сложным и инертным, чтобы можно было достичь видения или идеала и глубоко его продвинуть.
   И тогда, идя по дороге и пытаясь найти истину даже внутри себя, Сэму пришлось прийти к чему-то другому. По сути, он не был ни лидером, ни реформатором. Он хотел, чтобы вольный город был не для свободных людей, а как дело, которое нужно было сделать своими руками. Он был Макферсоном, зарабатывающим деньги, человеком, который любил себя. Тот факт, а не вид Джейка, дружащего с Биллом, или робость социалиста, преградил ему путь к работе в качестве политического реформатора и строителя.
   Шагая на юг между рядами потрясенной кукурузы, он посмеялся над собой. "Опыт с Эдом и Джейком кое-что сделал для меня", - подумал он. "Они издевались надо мной. Я сам был своего рода хулиганом, и то, что произошло, стало для меня хорошим лекарством".
   Сэм ходил по дорогам Иллинойса, Огайо, Нью-Йорка и других штатов, по холмистой и равнинной местности, в зимних сугробах и в весенние бури, разговаривая с людьми, спрашивая об их образе жизни и о цели, к которой он стремится. они работали. По ночам ему снилась Сью, его детские трудности в Кэкстоне, Джанет Эберли, сидящая в кресле и говорящая о писателях, или, представляя себе фондовую биржу или какое-нибудь яркое питейное заведение, он снова видел лица Крофтса, Вебстера, Моррисон и Принс сосредоточенно и нетерпеливо предлагали им какую-то схему зарабатывания денег. Иногда ночью он просыпался, охваченный ужасом, видя полковника Тома с прижатым к его голове револьвером; и, сидя в своей постели, и весь следующий день он разговаривал вслух сам с собой.
   "Проклятый старый трус", - кричал он в темноту своей комнаты или в широкую мирную перспективу сельской местности.
   Мысль о полковнике Томе как о самоубийце казалась нереальной, гротескной и ужасной. Как будто какой-то круглощекий и кудрявый мальчишка проделал это с самим собой. Этот человек был таким мальчишеским, таким раздражающе некомпетентным, таким совершенно и абсолютно лишенным величия и цели.
   "И все же, - подумал Сэм, - он нашел в себе силы высечь меня, человека способного. Он отомстил, абсолютный и безответный, за пренебрежение, которое я оказал маленькому игровому миру, в котором он был королем".
   В воображении Сэм мог видеть большое брюшко и маленькую белую острую бородку, торчащие из пола в комнате, где лежал мертвый полковник, и в его сознании возникло высказывание, предложение, искаженное воспоминание о мысли, которую он получил от какого-то из книги Джанет или из какого-то разговора, который он услышал, возможно, за собственным обеденным столом.
   "Ужасно видеть мертвым толстяка с фиолетовыми венами на лице".
   В такие моменты он спешил по дороге, как преследуемый. Люди, проезжавшие мимо на колясках и видя его и слыша поток разговоров, исходивший из его уст, поворачивались и смотрели, как он скрывается из виду. И Сэм, торопясь и ища облегчения от своих мыслей, призвал к своим старым инстинктам здравого смысла, подобно тому, как капитан собирает свои силы, чтобы противостоять атаке.
   "Я найду работу. Я найду работу. Я буду искать Истину", - сказал он.
   Сэм избегал больших городов или торопливо проезжал через них, ночевал ночь за ночью в деревенских гостиницах или в каком-нибудь гостеприимном фермерском доме, и с каждым днем он увеличивал продолжительность своих прогулок, получая истинное удовлетворение от боли в ногах и от синяков в непривычных ноги на трудной дороге. Подобно святому Иерониму, он имел желание бить свое тело и подчинить себе плоть. Его, в свою очередь, обдувал ветер, охлаждал зимний мороз, намокал дождь и согревало солнце. Весной он купался в реках, лежал на защищенных склонах холмов, наблюдая за пасущимся в полях скотом и белыми облаками, плывущими по небу, и постоянно его ноги становились все твердее, а тело - более плоским и жилистым. Однажды он ночевал в стоге соломы на опушке леса, а утром его разбудила фермерская собака, лижущая ему лицо.
   Несколько раз он подходил к бродягам, мастерам зонтиков и другим родстерам и гулял с ними, но не находил в их обществе стимула присоединяться к их полетам через страну на грузовых поездах или на фронтах пассажирских поездов. Те, с кем он встречался и с кем разговаривал и гулял, его мало интересовали. У них не было цели в жизни, они не искали идеала полезности. Гуляя и разговаривая с ними, романтика уходила из их бродячей жизни. Они были совершенно тупы и глупы, они почти все без исключения были поразительно нечисты, им страстно хотелось напиться и они, казалось, вечно избегали жизни с ее проблемами и обязанностями. Они всегда говорили о больших городах, о "Чи", "Чинчи" и "Фриско" и стремились попасть в одно из этих мест. Они осуждали богатых, просили милостыню и воровали у бедных, высокомерно говорили о своей личной храбрости и, хныча и попрошайничая, бегали перед сельскими констеблями. Один из них, высокий, злобный юноша в серой кепке, который однажды вечером подошел к Сэму на окраине деревни в Индиане, попытался его ограбить. Полный новых сил и с мыслями о жене Эда и угрюмом сыне, Сэм бросился на него и отомстил за побои, полученные в офисе отеля Эда, избив в свою очередь этого парня. Когда высокий юноша частично оправился от побоев и, шатаясь, поднялся на ноги, он убежал в темноту, остановившись, когда был уже вне досягаемости, чтобы швырнуть камень, который расплескался в дорожной грязи к ногам Сэма.
   Повсюду Сэм искал людей, которые говорили бы с ним о себе. У него была своего рода вера в то, что послание придет к нему из уст какого-нибудь простого, невзрачного жителя деревни или фермы. Женщина, с которой он разговаривал на железнодорожной станции в Форт-Уэйне, штат Индиана, настолько заинтересовала его, что он сел с ней в поезд и ехал всю ночь в дневном вагоне, слушая ее рассказы о трех ее сыновьях, один из которых умер. слабые легкие и вместе с двумя младшими братьями занял правительственную землю на западе. Женщина была с ними несколько месяцев, помогая им начать работу.
   "Я выросла на ферме и знала вещи, которых они не могли знать", - сказала она Сэму, повышая голос над грохотом поезда и храпом попутчиков.
   Она работала со своими сыновьями в поле, пахала и сажала, возила упряжку через всю страну, таща доски для строительства дома, и на этой работе загорела и окрепла.
   "И Уолтер поправляется. Его руки такие же коричневые, как мои, и он набрал одиннадцать фунтов, - сказала она, закатывая рукава и показывая свои тяжелые мускулистые предплечья.
   Она планировала взять с собой мужа, машиниста, работающего на велосипедной фабрике в Буффало, и двух своих взрослых дочерей, продавщиц в галантерейном магазине, и вернуться в новую страну, чувствуя интерес слушателя к ее истории. она говорила о величии запада и одиночестве огромных, безмолвных равнин, говоря, что иногда от них у нее болело сердце. Сэм думал, что она в каком-то смысле добилась успеха, хотя и не понимал, каким образом ее опыт может послужить ему руководством.
   "Ты куда-то попал. Вы постигли истину, - сказал он, взяв ее за руку, когда на рассвете вышел из поезда в Кливленде.
   В другой раз, поздней весной, когда он бродил по южному Огайо, к нему подъехал мужчина и, приостановив лошадь, спросил: "Куда ты идешь?" добродушно добавив: "Может быть, я смогу вас подвезти".
   Сэм посмотрел на него и улыбнулся. Что-то в манерах и одежде этого человека наводило на мысль о человеке Божием, и он принял насмешливый вид.
   "Я направляюсь в Новый Иерусалим", - серьезно сказал он. "Я тот, кто ищет Бога".
   Молодой священник с тревогой взял поводья, но, увидев улыбку, играющую в уголках рта Сэма, повернул колеса своей повозки.
   "Заходите и пойдем со мной, и мы поговорим о Новом Иерусалиме", - сказал он.
   Импульсивно, Сэм сел в багги и, ехав по пыльной дороге, рассказал основные части своей истории и своих поисков цели, ради достижения которой он мог бы работать.
   "Все было бы достаточно просто, если бы я был без денег и движим тяжелой необходимостью, но это не так. Я хочу работать не потому, что это работа и она принесет мне хлеб с маслом, а потому, что мне нужно делать что-то, что удовлетворит меня, когда я закончу. Я не столько хочу служить людям, сколько служить себе. Я хочу достичь счастья и полезности, как в течение многих лет я зарабатывал деньги. Для такого человека, как я, есть правильный образ жизни, и я хочу найти его".
   Молодой служитель, окончивший лютеранскую семинарию в Спрингфилде, штат Огайо, и вышедший из колледжа с очень серьезным взглядом на жизнь, взял Сэма к себе домой, и вместе они просидели, разговаривая полночи. У него была жена, деревенская девушка с младенцем на груди, которая готовила для них ужин и после ужина сидела в тени в углу гостиной, слушая их разговоры.
   Двое мужчин сели вместе. Сэм курил трубку, а министр тыкал угольный огонь в печи. Они говорили о Боге и о том, что мысль о Боге значит для людей; но молодой священник не пытался дать Сэму ответ на его проблему; напротив, Сэм нашел его поразительно неудовлетворенным и несчастным в своем образе жизни.
   "Здесь нет никакого духа божьего", - сказал он, злобно тыкая в угли в печи. "Люди здесь не хотят, чтобы я говорил с ними о Боге. Их не интересует ни то, чего Он хочет от них, ни то, почему Он поместил их сюда. Они хотят, чтобы я рассказал им о небесном городе, своего рода прославленном Дейтоне, штат Огайо, куда они смогут отправиться, когда закончат свою трудовую жизнь и отложат деньги в сберегательную кассу".
   Несколько дней Сэм оставался со священником, разъезжая с ним по стране и разговаривая о Боге. Вечером они сидели дома, продолжая беседу, а в воскресенье Сэм пошел послушать проповедь этого человека в его церкви.
   Проповедь разочаровала Сэма. Хотя его хозяин говорил энергично и хорошо наедине, его публичное выступление было высокопарным и неестественным.
   "Этот человек, - подумал Сэм, - не имеет чувства публичного выступления и плохо обращается со своими людьми, не высказывая им безоговорочно тех идей, которые он изложил мне в своем доме". Он решил, что есть что сказать людям, которые терпеливо слушали неделю за неделей и которые дали этому человеку средства к существованию за столь жалкие усилия.
   Однажды вечером, когда Сэм прожил с ними неделю, молодая жена подошла к нему, когда он стоял на крыльце перед домом.
   "Я бы хотела, чтобы ты ушел", - сказала она, стоя с ребенком на руках и глядя на пол крыльца. "Вы его раздражаете и вызываете недовольство".
   Сэм сошел с крыльца и поспешил по дороге в темноту. На глазах жены были слезы.
   В июне он ходил с молотильной бригадой, работал среди рабочих и ел вместе с ними на полях или возле столов, переполненных фермерскими домами, где они останавливались, чтобы молотить. Каждый день Сэм и сопровождавшие его люди работали на новом месте, а помощниками у них были фермер, для которого они молотили, и несколько его соседей. Фермеры работали в убийственном темпе, и люди из молотильной бригады должны были быть в курсе каждой новой партии день за днем. Ночью молотильщики, слишком уставшие для разговоров, пробрались на чердак сарая, проспали до рассвета, а затем начался новый день душераздирающего труда. В воскресенье утром они ходили купаться в какую-нибудь речку, а после обеда сидели в сарае или под деревьями фруктового сада, спали или предались отстраненным, обрывочным разговорам, разговорам, которые никогда не поднимались выше низкого, утомительного уровня. Часами они пытались урегулировать спор о том, было ли у лошади, которую они видели на какой-то ферме на неделе, три или четыре белые ноги, а один человек из бригады вообще не разговаривал, сидя на пятках в течение долгого времени. По воскресеньям после обеда строгал палку перочинным ножом.
   Молотилка, с которой работал Сэм, принадлежала человеку по имени Джо, который был за нее в долгу у изготовителя и который, проработав с людьми весь день, полночи разъезжал по стране, заключая сделки с фермерами на другие дни работы. молотьба. Сэм думал, что он постоянно находится на грани краха из-за переутомления и беспокойства, и один из мужчин, который был с Джо на протяжении нескольких сезонов, сказал Сэму, что в конце сезона у их работодателя не осталось достаточно денег от его сезон работы, чтобы выплатить проценты по долгу за свои машины, и что он постоянно брал работу за меньшую цену, чем стоимость ее выполнения.
   "Нужно продолжать идти вперед", - сказал Джо, когда однажды Сэм заговорил с ним по этому поводу.
   Когда ему сказали сохранить зарплату Сэму до конца сезона, он выглядел облегченным и в конце сезона подошел к Сэму, выглядя еще более обеспокоенным, и сказал, что у него нет денег.
   "Я дам вам записку, представляющую большой интерес, если вы дадите мне немного времени", - сказал он.
   Сэм взял записку и посмотрел на бледное, осунувшееся лицо, выглядывающее из тени позади сарая.
   "Почему бы тебе не бросить все это и не начать работать на кого-нибудь другого?" он спросил.
   Джо выглядел возмущенным.
   "Человек хочет независимости", - сказал он.
   Когда Сэм снова вышел на дорогу, он остановился у небольшого мостика через ручей и, разорвав записку Джо, смотрел, как ее обрывки уплывают по коричневой воде.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА III
  
   ЧЕРЕЗ _ ТО ЛЕТО и ранней осенью Сэм продолжил свои странствия. Дни, когда что-то происходило или когда что-то вне его интересовало или привлекало его, были особыми днями, дающими ему пищу для часов размышлений, но по большей части он шел и шел неделями, погруженный в своего рода исцеляющую летаргию физического состояния. усталость. Он всегда пытался добраться до людей, которые попадались ему на пути, и узнать что-нибудь об их образе жизни и цели, к которой они стремились, а также о многих мужчинах и женщинах с открытыми ртами, смотрящих на него, оставленных им на дороге и на дороге. тротуары деревень. У него был один принцип действия; всякий раз, когда ему в голову приходила идея, он не колебался, а сразу же начинал пробовать осуществимость жизни, следуя этой идее, и хотя практика не приводила его к концу и, казалось, только умножала трудности проблемы, над которой он стремился работать. это принесло ему много странных переживаний.
   Одно время он несколько дней работал барменом в салуне города в восточном Огайо. Салун находился в небольшом деревянном здании с видом на железнодорожные пути, и Сэм вошел туда вместе с рабочим, которого встретил на тротуаре. Это была бурная сентябрьская ночь в конце первого года его странствий, и пока он стоял у ревущей угольной печи, купив напитки для рабочего и сигары для себя, вошли несколько мужчин и остановились у стойки, выпивая вместе. По мере того, как они пили, они становились все более дружелюбными, хлопая друг друга по спине, распевая песни и хвастаясь. Один из них вышел на пол и станцевал джигу. Хозяин, круглолицый мужчина с одним мертвым глазом, который сам много пил, поставил бутылку на стойку и, подойдя к Сэму, начал жаловаться, что у него нет бармена и ему приходится работать много часов.
   "Пейте, что хотите, мальчики, а потом я скажу вам, что вы должны", - сказал он мужчинам, стоящим вдоль стойки.
   Глядя на мужчин, которые пили и играли, как школьники, по комнате, и глядя на стоящую на стойке бутылку, содержимое которой на мгновение лишило мрачную серость жизни рабочих, Сэм сказал себе: Я возьмусь за эту сделку. Это может мне понравиться. По крайней мере, я буду продавать забывчивость и не буду тратить свою жизнь на то, чтобы бродить по дороге и думать".
   Салон, в котором он работал, был прибыльным и, хотя и находился в неизвестном месте, сделал своего владельца, что называется, "хорошо отремонтированным". Боковая дверь выходила в переулок, и по этому переулку можно было выйти на главную улицу города. Входная дверь, выходящая на железнодорожные пути, почти не использовалась, возможно, в полдень двое или трое молодых людей с товарного депо, расположенного ниже по путям, входили в нее и стояли, попивая пиво, но торговля, которая шла по переулку и вход в боковую дверь был потрясающим. Целый день люди спешили в эту дверь, пили напитки и снова выбегали, оглядывая переулок и быстро бегая, когда обнаруживали, что путь свободен. Все эти мужчины пили виски, и когда Сэм проработал там несколько дней, он однажды совершил ошибку, потянувшись за бутылкой, когда услышал, как открылась дверь.
   "Пусть просят", - грубо сказал хозяин. "Хочешь оскорбить мужчину?"
   В субботу здесь весь день было полно фермеров, пьющих пиво, а в другие дни в неурочные часы приходили мужчины, хныкали и просили выпить. Оставшись один, Сэм посмотрел на дрожащие пальцы этих мужчин и поставил перед ними бутылку со словами: "Пейте столько, сколько хотите".
   Когда хозяин вошел, люди, просившие выпить, постояли у плиты, а затем вышли, засунув руки в карманы пальто и глядя в пол.
   "Бар летает", - лаконично объяснил хозяин.
   Виски был ужасен. Хозяин сам смешивал его и разливал в каменные кувшины, стоявшие под стойкой, а из них переливал в бутылки по мере их опустошения. Он хранил в стеклянных витринах бутылки с известными марками виски, но когда вошел мужчина и попросил одну из этих марок, Сэм протянул ему из-под стойки бутылку с этой этикеткой, бутылку, которую раньше наполнял Эл из кувшинов. из его собственной смеси. Поскольку Ал не продавал смешанные напитки, Сэм был вынужден ничего не знать о барменском искусстве и весь день стоял, раздавая ядовитые напитки Ала и пенящиеся стаканы пива, которые рабочие пили по вечерам.
   Из мужчин, вошедших через боковую дверь, Сэма больше всего интересовали торговец обувью, бакалейщик, владелец ресторана и телеграфист. Несколько раз в день эти люди появлялись, оглядывались через плечо на дверь, а затем, поворачиваясь к бару, извиняющимся взглядом смотрели на Сэма.
   "Дайте мне немного из бутылочки, у меня сильная простуда", - говорили они, как бы повторяя формулу.
   В конце недели Сэм снова был в пути. Довольно странное представление о том, что, оставаясь там, он продаст забвение жизненных невзгод, рассеялось в первый день его дежурства, и его любопытство по поводу клиентов погубило его. Когда мужчины вошли в боковую дверь и встали перед ним, Сэм наклонился над стойкой и спросил, почему они пьют. Кто-то из мужчин засмеялся, кто-то обругал его, и телеграфист сообщил об этом Алу, назвав вопрос Сэма дерзостью.
   "Дурак, неужели ты не знаешь, что лучше, чем бросаться камнями в бар?" Ал взревел и с ругательством отпустил его.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА IV
  
   О НЭ ОТЛИЧНО ТЕПЛЫЙ Осенним утром Сэм сидел в маленьком парке в центре промышленного городка Пенсильвании, наблюдая, как мужчины и женщины идут по тихим улицам на фабрики, и пытался преодолеть чувство депрессии, вызванное переживаниями предыдущего вечера. Он приехал в город по плохо сделанной глиняной дороге, проходящей через бесплодные холмы, и, подавленный и утомленный, стоял на берегу реки, разбухшей от ранних осенних дождей, которая текла по окраинам города.
   Перед собой вдалеке он заглянул в окна огромной фабрики, черный дым из которой добавлял мрачности предстоящей перед ним сцене. Сквозь смутно видимые окна фабрики бегали туда и сюда рабочие, то появляясь, то исчезая, яркий свет пламени печи освещал то одного, то другого из них, резко. У его ног падающие воды, перекатывающиеся и переливающиеся через небольшую плотину, завораживали его. Присмотревшись к бегущей воде, его голова, легкая от физической усталости, пошатнулась, и, боясь упасть, он был вынужден крепко схватиться за маленькое деревце, к которому прислонился. На заднем дворе дома через ручей от Сэма, лицом к фабрике, на дощатом заборе сидели четыре цесарки, их странные жалобные крики составляли особенно подходящий аккомпанемент к сцене, развернувшейся перед ним, а на самом дворе двое оборванных птицы дрались друг с другом. Снова и снова они бросались в бой, нанося удары клювами и шпорами. Утомившись, они принялись ковырять и царапать мусор во дворе, а когда немного оправились, возобновили борьбу. В течение часа Сэм смотрел на эту сцену, переводя взгляд с реки на серое небо и на фабрику, изрыгающую черный дым. Он думал, что две слабо борющиеся птицы, погруженные в свою бессмысленную борьбу среди такой могучей силы, олицетворяют большую часть борьбы человека в мире, и, повернувшись, пошли по тротуарам к деревенской гостинице, чувствуя себя старым и усталый. Теперь, на скамейке в маленьком парке, когда раннее утреннее солнце светило сквозь блестящие капли дождя, прилипшие к красным листьям деревьев, он начал терять чувство депрессии, которое преследовало его всю ночь.
   Молодой человек, прогуливавшийся по парку, увидел, что он лениво наблюдает за спешащими рабочими, и остановился, чтобы сесть рядом с ним.
   - В дороге, брат? он спросил.
   Сэм покачал головой, и тот начал говорить.
   "Дураки и рабы", - серьезно сказал он, указывая на мужчин и женщин, проходящих по тротуару. "Видишь, как они идут, как звери, в свое рабство? Что они за это получат? Какую жизнь они ведут? Жизнь собак".
   Он посмотрел на Сэма, ожидая одобрения высказанного им мнения.
   "Мы все дураки и рабы", - решительно сказал Сэм.
   Вскочив на ноги, молодой человек начал размахивать руками.
   "Вот, ты говоришь разумно", - крикнул он. "Добро пожаловать в наш город, незнакомец. У нас здесь нет мыслителей. Рабочие как собаки. Между ними нет солидарности. Пойдем со мной позавтракать".
   В ресторане молодой человек заговорил о себе. Он был выпускником Пенсильванского университета. Его отец умер, когда он еще учился в школе, и оставил ему скромное состояние, на доходы которого он жил со своей матерью. Он не работал и чрезвычайно гордился этим фактом.
   "Я отказываюсь работать! Я презираю это!" - заявил он, встряхивая в воздухе булочку с завтраком.
   После окончания школы он посвятил себя делу социалистической партии в своем родном городе и хвастался уже достигнутым руководством. Его мать, как он заявил, была встревожена и обеспокоена его связью с движением.
   "Она хочет, чтобы я вел себя респектабельно", - грустно сказал он и добавил: "Какой смысл пытаться объяснить женщине? Я не могу заставить ее увидеть разницу между социалистом и анархистом прямого действия, и я отказался от попыток. Она ожидает, что я закончу тем, что взорву кого-нибудь динамитом или попаду в тюрьму за то, что бросал кирпичи в районную полицию".
   Он рассказал о забастовке, происходящей среди работниц еврейской фабрики по производству сорочек в городе, и Сэм, сразу же заинтересовавшись, начал задавать вопросы и после завтрака отправился со своим новым знакомым на место забастовки.
   Фабрика по производству сорочек располагалась на чердаке над продуктовым магазином, а по тротуару перед магазином взад и вперед прогуливались три девичьих пикета. Ярко одетый еврей, с сигарой во рту и руками в карманах брюк, стоял на лестнице, ведущей на чердак, и пристально смотрел на молодого социалиста и Сэма. С его губ слетел поток мерзких слов, которые он притворялся обращенными к пустому воздуху. Когда Сэм подошел к нему, он повернулся и побежал вверх по лестнице, выкрикивая ругательства через плечо.
   Сэм присоединился к трем девушкам и начал с ними разговаривать, прогуливаясь с ними взад и вперед перед продуктовым магазином.
   "Что ты делаешь, чтобы победить?" - спросил он, когда они рассказали ему о своих обидах.
   "Мы делаем что можем!" - сказала еврейская девушка с широкими бедрами, большой материнской грудью и прекрасными, мягкими карими глазами, которая, по-видимому, была лидером и представителем среди забастовщиков. "Мы ходим сюда взад и вперед и пытаемся поговорить со штрейкбрехерами, которых босс привез из других городов, когда они приходят и выходят".
   Франк, человек из университета, высказался. "Мы расклеиваем наклейки повсюду", - сказал он. "Я сам выставил их сотни".
   Он достал из кармана пальто листок с печатным рисунком, заклеенный с одной стороны, и сказал Сэму, что развешивал их на стенах и телеграфных столбах по всему городу. Дело было мерзко написано. "Долой грязные струпья" - гласил заголовок, написанный жирными черными буквами вверху.
   Сэм был шокирован мерзостью подписи и грубой жестокостью текста, напечатанного на листке.
   "Вы так называете работниц?" он спросил.
   "Они отобрали у нас работу", - просто ответила еврейская девушка и начала снова, рассказывая историю своих сестер-забастовщиков и то, что низкая заработная плата значила для них и их семей. "Для меня это не так уж важно; У меня есть брат, который работает в магазине одежды, и он может меня содержать, но у многих женщин в нашем профсоюзе здесь есть только зарплата, чтобы прокормить свои семьи".
   Разум Сэма начал работать над проблемой.
   "Здесь, - заявил он, - нужно сделать что-то определенное, битву, в которой я выступлю против этого работодателя ради этих женщин".
   Он отказался от своего опыта в городе в Иллинойсе, говоря себе, что молодая женщина, идущая рядом с ним, будет обладать чувством чести, неизвестным рыжеволосому молодому рабочему, который продал его Биллу и Эду.
   "Я не с деньгами, - думал он, - теперь я попробую помочь этим девочкам своей энергией".
   Обратившись к еврейской девушке, он принял быстрое решение.
   "Я помогу вам вернуть свои места", - сказал он.
   Оставив девушек, он пошел через дорогу в парикмахерскую, где мог наблюдать за входом на фабрику. Он хотел продумать порядок действий, а также хотел посмотреть на девушек-штрейкбрехеров, когда они приходят на работу. Через некоторое время по улице прошли несколько девушек и свернули на лестницу. Ярко одетый еврей с сигарой во рту снова стоял у входа на лестницу. Три пикета, бежавшие вперед, напали на группу девушек, поднимавшихся по лестнице, одна из которых, молодая американка с желтыми волосами, обернулась и что-то крикнула через плечо. Человек по имени Фрэнк крикнул в ответ, и еврей вынул сигару изо рта и от души рассмеялся. Сэм набил и закурил трубку, и в его голове проносилась дюжина планов помощи бастующим девушкам.
   Утром он зашел в продуктовый магазин на углу, салун по соседству, и вернулся в парикмахерскую, разговаривая с участниками забастовки. Он пообедал в одиночестве, все еще думая о трех девушках, терпеливо прогуливающихся вверх и вниз по лестнице. Их беспрерывная ходьба казалась ему бесполезной тратой сил.
   "Им следует сделать что-то более определенное", - подумал он.
   После обеда он присоединился к добродушной еврейской девушке, и они вместе пошли по улице, обсуждая забастовку.
   "Вы не сможете выиграть эту забастовку, просто называя неприятные слова", - сказал он. "Мне не нравится наклейка с надписью "грязная корка", которую Фрэнк держал в кармане. Это не может вам помочь и только раздражает девушек, занявших ваше место. Здесь, в этой части города, люди хотят видеть вашу победу. Я разговаривал с мужчинами, которые заходят в салун и парикмахерскую через дорогу, и вы уже заслужили их сочувствие. Вы хотите добиться симпатии девушек, занявших ваши места. Называя их грязными стержнами, они становятся только мучениками. Желтоволосая девушка обзывала тебя сегодня утром?
   Еврейская девочка посмотрела на Сэма и горько рассмеялась.
   "Скорее; она назвала меня крикливым уличным прохожим".
   Они продолжили идти по улице, пересекли железнодорожные пути и мост и оказались на тихой жилой улице. У обочины перед домами стояли экипажи, и, указывая на эти и на ухоженные дома, Сэм сказал: "Мужчины покупают эти вещи для своих женщин".
   Тень упала на лицо девушки.
   "Я полагаю, что все мы хотим того же, что есть у этих женщин", - ответила она. "На самом деле мы не хотим сражаться и стоять на собственных ногах, по крайней мере, когда мы знаем мир. Чего действительно хочет женщина, так это мужчины", - коротко добавила она.
   Сэм начал говорить и рассказал ей о плане, который пришел ему в голову. Он помнил, как Джек Принс и Моррисон говорили о привлекательности прямого личного письма и о том, насколько эффективно оно используется компаниями по доставке по почте.
   "Здесь мы устроим забастовку почтовых отправлений", - сказал он и продолжил излагать ей детали своего плана. Он предложил ей, Фрэнку и еще нескольким бастующим девушкам пройтись по городу и узнать имена и почтовые адреса девушек-штрейкбрехерок.
   "Узнайте также имена содержателей пансионов, в которых живут эти девушки, и имена мужчин и женщин, живущих в этих же домах", - предложил он. "Затем вы соберете вместе ярких девушек и женщин и предложите им рассказать мне свои истории. Мы будем день за днем писать письма девушкам-штрейкбрехерам, женщинам, которые содержат пансионы, и людям, которые живут в домах и сидят с ними за столом. Мы не будем называть имена. Мы расскажем историю о том, что значит быть побежденным в этой борьбе для женщин в вашем профсоюзе, расскажите ее просто и правдиво, как вы рассказали мне сегодня утром".
   "Это будет стоить очень дорого", - сказала еврейская девушка, покачивая головой.
   Сэм достал из кармана пачку купюр и показал ей.
   "Я заплачу", - сказал он.
   "Почему?" - спросила она, пристально глядя на него.
   "Потому что я человек, который хочет работать так же, как и вы", - ответил он, а затем поспешно продолжил: "Это длинная история. Я богатый человек, скитающийся по миру в поисках Истины. Я не хочу, чтобы это стало известно. Примите меня как должное. Вы не пожалеете.
   В течение часа он снял большую комнату, заплатив вперед за месяц вперед, и в комнату были принесены стулья, стол и пишущие машинки. Он поместил в вечернюю газету объявление о наборе девушек-стенографисток, и типограф, поторопившийся обещанием дополнительной оплаты, выпустил для него несколько тысяч бланков, сверху которых жирным черным шрифтом было написано: "Девочки-забастовщики". ".
   Той ночью Сэм провел в комнате, которую он нанял, встречу девушек-забастовщиков, объяснив им свой план и предложив оплатить все расходы на борьбу, которую он предложил устроить для них. Они захлопали в ладоши и одобрительно закричали, и Сэм начал излагать свою кампанию.
   Одну из девушек он велел стоять перед фабрикой утром и вечером.
   "Там у меня будет для вас другая помощь", - сказал он. "Сегодня вечером, прежде чем вы пойдете домой, здесь будет печатник с пачкой брошюр, которые я напечатал для вас".
   По совету добродушной еврейской девушки он посоветовал другим получить дополнительные имена для списка рассылки, который ему нужен, и получил много важных имен от девушек в комнате. Шестерых девушек он попросил прийти утром, чтобы помочь ему с адресами и отправкой писем. Еврейской девушке он поручил взять на себя ответственность за девушек, работающих в комнате, которая завтра станет еще и офисом, и следить за получением имен.
   Фрэнк поднялся в глубине комнаты.
   - Кто ты вообще? он спросил.
   "Человек с деньгами и способностью выиграть эту забастовку", - сказал ему Сэм.
   "Ради чего ты это делаешь?" - потребовал Фрэнк.
   Еврейская девушка вскочила на ноги.
   "Потому что он верит в этих женщин и хочет помочь", - объяснила она.
   - Рот, - сказал Фрэнк, выходя за дверь.
   Когда встреча закончилась, шел снег, и Сэм и еврейская девушка закончили разговор в коридоре, ведущем к ее комнате.
   "Я не знаю, что скажет на это Харриган, профсоюзный лидер из Питтсбурга", - сказала она ему. "Он поручил Фрэнку возглавить и направить забастовку здесь. Он не любит вмешательства, и ему может не понравиться ваш план. Но нам, работающим женщинам, нужны мужчины, такие мужчины, как вы, которые могут планировать и делать дела. У нас слишком много мужчин живет. Нам нужны мужчины, которые будут работать на всех нас, как мужчины работают на женщин в экипажах и автомобилях". Она засмеялась и протянула ему руку. "Видите, во что вы ввязались? Я хочу, чтобы ты стал мужем всего нашего союза".
   На следующее утро четыре девушки-стенографистки пошли на работу в штаб забастовки Сэма, и он написал свое первое письмо о забастовке, письмо, рассказывающее историю бастующей девушки по имени Хадэуэй, чей младший брат был болен туберкулезом. Сэм не расписал письмо; он чувствовал, что ему это не нужно. Он думал, что с помощью двадцати или тридцати таких писем, каждое из которых кратко и правдиво рассказывает историю одной из поразительных девушек, он сможет показать одному американскому городу, как живет его другая половина. Он передал письмо четырем девушкам-стенографисткам из списка рассылки, который у него уже был, и начал писать его на каждое имя.
   В восемь часов пришел мужчина, чтобы установить телефон, и бастующие девушки начали вносить новые имена в список рассылки. В девять часов появились еще три стенографистки и были привлечены к работе, а бывшие девушки начали присылать новые имена по телефону. Еврейская девочка ходила взад и вперед, отдавая приказы, внося предложения. Время от времени она подбегала к столу Сэма и предлагала другие источники имен для списка рассылки. Сэм подумал, что если другие работающие девушки и были перед ним робки и смущены, то эта нет. Она была как генерал на поле битвы. Ее мягкие карие глаза светились, ее мысли работали быстро, а голос звучал звонко. По ее предложению Сэм дал девушкам за пишущими машинками списки с именами городских чиновников, банкиров и известных бизнесменов, а также жен всех этих людей, а также президентов различных женских клубов, светских женщин и благотворительных организаций. Она позвонила репортерам двух городских ежедневных газет и попросила их взять интервью у Сэма, и по ее предложению он дал им распечатать копии письма девушки Хадэуэй.
   "Напечатайте это, - сказал он, - и если вы не можете использовать это как новость, сделайте из этого рекламу и принесите мне счет".
   В одиннадцать часов Фрэнк вошел в комнату с высоким ирландцем, с впалыми щеками, черными грязными зубами и в слишком тесном для него пальто. Оставив его стоять у двери, Фрэнк пересек комнату к Сэму.
   "Приходите к нам пообедать", - сказал он. Он ткнул большим пальцем через плечо в сторону высокого ирландца. "Я подобрал его", - сказал он. "Лучший мозг, который был в городе в течение многих лет. Он чудо. Раньше был католическим священником. Он не верит ни в Бога, ни в любовь, ни во что-либо еще. Выходите и послушайте, как он говорит. Он великолепен".
   Сэм покачал головой.
   "Я слишком занят. Здесь есть над чем поработать. Мы собираемся выиграть эту забастовку".
   Фрэнк с сомнением посмотрел на него, а затем на занятых девушек.
   "Я не знаю, что обо всем этом подумает Харриган", - сказал он. "Он не любит вмешательства. Я никогда ничего не делаю, не написав ему. Я написал и рассказал ему, что ты здесь делаешь. Мне пришлось, понимаешь. Я несу ответственность перед штаб-квартирой".
   Днем еврей, владелец фабрики по производству сорочек, пришел в штаб-квартиру забастовки, прошел через комнату, снял шляпу и сел возле стола Сэма.
   - Что тебе здесь нужно? он спросил. - Ребята из газет рассказали мне, что вы планировали сделать. Какая у тебя игра?"
   "Я хочу выпороть тебя, - тихо ответил Сэм, - выпороть тебя как следует. Вы могли бы также встать в очередь. Вы проиграете этот удар".
   "Я только один", - сказал еврей. "У нас есть ассоциация производителей сорочек. Мы все в этом. У всех нас на руках забастовка. Что ты выиграешь, если победишь меня здесь? В конце концов, я всего лишь маленький человек.
   Сэм рассмеялся и, взяв ручку, начал писать.
   "Тебе не повезло", - сказал он. "Я просто случайно закрепился здесь. Когда я победю тебя, я пойду дальше и побью остальных. Я принесу больше денег, чем вы все, и я собираюсь победить каждого из вас".
   На следующее утро толпа стояла перед лестницей, ведущей на фабрику, когда девушки-штрейкбрехеры пришли на работу. Письма и интервью в газетах оказались эффективными, и более половины штрейкбрехеров не явились. Остальные поспешили по улице и свернули на лестницу, не глядя на толпу. Девушка, отруганная Сэмом, стояла на тротуаре и раздавала штрейкбрехерам брошюры. Брошюры назывались "История десяти девушек" и кратко и многозначительно рассказывали истории десяти бастующих девушек и то, что проигрыш забастовки значил для них и их семей.
   Через некоторое время подъехали две кареты и большой автомобиль, и из автомобиля вылезла хорошо одетая женщина, взяла у девичьего пикета связку брошюр и стала раздавать их людям. Двое полицейских, стоявших перед толпой, сняли шлемы и сопровождали ее. Толпа аплодировала. Фрэнк поспешил через улицу туда, где перед парикмахерской стоял Сэм, и хлопнул его по спине.
   "Ты чудо", сказал он.
   Сэм поспешил обратно в комнату и подготовил второе письмо для списка рассылки. На работу пришли еще две стенографистки. Ему пришлось послать за другими машинами. Репортер городской вечерней газеты взбежал по лестнице.
   "Кто ты?" он спросил. "Город хочет знать".
   Из кармана он достал телеграмму из питтсбургской газеты.
   "А как насчет плана забастовки по почте? Назовите там имя и историю нового лидера забастовки.
   В десять часов Фрэнк вернулся.
   - Есть телеграмма от Харригана, - сказал он. "Он придет сюда. Он хочет, чтобы сегодня вечером устроилось массовое собрание девушек. Я должен собрать их вместе. Мы встретимся здесь, в этой комнате.
   В комнате работа продолжалась. Список имен для рассылки увеличился вдвое. Пикет у фабрики рубашек сообщил, что с завода ушли еще трое штрейкбрехеров. Еврейская девушка была взволнована. Она ходила по комнате, ее глаза светились.
   "Это здорово", сказала она. "План работает. Весь город возбужден и ради нас. Мы победим еще через двадцать четыре часа".
   А затем в семь часов вечера Харриган вошел в комнату, где сидел Сэм со собравшимися девушками, и запер за собой дверь. Это был невысокий, крепкого телосложения мужчина с голубыми глазами и рыжими волосами. Он молча ходил по комнате, сопровождаемый Фрэнком. Внезапно он остановился и, взяв одну из пишущих машинок, арендованных Сэмом для написания писем, поднял ее над головой и швырнул на пол.
   "Отвратительный лидер забастовки", - взревел он. "Посмотри на это. Паршивые машины!
   "Скаб-стенографистки!" - сказал он сквозь зубы. "Парша печати! Исцарапать все!"
   Взяв пачку бланков, он разорвал их и, подойдя к передней части комнаты, погрозил кулаком перед лицом Сэма.
   "Лидер Скабов!" - крикнул он, поворачиваясь к девочкам.
   Еврейская девушка с мягкими глазами вскочила на ноги.
   "Он выигрывает для нас", сказала она.
   Харриган угрожающе подошел к ней.
   "Лучше проиграть, чем одержать паршивую победу", - ревел он.
   "Кто ты вообще? Какой мошенник послал тебя сюда? - потребовал он, обращаясь к Сэму.
   Он начал речь. "Я наблюдал за этим парнем, я его знаю. У него есть план по развалу профсоюза, и ему платят капиталисты".
   Сэм ждал, чтобы больше ничего не услышать. Встав, он надел брезентовую куртку и направился к двери. Он видел, что уже замешан в дюжине нарушений профсоюзного кодекса, и мысль попытаться убедить Харригана в своей бескорыстии ему не пришла в голову.
   "Не обращайте на меня внимания, - сказал он, - я ухожу".
   Он прошел между рядами испуганных бледнолицых девушек и отпер дверь, еврейская девушка последовала за ним. Наверху лестницы, ведущей на улицу, он остановился и указал обратно в комнату.
   - Возвращайся, - сказал он, протягивая ей пачку купюр. "Продолжайте работу, если можете. Приобретите другие машины и новую печать. Я помогу тебе тайно".
   Повернувшись, он побежал вниз по лестнице, поспешил сквозь любопытную толпу, стоявшую у подножия, и быстро пошел вперед перед освещенными магазинами. Шел холодный дождь, наполовину снег. Рядом с ним шел молодой человек с каштановой остроконечной бородой, один из газетных репортеров, которые накануне брали у него интервью.
   - Харриган тебя подрезал? - спросил молодой человек, а затем добавил, смеясь: "Он сказал нам, что намеревался сбросить тебя с лестницы".
   Сэм шел молча, полный гнева. Он свернул в переулок и остановился, когда его спутник положил руку ему на плечо.
   "Это наша свалка", - сказал молодой человек, указывая на длинное невысокое каркасное здание, выходящее на переулок. "Заходите и расскажите нам свою историю. Это должно быть хорошо".
   В редакции газеты сидел еще один молодой человек, положив голову на письменный стол. Он был одет в поразительно яркий клетчатый сюртук, имел немного сморщенное, добродушное лицо и, казалось, был пьян. Молодой человек с бородой объяснил, кто Сэм, взяв спящего за плечо и энергично встряхнув его.
   "Просыпайтесь, шкипер! Здесь хорошая история!" он крикнул. "Профсоюз выгнал лидера забастовки по почте!"
   Шкипер поднялся на ноги и начал покачивать головой.
   "Конечно, конечно, Старый Топ, они бы тебя выгнали. У тебя есть немного мозгов. Ни один человек с мозгами не сможет возглавить забастовку. Это противоречит законам Природы. Что-то обязательно должно было тебя ударить. Головорез приехал из Питтсбурга? - спросил он, обращаясь к молодому человеку с коричневой бородой.
   Затем, подняв голову и сняв с гвоздя на стене кепку в тон его клетчатому пальто, он подмигнул Сэму. "Давай, Старый Топ. Мне нужно выпить.
   Двое мужчин прошли через боковую дверь и по темному переулку вошли через заднюю дверь салуна. Грязь лежала глубоко в переулке, и Шкипер пробирался сквозь нее, забрызгивая одежду и лицо Сэма. В салоне за столом напротив Сэма, с бутылкой французского вина между ними, он начал объяснять.
   "У меня есть вексель, срок оплаты которого истекает утром, и у меня нет денег, чтобы оплатить его", - сказал он. "Когда мне приходит срок оплаты, у меня всегда нет денег, и я всегда напиваюсь. На следующее утро я оплачиваю счет. Не знаю, как мне это удается, но у меня всегда все получается. Это система. Теперь об этой забастовке". Он погрузился в обсуждение забастовки, в то время как мужчины входили и выходили, смеясь и выпивая. В десять часов хозяин запер входную дверь, задернул занавеску и, пройдя в заднюю часть комнаты, сел за стол с Сэмом и Шкипером, принеся еще одну бутылку французского вина, из которого двое мужчин продолжали пить.
   - Этот человек из Питтсбурга разграбил твой дом, да? - сказал он, обращаясь к Сэму. "Сегодня вечером сюда пришёл мужчина и рассказал мне. Он послал за людьми, занимающимися пишущими машинками, и заставил их забрать машины".
   Когда они были готовы уйти, Сэм достал из кармана деньги и предложил заплатить за бутылку французского вина, заказанную Шкипером, который поднялся и нетвердо встал на ноги.
   - Ты хочешь меня оскорбить? - возмущенно потребовал он, бросив на стол двадцатидолларовую купюру. Хозяин вернул ему всего четырнадцать долларов.
   - Я мог бы с таким же успехом вытереть доску, пока ты умылся, - заметил он, подмигнув Сэму.
   Шкипер снова сел, вынул из кармана карандаш и блокнот и бросил их на стол.
   "Мне нужна редакционная статья о забастовке в "Старой Рэг", - сказал он Сэму. "Сделай один для меня. Сделайте что-нибудь сильное. Нанесите удар. Я хочу поговорить здесь со своим другом.
   Положив блокнот на стол, Сэм начал писать редакционную статью в газете. Голова его казалась удивительно ясной, а слова - необычайно хорошими. Он привлек внимание общественности к ситуации, борьбе бастующих девушек и умной борьбе, которую они вели за победу в справедливом деле, после чего в параграфах указывалось, что эффективность проделанной работы была аннулирована позицией приняты лидерами рабочих и социалистов.
   "Этих ребят, по сути, не волнуют результаты", - писал он. "Они не думают о безработных женщинах, которым нужно содержать семьи, они думают только о себе и своем ничтожном руководстве, которое, как они опасаются, находится под угрозой. Теперь нас ждет обычная демонстрация всего старого, борьбы, ненависти и поражений".
   Когда он закончил "Шкипера", Сэм вернулся через переулок в редакцию газеты. Шкипер снова прошлепал по грязи и нес в руке бутылку красного джина. За своим столом он взял редакционную статью из рук Сэма и прочитал ее.
   "Идеальный! Идеально до тысячной доли дюйма, Олд Топ, - сказал он, хлопая Сэма по плечу. "Именно то, что Старая Тряпка хотела сказать о забастовке". Затем забравшись на стол и подложив клетчатое пальто под голову, он мирно заснул, и Сэм, сидевший возле стола в шатком офисном кресле, тоже спал. На рассвете их разбудил негр с метлой в руке, и, войдя в длинную низкую комнату, полную прессов, Шкипер подставил голову под кран с водой и вернулся, размахивая грязным полотенцем и с водой, капающей с его волос.
   "А теперь о дне и его трудах", - сказал он, ухмыляясь Сэму и делая большой глоток из бутылки джина.
   После завтрака они с Сэмом заняли место перед парикмахерской напротив лестницы, ведущей на фабрику по производству сорочек. Девушка Сэма с брошюрами исчезла, как и тихоокая еврейская девушка, а на их местах взад и вперед ходили Фрэнк и лидер Питтсбурга по имени Харриган. Снова у обочины стояли кареты и автомобили, и снова из машины вышла хорошо одетая женщина и направилась к трем ярким девушкам, приближавшимся по тротуару. Женщину встретил Харриган, грозивший кулаком и кричащий, и вернувшись в машину, от которой она уехала. С лестницы ярко одетый еврей смотрел на толпу и смеялся.
   "Где новый забастовщик - забастовщик по почте?" он позвал Фрэнка.
   С этими словами из толпы выбежал рабочий с ведром на руке и сбил еврея обратно на лестницу.
   "Ударь его! Ударь грязного лидера паршивости! - кричал Фрэнк, танцуя взад и вперед по тротуару.
   Двое полицейских, выбежав вперед, повели рабочего по улице, все еще сжимая в одной руке ведро с обедом.
   - Я кое-что знаю, - крикнул Шкипер, хлопнув Сэма по плечу. "Я знаю, кто подпишет со мной эту записку. Женщина, которую Харриган загнал обратно в свою машину, - самая богатая женщина в городе. Я покажу ей вашу редакционную статью. Она подумает, что это написал я, и поймет ее. Вот увидишь." Он побежал по улице, крича через плечо: "Приходи на свалку, я хочу тебя снова увидеть".
   Сэм вернулся в редакцию газеты и сел ждать Шкипера, который через некоторое время вошел, снял пальто и начал яростно писать. Время от времени он делал большие глотки из бутылки красного джина и, молча предлагая его Сэму, продолжал перематывать лист за листом небрежно написанного материала.
   - Я попросил ее подписать записку, - обратился он через плечо к Сэму. "Она была в ярости на Харригана, и когда я сказал ей, что мы собираемся напасть на него и защитить тебя, она быстро поддалась этому. Я выиграл, следуя своей системе. Я всегда напиваюсь, и это всегда побеждает".
   В десять часов в редакции газеты царило брожение. Маленький человек с коричневой остроконечной бородой и еще один бежали к Шкиперу, спрашивая совета, раскладывая перед ним машинописные листы и говоря, как писал.
   "Дайте мне направление. Мне нужен еще один заголовок на первой полосе", - продолжал кричать на них Шкипер, работая как сумасшедший.
   В десять тридцать дверь открылась, и вошел Харриган в сопровождении Фрэнка. Увидев Сэма, они остановились, неуверенно глядя на него и на человека, работавшего за столом.
   "Ну, говори. Это не дамская приемная. Чего вы, ребята, хотите? - рявкнул Шкипер, глядя на них.
   Фрэнк, подойдя вперед, положил на стол машинописный лист, который газетчик торопливо прочитал.
   - Ты воспользуешься им? - спросил Фрэнк.
   Шкипер рассмеялся.
   - Не изменил бы ни слова, - крикнул он. "Конечно, я воспользуюсь им. Это то, что я хотел донести. Ребята, следите за мной.
   Фрэнк и Харриган вышли, а Шкипер, бросившись к двери, начал кричать в комнату за ней.
   "Эй, вы, Коротышка и Том, у меня есть последняя зацепка".
   Вернувшись к столу, он снова начал писать, ухмыляясь во время работы. Сэму он протянул машинописный лист, подготовленный Фрэнком.
   "Подлая попытка выиграть дело работниц со стороны грязных паршивых лидеров и скользкого капиталистического класса", - начиналось оно, а после этого следовала дикая мешанина слов, слов без смысла, предложений без смысла, в которых Сэма называли мучнистым. болтливый сборщик почтовых заказов, а Шкипер случайно упоминался как малодушный пращник чернил.
   "Я просмотрю материал и прокомментирую его", - заявил Шкипер, передавая Сэму то, что он написал. Это была редакционная статья, в которой публике предлагалось прочитать статью, подготовленную к публикации лидерами забастовки, и выражалось сочувствие бастующим девушкам в том, что их дело было проиграно из-за некомпетентности и неразумности их лидеров.
   "Ура Рафхаузу, храброму человеку, который ведет работающих девушек к поражению, чтобы он мог сохранить лидерство и добиться разумных усилий в деле труда", - написал "Шкипер".
   Сэм посмотрел на простыни и в окно, где бушевала снежная буря. Ему казалось, что совершается преступление, и ему было тошно и противно от собственной неспособности остановить его. Шкипер закурил короткую черную трубку и снял фуражку с гвоздя на стене.
   "Я самый приятный газетчик в городе и еще немного финансист", - заявил он. "Пойдем выпьем".
   Выпив, Сэм пошел через город в сторону сельской местности. На окраине города, где дома разбросаны, а дорога начала уходить в глубокую долину, кто-то позади него поздоровался. Повернувшись, он увидел еврейскую девушку с мягкими глазами, бегущую по тропинке рядом с дорогой.
   "Куда ты идешь?" - спросил он, останавливаясь, чтобы прислониться к дощатому забору, и снег падал ему на лицо.
   "Я пойду с тобой", - сказала девушка. "Ты лучший и самый сильный человек, которого я когда-либо видел, и я не позволю тебе уйти. Если у вас есть жена, это не имеет значения. Она не такая, какой должна быть, иначе ты бы не гулял по стране один. Харриган и Фрэнк говорят, что ты сумасшедший, но я знаю лучше. Я пойду с тобой и помогу тебе найти то, что ты хочешь".
   Сэм задумался. Она достала из кармана платья пачку купюр и дала ему.
   "Я потратила триста четырнадцать долларов", - сказала она.
   Они стояли, глядя друг на друга. Она протянула руку и положила ее ему на плечо. Ее глаза, мягкие и теперь светящиеся жадным светом, посмотрели на него. Ее круглая грудь поднималась и опускалась.
   "Куда бы вы ни сказали. Я буду твоим слугой, если ты попросишь меня об этом.
   Сэма охватила волна горячего желания, за которой последовала быстрая реакция. Он думал о месяцах утомительных поисков и о своей всеобщей неудаче.
   "Ты вернешься в город, если мне придется гнать тебя туда камнями", - сказал он ей и, повернув, побежал по долине, оставив ее стоять у дощатого забора, уткнувшись головой в руки.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА V
  
   О НЭ КРИСП ЗИМА Вечером Сэм оказался на оживленном углу улицы в Рочестере, штат Нью-Йорк, наблюдая из дверного проема, как толпы людей спешат или слоняются мимо него. Он стоял в дверном проеме возле угла, который, казалось, был местом общественных собраний, и со всех сторон подходили мужчины и женщины, которые встречались в углу, постояли мгновение, разговаривая, а затем вместе ушли. Сэм обнаружил, что начинает задаваться вопросом о встречах. За год, прошедший с тех пор, как он покинул офис в Чикаго, его ум становился все более и более задумчивым. Маленькие вещи - улыбка на губах плохо одетого старика, бормочущего и спешащего мимо него на улице, или взмах детской руки от двери фермерского дома - давали ему пищу для многих часов размышлений. Теперь он с интересом наблюдал за маленькими происшествиями; кивки, рукопожатия, торопливые украдкой взгляды мужчин и женщин, встретившихся на мгновение на углу. На тротуаре возле его двери несколько мужчин средних лет, очевидно, из большой гостиницы за углом, неприятными, голодными и украдкой смотрели на женщин в толпе.
   Рядом с Сэмом в дверях появилась крупная блондинка. "Ждать кого-то?" - спросила она, улыбаясь и пристально глядя на него тем беспокойным, неуверенным и голодным светом, который он видел в глазах мужчин средних лет на тротуаре.
   "Что вы здесь делаете с мужем на работе?" он рискнул.
   Она выглядела испуганной, а затем рассмеялась.
   "Почему бы тебе не ударить меня кулаком, если ты хочешь меня так встряхнуть?" - потребовала она, добавив: "Я не знаю, кто вы, но кем бы вы ни были, я хочу вам сказать, что я ушла от мужа".
   "Почему?" - спросил Сэм.
   Она снова рассмеялась и, подойдя, внимательно посмотрела на него.
   - Я думаю, ты блефуешь, - сказала она. "Я не верю, что ты вообще знаешь Алфа. И я рад, что ты этого не делаешь. Я ушёл от Альфа, но он всё равно воспитал бы Каина, если бы увидел, как я здесь суетлюсь.
   Сэм вышел из дверного проема и пошел по переулку мимо освещенного театра. Женщины на улице подняли на него глаза, а за театром молодая девушка, задев его, пробормотала: "Привет, Спорт!"
   Сэму хотелось уйти от нездорового, голодного взгляда, который он видел в глазах мужчин и женщин. Его разум начал работать над этой стороной жизни огромного количества людей в городах - мужчин и женщин на углу улиц, женщины, которая из-за безопасности благополучного брака однажды бросила вызов ему в глаза, когда они сидели вместе в театре и о тысячах маленьких происшествий из жизни всех современных городских мужчин и женщин. Он задавался вопросом, насколько этот жадный, мучительный голод мешает мужчинам взяться за жизнь и прожить ее серьезно и целеустремленно, как он хотел прожить ее и как он чувствовал, что все мужчины и женщины в глубине души хотят ее прожить. Когда он был мальчиком в Кэкстоне, его не раз поражали вспышки жестокости и грубости в речах и поступках добрых, благонамеренных людей; теперь, гуляя по улицам города, он думал, что уже не испугался. "Это качество нашей жизни", - решил он. "Американские мужчины и женщины не научились быть чистыми, благородными и естественными, как их леса и их широкие чистые равнины".
   Он думал о том, что слышал о Лондоне, Париже и других городах старого света; и, следуя порыву, приобретенному в одиноких странствиях, заговорил сам с собой.
   "Мы не лучше и не чище этих, - сказал он, - и мы произошли от большой чистой новой земли, по которой я шел все эти месяцы. Будет ли человечество всегда продолжать жить с прежним мучительным, странно выраженным голодом в крови и с таким выражением глаз? Неужели оно никогда не избавится от себя, не поймет себя и не обратится яростно и энергично к построению более крупной и чистой человеческой расы?"
   "Нет, если ты не поможешь", - пришел ответ из какой-то скрытой части его души.
   Сэм начал думать о людях, которые пишут, и о тех, кто учит, и задавался вопросом, почему они все не говорят более вдумчиво о пороке и почему они так часто тратят свои таланты и свою энергию на тщетные нападки на некоторых людей. этап жизни и завершили свои усилия по улучшению человечества, присоединившись к лиге трезвости или продвигая ее, или прекратив играть в бейсбол по воскресеньям.
   В самом деле, не были ли многие писатели и реформаторы бессознательно в союзе со сводником, считая порок и распутство чем-то, в сущности, очаровательным? Сам он не видел ничего из этого смутного очарования.
   "Для меня, - размышлял он, - в вырезках американских городов не было ни Франсуа Вийона, ни Сафоса. Вместо этого были только душераздирающие болезни, плохое здоровье и нищета, суровые жестокие лица и рваные, засаленные наряды".
   Он думал о таких людях, как Золя, которые ясно видели эту сторону жизни, и о том, как он, будучи молодым человеком в городе, прочитал этого человека по предложению Джанет Эберли и получил от него помощь - помог, напугал и заставил увидеть. И затем перед ним возникло ухмыляющееся лицо владельца магазина подержанных книг в Кливленде, который несколько недель назад протянул ему через прилавок экземпляр "Брата Наны" в бумажной обложке и сказал с ухмылкой: "Это что-нибудь спортивное". И он задавался вопросом, что бы он подумал, если бы купил книгу, чтобы возбудить воображение, которое должен был пробудить комментарий книготорговца.
   В маленьких городках, по которым гулял Сэм, и в маленьком городке, где он взрослел, пороки были откровенно грубыми и мужскими. Он заснул, растянувшись на грязном, пропитанном пивом столе в салоне Арта Шермана в Пайети-Холлоу, и газетчик прошел мимо него без комментариев, сожалея, что он спал и что у него нет денег на покупку газет.
   "Разврат и порок проникают в жизнь молодежи", - подумал он, подходя к углу улицы, где молодые люди играли в бильярд и курили сигареты в темной бильярдной, и поворачивал обратно к центру города. "Это проникает во всю современную жизнь. Мальчик-фермер, приезжающий в город на работу, слышит непристойные истории в дымящемся вагоне поезда, а путешествующие мужчины из городов рассказывают группе истории о городских улицах о плитах в деревенских магазинах".
   Сэма не смущало то, что юность прикоснулась к пороку. Такие вещи были частью мира, который мужчины и женщины создали для жизни своих сыновей и дочерей, и в ту ночь, бродя по улицам Рочестера, он подумал, что хотел бы, чтобы вся молодежь знала, если бы они могли знать , правда. Его сердце было горько при мысли о людях, которые придавали очарование романтики грязным и уродливым вещам, которые он видел в этом городе и в каждом городе, который он знал.
   Мимо него по улице, застроенной небольшими каркасными домами, споткнулся пьяный человек, рядом с которым шел мальчик, и мысли Сэма вернулись к тем первым годам, которые он провел в городе, и к шатающемуся старику, которого он оставил позади. его в Кэкстоне.
   "Можно подумать, что нет человека, лучше вооруженного против порока и распутства, чем сын этого художника Кэкстон, - напомнил он себе, - и все же он принял порок. Он обнаружил, как и все молодые люди, что на эту тему существует много вводящих в заблуждение разговоров и писаний. Бизнесмены, которых он знал, не расстались с посильной помощью, потому что не подписали залог. Способности были слишком редкой и слишком независимой вещью, чтобы подписывать клятвы, а женское мнение "губы, которые прикоснутся к ликеру, никогда не коснутся моих" было предназначено для губ, которые не приглашали.
   Он начал вспоминать случаи кутежов, которые он устраивал со своими знакомыми бизнесменами, полицейского, сбитого на улице, и самого себя, тихо и умело забиравшегося на столы, чтобы произносить речи и выкрикивать сокровенные тайны своего сердца пьяным прихлебателям... в барах Чикаго. Обычно он не был хорошим собеседником. Он был человеком, который держался особняком. Но во время этих кутежов он давал себе волю и заработал репутацию смелого и дерзкого человека, хлопающего мужчин по спине и распевающего с ними песни. Его охватила пылающая сердечность, и какое-то время он действительно верил, что существует такая вещь, как порок высокого полета, который блестит на солнце.
   Теперь, спотыкаясь мимо освещенных салонов, бродя в неизвестности по улицам города, он знал лучше. Любой порок был нечистым, нездоровым.
   Он вспомнил отель, в котором когда-то ночевал, отель, куда допускали сомнительные пары. В его залах стало темно; его окна оставались неоткрытыми; грязь собралась в углах; служители шаркали на ходу и пристально вглядывались в лица крадущихся парочек; занавески на окнах были разорваны и обесцвечены; странные рычащие ругательства, крики и вопли раздражали напряжённые нервы; мир и чистота покинули это место; мужчины спешили по залам с надвинутыми на лица шляпами; солнечный свет, свежий воздух и веселые, свистящие посыльные были заперты.
   Он думал об утомительных, беспокойных прогулках молодых людей с ферм и деревень по улицам городов; молодые люди, верующие в золотой порок. Руки манили их из дверей, и женщины города смеялись над их неловкостью. В Чикаго он шел именно так. Он также искал, искал романтическую, невозможную любовницу, которая таилась в глубине мужских рассказов о подводном мире. Он хотел свою золотую девочку. Он был похож на наивного немецкого парня со складов на Саут-Уотер-стрит, который однажды сказал ему (он был бережливой душой): "Я хотел бы найти симпатичную девушку, тихую и скромную, которая была бы моей любовницей, а не взимать плату за что-либо".
   Сэм не нашел свою золотую девочку и теперь знал, что ее не существует. Он не видел мест, которые проповедники называли чертогами греха, и теперь знал, что таких мест не существует. Он задавался вопросом, почему нельзя заставить молодежь понять, что грех мерзок и что безнравственность отдает вульгарностью. Почему нельзя было прямо сказать им, что в вырезке не бывает уборочных дней?
   Во время его семейной жизни в дом приходили мужчины и обсуждали этот вопрос. Он вспомнил, что одна из них твердо утверждала, что алое сестричество является необходимостью современной жизни и что обычная приличная общественная жизнь не может продолжаться без него. В течение прошлого года Сэм часто думал о разговорах этого человека, и его мозг шатался от этой мысли. В городах и на проселочных дорогах он видел толпы маленьких девочек, смеющихся и кричащих, выходящих из школьных домов, и задавался вопросом, кого из них выберут для этой службы человечеству; и теперь, в час депрессии, он желал, чтобы человек, который разговаривал за его обеденным столом, мог пойти с ним и поделиться с ним своими мыслями.
   Снова свернув на освещенную оживленную улицу города, Сэм продолжил изучение лиц в толпе. Это успокоило его разум. Он начал чувствовать усталость в ногах и с благодарностью подумал, что ему следует хорошо выспаться. Море лиц, подкатывающее к нему под светом огней, наполняло его умиротворением. "Жизни так много, - думал он, - что ей должен прийти какой-то конец".
   Внимательно всматриваясь в лица, тусклые лица и светлые лица, лица, вытянутые и почти сходящиеся над носом, лица с длинными, тяжелыми чувственными челюстями и пустые, мягкие лица, на которых обжигающий палец мысль не оставила никакого следа, пальцы его болели, пытаясь взять в руку карандаш или нанести лица на холст стойкими пигментами, чтобы показать их миру и иметь возможность сказать: "Вот лица, которые вы, ваши жизни, сделали для себя и для своих детей".
   В вестибюле высокого офисного здания, где он остановился у маленького табачного прилавка, чтобы купить свежий табак для трубки, он так пристально посмотрел на женщину, одетую в длинные мягкие меха, что она в тревоге поспешила к своему автомату, чтобы дождаться ее сопровождающий, очевидно, поднявшийся на лифте.
   Оказавшись снова на улице, Сэм содрогнулся при мысли о руках, которые трудились над мягкими щеками и безмятежными глазами этой единственной женщины. Ему вспомнились лицо и фигура маленькой канадской медсестры, которая когда-то ухаживала за ним во время болезни, - ее быстрые, ловкие пальцы и мускулистые маленькие ручки. - Другая, такая же, как она, - пробормотал он, - работала над лицом и телом этой джентльменки; охотник отправился в белую тишину севера, чтобы раздобыть теплые меха, украшающие ее; для нее случилась трагедия - выстрел, и красная кровь на снегу, и борющийся зверь, машущий когтями в воздухе; ради нее женщина работала все утро, омывая свои белые члены, щеки, волосы".
   Для этой джентльменки также был назначен мужчина, человек, подобный ему, который обманывал и лгал и годами гонялся за долларами, чтобы заплатить всем остальным, человек власти, человек, который мог добиться, мог выполнить. Он снова почувствовал в себе тоску по силе художника, силе не только видеть смысл лиц на улице, но и воспроизводить то, что он видел, тонкими пальцами передать историю достижений человечества в лицо висит на стене.
   В другие дни, в Кэкстоне, слушая выступления Телфера, а также в Чикаго и Нью-Йорке со Сью, Сэм пытался получить представление о страсти художника; теперь, идя и глядя на лица, проносившиеся мимо него по длинной улице, он думал, что понял.
   Однажды, когда он только приехал в город, у него в течение нескольких месяцев был роман с женщиной, дочерью скотовода из Айовы. Теперь ее лицо заполнило его поле зрения. Каким он был прочным, каким наполненным посланием земли под ногами; толстые губы, тусклые глаза, сильная, похожая на пулю голова, как они напоминали скот, который покупал и продавал ее отец. Он вспомнил маленькую комнатку в Чикаго, где у него случился первый любовный эпизод с этой женщиной. Каким искренним и здоровым это казалось. С какой радостью и мужчина, и женщина спешили вечером на место встречи. Как ее сильные руки сжимали его. Лицо женщины в автомобиле у офисного здания танцевало перед его глазами, лицо такое мирное, такое свободное от следов человеческой страсти, и он задавался вопросом, какая дочь скотовода лишила страсти человека, который заплатил за красоту этого лица.
   В переулке, возле освещенного фасада дешевого театра, женщина, стоящая одна и полускрытая в дверях церкви, тихо окликнула его, и, повернувшись, он подошел к ней.
   - Я не клиент, - сказал он, глядя на ее худое лицо и костлявые руки, - но если вы соблаговолите пойти со мной, я угощу хорошим ужином. Я проголодался и не люблю есть один. Я хочу, чтобы кто-нибудь поговорил со мной, чтобы я не стал думать".
   - Ты странная птица, - сказала женщина, взяв его за руку. "Что ты сделал такого, о чем не хочешь думать?"
   Сэм ничего не сказал.
   "Там есть место", - сказала она, указывая на освещенный фасад дешевого ресторана с грязными шторами на окнах.
   Сэм продолжал идти.
   "Если вы не возражаете, - сказал он, - я выберу это место. Я хочу купить хороший ужин. Мне нужно место с чистым бельем на столе и хорошим поваром на кухне".
   Они остановились на углу, чтобы поговорить об ужине, и по ее предложению он подождал в ближайшей аптеке, пока она пошла в свою комнату. Пока он ждал, он подошел к телефону и заказал ужин и такси. Когда она вернулась, на ней была чистая рубашка и причесаны волосы. Сэму показалось, что он уловил запах бензина, и он предположил, что она работала над пятнами на своей поношенной куртке. Казалось, она удивилась, обнаружив, что он все еще ждет.
   "Я подумала, может быть, это ларек", - сказала она.
   Они молча доехали до места, которое имел в виду Сэм: придорожного домика с чистыми вымытыми полами, крашеными стенами и открытыми каминами в частных столовых. Сэм был там несколько раз в течение месяца, и еда была хорошо приготовлена.
   Они ели молча. Сэму не было любопытно слушать, как она рассказывает о себе, и она, похоже, не умела вести непринужденную беседу. Он не изучал ее, а привел ее, как и сказал, из-за своего одиночества и потому, что ее худое, усталое лицо и хрупкое тело, выглядывавшие из темноты у церковной двери, взывали к нему.
   У нее, подумал он, вид сурового целомудрия, словно у человека, которого выпороли, но не побили. Щеки ее были тонкими и покрыты веснушками, как у мальчика. Зубы у нее были сломаны и в плохом состоянии, хотя и чисты, а руки выглядели изношенными и почти неиспользуемыми, как руки его собственной матери. Теперь, когда она сидела перед ним в ресторане, она чем-то отдаленно напоминала его мать.
   После ужина он сидел, курил сигару и смотрел на огонь. Уличная женщина перегнулась через стол и коснулась его руки.
   - Ты собираешься отвезти меня куда-нибудь после этого - после того, как мы уйдем отсюда? она сказала.
   "Я собираюсь отвести тебя к двери твоей комнаты, вот и все".
   "Я рада", сказала она; "Давно у меня не было такого вечера. Это заставляет меня чувствовать себя чистым".
   Некоторое время они сидели молча, а затем Сэм начал говорить о своем родном городе в Айове, отпуская себя и выражая мысли, которые приходили ему в голову. Он рассказал ей о своей матери и о Мэри Андервуд, а она, в свою очередь, рассказала о своем городе и о своей жизни. У нее были некоторые проблемы со слухом, что затрудняло разговор. Слова и предложения приходилось повторять ей, и через некоторое время Сэм закурил и посмотрел на огонь, давая ей возможность говорить. Ее отец был капитаном небольшого парохода, курсировавшего вдоль пролива Лонг-Айленд, а мать - заботливой, проницательной женщиной и хорошей хозяйкой. Они жили в деревне в Род-Айленде, и за домом у них был сад. Капитан женился только в сорок пять лет и умер, когда девушке было восемнадцать, а мать умерла год спустя.
   Девушка была малоизвестна в деревне Род-Айленда, поскольку была застенчивой и скрытной. Она содержала дом в чистоте и помогала капитану в саду. Когда ее родители умерли, она осталась одна с тридцатью семью сотнями долларов в банке и маленьком домике, вышла замуж за молодого человека, который работал клерком в железнодорожной конторе, и продала дом, чтобы переехать в Канзас-Сити. Большая равнина пугала ее. Ее жизнь там сложилась неудачно. Ей было одиноко среди холмов и воды ее деревни в Новой Англии, и по натуре она была сдержанной и бесстрастной, так что ей не удалось особо завоевать расположение мужа. Он, несомненно, женился на ней ради небольшого сокровища и разными способами стал получать его от нее. У нее родился сын, на какое-то время ее здоровье сильно пошатнулось, и она случайно обнаружила, что муж тратит ее деньги на разгул среди городских женщин.
   "Было бесполезно тратить слова, когда я обнаружила, что он не заботится ни обо мне, ни о ребенке и не поддерживает нас, поэтому я оставила его", - сказала она ровным, деловым тоном.
   Когда она подошла к подсчету, расставшись с мужем и пройдя курс стенографии, у нее осталась тысяча долларов сбережений, и она чувствовала себя в полной безопасности. Она заняла позицию и пошла на работу, чувствуя себя вполне удовлетворенной и счастливой. А потом у нее начались проблемы со слухом. Она начала терять места, и в конце концов ей пришлось довольствоваться небольшой зарплатой, зарабатываемой копированием бланков для знахаря по почте. Мальчика она сдала с способной немкой, женой садовника. Она платила за него четыре доллара в неделю, и можно было купить одежду для себя и мальчика. Ее зарплата от знахаря составляла семь долларов в неделю.
   "И вот, - сказала она, - я начала выходить на улицу. Я никого не знал, и мне больше нечего было делать. В городе, где жил мальчик, я не мог этого сделать, поэтому уехал. Я ездил из города в город, работая в основном на патентованных знахарей и пополняя свой доход тем, что зарабатывал на улице. Я не из тех женщин, которые заботятся о мужчинах, и не многие из них заботятся обо мне. Мне не нравится, когда они трогают меня руками. Я не умею пить, как большинство девушек; меня это тошнит. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Возможно, мне не следовало жениться. Не то чтобы я возражала против своего мужа. Мы очень хорошо ладили, пока мне не пришлось перестать давать ему деньги. Когда я понял, куда он направляется, у меня открылись глаза. Я чувствовал, что мне нужно иметь по крайней мере тысячу долларов для мальчика на случай, если со мной что-нибудь случится. Когда я обнаружил, что мне нечего делать, кроме как просто выйти на улицу, я пошел. Я пробовала заниматься другой работой, но сил не было, а когда дело дошло до экзамена, я больше заботилась о мальчике, чем о себе - любая женщина бы это сделала. Я думал, что он имеет большее значение, чем то, что я хотел.
   "Мне было нелегко. Иногда, когда со мной идет мужчина, я иду по улице, молясь, чтобы не вздрогнуть и не отступить, когда он прикоснется ко мне руками. Я знаю, что если я это сделаю, он уйдет, и я не получу никаких денег.
   "А потом они говорят и лгут о себе. Я заставлял их пытаться отработать с меня плохие деньги и бесполезные драгоценности. Иногда они пытаются заняться со мной любовью, а затем крадут деньги, которые мне дали. Это самое сложное - ложь и притворство. Целый день я снова и снова пишу одну и ту же ложь для патентных врачей, а по ночам слушаю, как эти другие лгут мне".
   Она замолчала, наклонилась, подперла щеку рукой и села, глядя в огонь.
   - Моя мать, - начала она снова, - не всегда носила чистое платье. Она не могла. Она всегда стояла на коленях и мыла пол или выпалывала сорняки в саду. Но она ненавидела грязь. Если ее платье было грязным, ее нижнее белье было чистым, как и ее тело. Она научила меня быть таким, и я хотел быть таким. Это произошло естественно. Но я теряю все это. Весь вечер я сижу здесь с тобой и думаю, что мое белье не чистое. Большую часть времени мне все равно. Быть чистым не соответствует тому, что я делаю. Мне приходится продолжать стараться выглядеть яркой на улице, чтобы мужчины останавливались, увидев меня на улице. Иногда, когда у меня все хорошо, я не выхожу на улицу по три-четыре недели. Затем я убираюсь в своей комнате и принимаю ванну. Моя хозяйка разрешает мне стирать по ночам в подвале. Кажется, меня не волнует чистота в те недели, когда я нахожусь на улице".
   Маленький немецкий оркестр заиграл колыбельную, а в открытую дверь вошел толстый немецкий официант и подложил дров в огонь. Он остановился у стола и рассказал о грязи на дороге снаружи. Из другой комнаты доносился серебристый звон стаканов и звуки смеющихся голосов. Девушка и Сэм снова погрузились в разговоры о своих родных городах. Сэм чувствовал, что она ему очень нравится, и думал, что, если бы она принадлежала ему, он нашел бы основу, на которой можно было бы жить с ней в довольстве. В ней было качество честности, которое он всегда искал в людях.
   Когда они ехали обратно в город, она положила руку ему на плечо.
   - Я бы не возражала против тебя, - сказала она, откровенно глядя на него.
   Сэм засмеялся и похлопал ее по тонкой руке. "Это был хороший вечер, - сказал он, - мы доведем дело до конца".
   "Спасибо за это, - сказала она, - и я хочу сказать тебе еще кое-что. Возможно, вы подумаете обо мне плохо. Иногда, когда мне не хочется выходить на улицу, я становлюсь на колени и молюсь, чтобы мне хватило сил идти смело. Кажется, это плохо? Мы - молящийся народ, мы, жители Новой Англии".
   Стоя на улице, Сэм мог слышать ее затрудненное астматическое дыхание, когда она поднималась по лестнице в свою комнату. На полпути она остановилась и помахала ему рукой. Это было сделано неловко и по-мальчишески. У Сэма возникло ощущение, что ему хотелось бы взять пистолет и начать стрелять в граждан на улицах. Он стоял в освещенном городе, смотрел на длинную пустынную улицу и думал о Майке Маккарти в тюрьме в Кэкстоне. Как и Майк, он повышал голос в ночи.
   "Ты здесь, о Боже? Вы оставили своих детей здесь, на земле, причиняя друг другу боль? Неужели вы вкладываете в человека семя миллиона детей и посадку леса в одно дерево и позволяете людям разрушать, причинять вред и разрушать?"
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА VI
  
   О НЭ УТРО , В В конце второго года странствий Сэм встал с постели в холодной маленькой гостинице шахтерского поселка в Западной Вирджинии, посмотрел на шахтеров с лампами в кепках, идущих по тускло освещенным улицам, съел порцию кожаные пирожные на завтрак, оплатил счет в отеле и сел на поезд до Нью-Йорка. Он окончательно отказался от мысли добиваться желаемого посредством скитаний по стране и общения со случайными знакомыми на обочине и в деревнях и решил вернуться к образу жизни, более соответствующему его доходу.
   Он чувствовал, что по природе своей он не бродяга и что зов ветра, солнца и бурой дороги не настойчив в его крови. Дух Пана не повелевал им, и хотя бывали весенние утра в дни его странствий, похожие на горные вершины в его жизненном опыте, утра, когда какое-то сильное, сладкое чувство пробегало по деревьям, траве и телу. странника, и когда зов жизни, казалось, кричал и приглашал вниз по ветру, наполняя его восторгом от крови в его теле и мыслей в его мозгу, но в глубине души, несмотря на эти дни чистой радости, он в конце концов, он был человеком города и толпы. Кэкстон, Саут-Уотер-стрит и Ла-Салль-стрит оставили в нем свои следы, и поэтому, бросив свою парусиновую куртку в угол комнаты отеля в Западной Вирджинии, он вернулся в прибежище себе подобных.
   В Нью-Йорке он пошел в клуб на окраине города, членство в котором у него было, а затем зашел в гриль, где за завтраком встретил знакомого актера по имени Джексон.
   Сэм опустился в кресло и огляделся. Он вспомнил свой визит сюда несколько лет назад вместе с Вебстером и Крофтсом и снова ощутил спокойную элегантность окружающей обстановки.
   - Привет, Манимейкер, - сердечно сказал Джексон. - Слышал, ты ушел в женский монастырь.
   Сэм рассмеялся и начал заказывать завтрак, отчего Джексон от изумления открыл глаза.
   "Вы, господин Элегантность, не поймете, как человек проводит месяц за месяцем на свежем воздухе в поисках хорошего тела и конца жизни, а затем внезапно меняет свое мнение и возвращается в такое место", - заметил он.
   Джексон рассмеялся и закурил сигарету.
   "Как мало вы меня знаете", - сказал он. "Я бы прожил свою жизнь открыто, но я очень хороший актер и только что закончил еще одну длинную работу в Нью-Йорке. Что ты собираешься делать теперь, когда ты худой и смуглый? Вы вернетесь к Моррисону и Принсу и зарабатыванию денег?"
   Сэм покачал головой и посмотрел на спокойную элегантность мужчины перед ним. Каким довольным и счастливым он выглядел.
   "Я собираюсь попробовать жить среди богатых и праздных людей", - сказал он.
   "Это гнилая команда, - заверил его Джексон, - и я еду ночным поездом в Детройт. Пойдем со мной. Мы все обсудим".
   В тот вечер в поезде они разговорились с широкоплечим стариком, который рассказал им о своей охотничьей поездке.
   "Я собираюсь отплыть из Сиэтла, - сказал он, - и поехать куда угодно и охотиться на все подряд. Я собираюсь отстрелить головы всем крупным животным, которые еще остались в мире, а затем вернуться в Нью-Йорк и оставаться там до самой смерти".
   "Я пойду с тобой", - сказал Сэм, а утром оставил Джексона в Детройте и продолжил путь на запад со своим новым знакомым.
   В течение нескольких месяцев Сэм путешествовал и стрелял вместе со стариком, энергичным и великодушным стариком, который, разбогатев благодаря раннему инвестированию в акции "Стандард ойл компани", посвятил свою жизнь своей похотливой, примитивной страсти к стрельбе и убийствам. Они охотились на львов, слонов и тигров, и когда на западном побережье Африки Сэм сел на лодке в Лондон, его спутник ходил взад и вперед по пляжу, куря черные сигары и заявляя, что веселье закончилось только наполовину и что Сэм дурак идти.
   После года королевской охоты Сэм провел еще год, живя жизнью богатого и развлекательного джентльмена в Лондоне, Нью-Йорке и Париже. Он ездил на автомобиле, ловил рыбу и слонялся по берегам северных озер, катался на каноэ по Канаде с автором книг о природе, сидел в клубах и фешенебельных отелях, слушая разговоры мужчин и женщин этого мира.
   Однажды поздно вечером весной того же года он отправился в деревню на реке Гудзон, где Сью сняла дом, и почти сразу же увидел ее. Целый час он следовал за ней, наблюдая за ее быстрой, активной фигуркой, пока она шла по деревенским улицам, и гадая, что стала значить для нее жизнь, но когда, внезапно обернувшись, она встретилась бы с ним лицом к лицу, он поспешил по переулку и сел на поезд до города, чувствуя, что не сможет встретиться с ней с пустыми руками и стыдом после многих лет.
   В конце концов он снова начал пить, но уже не умеренно, а стабильно и почти непрерывно. Однажды ночью в Детройте вместе с тремя молодыми людьми из своего отеля он напился и впервые после расставания со Сью оказался в компании женщин. Четверо из них, встретившись в каком-то ресторане, сели в машину с Сэмом и тремя молодыми людьми и катались по городу, смеясь, размахивая в воздухе бутылками с вином и окликая прохожих на улице. Они оказались в столовой на окраине города, где компания часами сидела за длинным столом, выпивая и распевая песни.
   Одна из девушек села Сэму на колени и обняла его за шею.
   "Дайте мне немного денег, богатый человек", - сказала она.
   Сэм внимательно посмотрел на нее.
   "Кто ты?" он спросил.
   Она начала объяснять, что работает продавцом в магазине в центре города и что у нее есть любовник, который водит фургон с бельем.
   "Я хожу на эти летучие мыши, чтобы заработать денег на хорошую одежду, - откровенничала она, - но если бы Тим увидел меня здесь, он бы меня убил".
   Вложив ей в руку счет, Сэм спустился вниз и, сел в такси, поехал обратно в свой отель.
   После той ночи он часто устраивал подобные кутежницы. Он находился в каком-то длительном оцепенении бездействия, говорил о поездках за границу, которых не совершал, купил огромную ферму в Вирджинии, которую никогда не посещал, планировал вернуться к делу, но так и не осуществил, и месяц за месяцем продолжал растрачивать деньги. его дни. Он вставал с постели в полдень и начинал постоянно пить. К концу дня он стал веселым и разговорчивым, называл людей по имени, хлопал случайных знакомых по спине, играл в пул или бильярд с умелыми молодыми людьми, стремящимися к выгоде. В начале лета он приехал сюда с группой молодых людей из Нью-Йорка и провел с ними месяцы, совершенно праздно тратя время. Вместе они ездили на мощных автомобилях в дальние поездки, пили, ссорились и отправлялись на борт яхты гулять в одиночестве или с женщинами. Временами Сэм оставлял своих товарищей и целыми днями катался по стране на скорых поездах, часами сидел в тишине, глядя в окно на проезжающую мимо страну и удивляясь своей выносливости в той жизни, которую он вел. Несколько месяцев он брал с собой молодого человека, которого называл секретарем и платил большую зарплату за его умение рассказывать истории и петь умные песни, но внезапно уволил его за то, что он рассказал грязную историю, которая напомнила Сэму другую историю, рассказанную сутулый старик в офисе отеля Эда в городе Иллинойс.
   Из молчаливого и неразговорчивого состояния, как в месяцы скитаний, Сэм стал угрюмым и воинственным. Продолжая вести пустой, бесцельный образ жизни, который он принял, он все же чувствовал, что для него существует правильный образ жизни, и удивлялся своей продолжающейся неспособности найти его. Он потерял родную энергию, располнел и огрубел телом, часами радовался мелочам, не читал книг, часами лежал в постели пьяный и говорил себе чепуху, бегал по улицам, гнусно ругаясь, привычно огрубел в мыслях и речи, постоянно искал более низкого и пошлого круга собеседников, был груб и безобразен с обслуживающим персоналом в гостиницах и клубах, где жил, ненавидел жизнь, но бегал, как трус, в санатории и курорты по покачиванию головы врача.
   OceanofPDF.com
   КНИГА IV
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА I
  
   О НЭ ПОЛДЕНЬ В В начале сентября Сэм сел на поезд, идущий на запад, намереваясь навестить свою сестру на ферме недалеко от Кэкстона. В течение многих лет он ничего не слышал о Кейт, но, как он знал, у нее было две дочери, и он думал, что сделает что-нибудь для них.
   "Я помещу их на ферму в Вирджинии и составлю завещание, оставив им свои деньги", - подумал он. "Возможно, я смогу сделать их счастливыми, создав им условия для жизни и дав им красивую одежду".
   В Сент-Луисе он вышел из поезда, смутно думая, что ему придется встретиться с адвокатом и договориться о завещании, и несколько дней оставался в отеле "Плэнтерс" с компанией подобранных им собутыльников. Однажды днем он начал ходить с места на место, выпивать и собирать друзей. Уродливый свет горел в его глазах, и он смотрел на мужчин и женщин, проходящих по улицам, чувствуя, что находится среди врагов и что для него мир, удовлетворение и хорошее настроение, сияющие в глазах других, были за пределами получения.
   Ближе к вечеру, сопровождаемый группой буйствующих товарищей, он вышел на улицу, окруженную небольшими кирпичными складами, выходящими на реку, где пароходы стояли, привязанные к плавучим докам.
   "Я хочу, чтобы лодка отвезла меня и мою компанию в круиз вверх и вниз по реке", - объявил он, приближаясь к капитану одной из лодок. "Вези нас вверх и вниз по реке, пока нам это не надоест. Я заплачу столько, сколько это будет стоить".
   Это был один из тех дней, когда пьянство не овладело им, и он пошел к своим товарищам, покупал выпивку и считал себя дураком, продолжая доставлять развлечения мерзкой команде, сидевшей вокруг него на палубе лодки. Он начал кричать и приказывать им.
   - Пойте громче, - приказал он, топая взад и вперед и хмурясь на своих товарищей.
   Молодой человек из партии, имевший репутацию танцора, отказался выступать по команде. Прыгнув вперед, Сэм вытащил его на палубу перед кричащей толпой.
   "Теперь танцуй!" - прорычал он. - Или я брошу тебя в реку.
   Молодой человек яростно танцевал, а Сэм ходил взад и вперед и смотрел на него и на злобные лица мужчин и женщин, слоняющихся по палубе или кричащих на танцора. Выпивка в нем начала действовать, к нему пришла странно искаженная версия его старой страсти к воспроизводству, и он поднял руку, призывая к тишине.
   "Я хочу увидеть женщину, которая станет матерью", - кричал он. "Я хочу увидеть женщину, которая родила детей".
   Из группы, собравшейся вокруг танцора, выскочила маленькая женщина с черными волосами и горящими черными глазами.
   "Я родила детей - троих", - сказала она, рассмеявшись ему в лицо. "Я могу вынести больше из них".
   Сэм тупо посмотрел на нее и, взяв за руку, повел к креслу на палубе. Толпа засмеялась.
   "Белль пришла за булочкой", - прошептал невысокий толстый мужчина своей спутнице, высокой женщине с голубыми глазами.
   Когда пароход с грузом мужчин и женщин, пьющих и распевающих песни, шел вверх по реке мимо обрывов, покрытых деревьями, женщина рядом с Сэмом указала на ряд крошечных домиков на вершине обрывов.
   "Мои дети там. Они сейчас ужинают", - сказала она.
   Она начала петь, смеяться и махать бутылкой остальным, сидевшим на палубе. Юноша с тяжелым лицом стояла на стуле и пел уличную песню, а спутница Сэма, вскочив на ноги, отсчитывала такт с бутылкой в руке. Сэм подошел к тому месту, где стоял капитан, глядя вверх по реке.
   "Повернитесь назад, - сказал он, - я устал от этой команды".
   На обратном пути по реке черноглазая женщина снова села рядом с Сэмом.
   - Мы пойдем ко мне домой, - тихо сказала она, - только ты и я. Я покажу тебе детей".
   Когда лодка развернулась, над рекой сгущалась тьма, и вдалеке начали мигать огни города. Толпа затихла, спала на стульях вдоль палубы или собиралась небольшими группами и разговаривала тихим голосом. Черноволосая женщина начала рассказывать Сэму свою историю.
   По ее словам, она была женой бросившего ее сантехника.
   "Я свела его с ума", - сказала она, тихо смеясь. "Он хотел, чтобы я оставался дома с ним и детьми ночь за ночью. Он преследовал меня по ночам в городе, умоляя вернуться домой. Когда я не приходил, он уходил со слезами на глазах. Это привело меня в ярость. Он не был мужчиной. Он сделает все, что я попрошу его сделать. А потом он убежал и оставил детей на моих руках".
   По городу Сэм, а рядом с ним черноволосая женщина, разъезжал в открытой карете, забывая о детях и переходя с места на место, ел и пил. Час они просидели в ложе театра, но спектакль им надоел, и они снова забрались в карету.
   "Мы пойдем ко мне домой. Я хочу, чтобы ты остался один", - сказала женщина.
   Они проезжали улицу за улицей с рабочими домами, где дети бегали, смеясь и играя под фонарями, а два мальчика, сверкая босыми ногами в свете фонарей над головой, бежали за ними, держась за заднюю часть кареты.
   Возница хлестнул лошадей и, смеясь, оглянулся. Женщина встала и, стоя на коленях на сиденье кареты, засмеялась в лица бегущих мальчиков.
   "Бегите, черти!" - кричала она.
   Они держались, бешено бегая. Их ноги мерцали и сверкали под светом.
   - Дайте мне серебряный доллар, - сказала она, повернувшись к Сэму, и, когда он дал ее ей, бросила его со звоном на тротуар под уличным фонарем. Два мальчика бросились к нему, крича и махая ей руками.
   Стаи огромных мух и жуков кружились под уличными фонарями, ударяя Сэма и женщину в лицо. Один из них, огромный черный ползун, сел ей на грудь и, взяв его в руку, прокрался вперед и сбросил его на шею вознице.
   Несмотря на пьянство днем и вечером, голова Сэма была ясна, и в нем горела спокойная ненависть к жизни. Его мысли вернулись к годам, прошедшим с тех пор, как он нарушил слово, данное Сью, и в нем горело презрение ко всем усилиям.
   "Вот что получает человек, ищущий Истину", - думал он. "Он приходит к прекрасному концу в жизни".
   Со всех сторон от него текла жизнь, играя на тротуаре и прыгая в воздухе. Он кружил, гудел и пел над его головой летней ночью в самом сердце города. Даже в угрюмом человеке, сидевшем в карете рядом с черноволосой женщиной, оно запело. Кровь растеклась по его телу; старая полумертвая тоска, полуголод, полунадежда пробудилась в нем, пульсирующая и настойчивая. Он посмотрел на смеющуюся пьяную женщину рядом с ним, и его охватило чувство мужского одобрения. Он начал думать о том, что она сказала перед смеющейся толпой на пароходе.
   "Я родила троих детей и могу родить еще".
   Его кровь, взволнованная видом женщины, пробудила его спящий мозг, и он снова начал спорить с жизнью и с тем, что жизнь ему предложила. Он думал, что всегда будет упорно отказываться принять зов жизни, если не сможет получить его на своих условиях, если не сможет командовать и направлять его так, как он командовал и руководил артиллерийской ротой.
   - Иначе зачем я здесь? - пробормотал он, отводя взгляд от пустого, смеющегося лица женщины и на широкую, мускулистую спину водителя на переднем сиденье. "Зачем мне мозг, мечта и надежда? Почему я пошел искать Истину?"
   В его мыслях текла мысль, начатая при виде кружащих жуков и бегущих мальчиков. Женщина положила голову ему на плечо, и ее черные волосы упали ему на лицо. Она яростно ударила по кружащимся жукам, смеясь, как ребенок, когда поймала одного из них в руку.
   "Люди вроде меня созданы для какой-то цели. С ними нельзя играть так, как со мной, - пробормотал он, вцепившись в руку женщины, которую, как он думал, тоже швыряла жизнь.
   Перед салуном, на улице, по которой ехали машины, остановилась карета. Через открытую парадную дверь Сэм мог видеть рабочих, стоящих перед баром и пьющих пенящееся пиво из стаканов, а висящие над их головами лампы отбрасывали на пол свои черные тени. Из-за двери доносился сильный, затхлый запах. Женщина перегнулась через борт кареты и закричала. - О, Уилл, выходи сюда.
   Мужчина в длинном белом фартуке и с закатанными до локтей рукавами рубашки вышел из-за стойки и заговорил с ней, а когда они начали, она рассказала Сэму о своем плане продать ей дом и купить это место.
   "Вы его запустите?" он спросил.
   "Конечно", - сказала она. "Дети могут позаботиться о себе сами".
   В конце улочки, состоящей из полудюжины аккуратных коттеджей, они вышли из кареты и неуверенными шагами пошли по тротуару, огибающему высокий обрыв и выходящему на реку. Под домами чернела в лунном свете запутанная масса кустов и небольших деревьев, а вдалеке слабо и далеко виднелось серое тело реки. Подлесок был настолько густым, что, глядя вниз, можно было увидеть только верхушки зарослей, да кое-где серые обнажения камней, блестевшие в лунном свете.
   По каменным ступеням они поднялись на крыльцо одного из домов, выходивших на реку. Женщина перестала смеяться и тяжело повисла на руке Сэма, нащупывая ногами ступеньки. Они прошли через дверь и оказались в длинной комнате с низким потолком. Открытая лестница сбоку от комнаты вела на верхний этаж, и через занавешенную дверь в конце можно было заглянуть в небольшую столовую. На полу лежал тряпичный ковер, а вокруг стола, под висящей в центре лампой, сидели трое детей. Сэм внимательно посмотрел на них. Его голова закружилась, и он схватился за ручку двери. Мальчик лет четырнадцати, с веснушками на лице и тыльной стороне рук, с рыжевато-каштановыми волосами и карими глазами, читал вслух. Рядом с ним сидел мальчик помладше с черными волосами и черными глазами, согнув колени на стуле перед ним так, что его подбородок опирался на них, и слушал. Крошечная девочка, бледная, с желтыми волосами и темными кругами под глазами, спала в другом кресле, неудобно свесив голову набок. Ей было, можно сказать, семь лет, черноволосому мальчику - десять.
   Веснушчатый мальчик перестал читать и посмотрел на мужчину и женщину; спящая девочка беспокойно заерзала на стуле, а черноволосый мальчик выпрямил ноги и посмотрел через плечо.
   "Здравствуй, мама", - сердечно сказал он.
   Женщина неуверенно подошла к занавешенной двери, ведущей в столовую, и отдернула шторы.
   "Иди сюда, Джо", - сказала она.
   Веснушчатый мальчик встал и подошел к ней. Она стояла в стороне, поддерживая себя одной рукой, держась за занавеску. Когда он проходил мимо, она ударила его открытой ладонью по затылку, отбросив его в столовую.
   "Теперь ты, Том", - позвала она черноволосого мальчика. "Я сказал вам, дети, помыть посуду после ужина и уложить Мэри спать. Вот уже десять минут, ничего не сделано, и вы двое снова читаете книги.
   Черноволосый мальчик встал и послушно направился к ней, но Сэм быстро прошел мимо него и схватил женщину за руку так, что она вздрогнула и изогнулась в его хватке.
   - Ты пойдешь со мной, - сказал он.
   Он провел женщину через комнату и вверх по лестнице. Она тяжело оперлась на его руку, смеясь и глядя ему в лицо.
   Наверху лестницы он остановился.
   "Мы войдем сюда", - сказала она, указывая на дверь.
   Он провел ее в комнату. - Спи, - сказал он и, выходя, закрыл дверь, оставив ее тяжело сидеть на краю кровати.
   Внизу он нашел двух мальчиков среди посуды в крохотной кухне рядом со столовой. Девочка все еще беспокойно спала на стуле у стола, горячий свет лампы струился по ее тонким щекам.
   Сэм стоял у кухонной двери и смотрел на двух мальчиков, которые смущенно смотрели на него в ответ.
   "Кто из вас двоих укладывает Мэри спать?" - спросил он и затем, не дожидаясь ответа, обратился к тому из мальчиков, что был повыше. "Позволь Тому сделать это", - сказал он. - Я помогу тебе здесь.
   Джо и Сэм стояли на кухне и работали с посудой; мальчик, деловито расхаживая, показал мужчине, куда поставить чистую посуду, и дал ему сухие вытирающие полотенца. Пальто Сэма было снято, а рукава закатаны.
   Работа продолжалась в полунеловкой тишине, и в груди Сэма бушевала буря. Когда мальчик Джо застенчиво взглянул на него, казалось, будто удар кнута прорезал плоть, внезапно ставшую нежной. В нем начали шевелиться старые воспоминания, и он вспомнил собственное детство, мать на работе среди чужой грязной одежды, отца Винди, пришедшего домой пьяным, и холод в сердце матери и в своем собственном. Мужчины и женщины были чем-то обязаны детству, но не потому, что это было детство, а потому, что в нем зарождалась новая жизнь. Помимо любого вопроса об отцовстве или материнстве, нужно было выплатить долг.
   В домике на обрыве царила тишина. За домом царила тьма, и тьма окутала дух Сэма. Мальчик Джо быстро прошелся, расставляя по полкам посуду, которую вытер Сэм. Где-то на реке, далеко под домом, просвистел пароход. Тыльная сторона рук мальчика была покрыта веснушками. Насколько быстрыми и умелыми были руки. Здесь была новая жизнь, еще чистая, незагрязненная, непоколебимая жизнью. Сэму было стыдно за дрожь в собственных руках. Ему всегда хотелось быстроты и твердости в собственном теле, здоровья тела, которое есть храм здоровья духа. Он был американцем, и глубоко внутри него жил нравственный пыл, свойственный американцу, который так странно извратился в нем самом и в других. Как это часто случалось с ним, когда он был глубоко взволнован, армия бродячих мыслей проносилась у него в голове. Эти мысли заняли место постоянных интриг и планирования его дней как делового человека, но пока все его размышления ни к чему не привели и только сделали его еще более потрясенным и неуверенным, чем когда-либо.
   Вся посуда была теперь вытерта, и он вышел из кухни, довольный тем, что избавился от застенчивого молчаливого присутствия мальчика. "Неужели жизнь совсем ушла из меня? Неужели я всего лишь ходячий мертвец?" - спросил он себя. Присутствие детей заставило его почувствовать, что он сам всего лишь ребенок, усталый и потрясенный ребенок. Где-то за границей была зрелость и мужественность. Почему он не мог прийти к этому? Почему это не могло прийти в него?
   Мальчик Том вернулся после того, как уложил сестру спать, и оба мальчика пожелали спокойной ночи странному человеку в доме своей матери. Джо, более смелый из двоих, шагнул вперед и протянул руку. Сэм торжественно потряс его, а затем вперед вышел младший мальчик.
   - Думаю, я буду здесь завтра, - хрипло сказал Сэм.
   Мальчики ушли в тишину дома, а Сэм ходил взад и вперед по маленькой комнате. Он был беспокоен, как будто собирался отправиться в новое путешествие, и полубессознательно начал проводить руками по своему телу, желая, чтобы оно было сильным и твердым, как тогда, когда он шел по дороге. Как и в тот день, когда он вышел из Чикагского клуба, направляясь на поиски Истины, он позволил своему разуму уйти, чтобы он свободно играл в свою прошлую жизнь, рассматривая и анализируя.
   Часами он сидел на крыльце или ходил взад и вперед по комнате, где еще ярко горела лампа. Снова дым из трубки ощущался у него на языке приятным вкусом, и весь ночной воздух был сладким, что напомнило ему прогулку по тропе для верховой езды в Джексон-парке, когда Сью дала ему сама и вместе с собой новый импульс в жизни.
   Было два часа, когда он лег на диван в гостиной и погасил свет. Он не раздевался, а бросил туфли на пол и лежал, глядя на широкую полосу лунного света, проникавшего через открытую дверь. В темноте казалось, что его ум работал быстрее и что события и мотивы его беспокойных лет проносились мимо, как живые существа по полу.
   Внезапно он сел и прислушался. Голос одного из мальчиков, отяжелевших от сна, пробежал по верхней части дома.
   "Мать! О Мать!" - позвал сонный голос, и Сэму показалось, что он слышит, как маленькое тельце беспокойно шевелится в постели.
   Последовала тишина. Он сел на край дивана и стал ждать. Ему казалось, что он к чему-то идет; что его мозг, который уже несколько часов работал все быстрее и быстрее, готов был произвести то, чего он ждал. Он чувствовал себя так же, как в ту ночь, ожидая в коридоре больницы.
   Утром трое детей спустились по лестнице и закончили одеваться в длинной комнате, маленькая девочка шла последней, неся туфли и чулки и протирая глаза тыльной стороной ладони. Прохладный утренний ветер дул с реки и через открытые сетчатые двери, пока они с Джо готовили завтрак, а позже, когда они вчетвером сели за стол, Сэм попытался поговорить, но без особого успеха. Язык у него был тяжелый, и дети, казалось, смотрели на него странными вопросительными глазами. "Почему ты здесь?" спросили их глаза.
   Неделю Сэм пробыл в городе, ежедневно приходя в дом. С детьми он немного поговорил, а вечером, когда мать ушла, к нему пришла маленькая девочка. Он отнес ее к креслу на веранде снаружи, и пока мальчики сидели внутри и читали под лампой, она заснула у него на руках. Ее тело было теплым, а дыхание мягко и сладко вырывалось из ее губ. Сэм посмотрел на обрыв и увидел далеко внизу местность и реку, ласковые в лунном свете. Слезы выступили у него на глазах. Возникла ли в нем новая сладкая цель или слезы были лишь свидетельством жалости к себе? Он задавался вопросом.
   Однажды ночью черноволосая женщина снова пришла домой сильно пьяная, и Сэм снова повел ее вверх по лестнице и увидел, как она, бормоча и бормоча, упала на кровать. Ее спутник, невысокий, ярко одетый мужчина с бородой, убежал, увидев Сэма, стоящего в гостиной под лампой. Два мальчика, которым он читал, ничего не сказали, застенчиво глядя на книгу на столе и время от времени краем глаза на своего нового друга. Через несколько минут они тоже поднялись по лестнице и, как в тот первый вечер, неловко протянули руки.
   Всю ночь Сэм снова сидел в темноте снаружи или лежал без сна на диване. "Теперь я сделаю новую попытку, приму новую цель в жизни", - сказал он себе.
   На следующее утро, когда дети пошли в школу, Сэм сел в машину и поехал в город, зайдя сначала в банк, чтобы обналичить крупную сумму. Затем он провел много напряженных часов, переходя из магазина в магазин и покупая одежду, кепки, мягкое нижнее белье, чемоданы, платья, ночную одежду и книги. В последнюю очередь он купил большую одетую куклу. Все эти вещи он отправил в свой номер в отеле, оставив там человека, который упакует чемоданы и чемоданы и доставит их на вокзал. Крупная, материнского вида женщина, сотрудница гостиницы, проходившая через холл, предложила помочь с сборами вещей.
   После еще одного-двух визитов Сэм вернулся в машину и снова поехал к дому. В карманах у него было несколько тысяч долларов крупными купюрами. Он помнил силу наличных денег в сделках, которые он совершал в прошлом.
   "Посмотрю, что здесь будет", - подумал он.
   В доме Сэм нашел черноволосую женщину, лежащую на диване в гостиной. Когда он вошел в дверь, она неуверенно поднялась и посмотрела на него.
   "В шкафу на кухне есть бутылка", - сказала она. "Принеси мне выпить. Почему ты здесь торчишь?
   Сэм принес бутылку и налил ей выпить, притворившись, что пьет вместе с ней, поднеся бутылку к губам и запрокинув голову.
   - Каким был ваш муж? он спросил.
   "ВОЗ? Джек?" она сказала. "О, с ним было все в порядке. Он застрял на мне. Он стоял за что угодно, пока я не привел сюда людей. Потом он сошел с ума и ушел". Она посмотрела на Сэма и засмеялась.
   "Он меня не особо заботил", - добавила она. "Он не мог заработать достаточно денег для живой женщины".
   Сэм заговорила о салоне, который она собиралась купить.
   - Дети будут мешать, да? он сказал.
   "У меня есть предложение на дом", - сказала она. "Мне бы хотелось, чтобы у меня не было детей. Они доставляют неудобства".
   "Я это выяснил", - сказал ей Сэм. "Я знаю женщину на Востоке, которая взяла бы их и воспитала. Она без ума от детей. Я хотел бы сделать что-нибудь, чтобы помочь вам. Я мог бы отвезти их к ней.
   "Во имя Небес, чувак, уведи их", - засмеялась она и отпила еще глоток из бутылки.
   Сэм вытащил из кармана бумагу, которую он получил от адвоката в центре города.
   "Пригласите соседа, чтобы он стал свидетелем этого", - сказал он. "Женщина захочет, чтобы все было регулярно. Это освобождает тебя от всей ответственности за детей и возлагает ее на нее".
   Она посмотрела на него подозрительно. "В чем взятка? Кто застревает из-за платы за проезд на востоке?
   Сэм засмеялся и, подойдя к задней двери, крикнул мужчине, который сидел под деревом за соседним домом и курил трубку.
   - Подпишите здесь, - сказал он, положив перед ней бумагу. "Вот ваш сосед, который подпишется как свидетель. Вы не застрянете ни на центе".
   Полупьяная женщина подписала бумагу, после долгого скептического взгляда на Сэма, а когда она подписалась и сделала еще глоток из бутылки, снова легла на диван.
   "Если кто-нибудь разбудит меня в течение следующих шести часов, его убьют", - заявила она. Было очевидно, что она мало что знала о том, что сделала, но в данный момент Сэма это не волновало. Он снова стал торговцем, готовым воспользоваться преимуществом. Он смутно чувствовал, что, возможно, торгуется ради цели в жизни, ради цели, которая придет в его собственную жизнь.
   Сэм тихо спустился по каменным ступеням и пошел по улочке на вершине холма к автомобильным путям и в полдень ждал в машине у дверей школы, когда вышли дети.
   Он поехал через весь город к вокзалу Юнион, трое детей без вопросов приняли его и все, что он сделал. На вокзале они нашли мужчину из гостиницы с чемоданами и тремя новыми яркими чемоданами. Сэм пошел в контору экспресс-почты, положил несколько купюр в запечатанный конверт и отправил его женщине, в то время как трое детей ходили взад и вперед по депо поезда, неся чемоданы, сияя от гордости за себя.
   В два часа Сэм с маленькой девочкой на руках и с одним из мальчиков, сидевшим по обе стороны от него, сидел в каюте нью-йоркского флаера, направлявшегося в Сью.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА II
  
   СЭМ МК П ХЕРСОН _ _ ЯВЛЯЕТСЯ живой американец. Он богатый человек, но его деньги, на приобретение которых он потратил столько лет и столько своей энергии, не имеют для него большого значения. То, что верно в отношении него, верно и в отношении более богатых американцев, чем принято считать. С ним случилось что-то такое же, что случилось и с остальными, со сколькими из них? Мужественные люди с сильным телом и быстрым умом, люди сильной расы, подхватили то, что они считали знаменем жизни, и понесли его вперед. Утомившись, они остановились на дороге, ведущей на длинный холм, и прислонили знамя к дереву. Напряженные мозги немного расслабились. Твердые убеждения стали слабыми. Старые боги умирают.
   "Только тогда, когда тебя оторвут от причала и
   дрейфовать, как корабль без руля, я могу прийти
   около тебя."
  
   Знамя нес вперед сильный, смелый человек, полный решимости.
   Что на нем написано?
   Возможно, было бы опасно расспрашивать слишком внимательно. Мы, американцы, верили, что жизнь должна иметь смысл и цель. Мы называли себя христианами, но нам не была известна сладкая христианская философия неудачи. Сказать об одном из нас, что он потерпел неудачу, значит лишить его жизни и мужества. Так долго нам приходилось слепо двигаться вперед. Надо было прорезать дороги через наши леса, нужно строить великие города. То, что в Европе медленно выстраивалось из волокон поколений, мы должны построить сейчас, за всю жизнь.
   Во времена нашего отца по ночам в лесах Мичигана, Огайо, Кентукки и в широких прериях выли волки. В наших отцах и матерях был страх, они продвигались вперед, создавая новую землю. Когда земля была завоевана, страх остался, страх неудачи. Глубоко в наших американских душах волки все еще воют.
  
  
  
   Были моменты после того, как Сэм вернулся к Сью с тремя детьми, когда он думал, что вырвал успех из пасти неудачи.
   Но то, от чего он бежал всю свою жизнь, все еще было здесь. Он спрятался в ветвях деревьев, растущих вдоль дорог Новой Англии, куда он ходил гулять с двумя мальчиками. Ночью оно смотрело на него со звезд.
   Возможно, жизнь хотела от него принятия, но он не мог принять. Возможно, его история и его жизнь закончились с возвращением домой, возможно, она началась тогда.
   Возвращение домой само по себе не было полностью счастливым событием. Был дом с огнем ночью и голосами детей. В груди Сэма было ощущение чего-то живого, растущего.
   Сью была щедра, но теперь она не была Сью с тропы для верховой езды в Джексон-парке в Чикаго или Сью, которая пыталась переделать мир, поднимая падших женщин. Когда он пришел к ней домой, летней ночью, внезапно и странно войдя с тремя странными детьми, немного склонными к слезам и тоске по дому, она была смущена и нервничала.
   Наступала темнота, когда он шел по гравийной дорожке от ворот к двери дома с девочкой Мэри на руках и двумя мальчиками, Джо и Томом, степенно и торжественно идущими рядом с ним. Сью только что вышла из парадной двери и стояла, глядя на них, пораженная и немного испуганная. Волосы у нее поседели, но, пока она стояла там, Сэму показалось, что ее стройная фигура почти мальчишеская.
   С быстрой щедростью она отбросила в себе склонность задавать много вопросов, но в вопросе, который она задала, был намек на насмешку.
   "Ты решил вернуться ко мне и это твое возвращение домой?" - спросила она, выходя на дорожку и глядя не на Сэма, а на детей.
   Сэм не сразу ответил, и маленькая Мэри заплакала. Это была помощь.
   "Им всем понадобится что-нибудь поесть и место, где поспать", - сказал он, как будто возвращение к давно заброшенной жене и приведение с собой троих чужих детей было повседневным делом.
   Хотя она была озадачена и напугана, Сью улыбнулась и пошла в дом. Зажглись лампы, и пятеро людей, так внезапно собравшиеся вместе, стояли и смотрели друг на друга. Два мальчика прижались друг к другу, а маленькая Мэри обвила Сэма руками за шею и спрятала лицо у него на плече. Он развязал ее сжимающие руки и смело отдал ее в объятия Сью. "Теперь она будет твоей матерью", - вызывающе сказал он, не глядя на Сью.
  
  
  
   Вечер был доведен до конца, он допустил ошибку, подумал Сэм, и очень благородно Сью.
   В ней еще жил материнский голод. Он очень на это рассчитывал. Это закрыло ей глаза на другие вещи, а затем ей в голову пришла мысль, и появилась возможность совершить особенно романтический поступок. Прежде чем эта идея была разрушена, позже вечером Сэма и детей поселили в доме.
   В комнату вошла высокая сильная негритянка, и Сью дала ей указания относительно еды для детей. "Они захотят хлеба и молока, и для них нужно найти кровати", - сказала она, а затем, хотя ее разум все еще был наполнен романтической мыслью, что они дети Сэма от какой-то другой женщины, она сделала решительный шаг. "Это мистер Макферсон, мой муж, и это трое наших детей", - объявила она озадаченному и улыбающемуся слуге.
   Они вошли в комнату с низким потолком, окна которой выходили в сад. В саду старый негр с лейкой поливал цветы. Немного света еще оставалось. И Сэм, и Сью были рады, что их больше нет. "Не берите с собой лампы, подойдет свеча", - сказала Сью и подошла к двери рядом с мужем. Трое детей были готовы разрыдаться, но негритянка, быстро интуитивно почувствовавшая ситуацию, начала болтать, стремясь, чтобы дети почувствовали себя как дома. Она пробудила удивление и надежду в сердцах мальчиков. "Есть сарай с лошадьми и коровами. Завтра старина Бен вам все покажет, - сказала она, улыбаясь им.
  
  
  
   Густая роща вязов и кленов стояла между домом Сью и дорогой, спускавшейся с холма в деревню Новой Англии, и пока Сью и негритянка укладывали детей спать, Сэм пошел туда подождать. В слабом свете смутно были видны стволы деревьев, но толстые ветви над головой образовали стену между ним и небом. Он вернулся в темноту рощи, а затем вернулся на открытое пространство перед домом.
   Он нервничал и растерялся, и двое Сэмов Макферсонов, казалось, боролись за его личность.
   Это был человек, которого окружающая его жизнь научила всегда выводить на поверхность, проницательный, способный человек, который добивался своего, топтал людей ногами, шел вперед, всегда надеялся вперед, человек достижения.
   А еще была еще одна личность, совсем другое существо, погребенное внутри него, давно заброшенное, часто забытое, робкий, застенчивый, разрушительный Сэм, который никогда по-настоящему не дышал, не жил и не ходил перед людьми.
   Что с ним? Жизнь, которую вел Сэм, не принимала во внимание застенчивое разрушительное существо внутри него. И все же это было мощно. Разве это не вырвало его из жизни, не сделало из него бездомного странника? Сколько раз оно пыталось сказать свое слово, полностью завладеть им.
   Теперь он пытался снова, и снова, и по старой привычке Сэм боролся с ним, загоняя его обратно в темные внутренние пещеры самого себя, обратно во тьму.
   Он продолжал шептать про себя. Возможно, теперь пришло испытание всей его жизни. Был способ приблизиться к жизни и любви. Была Сью. У нее можно было найти основу для любви и понимания. Позже этот импульс мог быть продолжен и в жизни детей, которых он нашел и привел к ней.
   К нему пришло видение себя поистине смиренным человеком, стоящим на коленях перед жизнью, стоящим на коленях перед замысловатым чудом жизни, но он снова испугался. Когда он увидел фигуру Сью, одетую в белое, тусклое, бледное, сверкающее существо, спускающееся к нему по ступенькам, ему захотелось убежать, спрятаться в темноте.
   И ему тоже хотелось бежать к ней, вставать на колени у ее ног, не потому, что она была Сью, а потому, что она была человеком и, как и он, полна человеческих недоумений.
   Он не сделал ни того, ни другого. Мальчик из Кэкстона все еще был жив внутри него. По-мальчишески подняв голову, он смело подошел к ней. "Ничто, кроме смелости, теперь не ответит", - твердил он себе.
  
  
  
   Они шли по гравийной дорожке перед домом, и он безуспешно пытался рассказать свою историю, историю своих странствий, своих поисков. Когда он дошел до рассказа о находке детей, она остановилась на тропинке и прислушалась, бледная и напряженная, в полумраке.
   Затем она запрокинула голову и засмеялась нервно, полуистерически. - Я взяла их и тебя, конечно, - сказала она, после того как он подошел к ней и обнял ее за талию. "Сама по себе моя жизнь оказалась не слишком вдохновляющей. Я решил взять их и тебя в тот дом. Два года твоего отсутствия показались мне целой вечностью. Какую глупую ошибку совершил мой разум. Я думал, что это, должно быть, твои собственные дети от какой-то другой женщины, женщины, которую ты нашел вместо меня. Это была странная мысль. Да ведь старшему из двоих, должно быть, около четырнадцати.
   Они пошли к дому, негритянка по команде Сью нашла еду для Сэма и накрыла стол, но у двери он остановился и, извинившись, снова шагнул в темноту под деревьями.
   В доме были зажжены лампы, и он мог видеть фигуру Сью, идущую через комнату в передней части дома к столовой. Вскоре она вернулась и задернула шторы на передних окнах. Там для него готовилось место, закрытое место, в котором он должен был прожить остатки своей жизни.
   Когда шторы были задвинуты, тьма опустилась на фигуру человека, стоящего прямо в роще, и тьма опустилась и на внутреннего человека. Борьба внутри него стала более напряженной.
   Мог ли он отдаться другим, жить для других? Перед ним темнел дом. Это был символ. В доме была женщина, Сью, готовая и желающая приступить к восстановлению их совместной жизни. Наверху в доме теперь находились трое детей, трое детей, которые должны начать жизнь, как когда-то он, которые должны прислушаться к его голосу, голосу Сью и всем другим голосам, которые они услышат, говоря слова в мире. Они вырастут и уйдут в мир людей, как это сделал он.
   С какой целью?
   Наступил конец. Сэм твердо верил в это. "Перекладывать груз на плечи детей - это трусость", - шептал он себе.
   Его охватило почти непреодолимое желание повернуться и убежать из дома, от Сью, которая так щедро его приняла, и от трех новых жизней, в которые он ввязался и в которых ему придется участвовать в будущем. . Его тело дрожало от такой силы, но он неподвижно стоял под деревьями. "Я не могу убежать от жизни. Я должен признать это. Я должен начать пытаться понять эти другие жизни, полюбить", - сказал он себе. Погребенное в нем внутреннее существо вылезло наружу.
   Какой тихой стала ночь. На дереве, под которым он стоял, на какой-то тонкой ветке двигалась птица, и послышался слабый шелест листьев. Тьма впереди и позади была стеной, через которую ему нужно было каким-то образом пробиться к свету. Держа руку перед собой, словно пытаясь оттолкнуть какую-то темную слепящую массу, он вышел из рощи и, спотыкаясь, таким образом, поднялся по ступенькам и вошел в дом.
   КОНЕЦ
   OceanofPDF.com
   Марширующие мужчины
  
   Впервые опубликованный в 1917 году, "Марширующие люди" стал вторым, опубликованным Джоном Лейном по контракту с Андерсоном на три книги. Это история Нормана "Красавчика" МакГрегора, молодого человека, недовольного бессилием и отсутствием личных амбиций среди шахтеров его родного города. Переехав в Чикаго, он понимает, что его цель - расширить возможности рабочих, побудить их маршировать в унисон. Основные темы романа включают организацию рабочих, искоренение беспорядка и роль исключительного человека в обществе. Последняя тема побудила критиков после Второй мировой войны сравнить милитаристский подход Андерсона к гомосоциальному порядку и фашистов держав оси войны. Конечно, наведение порядка с помощью мужской силы является распространенной темой, как и идея "сверхчеловека", воплощенная в исключительных физических и умственных качествах, которые делают МакГрегора особенно подходящим на роль лидера среди мужчин.
   Как и свой первый роман, " Сын Винди Макферсона" , Андерсон написал свой второй, работая рекламным копирайтером в Элирии, штат Огайо, между 1906 и 1913 годами, за несколько лет до того, как он опубликовал свое первое литературное произведение, и за десять лет до того, как стал признанным писателем. Хотя позже автор утверждал, что свои первые романы он написал тайно, секретарь Андерсона помнит, как печатала рукопись в рабочее время "около 1911 или 1912 года".
   Литературные влияния на "Марширующих мужчин" оказали Томас Карлайл, Марк Твен и Джек Лондон. Вдохновение для романа частично пришло из времени, когда автор работал чернорабочим в Чикаго между 1900 и 1906 годами (где он, как и его главный герой, работал на складе, ходил в вечернюю школу, несколько раз был ограблен и влюблялся) и его службой. в испано-американской войне, которая произошла ближе к концу войны и сразу после перемирия 1898-1899 годов. О последнем Андерсон написал в своих "Воспоминаниях" о том случае, когда он маршировал и ему в ботинок попал камень. Отделившись от своих однополчан, чтобы убрать его, он наблюдал за их фигурами и вспоминал: "Я стал гигантом. ... Я был сам по себе чем-то огромным, страшным и в то же время благородным. Помню, я долго сидел, пока проходила армия, открывая и закрывая глаза".
   OceanofPDF.com
  
   Первое издание
   OceanofPDF.com
   СОДЕРЖАНИЕ
   КНИГА I
   ГЛАВА I
   ГЛАВА II
   ГЛАВА III
   ГЛАВА IV
   КНИГА II
   ГЛАВА I
   ГЛАВА II
   ГЛАВА III
   ГЛАВА IV
   ГЛАВА V
   ГЛАВА VI
   ГЛАВА VII
   КНИГА III
   ГЛАВА I
   ГЛАВА II
   ГЛАВА III
   КНИГА IV
   ГЛАВА I
   ГЛАВА II
   ГЛАВА III
   ГЛАВА IV
   ГЛАВА V
   ГЛАВА VI
   КНИГА V
   ГЛАВА I
   ГЛАВА II
   ГЛАВА III
   ГЛАВА IV
   ГЛАВА V
   ГЛАВА VI
   ГЛАВА VII
   КНИГА VI
   ГЛАВА I
   ГЛАВА II
   ГЛАВА III
   ГЛАВА IV
   ГЛАВА V
   ГЛАВА VI
   КНИГА VII
   ГЛАВА I
   ГЛАВА II
  
   OceanofPDF.com
  
   Реклама Marching Men, появившаяся в Philadelphia Evening Public Ledger.
   OceanofPDF.com
  
   Титульный лист первого издания
   OceanofPDF.com
   К
   АМЕРИКАНСКИЕ РАБОЧИЕ
   OceanofPDF.com
   КНИГА I
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА I
  
   ДЯЯ ЧАРЛИ УИЛЕР _ _ _ топнул по ступенькам перед пекарней Нэнси МакГрегор на главной улице городка Коул-Крик, штат Пенсильвания, а затем быстро вошел внутрь. Что-то ему понравилось, и, стоя перед прилавком в магазине, он смеялся и тихо насвистывал. Подмигнув преподобному Майноту Уиксу, стоявшему у двери, ведущей на улицу, он постучал костяшками пальцев по витрине.
   - У него, - сказал он, указывая на мальчика, который безуспешно пытался упаковать буханку дяди Чарли в аккуратную упаковку, - красивое название. Они называют его Норман - Норман МакГрегор". Дядя Чарли от души рассмеялся и снова топнул ногами по полу. Приложив палец ко лбу, выражая глубокие размышления, он повернулся к министру. "Я собираюсь все это изменить", - сказал он.
   "Норман действительно! Я дам ему имя, которое прижится! Норман! Слишком мягкий, слишком мягкий и нежный для Коул-Крик, да? Оно будет переименовано. Мы с вами будем Адамом и Евой в саду, дающими имена вещам. Мы назовем его Красавица - Наша Красавица - Красавица МакГрегор".
   Преподобный Майнот Уикс тоже засмеялся. Он засунул четыре пальца каждой руки в карманы брюк, позволив вытянутым большим пальцам лежать вдоль линии раздутой талии. Спереди большие пальцы выглядели как две крохотные лодки на горизонте взволнованного моря. Они подпрыгивали и прыгали на катящемся трясущемся брюхе, появляясь и исчезая, когда его сотрясал смех. Преподобный Майнот Уикс вышел из дверей раньше дяди Чарли, все еще смеясь. Казалось, он пойдет по улице от магазина к магазину, рассказывая историю крещения и снова смеясь. Высокий мальчик мог представить себе детали этой истории.
   Это был неудачный день для родов в Коул-Крик, даже для рождения одного из вдохновителей дяди Чарли. Снег лежал горами на тротуарах и в сточных канавах Мейн-стрит - черный снег, грязный от скопившейся грязи в результате человеческой деятельности, которая день и ночь творилась в недрах холмов. По грязному снегу шли шахтеры, спотыкаясь молча и с почерневшими лицами. Голыми руками они несли ведра с обедом.
   Мальчик МакГрегор, высокий и неуклюжий, с высоким носом, огромным ртом бегемота и огненно-рыжими волосами, следовал за дядей Чарли, политиком-республиканцем, почтмейстером и деревенским острословом, до двери и смотрел ему вслед, как с буханкой хлеба под его под руку он поспешил по улице. За политиком шел министр, все еще наслаждавшийся сценой в пекарне. Он хвалился своей близостью к жизни в шахтерском городке. "Разве сам Христос не смеялся, ел и пил с мытарями и грешниками?" - думал он, пробираясь по снегу. Глаза мальчика МакГрегора, когда он следил за двумя уходящими фигурами, а затем, когда он стоял в дверях пекарни, наблюдая за борющимися шахтерами, блестели ненавистью. Именно сильная ненависть к своим собратьям в черной дыре между холмами Пенсильвании отличала мальчика и выделяла его среди своих собратьев.
   В стране с таким разнообразным климатом и профессиями, как Америка, абсурдно говорить об американском типе. Страна подобна огромной дезорганизованной, недисциплинированной армии, лишенной лидера и вдохновения, идущей маршрутом, шаг за шагом по дороге, ведущей неизвестно к какому концу. В прерийных городах Запада и речных городах Юга, откуда приехало так много наших писателей, горожане разгуливают по жизни с развязностью. Пьяные старые негодяи лежат в тени на берегу реки или бродят субботним вечером по улицам деревни, занимающейся перевалкой кукурузы, с ухмылками на лицах. Некоторое прикосновение природы, сладкое скрытое течение жизни остается в них живым и передается тем, кто о них пишет, и самый никчемный человек, гуляющий по улицам города Огайо или Айовы, может быть отцом эпиграммы, которая раскрашивает вся жизнь мужчины вокруг него. В шахтерском городке или глубоко в недрах одного из наших городов жизнь другая. Там беспорядок и бесцельность нашей американской жизни становятся преступлением, за которое люди тяжело платят. Теряя шаг друг за другом, люди теряют также чувство своей индивидуальности, так что тысяча из них может быть загнана беспорядочной массой в двери чикагской фабрики утро за утром, год за годом, и ни одна эпиграмма не слетит с уст. одного из них.
   В Коул-Крике, когда мужчины напивались, они молча бродили по улице. Стоил ли один из них в минуту глупой звериной резви исполнять неуклюжий танец на полу бара, его товарищи по работе тупо смотрели на него или, отвернувшись, предоставляли ему без свидетелей закончить свое неуклюжее веселье.
   Стоя в дверях и оглядывая унылую деревенскую улицу, мальчику МакГрегору в голову пришло смутное осознание неорганизованной неэффективности жизни, какой он ее знал. Ему казалось правильным и естественным, что он должен ненавидеть людей. С усмешкой на губах он подумал о Барни Баттерлипсе, городском социалисте, который вечно говорил о наступлении дня, когда люди будут маршировать плечом к плечу и жизнь в Коул-Крик, жизнь повсюду, перестанет быть бесцельной и станет определенной и полной. смысла.
   "Они никогда этого не сделают, и кто от них этого хочет", - размышлял мальчик МакГрегора. На него обрушился порыв ветра, несущий снег, он свернул в магазин и захлопнул за собой дверь. Другая мысль промелькнула в его голове и вызвала румянец на его щеках. Он повернулся и остановился в тишине пустого магазина, дрожа от волнения. "Если бы я мог сформировать из жителей этого места армию, я бы повел их к устью старой долины Шамуэй и втолкнул их туда", - пригрозил он, грозя кулаком в сторону двери. "Я стоял в стороне и видел, как весь город борется и тонет в черной воде, такой же нетронутый, как если бы я наблюдал, как тонет выводок грязных маленьких котят".
  
  
  
   На следующее утро, когда Красавчик МакГрегор катил тележку с булочником по улице и начал подниматься на холм к шахтерским коттеджам, он шел не как Норман МакГрегор, городской мальчик-пекарь, всего лишь продукт чресл Треснувшего МакГрегора из Коул-Крик, а как как персонаж, существо, предмет искусства. Имя, данное ему дядей Чарли Уилером, сделало его выдающимся человеком. Он был героем популярного романа, воодушевленным жизнью и шагающим во плоти перед людьми. Мужчины смотрели на него с новым интересом, заново описывая огромный рот, нос и пылающие волосы. Бармен, сметая снег перед дверью салона, кричал на него. "Эй, Норман!" он звонил. "Милый Норман! Норман слишком красивое имя. Красота - это имя для тебя! Ах ты, Красавица!"
   Высокий мальчик молча катил тележку по улице. Он снова возненавидел Коул-Крик. Он ненавидел пекарню и тележку с пекарней. С жгучей, приносящей удовлетворение ненавистью он ненавидел дядюшку Чарли Уиллера и преподобного Майнота Уикса. - Старые толстые дураки, - пробормотал он, отряхивая снег со шляпы и остановившись, чтобы подышать борьбой на холме. У него было что-то новое, что он мог ненавидеть. Он ненавидел свое имя. Это действительно звучало смешно. Раньше он думал, что в этом есть что-то причудливое и претенциозное. Это не подходило мальчику с тележкой для пекарни. Ему хотелось бы, чтобы это был просто Джон, или Джим, или Фред. По его телу пробежала дрожь раздражения на мать. - Она могла бы проявить больше здравого смысла, - пробормотал он.
   И тогда ему пришла в голову мысль, что это имя мог выбрать его отец. Это остановило его бегство к всеобщей ненависти, и он снова начал толкать тележку вперед, в его голове пронесся более радостный поток мыслей. Высокому мальчику нравились воспоминания о своем отце, "треснутом МакГрегоре". "Они называли его Треснутым, пока это не стало его именем", - подумал он. "Теперь они на меня". Эта мысль возобновила чувство товарищества между ним и умершим отцом, смягчила его. Когда он добрался до первого из унылых шахтерских домов, в уголках его огромного рта заиграла улыбка.
   В свое время Треснутый МакГрегор не пользовался хорошей репутацией в Коул-Крик. Это был высокий молчаливый мужчина, в котором было что-то угрюмое и опасное. Он внушал страх, рожденный ненавистью. В шахтах он работал молча и с пламенной энергией, ненавидя своих товарищей-шахтеров, среди которых его считали "немного невменяемым". Это они назвали его "Треснувшим" МакГрегором и избегали его, хотя и разделяли общее мнение, что он лучший шахтер в округе. Как и его коллеги по работе, он иногда напивался. Когда он вошел в салон, где другие мужчины стояли группами и покупали друг другу выпивку, он покупал только для себя. Однажды к нему подошел незнакомец, толстый мужчина, торговавший спиртным в оптовом магазине, и хлопнул его по спине. "Приходите, взбодритесь и выпейте со мной", - сказал он. Треснувший МакГрегор повернулся и повалил незнакомца на пол. Когда толстяк упал, он пнул его ногой и впился взглядом в толпу в комнате. Затем он медленно вышел к двери, оглядываясь по сторонам и надеясь, что кто-нибудь вмешается.
   В своем доме тоже молчал Треснувший МакГрегор. Когда он вообще говорил, он говорил доброжелательно и смотрел в глаза своей жене с нетерпеливым выжидающим видом. К своему рыжеволосому сыну он, казалось, вечно изливал какую-то немую привязанность. Взяв мальчика на руки, он часами сидел, раскачиваясь взад и вперед и ничего не говоря. Когда мальчик болел или его беспокоили странные сны по ночам, ощущение объятий отца успокаивало его. На его руках мальчик счастливо заснул. В голове отца постоянно повторялась одна-единственная мысль: "У нас только один ребенок, мы не положим его в яму в земле", - сказал он, жадно глядя на мать в поисках одобрения.
   Дважды Крэк МакГрегор гулял со своим сыном в воскресенье днем. Взяв мальчика за руку, шахтер поднялся по склону холма, мимо последнего шахтерского дома, через сосновую рощу на вершине и дальше по холму, увидев широкую долину на дальней стороне. Когда он шел, он сильно поворачивал голову в сторону, как будто прислушивался. Падающий в шахтах бревно деформировало его плечо, а на лице остался огромный шрам, частично прикрытый рыжей бородой, наполненной угольной пылью. Удар, деформировавший его плечо, затуманил его разум. - бормотал он, идя по дороге, и разговаривал сам с собой, как старик.
   Рыжий мальчик радостно бежал рядом со своим отцом. Он не видел улыбок на лицах шахтеров, которые спускались с холма и останавливались, чтобы посмотреть на странную пару. Шахтеры пошли дальше по дороге, чтобы посидеть перед магазинами на Мейн-стрит, их день был скрашен воспоминаниями о спешащих МакГрегорах. У них было замечание, о котором они высказались. "Нэнси МакГрегор не должна была смотреть на своего мужчину, когда она забеременела", - говорили они.
   Макгрегоры поднялись на склон холма. В голове мальчика тысяча вопросов требовала ответов. Глядя на молчаливое мрачное лицо отца, он подавил вопросы, поднимавшиеся в горле, приберегая их для тихого часа с матерью, когда Треснувший МакГрегор ушел на шахту. Он хотел узнать о детстве своего отца, о жизни в шахте, о птицах, летающих над головой, и о том, почему они кружатся и летают огромными овалами в небе. Он смотрел на упавшие деревья в лесу и задавался вопросом, что заставило их упасть и упадут ли вскоре и другие, в свою очередь.
   Безмолвная пара перевалила через холм и через сосновый лес достигла возвышенности на полпути вниз по дальней стороне. Когда мальчик увидел долину, такую зеленую, широкую и плодородную, лежащую у их ног, он подумал, что это самое чудесное зрелище на свете. Он не удивился, что отец привел его туда. Сидя на земле, он открывал и закрывал глаза, его душа трепетала от красоты открывавшейся перед ними сцены.
   На склоне холма Треснувший МакГрегор провел своеобразную церемонию. Сидя на бревне, он сделал из рук подзорную трубу и осматривал долину дюйм за дюймом, как будто ищет что-то потерянное. Минут десять он пристально смотрел на группу деревьев или на участок реки, протекающей по долине, где она расширялась и где взъерошенная ветром вода блестела на солнце. В уголках его рта таилась улыбка, он потирал руки, бормотал бессвязные слова и обрывки предложений, а однажды запел тихую гудящую песню.
   В первое утро, когда мальчик сидел на склоне холма со своим отцом, была весна, и земля была ярко-зеленой. Ягнята играли в полях; птицы пели свои брачные песни; в воздухе, на земле и в воде текущей реки это было время новой жизни. Внизу плоская долина зеленых полей была испещрена коричневой свежевскопанной землей. Скот, идущий с опущенными головами, поедающий сладкую траву, фермерские дома с красными сараями, резкий запах новой земли разжигали его разум и пробуждали в мальчике спящее чувство красоты. Он сидел на бревне, опьяненный счастьем, что мир, в котором он жил, мог быть так прекрасен. Ночью в постели ему снилась долина, путая ее со старой библейской историей об Эдемском саду, рассказанной ему его матерью. Ему снилось, что он и его мать перешли через холм и спустились к долине, но его отец, одетый в длинную белую мантию и с развевающимися на ветру рыжими волосами, стоял на склоне холма, размахивая длинным пылающим огнем мечом, и гнал их. назад.
   Когда мальчик снова пошел через холм, был октябрь, и холодный ветер дул ему в лицо. В лесу золотисто-коричневые листья бегали, как испуганные зверюшки, и золотисто-коричневые были листья на деревьях вокруг фермерских домов, и золотисто-коричневая кукуруза, потрясенная, стоявшая на полях. Эта сцена опечалила мальчика. Комок подступил к горлу, и ему захотелось вернуть зеленую сияющую красоту весны. Ему хотелось услышать пение птиц в воздухе и в траве на склоне холма.
   Треснутый МакГрегор был в другом настроении. Он казался более удовлетворенным, чем в первый визит, и бегал взад и вперед по маленькому возвышению, потирая руки и штанины брюк. Весь долгий день он просидел на бревне, бормоча и улыбаясь.
   По дороге домой через темный лес беспокойно торопливая листва так напугала мальчика, что усталость от ходьбы против ветра, голод от целого дня без еды и холод, пощипывающий тело, он заплакал. Отец взял мальчика на руки и, прижав его к груди, как младенца, пошёл с холма к их дому.
   Утром во вторник умер Крэк МакГрегор. Его смерть запечатлелась в сознании мальчика как нечто прекрасное, и эта сцена и обстоятельства остались с ним на всю жизнь, наполняя его тайной гордостью, как знанием о доброй крови. "Это что-то значит, что я сын такого человека", - подумал он.
   Было уже десять утра, когда крик "Пожар в шахте" донесся до домов шахтеров. Женщин охватила паника. В своих мыслях они видели мужчин, спешащих по старым порезам, прятавшихся в потайных коридорах, преследуемых смертью. Треснутый МакГрегор, один из ночной смены, спал в своем доме. Мать мальчика накинула на голову шаль, взяла его за руку и побежала вниз с холма к устью шахты. Холодный ветер, плюющий снегом, дул им в лицо. Они побежали по железнодорожным путям, спотыкаясь о шпалы, и остановились на железнодорожной насыпи, выходившей на взлетно-посадочную полосу к руднику.
   Около взлетной полосы и вдоль насыпи стояли молчаливые шахтеры, засунув руки в карманы брюк, и флегматично смотрели на закрытую дверь шахты. Среди них не было порыва к совместным действиям. Как животные у дверей бойни, они стояли, словно ожидая своей очереди, чтобы их загнали в дверь. Старуха с согнутой спиной и огромной палкой в руке ходила от одного жестикулирующего и разговаривающего шахтера к другому. "Возьмите моего мальчика - моего Стива! Уберите его оттуда!" - крикнула она, размахивая палкой.
   Дверь шахты открылась, и вышли трое мужчин, шатаясь, толкая перед собой небольшой автомобиль, который ехал по рельсам. В машине лежали еще трое мужчин, молчаливые и неподвижные. Женщина, тонко одетая, с огромными впадинами на лице, похожими на пещеру, поднялась на насыпь и села на землю под мальчиком и его матерью. "Огонь в старом разрезе МакКрари", - сказала она дрожащим голосом и с немым безнадежным взглядом в глазах. "Они не могут пройти, чтобы закрыть двери. Мой приятель Айк там. Она опустила голову и сидела, плача. Мальчик знал эту женщину. Она была соседкой и жила в некрашеном доме на склоне холма. Во дворе перед ее домом среди камней играла стайка детей. Ее муж, здоровенный парень, напился и, придя домой, пнул жену. Мальчик слышал ее крик ночью.
   Внезапно в растущей толпе шахтеров под насыпью Бьют МакГрегор увидел, как беспокойно ходит его отец. На голове у него была фуражка с зажженной шахтерской лампой. Он ходил от группы к группе среди людей, свесив голову набок. Мальчик внимательно посмотрел на него. Ему вспомнился октябрьский день на возвышении, возвышающемся над плодородной долиной, и он снова подумал об отце как о человеке вдохновленном, проходящем своего рода церемонию. Высокий шахтер потирал руки вверх и вниз по ногам, вглядывался в лица стоявших вокруг молчаливых людей, его губы шевелились, а рыжая борода танцевала вверх и вниз.
   Пока мальчик смотрел, лицо Треснутого МакГрегора изменилось. Он подбежал к подножию насыпи и посмотрел вверх. В его глазах был взгляд растерянного животного. Жена наклонилась и начала разговаривать с плачущей женщиной, лежащей на земле, пытаясь ее утешить. Она не видела своего мужа, а мальчик и мужчина стояли молча, глядя друг другу в глаза.
   Затем озадаченное выражение исчезло с лица отца. Он повернулся и, побежав, покачивая головой, достиг закрытой двери шахты. Мужчина в белом воротничке и с сигарой, застрявшей в уголке рта, протянул руку.
   "Останавливаться! Ждать!" он крикнул. Оттолкнув мужчину могучей рукой, бегун распахнул дверь шахты и исчез на взлетно-посадочной полосе.
   Поднялся гомон. Мужчина в белом воротничке вынул изо рта сигару и начал яростно ругаться. Мальчик стоял на насыпи и видел, как его мать бежит к взлетной полосе шахты. Шахтер схватил ее за руку и повел обратно вверх по насыпи. В толпе женский голос крикнул: "Это Крэк МакГрегор ушел, чтобы закрыть дверь в разрез МакКрари".
   Мужчина в белом воротничке огляделся по сторонам, жевая кончик сигары. "Он сошел с ума", - крикнул он, снова закрывая дверь в шахту.
   Треснутый МакГрегор умер в шахте, почти в пределах досягаемости от двери в старую выемку, где горел огонь. Вместе с ним погибли все заключенные шахтеры, кроме пятерых. Весь день группы мужчин пытались спуститься в шахту. Внизу, в потайных переходах под собственными домами, суетящиеся шахтеры умирали, как крысы в горящем сарае, а их жены, накинув на голову шали, молча сидели и плакали на железнодорожной насыпи. Вечером мальчик и его мать пошли одни на гору. Из домов, разбросанных по холму, доносился женский плач.
  
  
  
   В течение нескольких лет после катастрофы на шахте МакГрегоры, мать и сын, жили в доме на склоне холма. Женщина каждое утро ходила в офисы шахты, где мыла окна и мыла полы. Эта позиция была своего рода признанием со стороны руководства шахты героизма Треснутого МакГрегора.
   Нэнси МакГрегор была невысокой голубоглазой женщиной с острым носом. Она носила очки и имела в Коул-Крике славу своей быстрой и сообразительной женщины. Она не стояла у забора, чтобы поговорить с женами других шахтеров, а сидела у себя дома и шила или читала сыну вслух. Она подписалась на журнал, и его переплетенные экземпляры стояли на полках в комнате, где они с мальчиком рано утром завтракали. До смерти мужа она сохраняла привычку молчать в своем доме, но после его смерти она расширилась и со своим рыжеволосым сыном свободно обсуждала каждую фазу их узкой жизни. Став старше, мальчик начал верить, что она, как и шахтеры, скрывала под своим молчанием тайный страх перед его отцом. Некоторые вещи, которые она рассказала о своей жизни, подтолкнули ее к этой мысли.
   Норман МакГрегор вырос высоким широкоплечим мальчиком с сильными руками, огненно-рыжими волосами и привычкой к внезапным и жестоким приступам гнева. Было в нем что-то такое, что привлекло внимание. Когда он подрос и был переименован дядей Чарли Уилером, он начал искать неприятности. Когда мальчики назвали его "Красавчик", он сбил их с ног. Когда мужчины кричали ему это имя на улице, он следил за ними мрачными взглядами. Для него стало делом чести возмущаться этим именем. Он связал это с несправедливостью города по отношению к Треснутому МакГрегору.
   В доме на склоне холма мальчик и его мать жили счастливо. Рано утром они спустились с холма и пересекли пути к офисам шахты. Из кабинета мальчик поднимался на холм на дальнем конце долины и сидел на ступеньках школьного здания или бродил по улицам, ожидая начала школьного дня. Вечером мать и сын сидели на ступеньках перед своим домом и смотрели на сияние коксовых печей в небе и на огни быстро бегущих пассажирских поездов, ревущие, свистящие и исчезающие в ночи.
   Нэнси МакГрегор рассказала своему сыну о большом мире за пределами долины и рассказала ему о городах, морях, странных землях и народах за морями. "Мы зарылись в землю, как крысы, - сказала она, - я, мой народ, твой отец и его народ. С тобой все будет по-другому. Ты уйдешь отсюда в другие места и на другую работу". Она возмутилась, думая о жизни в городе. "Мы застряли здесь среди грязи, живем в ней, дышим ею", - жаловалась она. "Шестьдесят человек погибли в этой яме в земле, а затем шахта снова заработала с новыми людьми. Мы остаемся здесь год за годом, добывая уголь для сжигания в двигателях, которые перевозят других людей через моря на Запад".
   Когда сын стал высоким и сильным четырнадцатилетним мальчиком, Нэнси МакГрегор купила пекарню, и на ее покупку потребовались деньги, сэкономленные Крекедом МакГрегором. На эти деньги он планировал купить ферму в долине за холмом. Доллар за долларом его складывал шахтер, мечтавший о жизни на собственных полях.
   В пекарне мальчик работал и учился печь хлеб. Замешивая тесто, его руки и руки стали сильными, как у медведя. Он ненавидел работу, ненавидел Коул-Крик и мечтал о жизни в городе и о той роли, которую ему предстоит там сыграть. Среди молодых людей он начал приобретать то тут, то там друзей. Как и его отец, он привлекал внимание. Женщины смотрели на него, смеялись над его крупным телосложением и сильными невзрачными чертами лица и смотрели еще раз. Когда с ним разговаривали в пекарне или на улице, он бесстрашно отвечал и смотрел им в глаза. Юные школьные девочки шли домой с холма вместе с другими мальчиками и по ночам мечтали о Красавчике МакГрегоре. Когда кто-то говорил о нем плохо, они отвечали, защищая и хваля его. Как и его отец, он был известным человеком в городе Коул-Крик.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА II
  
   ОДИН ВОСКРЕСЕНЬЕ _ _ ПОЛДЕНЬ трое мальчиков сидели на бревне на склоне холма, откуда открывался вид на Коул-Крик. Со своего места они могли видеть рабочих ночной смены, бездельничающих под солнцем на Мейн-стрит. Из коксовых печей в небо поднималась тонкая полоска дыма. Тяжело нагруженный товарный поезд огибал холм в конце долины. Наступила весна, и даже этот улей черной индустрии подавал слабые надежды на красоту. Мальчики говорили о жизни людей в своем городе и во время разговора думали каждый о себе.
   Хотя он не покидал долину и стал там сильным и большим, Красавчик МакГрегор кое-что знал о внешнем мире. Сейчас не время, когда люди отрезаны от своих собратьев. Газеты и журналы слишком хорошо выполнили свою работу. Они добрались даже до хижины шахтера, и торговцы на главной улице Коул-Крик стояли перед своими магазинами после полудня и говорили о событиях в мире. Красавчик МакГрегор знал, что жизнь в его городе исключительна, что не везде мужчины трудятся целыми днями в черных и грязных подземельях, что не все женщины бледны, бескровны и сгорблены. Разнося хлеб, он насвистывал песню. "Верни меня на Бродвей", - спел он после субретта в шоу, которое когда-то проходило в Коул-Крик.
   Теперь, сидя на склоне холма, он серьезно говорил, жестикулируя руками. "Я ненавижу этот город", - сказал он. "Мужчины здесь думают, что они до смешного смешные. Их не волнует ничего, кроме глупых шуток и пьянства. Я хочу уйти." Его голос повысился, и ненависть вспыхнула в нем. "Подожди", - похвастался он. "Я заставлю мужчин перестать быть дураками. Я сделаю из них детей. Я... - Сделав паузу, он посмотрел на двух своих товарищей.
   Бьют тыкал землю палкой. Мальчик, сидевший рядом с ним, засмеялся. Это был невысокий, хорошо одетый черноволосый мальчик с кольцами на пальцах, который работал в городской бильярдной, перебирая бильярдные шары. "Я бы хотел пойти туда, где есть женщины, в которых есть кровь", - сказал он.
   Навстречу им поднялись по холму три женщины: высокая бледная шатенка лет двадцати семи и две молодые, светловолосые девушки. Черноволосый мальчик поправил галстук и начал думать о разговоре, который он заведет, когда к нему подойдут женщины. Боут и другой мальчик, толстяк, сын бакалейщика, смотрели вниз по холму, на город поверх голов вновь прибывших, и продолжали в уме мысли, из-за которых начался разговор.
   "Здравствуйте, девочки, присаживайтесь сюда", - крикнул черноволосый мальчик, смеясь и смело глядя в глаза высокой бледной женщине. Они остановились, и высокая женщина стала переступать через упавшие бревна и приближаться к ним. Две молодые девушки последовали за ним, смеясь. Они сели на бревно рядом с мальчиками, высокая бледная женщина в конце рядом с рыжеволосым МакГрегором. На вечеринке повисло смущенное молчание. И Бо, и толстяк были сбиты с толку таким поворотом их дневной прогулки и задавались вопросом, чем она обернется.
   Бледная женщина начала говорить тихим голосом. "Я хочу уйти отсюда, - сказала она, - мне хотелось бы услышать пение птиц и увидеть, как растет зелень".
   У Бьюта МакГрегора возникла идея. - Ты пойдешь со мной, - сказал он. Он встал и перелез через бревна, а бледная женщина последовала за ним. Толстяк кричал на них, пытаясь облегчить свое смущение, пытаясь поставить их в неловкое положение. - Куда вы идете, вы двое? он крикнул.
   Бо ничего не сказал. Он перешагнул через бревна на дорогу и начал подниматься на холм. Высокая женщина шла рядом с ним, удерживая юбки от глубокой дорожной пыли. Даже на ее воскресном платье по швам виднелась едва заметная черная отметина - знак Коул-Крик.
   Пока МакГрегор шел, смущение покинуло его. Он считал, что это прекрасно, что он может оставаться наедине с женщиной. Когда она устала от подъема, он сел с ней на бревно у дороги и заговорил о черноволосом мальчике. "У него на пальце твое кольцо", - сказал он, глядя на нее и смеясь.
   Она крепко прижала руку к боку и закрыла глаза. "Мне больно от восхождения", - сказала она.
   Нежность охватила Красавицу. Когда они снова пошли дальше, он пошел за ней, держа ее за спину и подталкивая вверх по холму. Желание дразнить ее по поводу черноволосого мальчика прошло, и ему хотелось ничего не говорить о кольце. Он вспомнил историю, которую черноволосый мальчик рассказал ему о том, как он завоевал женщину. "Скорее всего, это сплошная ложь", - подумал он.
   На гребне холма они остановились и отдохнули, прислонившись к потертой ограде у леса. Под ними в повозке с холма спустилась группа мужчин. Мужчины сидели на досках, положенных поперек фургона, и пели песню. Один из них стоял на сиденье рядом с водителем и размахивал бутылкой. Казалось, он произносил речь. Остальные кричали и хлопали в ладоши. Звуки доносились слабые и резкие, поднимаясь по холму.
   В лесу возле забора росла гнилая трава. Ястребы парили в небе над долиной внизу. Белка, бежавшая вдоль забора, остановилась и заговорила с ними. МакГрегор подумал, что у него никогда не было столь восхитительного компаньона. С этой женщиной у него возникло чувство полного, доброго товарищества и дружелюбия. Не зная, как это было сделано, он чувствовал некоторую гордость за это. "Не обращайте внимания на то, что я сказал о кольце, - настаивал он, - я всего лишь пытался вас подразнить".
   Женщина рядом с МакГрегором была дочерью гробовщика, который жил наверху над своим магазином рядом с пекарней. Он видел ее вечером, стоящую на лестнице у двери магазина. После истории, рассказанной ему черноволосым мальчиком, он почувствовал за нее неловкость. Пройдя мимо нее, стоящей на лестнице, он поспешно пошел вперед и заглянул в сточную канаву.
   Они спустились с холма и сели на бревно на склоне холма. После его визитов туда с Треснутым МакГрегором вокруг бревна выросла кучка старейшин, так что это место было закрыто и затенено, как комната. Женщина сняла шляпу и положила ее рядом с собой на бревно. Слабый румянец залил ее бледные щеки, а в глазах мелькнула вспышка гнева. "Он, наверное, солгал тебе обо мне", сказала она. "Я не давала ему носить это кольцо. Я не знаю, почему я дал это ему. Он хотел этого. Он просил меня об этом снова и снова. Он сказал, что хочет показать это своей матери. А теперь он показал это вам и, полагаю, наврал обо мне".
   Бо был раздосадован и пожалел, что не упомянул о кольце. Он чувствовал, что по этому поводу поднимается ненужная суета. Он не верил, что черноволосый мальчик солгал, но не считал, что это имеет значение.
   Он начал говорить о своем отце, хвастаясь им. Его ненависть к городу вспыхнула. "Они думали, что знают его там, - сказал он, - они смеялись над ним и называли его "треснувшим". Они считали его бегство в шахту просто безумной идеей, подобно тому, как лошадь врезается в горящую конюшню. Он был лучшим человеком в городе. Он был храбрее любого из них. Он вошел туда и умер, когда у него накопилось почти достаточно денег, чтобы купить здесь ферму. Он указал на долину.
   Бо начал рассказывать ей о посещениях холма со своим отцом и описал влияние этой сцены на него самого, когда он был ребенком. "Я думал, что это рай", - сказал он.
   Она положила руку ему на плечо и, казалось, успокаивала его, как заботливый конюх успокаивает возбудимую лошадь. "Не обращай на них внимания, - сказала она, - через некоторое время ты уйдешь и найдешь себе место в мире".
   Он задавался вопросом, откуда она это знает. Его охватило глубокое уважение к ней. "Она очень хочет об этом догадаться", - подумал он.
   Он начал говорить о себе, хвастаясь и выпячивая грудь. "Я хотел бы иметь возможность показать, на что я способен", заявил он. Мысль, которая была у него в голове в тот зимний день, когда дядя Чарли Уилер назвал его именем Бьюта, вернулась, и он ходил взад и вперед перед женщиной, делая гротескные движения руками, в то время как Растрескавшийся МакГрегор ходил взад и вперед перед ним. .
   - Вот что я тебе скажу, - начал он, и его голос был резким. Он забыл о присутствии женщины и наполовину забыл, что было у него на уме. Он пробормотал и посмотрел через плечо на склон холма, пытаясь подобрать слова. "Ох, к черту мужчин!" он взорвался. "Они скот, глупый скот". В его глазах вспыхнул огонь, а в голосе зазвучала уверенность. "Я бы хотел собрать их вместе, всех", - сказал он, - "Я бы хотел, чтобы они..." У него не хватило слов, и он снова сел на бревно рядом с женщиной. "Ну, я бы хотел отвести их к старой шахте и затолкать туда", - обиженно заключил он.
  
  
  
   На возвышении Бо и высокая женщина сидели и смотрели вниз, на долину. "Интересно, почему мы с мамой не идем туда", - сказал он. "Когда я это вижу, меня переполняет эта мысль. Я думаю, что хочу быть фермером и работать в поле. Вместо этого мы с мамой сидим и планируем город. Я собираюсь стать юристом. Это все, о чем мы говорим. Потом я прихожу сюда, и мне кажется, что это место для меня".
   Высокая женщина рассмеялась. "Я вижу, как ты возвращаешься ночью домой с поля", - сказала она. "Может быть, в тот белый дом с ветряной мельницей. Ты был бы большим мужчиной, и в твоих рыжих волосах была бы пыль, а на подбородке, возможно, росла бы рыжая борода. А из кухонной двери выходила женщина с ребенком на руках и стояла, опершись на забор, и ждала тебя. Когда ты подходил, она обнимала тебя за шею и целовала в губы. Борода щекотала ей щеку. Когда ты подрастешь, тебе следует отрастить бороду. У тебя такой большой рот.
   Странное новое чувство пронзило Бо. Он задавался вопросом, почему она сказала это, и ему хотелось взять ее за руку и поцеловать прямо здесь и сейчас. Он встал и посмотрел на солнце, садившееся за холм далеко на другом конце долины. "Нам лучше поладить", - сказал он.
   Женщина осталась сидеть на бревне. - Садись, - сказала она, - я тебе кое-что скажу - что-то, что тебе будет приятно услышать. Ты такой большой и красный, что соблазняешь девушку побеспокоить тебя. Но сначала скажи мне, почему ты идешь по улице, глядя в сточную канаву, когда я стою вечером на лестнице.
   Бо снова сел на бревно и задумался о том, что рассказал ему о ней черноволосый мальчик. - Тогда это была правда - что он сказал о тебе? он спросил.
   "Нет! Нет!" - вскричала она, вскакивая в свою очередь и начиная надевать шляпу. "Поехали".
   Бьют флегматично сидел на бревне. "Какой смысл беспокоить друг друга?" - сказал он. "Давай посидим здесь, пока солнце не зайдет. Мы сможем вернуться домой до наступления темноты.
   Они сели, и она начала говорить, хвастаясь собой, как он хвастался своим отцом.
   "Я слишком стара для этого мальчика", сказала она; "Я старше тебя на много лет. Я знаю, о чем говорят мальчики и что они говорят о женщинах. У меня все хорошо. Мне не с кем поговорить, кроме отца, а он весь вечер сидит, читает газету и засыпает в своем кресле. Если я позволяю мальчикам приходить и сидеть со мной вечером или стоять и разговаривать со мной на лестнице, это потому, что мне одиноко. В городе нет ни одного мужчины, за которого я бы вышла замуж, ни одного.
   Речь показалась Боу нестройной и резкой. Ему хотелось, чтобы его отец потирал руки и что-то бормотал, а не эта бледная женщина, которая его расстраивала, а потом говорила резко, как женщины у задних дверей в Коул-Крик. Он снова подумал, как и раньше, что предпочитает чернолицых шахтеров, пьяных и молчаливых, их бледным говорящим женам. Импульсивно он сказал ей это, произнеся это грубо, так, что было больно.
   Их общение было испорчено. Они встали и начали подниматься на холм, направляясь к дому. Она снова положила руку на бок, и снова ему захотелось положить ей руку на спину и подтолкнуть ее вверх по холму. Вместо этого он молча шел рядом с ней, снова ненавидя город.
   На полпути вниз по холму высокая женщина остановилась на обочине дороги. Наступала темнота, и зарево коксовых печей освещало небо. "Тот, кто живет здесь и никогда не спускается туда, может подумать, что это место довольно величественное и большое", - сказал он. Опять пришла ненависть. "Они могут подумать, что люди, живущие там, что-то знают, а не просто стадо скота".
   На лице высокой женщины появилась улыбка, и в ее глазах появился более мягкий взгляд. "Мы нападаем друг на друга, - сказала она, - мы не можем оставлять друг друга в покое. Мне бы хотелось, чтобы мы не ссорились. Мы могли бы стать друзьями, если бы попытались. В тебе что-то есть. Вы привлекаете женщин. Я слышал, как другие говорили это. Твой отец был таким. Большинство женщин здесь предпочли бы стать женой такого уродливого Треснувшего МакГрегора, чем остаться со своими мужьями. Я слышал, как моя мать говорила это отцу, когда они ссорились ночью в постели, а я лежал и слушал".
   Мальчика охватила мысль о том, что женщина так откровенно с ним разговаривает. Он посмотрел на нее и сказал то, что было у него на уме. "Мне не нравятся женщины, - сказал он, - но ты мне нравился, когда я видел тебя, стоящего на лестнице и думавшего, что ты поступаешь так, как тебе заблагорассудится. Я подумал, может быть, ты чего-то добился. Я не знаю, почему тебя должно волновать то, что я думаю. Я не знаю, почему женщину должно волновать то, что думает мужчина. Я думаю, ты и дальше будешь делать то, что хочешь, как мы с мамой, относительно того, что я работаю адвокатом.
   Он сидел на бревне у дороги недалеко от того места, где он встретил ее, и смотрел, как она спускалась с холма. "Я такой молодец, что так говорил с ней весь день", - подумал он, и гордость за свою растущую мужественность охватила его.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА III
  
   Т ОН ГОРОД ИЗ Коул-Крик был ужасен. Люди из процветающих городов Среднего Запада, из Огайо, Иллинойса и Айовы, направляясь на восток в Нью-Йорк или Филадельфию, смотрели из окон машин и, видя бедные домики, разбросанные по склону холма, думали о книгах, которые они читали. жизнь в лачугах старого мира. В вагонах-креслах мужчины и женщины откинулись назад и закрыли глаза. Они зевали и желали, чтобы путешествие подошло к концу. Если они вообще думали о городе, то мягко сожалели об этом и выдавали его за необходимость современной жизни.
   Дома на склоне холма и магазины на Мейн-стрит принадлежали горнодобывающей компании. В свою очередь горнодобывающая компания принадлежала чиновникам железной дороги. У управляющего шахтой был брат, который был начальником отдела. Это был менеджер шахты, который стоял у дверей шахты, когда Крэк МакГрегор пошел на смерть. Он жил в городе примерно в тридцати милях отсюда и ездил туда вечером на поезде. С ним пошли клерки и даже стенографистки из контор шахты. После пяти часов дня на улицах Коул-Крик уже не было видно белых воротничков.
   В городе мужчины жили как скоты. Оцепенев от тяжелого труда, они жадно пили в салуне на Мейн-стрит и шли домой, чтобы избить своих жен. Среди них продолжалось постоянное тихое бормотание. Они чувствовали несправедливость своей доли, но не могли ее логически высказать, а когда думали о людях, владевших рудником, то молча ругались, употребляя гнусные ругательства даже в мыслях. Время от времени вспыхивала забастовка, и Барни Баттерлипс, худощавый человечек с пробковой ногой, стоял на ящике и произносил речи о грядущем братстве людей. Однажды отряд кавалерии выгрузился из машин и с батареей маршировал по главной улице. Батарею составили несколько человек в коричневой форме. Они установили пистолет Гатлинга в конце улицы, и забастовка утихла.
   Итальянец, живший в доме на склоне холма, выращивал сад. Его дом был единственным красивым местом в долине. На тачке он привозил землю из леса на вершине холма, и в воскресенье его можно было видеть ходящим туда-сюда и весело насвистывающим. Зимой он сидел у себя дома и рисовал на листе бумаги. Весной он взял рисунок и посадил по нему свой сад, используя каждый дюйм своей земли. Когда началась забастовка, директор шахты посоветовал ему вернуться на работу или уйти из дома. Он подумал о саде и о проделанной работе и вернулся к своей повседневной работе в шахте. Пока он работал, шахтеры поднялись на холм и разрушили сад. На следующий день к бастующим горнякам присоединился и итальянец.
   В маленькой однокомнатной хижине на холме жила старушка. Она жила одна и была ужасно грязной. В ее доме были старые сломанные стулья и столы, разбросанные по всему городу и наваленные в таком изобилии, что она едва могла передвигаться. В теплые дни она сидела на солнце перед хижиной и жевала палочку, смоченную табаком. Шахтеры, поднимавшиеся на холм, сбрасывали куски хлеба и остатки мяса из ведер с обедом в ящик, прибитый к дереву у дороги. Их собрала и съела старуха. Когда в город пришли солдаты, она шла по улице и насмехалась над ними. "Красивые мальчики! Струпья! Чуваки! Продавцы галантереи! она кричала им вслед, проходя мимо хвостов их лошадей. Молодой человек в очках на носу, восседавший на серой лошади, обернулся и крикнул своим товарищам: "Оставьте ее в покое - это сама старая Мать Несчастье".
   Когда высокий рыжеволосый мальчик посмотрел на рабочих и старуху, шедшую за солдатами, он не сочувствовал им. Он ненавидел их. В каком-то смысле он сочувствовал солдатам. Его кровь взбудоражена при виде того, как они маршируют плечом к плечу. Он думал, что в рядах людей в форме, двигающихся бесшумно и быстро, царит порядок и порядочность, и ему почти хотелось, чтобы они разрушили город. Когда забастовщики разрушили сад итальянца, он был глубоко тронут и расхаживал взад и вперед по комнате перед матерью, заявляя о себе. "Я бы убил их, если бы это был мой сад", - сказал он. "Я бы не оставил ни одного из них в живых". В глубине души он, как Треснутый МакГрегор, питал ненависть к шахтерам и городу. "Это место, из которого нужно выбраться", - сказал он. "Если человеку здесь не нравится, пусть встанет и уйдет". Он вспомнил, как его отец работал и копил деньги на ферму в долине. "Они думали, что он сошел с ума, но он знал больше, чем они. Они не осмелились бы прикоснуться к саду, который он посадил".
   В сердце шахтёрского сына стали находить приют странные полуоформившиеся мысли. Вспоминая во сне по ночам движущиеся колонны людей в униформах, он вкладывал новый смысл в собранные в школе обрывки истории, и движения людей старой истории стали иметь для него значение. Летним днем, слоняясь перед городской гостиницей, под которой находился салон и бильярдная, где работал черноволосый мальчик, он услышал, как двое мужчин говорили о значении мужчин.
   Один из мужчин был странствующим окулистом, который раз в месяц приезжал в шахтерский городок, чтобы подгонять и продавать очки. Когда окулист продал несколько пар очков, он напился, иногда оставаясь пьяным по неделе. Когда он был пьян, он говорил по-французски и по-итальянски и иногда стоял в баре перед шахтерами, цитируя стихи Данте. Его одежда была засаленной от долгого ношения, а у него был огромный нос с красными и фиолетовыми жилками. Из-за его знания языков и цитирования стихов шахтеры считали окулиста бесконечно мудрым. Им казалось, что человек с таким умом должен обладать почти неземными знаниями о глазах и подборе очков, и они с гордостью носили дешевые, плохо сидящие вещи, которые он им навязывал.
   Время от времени, словно делая уступку своим посетителям, окулист проводил среди них вечер. Однажды, прочитав один из сонетов Шекспира, он положил руку на стойку и, осторожно покачиваясь вперед-назад, запел пьяным голосом балладу, начинающуюся со слов: "Арфа, однажды прошедшая через чертоги Тары, пролила душу музыки". После песни он опустил голову на стойку и заплакал, а шахтеры смотрели на него с сочувствием.
   Летним днем, когда Бьют МакГрегор слушал, окулист был занят жестокой ссорой с другим мужчиной, таким же пьяным, как и он сам. Вторым мужчиной был стройный и щеголеватый парень средних лет, который продавал обувь в одном из бюро по трудоустройству в Филадельфии. Он сидел в кресле, прислоненном к стене отеля, и пытался читать вслух книгу. Когда его изрядно пустили в длинный абзац, окулист прервал его. Шатаясь взад и вперед по узкой дощатой дорожке перед отелем, старый пьяница бредил и ругался. Он, казалось, был вне себя от гнева.
   "Мне надоела такая слюнявая философия", - заявил он. "Даже от прочтения у тебя текут слюнки изо рта. Вы не говорите слова резко, и их нельзя говорить резко. Я сам сильный человек".
   Широко раздвинув ноги и надув щеки, окулист бил его в грудь. Взмахом руки он отпустил человека в кресле.
   "Вы только слюнявите и издаете отвратительный шум", - заявил он. "Я знаю таких, как ты. Я плюю на тебя. Конгресс в Вашингтоне полон таких людей, как и Палата общин в Англии. Во Франции когда-то они были главными. Они управляли делами во Франции до тех пор, пока не появился такой человек, как я. Они затерялись в тени великого Наполеона".
   Окулист, словно выкинув из головы щеголеватого мужчину, повернулся к Боу. Он говорил по-французски, и мужчина в кресле погрузился в беспокойный сон. "Я как Наполеон", - заявил пьяница, снова переходя на английский. На его глазах начали появляться слёзы. "Я беру деньги этих шахтеров и ничего им не даю. Очки, которые я продаю их женам за пять долларов, обошлись мне всего в пятнадцать центов. Я еду по этим скотам, как Наполеон по Европе. Во мне был бы порядок и цель, если бы я не был дураком. Я подобен Наполеону в том, что испытываю крайнее презрение к мужчинам".
  
  
  
   Снова и снова слова пьяницы возвращались в сознание мальчика МакГрегора, влияя на его мысли. Не уловив ничего из философии, стоящей за словами этого человека, его воображение все же было тронуто рассказом пьяницы о великом французе, лепетавшим ему в уши, и это каким-то образом, казалось, давало понять его ненависть к неорганизованной неэффективности жизни вокруг него. .
  
  
  
   После того как Нэнси МакГрегор открыла пекарню, процветанию бизнеса помешала еще одна забастовка. И снова шахтеры лениво бродили по улицам. Они пришли в пекарню за хлебом и велели Нэнси списать на них долг. Красавчик МакГрегор был встревожен. Он видел, как деньги его отца тратились на муку, которая, испечённая в буханки, уходила из цеха под руки шахтёров, шаркающих на ходу. Однажды ночью мимо пекарни, шатаясь, прошел человек, чье имя появилось в их книгах, а за ним последовала длинная запись о заряженных буханках. МакГрегор пошел к матери и выразил протест. "У них есть деньги, чтобы напиться, - сказал он, - пусть платят за свои хлебы".
   Нэнси МакГрегор продолжала доверять шахтерам. Она подумала о женщинах и детях в домах на холме, и когда услышала о планах горнодобывающей компании выселить шахтеров из их домов, она вздрогнула. "Я была женой шахтера и буду держаться их", - думала она.
   Однажды в пекарню зашел директор шахты. Он наклонился над витриной и заговорил с Нэнси. Сын подошел и встал рядом с матерью, чтобы послушать. "Это нужно остановить", - говорил менеджер. "Я не допущу, чтобы ты губил себя из-за этого скота. Я хочу, чтобы вы закрыли это место, пока забастовка не закончится. Если ты не закроешь его, это сделаю я. Здание принадлежит нам. Они не оценили того, что сделал твой муж, и почему ты должна ради них губить себя?"
   Женщина посмотрела на него и ответила тихим голосом, полным решимости. "Они думали, что он сумасшедший, и так оно и было", - сказала она; - Но что сделало его таким - гнилые бревна в шахте, которые сломали и раздавили его. Вы, а не они, несете ответственность за моего человека и за то, кем он был".
   Красавчик МакГрегор прервал его. "Ну, я думаю, он прав", - заявил он, наклонившись над стойкой рядом с матерью и глядя ей в лицо. "Шахтеры не хотят лучшего для своих семей, они хотят больше денег, чтобы напиться. Мы закроем здесь двери. Мы больше не будем вкладывать деньги в хлеб, который пойдет им в глотку. Они ненавидели отца, и он ненавидел их, и теперь я тоже их ненавижу".
   Бот обошел стойку и вместе с управляющим шахтой направился к двери. Он запер ее и положил ключ в карман. Затем он прошел в заднюю часть пекарни, где его мать сидела на коробке и плакала. "Пришло время мужчине взять на себя управление здесь", - сказал он.
   Нэнси МакГрегор и ее сын сидели в пекарне и смотрели друг на друга. Шахтеры прошли по улице, дернули дверь и ворча ушли. Слухи передавались из уст в уста по склону холма. "Управляющий шахтой закрыл магазин Нэнси МакГрегор", - сказали женщины, перегнувшись через забор. Дети, развалившиеся на этажах домов, подняли головы и завыли. Их жизнь представляла собой череду новых ужасов. Когда прошел день, когда новый ужас не потряс их, они счастливые легли спать. Когда шахтер и его женщина стояли у двери и тихо разговаривали, они плакали, ожидая, что их уложат спать голодными. Когда за дверью не продолжился осторожный разговор, шахтер пришел домой пьяный и избил мать, а дети лежали на кроватях вдоль стены, дрожа от страха.
   Поздно вечером группа шахтеров подошла к двери пекарни и начала бить кулаками. "Откройте здесь!" кричали они. Бо вышел из комнаты над пекарней и остановился в пустой лавке. Его мать сидела в кресле в своей комнате и дрожала. Он подошел к двери и, отперев ее, вышел. Шахтеры стояли группами на деревянном тротуаре и в грязи дороги. Среди них стояла старая старуха, которая шла рядом с лошадьми и кричала на солдат. Подошел шахтер с черной бородой и встал перед мальчиком. Помахав рукой толпе, он сказал: "Мы пришли открыть пекарню. У некоторых из нас в плитах нет духовки. Вы дадите нам ключ, и мы откроем это место. Мы взломаем дверь, если ты не хочешь этого делать. Компания не может винить вас, если мы сделаем это силой. Вы можете вести учет того, что мы берем. Потом, когда забастовка будет урегулирована, мы заплатим вам".
   Пламя ударило в глаза мальчика. Он спустился по ступенькам и остановился среди шахтеров. Засунув руки в карманы, он всмотрелся в их лица. Когда он заговорил, его голос разнесся по улице: "Ты издевался над моим отцом, Краком МакГрегором, когда он пошел ради тебя в шахту. Вы смеялись над ним, потому что он экономил свои деньги и не тратил их на покупку вам выпивки. Теперь вы приходите сюда за хлебом, купленным на его деньги, и не платите. Потом ты напиваешься и, шатаясь, проходишь мимо этой самой двери. Теперь позвольте мне сказать вам кое-что". Он вскинул руки вверх и закричал. "Управляющий шахты не закрывал это место. Я закрыл его. Вы издевались над Треснувшим МакГрегором, который был лучшим человеком, чем любой из вас. Ты повеселился со мной - посмеялся надо мной. Теперь я смеюсь над тобой. Он взбежал по ступенькам и, отперев дверь, встал в дверном проеме. "Заплатите деньги, которые вы должны этой пекарне, и здесь будет продаваться хлеб", - крикнул он, вошел и запер дверь.
   Шахтеры пошли по улице. Мальчик стоял в пекарне, его руки дрожали. "Я им кое-что сказал, - думал он, - я показал им, что они не смогут меня дурачить". Он поднялся по лестнице в комнаты наверху. У окна его мать сидела, обхватив голову руками, и смотрела на улицу. Он сел в кресло и обдумал ситуацию. "Они вернутся сюда и разрушят это место, как они разрушили тот сад", - сказал он.
   На следующий вечер Бо сидел в темноте на ступеньках перед пекарней. В руках он держал молоток. Тупая ненависть к городу и шахтерам горела в его мозгу. "Я устрою жару некоторым из них, если они придут сюда", - подумал он. Он надеялся, что они придут. Когда он взглянул на молоток в своей руке, ему на ум пришла фраза из уст пьяного старого окулиста, лепетавшего Наполеона. Он начал думать, что и он должен быть похож на ту фигуру, о которой говорил пьяница. Он вспомнил историю, рассказанную окулистом, о драке на улицах европейского города, что-то бормотал и размахивал молотком. Наверху у окна сидела его мать, обхватив голову руками. Из салуна, расположенного дальше по улице, на мокрый тротуар светился свет. Высокая бледная женщина, которая пошла с ним на возвышенность, возвышавшуюся над долиной, спустилась по лестнице над лавкой гробовщика. Она бежала по тротуару. На голове у нее была шаль, и на бегу она сжимала ее рукой. Другую руку она прижала к боку.
   Когда женщины подошли к мальчику, который молча сидел перед пекарней, она положила руки ему на плечи и умоляла его. - Уходи, - сказала она. - Бери свою маму и приходи к нам. Они собираются разбить тебя здесь. Ты пострадаешь".
   Бью встал и оттолкнул ее. Ее приезд придал ему новую смелость. Его сердце подпрыгнуло при мысли о ее интересе к нему, и ему захотелось, чтобы пришли шахтеры, чтобы он мог сразиться с ними раньше нее. "Хотел бы я жить среди таких порядочных людей, как она", - думал он.
   Поезд остановился на станции дальше по улице. Послышался топот людей и быстрые резкие команды. Из салона на тротуар хлынул поток мужчин. По улице шла шеренга солдат с оружием на плечах. Боут снова был в восторге от вида обученных санитаров, идущих плечом к плечу. В присутствии этих людей неорганизованные шахтеры казались прискорбно слабыми и незначительными. Девушка накинула на голову шаль, побежала по улице и скрылась на лестнице. Мальчик отпер дверь, поднялся наверх и лег спать.
   После забастовки Нэнси МакГрегор, у которой не было ничего, кроме неоплаченных счетов, не смогла открыть пекарню. С мельницы пришел маленький человек с седыми усами, жевавший табак, взял неиспользованную муку и увез ее. Мальчик и его мать продолжали жить над складом пекарни. Утром она снова пошла мыть окна и мыть полы в офисах шахты, а ее рыжеволосый сын стоял на улице или сидел в бильярдной и разговаривал с черноволосым мальчиком. "На следующей неделе я поеду в город и начну что-то делать из себя", - сказал он. Когда пришло время уходить, он ждал и бездельничал на улице. Однажды, когда шахтер издевался над ним за безделье, он сбил его в канаву. Шахтеры, ненавидевшие его за речь на ступеньках, восхищались его силой и грубой храбростью.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА IV
  
   я Н А ПОДВАЛ - НРАВИТСЯ В доме, вбитом как кол в склон холма над Коул-Крик, жила Кейт Хартнет со своим сыном Майком. Ее мужчина погиб вместе с остальными во время пожара в шахте. Ее сын, такой как Бьют МакГрегор, не работал на шахте. Он спешил через Мейн-стрит или полубежал между деревьями на холмах. Шахтеры, увидев его спешащим с бледным напряженным лицом, покачали головами. "Он сломан", - сказали они. - Он еще кого-нибудь обидит.
   Бо увидел, как Майк суетится по улицам. Однажды встретив его в сосновом лесу над городом, он пошел с ним и попытался разговорить его. В карманах Майк носил книги и брошюры. Он расставлял ловушки в лесу и приносил домой кроликов и белок. Он собирал коллекции птичьих яиц, которые продавал женщинам в поездах, останавливавшихся в Коул-Крик, а когда ловил птиц, набивал их, вставлял им в глазницы бусинки и тоже продавал. Он провозгласил себя анархистом и, как Крашеный МакГрегор, что-то бормотал про себя, спеша вперед.
   Однажды Бо наткнулся на Майка Хартнета, читающего книгу, сидящего на бревне с видом на город. Шок пробежал у МакГрегора, когда он посмотрел через плечо мужчины и увидел, какую книгу тот читает. "Странно, - подумал он, - что этот парень придерживается той же книги, которой толстый старый Уикс зарабатывает себе на жизнь".
   Бо сидел на бревне рядом с Хартнетом и наблюдал за ним. Читающий мужчина поднял голову и нервно кивнул, а затем скользнул вдоль бревна к дальнему концу. Бьют рассмеялся. Он посмотрел на город, а затем на испуганного нервного человека, читающего книгу на бревне. К нему пришло вдохновение.
   "Если бы у тебя была власть, Майк, что бы ты сделал с Коул-Крик?" он спросил.
   Нервный человек подпрыгнул, и на его глазах выступили слезы. Он встал перед бревном и раскинул руки. "Я бы пошел среди людей, подобных Христу", - воскликнул он, повысив голос, как будто обращаясь к аудитории. "Бедный и скромный, я бы пошел учить их любви". Раскинув руки, словно произнося благословение, он крикнул: "О, жители Коул-Крика, я хотел бы научить вас любви и уничтожению зла".
   Боут вскочил с бревна и зашагал перед дрожащей фигурой. Он был странно тронут. Схватив человека, он толкнул его обратно на бревно. Его собственный голос прокатился по склону холма в оглушительном смехе. "Жители Коул-Крика, - крикнул он, подражая серьезности Хартнета, - прислушайтесь к голосу МакГрегора. Я тебя ненавижу. Я ненавижу тебя, потому что ты насмехался над моим отцом и надо мной, а также за то, что ты обманул мою мать, Нэнси МакГрегор. Я ненавижу тебя, потому что ты слаб и неорганизован, как скот. Я хотел бы прийти к вам, обучая силе. Я хотел бы убить вас одного за другим, не оружием, а голыми кулаками. Если они заставили вас работать, как крыс, зарытых в норе, они правы. Это право человека делать то, что он может. Вставай и сражайся. Сражайся, и я перейду на другую сторону, и ты сможешь сразиться со мной. Я помогу загнать вас обратно в ваши норы.
   Бо замолчал и, перепрыгивая через бревна, побежал по дороге. У первого шахтерского дома он остановился и неловко рассмеялся. "Я тоже надломлен, - думал он, - крича в пустоту на склоне холма". Он продолжал в задумчивом настроении, задаваясь вопросом, какая сила овладела им. "Мне бы хотелось боя - борьбы вопреки всему", - думал он. "Я буду мутить, когда стану адвокатом в городе".
   Майк Хартнет побежал по дороге вслед за МакГрегором. - Не говори, - умолял он, дрожа. "Не рассказывайте обо мне в городе. Они будут смеяться и обзывать меня. Я хочу, чтобы меня оставили в покое".
   Бо отряхнулся от удерживающей его руки и пошел вниз по холму. Когда он скрылся из поля зрения Хартнета, он сел на землю. Целый час он смотрел на город в долине и думал о себе. Он наполовину гордился, наполовину стыдился того, что произошло.
  
  
  
   В голубых глазах МакГрегора быстро и внезапно вспыхнул гнев. Он шел по улицам Коул-Крик, раскачиваясь, его огромное тело внушало страх. Его мать посерьезнела и молчала, работая в конторах шахт. Она снова имела привычку молчать у себя дома и смотрела на сына, наполовину опасаясь его. Весь день она работала в шахте, а вечером молча сидела в кресле на крыльце перед своим домом и смотрела на Мейн-стрит.
   Красавчик МакГрегор ничего не сделал. Он сидел в темной маленькой бильярдной и разговаривал с черноволосым мальчиком или гулял по холмам, размахивая палкой в руке и думая о городе, в который он сейчас отправится, чтобы начать свою карьеру. Когда он шел по улице, женщины останавливались, чтобы посмотреть на него, думая о красоте и силе его взрослеющего тела. Шахтеры молча прошли мимо него, ненавидя его и опасаясь его гнева. Гуляя среди холмов, он много думал о себе. "Я способен на все, - думал он, поднимая голову и глядя на высокие холмы, - интересно, почему я остаюсь здесь".
   Когда ему было восемнадцать, мать Бо заболела. Весь день она лежала на спине в постели в комнате над пустой пекарней. Бо вырвался из оцепенения наяву и отправился искать работу. Он не чувствовал себя ленивым. Он ждал. Теперь он встряхнулся. "Я не пойду в шахты, - сказал он, - ничто меня туда не приведет".
   Он устроился на работу в ливрейную конюшню, чистил и кормил лошадей. Его мать встала с постели и снова пошла в офис шахты. Приступив к работе, Бо остался, думая, что это всего лишь промежуточная станция на пути к тому положению, которого он однажды достигнет в городе.
   В конюшне работали два мальчика, сыновья угольщиков. Они возили путешествующих людей из поездов в фермерские поселки в долинах среди холмов, а вечером с Красавчиком МакГрегором сидели на скамейке перед сараем и кричали на людей, проходящих мимо конюшни вверх по холму.
   Ливрейная конюшня в Коул-Крик принадлежала горбуну по имени Веллер, который жил в городе и по ночам уходил домой. Днем он сидел на конюшне и разговаривал с рыжеволосым МакГрегором. "Ты большой зверь", - сказал он, смеясь. "Вы говорите о том, чтобы уехать в город и сделать что-то из себя, и все равно остаетесь здесь, ничего не делая. Вы хотите перестать говорить о том, что вы юрист, и стать боксером-призером. Право - это место для мозгов, а не для мускулов". Он прошел через конюшню, склонив голову набок и глядя на здоровяка, чистившего лошадей. МакГрегор посмотрел на него и ухмыльнулся. - Я покажу тебе, - сказал он.
   Горбун был доволен, когда расхаживал перед МакГрегором. Он слышал, как люди говорили о силе и злобном характере его конюха, и ему нравилось, что такой свирепый человек чистит лошадей. Ночью в городе он сидел под лампой с женой и хвастался. "Я заставляю его ходить", - сказал он.
   В конюшне горбун преследовал МакГрегора. - И еще кое-что, - сказал он, засунув руки в карманы и приподнявшись на цыпочки. - Ты присмотри за дочерью этого гробовщика. Она хочет тебя. Если она тебя достанет, для тебя не будет юридического факультета, а будет место в шахтах. Ты оставишь ее в покое и начнешь заботиться о своей матери.
   Бо продолжал чистить лошадей и думать о том, что сказал горбун. Он думал, что в этом есть смысл. Еще он боялся высокой бледной девушки. Иногда, когда он смотрел на нее, его пронзала боль, и его охватывала смесь страха и желания. Он ушел от этого и стал свободным, как он освободился от жизни во тьме шахты. "У него есть своего рода талант держаться подальше от вещей, которые ему не нравятся", - сказал ливрейщик, разговаривая с дядей Чарли Уилером на солнце перед дверью почтового отделения.
   Однажды днем два мальчика, которые работали в конюшне с МакГрегором, напоили его. Это дело было грубой шуткой, тщательно спланированной. Горбун пробыл в городе целый день, и никто из путешествующих не выходил из поезда, чтобы ехать через холмы. Днем сено, привезенное из-за холма из плодородной долины, складывали на чердак сарая, и между грузами МакГрегор и два мальчика сидели на скамейке у двери конюшни. Два мальчика пошли в салон и принесли пиво, заплатив за него из фонда, предназначенного для этой цели. Фонд стал результатом системы, разработанной двумя драйверами. Когда пассажир в конце дня езды дал одному из них монету, он положил ее в общий фонд. Когда фонд увеличился до определенного размера, они вдвоем пошли в салон и стояли перед баром, выпивая, пока он не был израсходован, а затем вернулись, чтобы отоспаться на сене в сарае. После удачной недели горбун время от времени давал им доллар в фонд.
   Из пива МакГрегор выпил только один пенящийся стакан. За все время своего безделья в Коул-Крике он никогда раньше не пробовал пива, и оно было у него во рту крепким и горьким. Он вскинул голову, сглотнул, затем повернулся и пошел к задней части конюшни, чтобы скрыть слезы, которые от вкуса этого напитка выступили у него на глазах.
   Оба водителя сидели на скамейке и смеялись. Напиток, который они дали Боту, оказался ужасной кашей, которую по их предложению состряпал смеющийся бармен. "Мы напоим здоровяка и услышим его рев", - сказал бармен.
   Когда он шел к задней части конюшни, Бота охватила судорожная тошнота. Он споткнулся и упал вперед, порезав лицо об пол. Затем он перевернулся на спину и застонал, и по его щеке потекла струйка крови.
   Оба мальчика вскочили со скамейки и побежали к нему. Они стояли, глядя на его бледные губы. Их охватил страх. Они попытались поднять его, но он выпал из их рук и снова лежал на полу конюшни, белый и неподвижный. В испуге они выбежали из конюшни через Мейн-стрит. "Нам нужно вызвать врача, - говорили они, спеша, - он очень болен, этот парень".
   В дверях, ведущих в комнаты над лавкой гробовщика, стояла высокая бледная девушка. Один из бегущих мальчишек остановился и обратился к ней: "Твоя рыжая, - кричал он, - слепо пьяная лежит на полу конюшни. Он порезал голову и истекает кровью".
   Высокая девушка побежала по улице к офису шахты. Вместе с Нэнси МакГрегор она поспешила в конюшню. Владельцы магазинов на Мейн-стрит выглянули из дверей и увидели двух бледных женщин с застывшими лицами, которые несли огромную фигуру Красавицы МакГрегора по улице и вошли в дверь пекарни.
  
  
  
   В восемь часов вечера Красавчик МакГрегор, все еще трясущийся на ногах и с бледным лицом, сел в пассажирский поезд и исчез из жизни Коул-Крик. На сиденье рядом с ним лежала сумка со всей его одеждой. В его кармане лежал билет до Чикаго и восемьдесят пять долларов - последние сбережения Треснутого МакГрегора. Он посмотрел из окна машины на маленькую, худую и измученную женщину, одиноко стоящую на платформе вокзала, и его охватила огромная волна гнева. - Я им покажу, - пробормотал он. Женщина посмотрела на него и заставила себя улыбнуться. Поезд начал двигаться на запад. Бо смотрел на свою мать, на пустынные улицы Коул-Крик, опустил голову на руки и сидел в переполненной машине, прежде чем зияющие люди заплакали от радости, что он увидел последние дни молодости. Он оглянулся на Коул-Крик, полный ненависти. Подобно Нерону, он мог бы пожелать, чтобы у всех жителей города была только одна голова, чтобы он мог отсечь ее взмахом меча или сбросить в канаву одним размахивающим ударом.
   OceanofPDF.com
   КНИГА II
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА I
  
   Я Т БЫЛ ПОЗДНО летом 1893 года, когда МакГрегор приехал в Чикаго, это было трудное время для мальчика или мужчины в этом городе. Большая выставка прошлого года привлекла в город множество тысяч беспокойных рабочих, и его видные горожане, которые требовали выставки и громко говорили о грядущем великом росте, не знали, что делать с ростом. теперь, когда оно пришло. Депрессия, последовавшая за великим шоу, и финансовая паника, охватившая страну в тот год, заставили тысячи голодных мужчин тупо ждать на скамейках в парке, изучая рекламные объявления в ежедневных газетах и бессмысленно глядя на озеро или озеро. заставляли их бесцельно бродить по улицам, наполненные дурными предчувствиями.
   Во времена изобилия такой великий американский город, как Чикаго, продолжает показывать миру более или менее веселое лицо, в то время как в укромных уголках переулков и переулков бедность и нищета сидят, сгорбившись, в маленьких вонючих комнатах, порождая порок. Во времена депрессии эти существа выползают вперед, и к ним присоединяются тысячи безработных, которые долгими ночами бродят по улицам или спят на скамейках в парках. В переулках от Мэдисон-стрит в Вест-Сайде и Стейт-стрит в Саут-Сайде нетерпеливые женщины, движимые нуждой, продавали свои тела прохожим за двадцать пять центов. Объявление в газетах об одной незаполненной вакансии заставило тысячу мужчин перекрыть улицы при дневном свете перед воротами фабрики. В толпе мужчины ругались и избивали друг друга. Доведенные до отчаяния рабочие вышли на тихие улицы, а граждане, сбивая с толку, забрали у них деньги и часы и, дрожа, побежали в темноту. Девушку с Двадцать четвертой улицы избили ногой и швырнули в канаву, потому что, когда на нее напали воры, в ее кошельке было всего лишь тридцать пять центов. Профессор Чикагского университета, обращаясь к своим слушателям, сказал, что, взглянув на голодные искаженные лица пятисот человек, претендующих на должность посудомойщика в дешевом ресторане, он готов объявить все претензии на социальное развитие в Америке вымыслом мозги оптимистичных дураков. Высокий неуклюжий мужчина, идущий по Стейт-стрит, бросил камень в окно магазина. Полицейский протолкнул его сквозь толпу. "За это вы получите тюремный срок", - сказал он.
   "Ты дурак, это то, чего я хочу. Я хочу, чтобы собственность, которая не даст мне работы, кормила меня", - сказал высокий худощавый мужчина, который, воспитанный в более чистой и здоровой нищете приграничья, мог бы стать Линкольном, страдающим за человечество.
   В этот водоворот страданий и мрачной отчаянной нужды вошел Красавчик МакГрегор из Коул-Крик - огромный, без изящества тела, ленивый ум, неподготовленный, необразованный, ненавидящий мир. За два дня на глазах у этой голодной марширующей армии он завоевал три награды, три места, где человек, работая весь день, мог получить одежду, которую можно было бы носить на спине, и еду, которую можно было бы положить в желудок.
   В каком-то смысле МакГрегор уже почувствовал нечто, осознание чего во многом поможет любому человеку стать сильной фигурой в мире. Его нельзя было запугивать словами. Ораторы могли бы целый день проповедовать ему о прогрессе человечества в Америке, развевались бы флаги, а газеты могли бы внушать ему в голову чудеса его страны. Он бы только покачал своей большой головой. Он еще не знал всей истории того, как люди, вышедшие из Европы и получившие миллионы квадратных миль черных плодородных земель и лесов, потерпели неудачу в вызове, брошенном им судьбой, и произвели из величественного порядка природы только отвратительное расстройство человека. МакГрегор не знал всей полноты трагической истории своей расы. Он знал только, что люди, которых он видел, были по большей части пигмеями. В поезде, идущем в Чикаго, с ним произошла перемена. Ненависть к Коул-Крик, которая горела в нем, подожгла что-то еще. Он сидел, глядя в окно машины на станции, проезжавшие мимо ночью и на следующий день на кукурузные поля Индианы, и строил планы. В Чикаго он собирался что-то сделать. Выходец из общества, где ни один человек не поднялся выше состояния молчаливого грубого труда, он намеревался выйти на свет власти. Полный ненависти и презрения к человечеству, он имел в виду, что человечество должно служить ему. Выросший среди мужчин, которые были всего лишь мужчинами, он намеревался стать хозяином.
   И его оборудование было лучше, чем он думал. В беспорядочном, случайном мире ненависть является таким же эффективным импульсом, который ведет людей вперед к успеху, как любовь и большие надежды. Это древнейший импульс, спящий в сердце человека со времен Каина. В каком-то смысле это звучит правдоподобно и сильно над отвратительным хаосом современной жизни. Внушая страх, оно узурпирует власть.
   МакГрегор не боялся. Он еще не встретил своего хозяина и с презрением смотрел на мужчин и женщин, которых знал. Сам того не зная, у него был, помимо огромного, твердого, как непреклонный, тела, ясный и ясный мозг. Тот факт, что он ненавидел Коул-Крик и считал его ужасным, доказывал его проницательность. Это было ужасно. Вполне возможно, что Чикаго дрожал, а богачи, прогуливающиеся вечером по Мичиганскому бульвару, испуганно оглядывались по сторонам, когда этот огромный рыжий парень, несущий дешевую сумочку и глядя голубыми глазами на беспокойно движущиеся толпы людей, впервые шел по его улицы. В самом его теле была возможность чего-то, удара, потрясения, толчка тощей души силы в желеобразную плоть слабости.
   В мире мужчин нет ничего более редкого, чем знание людей. Сам Христос застал торговцев, продающих свой товар, даже на полу храма, и в своей наивной юности разгневался и прогнал их через дверь, как мух. А история, в свою очередь, представила его человеком мира, так что после этих столетий храмы снова поддерживаются торговлей товарами, и его прекрасный мальчишеский гнев забыт. Во Франции, после великой революции и лепета множества голосов, говорящих о братстве людей, нужен был лишь невысокий и очень решительный человек с инстинктивным знанием барабанов, пушек и волнующих слов, чтобы отправить тех же самых болтунов с криками на открытое пространство. спотыкаясь по канавам и бросаясь с головой в объятия смерти. В интересах того, кто совсем не верил в братство людей, те, кто плакал при упоминании слова "братство", умерли, сражаясь с братьями.
   В сердце каждого человека дремлет любовь к порядку. Как добиться порядка из нашей странной мешанины форм, из демократий и монархий, мечтаний и стремлений - это загадка Вселенной и то, что у художника называется страстью к форме и чему он тоже будет смеяться в лицо. смерть есть у всех людей. Осознав этот факт, Цезарь, Александр, Наполеон и наш Грант сделали героями самых тупых людей, которые ходят, а не человека из всех тысяч, которые шли с Шерманом к морю, но прожили остаток своей жизни с чем-то более сладким и храбрым. и лучший сон в его душе, чем когда-либо будет создан реформатором, ругающим братство из мыльницы. Долгий марш, жжение в горле и жгучая пыль в ноздрях, прикосновение плеча к плечу, быстрая связь общей, неоспоримой, инстинктивной страсти, вспыхивающей в оргазме битвы, забвение слов и совершение дела, будь то победа в битвах или разрушение уродства, страстное объединение людей для совершения свершений - вот признаки, если они когда-нибудь пробудятся в нашей стране, по которым вы можете знать, что пришли ко дням создания Мужчины.
   В Чикаго в 1893 году и у мужчин, бесцельно бродивших в поисках работы по улицам Чикаго в тот год, не было ни одного из этих признаков. Подобно шахтерскому городку, из которого приехал Бьют МакГрегор, город лежал перед ним раскинувшийся и неэффективный, безвкусное, беспорядочное жилище для миллионов людей, построенное не для создания людей, а для создания миллионов горсткой странных упаковщиков мяса. и торговцы галантерейными товарами.
   Слегка подняв свои могучие плечи, МакГрегор почувствовал эти вещи, хотя он не мог выразить свое чувство, и ненависть и презрение к людям, рожденные в его юности в шахтерском городке, были вновь разожжены видом горожан, бродящих в страхе и растерянно бродили по улицам своего города.
   Ничего не зная об обычаях безработных, МакГрегор не ходил по улицам в поисках табличек с надписью "Требуются мужчины". Он не сидел на скамейках в парке, изучая объявления о вакансиях, объявления о вакансиях, которые так часто оказывались лишь приманкой, которую учтивые люди расставляли вверх по грязным лестницам, чтобы выудить последние несколько пенни из карманов нуждающихся. Идя по улице, он просунул свое огромное тело в дверные проемы, ведущие в конторы заводов. Когда какой-то дерзкий молодой человек попытался остановить его, он не произнес ни слова, а угрожающе отдернул кулак и, сердито, вошел. Молодые люди у дверей фабрик посмотрели на его голубые глаза и пропустили его беспрепятственно.
   Днем первого дня поисков Бо получил место на яблочном складе на Норт-Сайде, третье место, предложенное ему в течение дня, и то, которое он принял. Шанс пришел к нему благодаря демонстрации силы. Двое мужчин, старых и согбенных, изо всех сил пытались донести бочку с яблоками с тротуара до платформы, которая тянулась по пояс вдоль фасада склада. Бочка выкатилась на тротуар из стоявшего в канаве грузовика. Водитель грузовика стоял, уперев руки в бока, и смеялся. На платформе стоял немец со светлыми волосами и ругался на ломаном английском. МакГрегор стоял на тротуаре и смотрел на двух мужчин, которые боролись с бочкой. В глазах его светилось чувство безмерного презрения к их слабости. Оттолкнув их, он схватил бочку и сильным рывком бросил ее на платформу и понес через открытую дверь в приемное помещение склада. Двое рабочих стояли на тротуаре и застенчиво улыбались. На другой стороне улицы группа городских пожарных, отдыхавших на солнце перед машинным отделением, хлопала в ладоши. Водитель грузовика повернулся и приготовился направить еще одну бочку по доске, идущей от грузовика через тротуар к складской платформе. Из окна в верхней части склада высунулась седая голова и резкий голос позвал высокого немца. "Эй, Фрэнк, найми этого хаски, и пусть шестеро мертвецов, что у тебя здесь есть, отправятся домой".
   МакГрегор вскочил на платформу и вошел в дверь склада. Немец последовал за ним, оценивая размеры рыжеволосого великана с каким-то неодобрением. Его взгляд словно говорил: "Мне нравятся сильные парни, но ты слишком силен". Он воспринял замешательство двух слабых рабочих на тротуаре как своего рода размышление о себе. Двое мужчин стояли в приемной и смотрели друг на друга. Прохожий мог подумать, что они готовятся к бою.
   И тут с верхней части склада медленно спустился грузовой лифт, и из него выскочил невысокий седой мужчина с армовой палкой в руке. У него был острый беспокойный взгляд и короткая короткая седая борода. Ударившись об пол, он начал говорить. "Мы платим здесь два доллара за девять часов работы - начинаем в семь, заканчиваем в пять. Ты придешь?" Не дожидаясь ответа, он обратился к немцу. "Скажи этим двум старым "болванам", чтобы они не торопились и убирались отсюда", - сказал он, снова повернувшись и выжидающе глядя на МакГрегора.
   МакГрегору понравился быстрый человечек, и он ухмыльнулся, одобряя его решительность. Он кивнул в знак согласия на предложение и, глядя на немца, рассмеялся. Маленький человечек исчез через дверь, ведущую в офис, а МакГрегор вышел на улицу. На углу он повернулся и увидел немца, стоящего на платформе перед складом и смотрящего ему вслед. "Он задается вопросом, сможет ли он меня выпороть", - подумал МакГрегор.
  
  
  
   На яблочном складе МакГрегор проработал три года, дослужившись на втором году до мастера и заменив высокого немца. Немец ожидал неприятностей с МакГрегором и был полон решимости быстро с ним расправиться. Он был оскорблен действиями седовласого суперинтенданта, нанявшего этого человека, и чувствовал, что его прерогатива была проигнорирована. Весь день он следил глазами за МакГрегором, пытаясь посчитать силу и смелость в огромном теле. Он знал, что по улицам ходят сотни голодных мужчин, и в конце концов решил, что если не дух человека, то необходимость работы сделает его покорным. На второй неделе он подверг испытанию вопрос, который горел у него в голове. Он последовал за МакГрегором в тускло освещенную верхнюю комнату, где бочки с яблоками, сложенные до потолка, оставляли лишь узкие проходы. Стоя в полутьме, он крикнул, обзывая матерным именем человека, который работал среди яблочных бочек: "Я не позволю тебе там слоняться, рыжий ублюдок", - кричал он.
   МакГрегор ничего не сказал. Он не обиделся на гнусность имени, которым его назвал немец, и воспринял его лишь как вызов, которого он ждал и который намеревался принять. С мрачной улыбкой на губах он подошел к немцу и, когда между ними осталась только одна бочка из-под яблок, протянул руку и потащил фыркающегося и ругающегося бригадира по коридору к окну в конце комнаты. У окна он остановился и, прижав руку к горлу борющегося человека, начал душить его, заставляя подчиниться. Удары пришлись по лицу и телу. Ужасно сопротивляясь, немец с отчаянной энергией бил МакГрегора по ногам. Хотя в ушах у него звенело от ударов молота по шее и щекам, МакГрегор молчал под бурей. Его голубые глаза блестели ненавистью, а мускулы его огромных рук танцевали в свете из окна. Глядя в выпученные глаза извивающегося немца, он подумал о толстом преподобном Майноте Уиксе из Коул-Крик и еще сильнее подергивал плоть между пальцами. Когда человек, стоявший у стены, подал жест подчинения, он отступил назад и отпустил хватку. Немец упал на пол. Стоя над ним, МакГрегор поставил свой ультиматум. "Если вы сообщите об этом или попытаетесь меня уволить, я убью вас на месте", - сказал он. "Я собираюсь оставаться здесь на этой работе до тех пор, пока не соберусь ее оставить. Вы можете говорить мне, что и как делать, но когда вы снова заговорите со мной, скажите "МакГрегор" - мистер МакГрегор, это мое имя".
   Немец поднялся на ноги и пошел по проходу между рядами сложенных бочек. По пути он помогал себе руками. МакГрегор вернулся к работе. После отступления немца он крикнул: "Найди новое место, когда сможешь по-голландски, я отниму у тебя эту работу, когда буду к ней готов".
   В тот вечер, когда МакГрегор шел к машине, он увидел маленького седовласого суперинтенданта, ожидавшего его перед салуном. Мужчина сделал знак, и МакГрегор подошел и встал рядом с ним. Они вместе вошли в салон, остановились, прислонившись к стойке, и посмотрели друг на друга. На губах маленького человека заиграла улыбка. - Что ты делал с Фрэнком? он спросил.
   МакГрегор повернулся к стоявшему перед ним бармену. Он думал, что суперинтендант намеревался попытаться оказать ему покровительство, угостив его выпивкой, и эта мысль ему не понравилась. "Что вы будете иметь? Я возьму себе сигару, - быстро сказал он, разрушив план суперинтенданта тем, что заговорил первым. Когда бармен принес сигары, МакГрегор заплатил за них и вышел за дверь. Он чувствовал себя человеком, играющим в игру. "Если Фрэнк хотел заставить меня подчиниться, этот человек тоже что-то значит".
   На тротуаре перед салуном МакГрегор остановился. - Послушайте, - сказал он, повернувшись лицом к суперинтенданту, - мне нужен дом Фрэнка. Я собираюсь изучить бизнес так быстро, как только смогу. Я не позволю вам уволить его. Когда я буду готовиться к этому месту, его там не будет".
   В глазах маленького человека сверкнул свет. Он держал сигару, за которую заплатил МакГрегор, так, словно собирался выбросить ее на улицу. "Как ты думаешь, как далеко ты сможешь зайти со своими большими кулаками?" - спросил он, повышая голос.
   МакГрегор улыбнулся. Он думал, что заслужил еще одну победу, и, закурив сигару, поднес горящую спичку перед человечком. "Мозги призваны помогать кулакам, - сказал он, - у меня есть и то, и другое".
   Управляющий посмотрел на горящую спичку и на сигару между пальцами. "Если я этого не сделаю, что ты применишь против меня?" он спросил.
   МакГрегор выбросил спичку на улицу. "Ой! не спрашивай, - сказал он, протягивая еще одну спичку.
   МакГрегор и суперинтендант шли по улице. "Я бы хотел тебя уволить, но не буду. Когда-нибудь ты будешь управлять этим складом как часы, - сказал суперинтендант.
   МакГрегор сидел в трамвае и думал о своем дне. Это был день двух сражений. Сначала прямая жестокая битва кулаков в коридоре, а затем еще одна битва с суперинтендантом. Он думал, что выиграл оба боя. О борьбе с высоким немцем он мало думал. Он ожидал, что выиграет это. Другой был другим. Он чувствовал, что суперинтендант хотел покровительствовать ему, похлопывая его по спине и угощая выпивкой. Вместо этого он покровительствовал суперинтенданту. В мозгах этих двух мужчин шла битва, и он победил. Он встретил человека нового типа, который не жил за счет грубой силы своих мускулов, и он хорошо зарекомендовал себя. На него нахлынуло убеждение, что у него, кроме хорошей пары кулаков, еще и хороший мозг, прославляющее его. Он подумал о предложении "Мозги предназначены для помощи кулакам" и задался вопросом, как он мог об этом подумать.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА II
  
   Т ОН УЛИЦА В Дом, который МакГрегор жил в Чикаго, назывался Уиклиф-Плейс, в честь семьи с таким именем, которая когда-то владела землей поблизости. Улица была полна своего ужаса. Ничего более неприятного нельзя было себе представить. Получив свободу действий, неразборчивая толпа плохо обученных плотников и каменщиков построила дома вдоль мощеной дороги, которая поражала фантастикой своей неприглядностью и неудобством.
   В большом западном районе Чикаго есть сотни таких улиц, и угольный городок, из которого приехал МакГрегор, был более вдохновляющим местом для жизни. Будучи безработным молодым человеком, не особо склонным к случайным знакомствам, Бо провел много долгих вечеров, бродя в одиночестве по склонам холмов над своим родным городом. Ночью в этом месте царила какая-то ужасающая красота. Длинная черная долина с густой пеленой дыма, который поднимался и опускался, принимая причудливые формы в лунном свете, бедные домики, прилепившиеся к склону холма, редкие крики женщины, которую избивает пьяный муж, яркий свет коксовые пожары и грохот вагонов с углем, толкаемых по железнодорожным путям, - все это произвело мрачное и довольно воодушевляющее впечатление на сознание молодого человека, так что, хотя он ненавидел шахты и шахтеров, он иногда останавливался в своих ночных странствиях и стоял с его огромные плечи приподнялись, он глубоко вздохнул и почувствовал то, что у него не было слов, чтобы выразить.
   В Уиклиф Плейс МакГрегор не получил такой реакции. Вонючая пыль наполнила воздух. Весь день улица грохотала и ревела под колесами грузовиков и легких спешащих повозок. Сажа из заводских труб подхватывалась ветром и, смешавшись с порошкообразным конским навозом с проезжей части, попадала в глаза и ноздри пешеходов. Постоянно продолжался гул голосов. На углу салона возницы остановились, чтобы наполнить бидоны пивом, и стояли, ругаясь и крича. Вечером женщины и дети ходили по домам и обратно, неся пиво в кувшинах из того же салона. Собаки выли и дрались, пьяные мужчины шатались по тротуару, а городские женщины появлялись в своих дешевых нарядах и маршировали перед бездельниками у дверей салуна.
   Женщина, сдавшая Макгрегору комнату, хвасталась ему кровью Уиклифа. Именно то, что она рассказала ему, привело ее в Чикаго из ее дома в Каире, штат Иллинойс. "Это место оставили мне, и, не зная, что еще с ним делать, я приехала сюда жить", - сказала она. Она объяснила ему, что Уиклифы были выдающимися людьми в ранней истории Чикаго. Огромный старый дом с потрескавшимися каменными ступенями и табличкой "КОМНАТЫ СДАЮТСЯ" в окне когда-то был их семейным жилищем.
   История этой женщины характерна для большей части американской жизни. В сущности, она была здоровым существом, которому следовало бы жить в аккуратном каркасном домике в деревне и ухаживать за садом. В воскресенье ей следовало тщательно одеться и пойти посидеть в деревенской церкви, скрестив руки и отдохнув душой.
   Однако мысль о собственном доме в городе парализовала ее мозг. Сам дом стоил несколько тысяч долларов, и ее ум не мог подняться выше этого факта, поэтому ее хорошее широкое лицо стало грязным от городской грязи, а тело утомилось от бесконечного труда по уходу за жильцами. Летними вечерами она сидела на ступеньках перед своим домом, одетая в наряды Уиклифа, взятые из сундука на чердаке, и когда из двери выходил жилец, она с тоской смотрела на него и говорила: "В такую ночь, как эта, ты слышал свистки на речных пароходах в Каире".
   МакГрегор жил в маленькой комнате в конце высокого этажа на втором этаже дома Уиклифов. Окна комнаты выходили в грязный дворик, почти окруженный кирпичными складами. Комната была обставлена кроватью, стулом, который всегда грозил развалиться, и письменным столом на слабых резных ножках.
   В этой комнате МакГрегор сидел ночь за ночью, стремясь осуществить свою мечту в Коул-Крик - тренировать свой ум и добиться какого-то авторитета в мире. С семи тридцати до девяти тридцати он сидел за партой в вечерней школе. С десяти до полуночи он читал у себя в комнате. Он не думал о своем окружении, о огромном беспорядке жизни вокруг себя, но всеми силами старался внести что-то вроде порядка и цели в свой ум и свою жизнь.
   В маленьком дворике под окном валялись кипы разбросанных ветром газет. Там, в самом сердце города, обнесенный стеной кирпичного склада и полускрытый грудой консервных банок из ножек стульев и разбитых бутылок, лежали, без сомнения, в свое время два бревна, часть рощи, которая когда-то росла вокруг дома. Район так быстро сменил загородные поместья на дома, а от домов на съемное жилье и огромные кирпичные склады, что на окурках бревен все еще виднелись следы топора лесоруба.
   МакГрегор редко видел этот маленький двор, за исключением тех случаев, когда его уродство было утончено и замаскировано темнотой или лунным светом. Жаркими вечерами он откладывал книгу и, высунувшись далеко из окна, протирал глаза и смотрел, как выброшенные газеты, взволнованные вихрями ветра во дворе, бегали туда и сюда, разбиваясь о стены склада и тщетно пытаясь убежать через крыша. Это зрелище очаровало его и навело его на мысль. Он начал думать, что жизнь большинства окружающих его людей во многом похожа на грязную газету, гонимую встречным ветром и окруженную уродливыми стенами фактов. Эта мысль заставила его отойти от окна и снова заняться своими книгами. - Я все равно что-нибудь здесь сделаю. Я им покажу, - прорычал он.
   Человеку, жившему в доме с МакГрегором в те первые годы в городе, возможно, показалось бы его жизнь глупой и банальной, но ему это не казалось таковым. Для сына шахтера это было время внезапного и огромного роста. Наполненный уверенностью в силе и быстроте своего тела, он начал также верить в силу и ясность своего ума. По складу он ходил с открытыми глазами и ушами, придумывая в уме новые способы перемещения товаров, наблюдая за работающими рабочими, отмечая прогуливающихся, готовясь наброситься на место высокого немца в качестве бригадира.
   Начальник склада, не поняв поворота разговора с МакГрегором на тротуаре перед салуном, решил понравиться ему и рассмеялся, когда они встретились на складе. Высокий немец придерживался политики угрюмого молчания и делал все возможное, чтобы не обращаться к нему.
   По ночам в своей комнате МакГрегор начал читать юриспруденцию, перечитывая каждую страницу снова и снова и думая о том, что он прочитал на следующий день, катая и складывая бочки с яблоками в проходах склада.
   У МакГрегора были способности и тяга к фактам. Он читал право так, как другая, более мягкая натура, читала бы стихи или старые легенды. То, что он читал ночью, он запоминал и обдумывал днём. Он не мечтал о славе закона. Тот факт, что эти правила, установленные людьми для управления своей социальной организацией, были результатом векового стремления к совершенству, его не очень интересовал, и он думал о них только как о оружии, с помощью которого можно атаковать и защищаться в битве умов, которую он имел в виду в настоящее время. бороться. Его разум злорадствовал в ожидании битвы.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА III
  
   НД _ ЗАТЕМ А новый элемент заявил о себе в жизни МакГрегора. На него напала одна из сотен распадающихся сил, нападающих на сильные натуры, стремящихся рассеять свою силу в задних течениях жизни. Его большое тело начало с утомляющей настойчивостью ощущать зов секса.
   В доме на Уиклиф-плейс МакГрегор оставался загадкой. Сохраняя молчание, он завоевал репутацию мудрого человека. Служащие в коридорах спален считали его учёным. Женщина из Каира подумала, что он студент-теолог. В коридоре он снился по ночам красивой девушке с большими черными глазами, которая работала в универмаге в центре города. Когда вечером он хлопнул дверью в свою комнату и пошел по коридору в вечернюю школу, она села на стул у открытой двери своей комнаты. Когда он проходил мимо, она подняла глаза и смело посмотрела на него. Когда он вернулся, она снова была у двери и снова смело смотрела на него.
   В своей комнате, после встреч с черноглазой девушкой, МакГрегор с трудом мог сосредоточиться на чтении. Он чувствовал себя так же, как с бледной девушкой на склоне холма за Коул-Крик. С ней, как и с бледной девушкой, он чувствовал потребность защитить себя. Он взял за правило спешить мимо ее двери.
   Девушка в спальне в холле постоянно думала о МакГрегоре. Когда он пошел в вечернюю школу, другой молодой человек в панаме пришел этажом выше и, положив руки на дверной косяк ее комнаты, стоял, глядя на нее и разговаривая. В губах он держал сигарету, которая, когда он разговаривал, безвольно свисала из уголка рта.
   Этот молодой человек и черноглазая девушка непрерывно комментировали поступки рыжеволосого МакГрегора. Начатую молодым человеком, который ненавидел его из-за его молчания, тему поддержала девушка, которая хотела поговорить о МакГрегоре.
   По субботам вечером молодой человек и девушка иногда вместе ходили в театр. Однажды летней ночью, когда они вернулись к дому, девушка остановилась. "Давайте посмотрим, что делает этот большой рыжий", - сказала она.
   Обойдя квартал, они прокрались в темноте в переулок и остановились в маленьком грязном дворике, глядя вверх на МакГрегора, который, поставив ноги в окно и с лампой, горящей на плече, сидел в своей комнате и читал.
   Когда они вернулись к дому, черноглазая девушка поцеловала молодого человека, закрыла глаза и подумала о МакГрегоре. Позже она лежала в своей комнате и мечтала. Она представила, как на нее напал молодой человек, который прокрался в ее комнату, и что МакГрегор с ревом примчался по коридору, чтобы схватить его и вышвырнуть за дверь.
   В конце коридора, возле лестницы, ведущей на улицу, жил парикмахер. Он бросил жену и четверых детей в городе в Огайо и, чтобы его не узнавали, отрастил черную бороду. Между этим человеком и МакГрегором завязалась дружба, и по воскресеньям они вместе ходили гулять в парке. Чернобородый мужчина назвал себя Фрэнком Тернером.
   У Фрэнка Тернера была страсть. По вечерам и по воскресеньям он сидел в своей комнате и мастерил скрипки. Он работал ножом, клеем, кусочками стекла и наждачной бумагой, а заработанные деньги тратил на ингредиенты для изготовления лаков. Когда он получил кусок дерева, который, казалось, был ответом на его молитвы, он отнес его в комнату МакГрегора и, поднеся к свету, рассказал, что он с ним сделает. Иногда он приносил скрипку и, сидя у открытого окна, проверял качество ее звучания. Однажды вечером он потратил час времени МакГрегора, чтобы поговорить о лаке Кремоны и прочитать ему потертую книжку о старых итальянских мастерах изготовления скрипок.
  
  
  
   На скамейке в парке сидел Тёрнер, скрипичный мастер, человек, мечтавший вновь открыть кремонский лак, и разговаривал с МакГрегором, сыном шахтёра из Пенсильвании.
   Был воскресный день, и в парке кипела жизнь. Весь день трамваи выгружали чикагцев у входа в парк. Они приходили парами и группами: молодые люди со своими возлюбленными и отцы с семьями, следовавшие за ними по пятам. И теперь, в конце дня, они продолжали приходить, непрерывный людской поток тек по гравийной дорожке мимо скамейки, на которой сидели и разговаривали двое мужчин. Через ручей и через него пошел другой ручей, направлявшийся домой. Младенцы плакали. Отцы подзывали детей, играющих на траве. Машины, приехавшие в парк заполненные, уехали заполненные.
   МакГрегор огляделся и подумал о себе и о беспокойно движущихся людях. В нем не было того смутного страха перед толпой, свойственного многим одиноким душам. Его презрение к людям и к жизни людей усилило его природную смелость. Странное небольшое округление плеч даже у атлетичных молодых людей заставляло его с гордостью распрямлять собственные плечи, а толстые и худощавые, высокие и низкие, он думал обо всех мужчинах как о контратаках в каких-то обширных играх, в которых ему предстояло стать мастером. игрок.
   В нем начала пробуждаться страсть к форме, та странная интуитивная сила, которую чувствовали многие люди и которую не понимал никто, кроме хозяев человеческой жизни. Он уже начал осознавать, что для него закон был лишь эпизодом в каком-то обширном замысле, и его совершенно не трогало стремление преуспеть в мире, то жадное хватание за мелочи, в котором и заключалась вся цель жизни многих людей, окружавших его. Когда где-то в парке заиграл оркестр, он кивнул головой вверх и вниз и нервно провел рукой вверх и вниз по штанам. Ему пришло в голову желание похвастаться перед цирюльником, рассказывая о том, что он собирается сделать в этом мире, но он отогнал это желание. Вместо этого он сидел, молча моргая и задаваясь вопросом о стойкой неэффективности среди проходящих мимо людей. Когда мимо прошел оркестр, игравший марш, а за ним шли около пятидесяти человек в белых перьях на шляпах, шагавших с застенчивой неловкостью, он был поражен. Он думал, что среди людей произошли перемены. Над ними пронеслось что-то вроде бегущей тени. Бормотание голосов прекратилось, и люди, как и он сам, начали кивать головами. Мысль, гигантская в своей простоте, начала приходить ему в голову, но была тут же уничтожена его нетерпением по отношению к участникам марша. Безумие вскочить и бежать среди них, сбивая их с толку и заставляя маршировать с силой, которая приходит от одиночества, почти подняло его со скамейки. Его рот дернулся, а пальцы жаждали действий.
  
  
  
   Люди перемещались между деревьями и зелеными насаждениями. На берегу пруда сидели мужчины и женщины и ели ужин из корзин или из белых полотенец, разложенных на траве. Они смеялись и кричали друг на друга и на детей, зовя их обратно с гравийных подъездных дорожек, заполненных движущимися экипажами. Бо видел, как девушка бросила яичную скорлупу и попала молодому парню между глаз, а затем, смеясь, убежала по берегу пруда. Под деревом женщина кормила младенца, прикрывая грудь шалью так, что виднелась только черная головка младенца. Его крошечная рука стиснула рот женщины. На открытом пространстве, в тени здания, молодые люди играли в бейсбол, крики зрителей возвышались над гулом голосов людей на гравийной дорожке.
   В голову МакГрегора пришла мысль, которую он хотел обсудить со стариком. Он был тронут видом женщин вокруг и встряхнулся, как пробуждающийся ото сна. Затем он начал смотреть на землю и подбрасывать ногой гравий. "Послушайте, - сказал он, обращаясь к парикмахеру, - что мужчине делать с женщинами, как добиться от женщин того, что он хочет?"
   Парикмахер, кажется, понял. - Значит, до этого дошло? - спросил он и быстро поднял глаза. Он закурил трубку и сел, глядя на людей. Именно тогда он рассказал МакГрегору о жене и четырех детях в городке в Огайо, описав маленький кирпичный домик, сад и курятник позади него, как человека, который задерживается в месте, дорогом его воображению. Когда он закончил, в его голосе было что-то старое и усталое.
   "Это не мне решать", - сказал он. "Я ушел, потому что больше ничего не мог сделать. Я не извиняюсь, я просто говорю вам. Было что-то сумбурное и беспорядочное во всем этом, в моей жизни с ней и с ними. Я не мог этого вынести. Я почувствовал, что меня что-то погружает. Я хотел быть аккуратным и работать, понимаете. Я не мог позволить заниматься изготовлением скрипок в одиночку. Господи, как я пытался... пытался блефовать по этому поводу, называя это причудой.
   Парикмахер нервно посмотрел на МакГрегора, чтобы убедиться в своем интересе. "У меня был магазин на главной улице нашего города. За ним была кузница. Днем я стоял у стула в своем магазине и разговаривал с бреющимися мужчинами о любви к женщинам и долге мужчины перед своей семьей. Летними днями я ходил в кузницу на бочонок и разговаривал с кузнецом о том же, но все это не приносило мне никакой пользы.
   "Когда я отпускал себя, я мечтал не о своем долге перед семьей, а о спокойной работе, как я это делаю сейчас здесь, в городе, в своей комнате по вечерам и воскресеньям".
   В голосе говорящего появилась резкость. Он повернулся к МакГрегору и энергично заговорил, как человек, защищающийся. "Моя женщина была достаточно хорошей женщиной", - сказал он. "Я полагаю, что любить - это такое же искусство, как писать книги, рисовать картины или делать скрипки. Люди пытаются это сделать, но у них ничего не получается. В конце концов мы бросили эту работу и просто жили вместе, как и большинство людей. Наша жизнь стала беспорядочной и бессмысленной. Вот как это было.
   "До того, как она вышла за меня замуж, моя жена работала стенографисткой на фабрике по производству консервных банок. Ей нравилась эта работа. Она могла заставить свои пальцы танцевать по клавишам. Когда она читала дома книгу, она не думала, что писатель чего-то добился, если допустил ошибки в пунктуации. Ее босс так гордился ею, что хвастался ее работой перед посетителями и иногда уходил на рыбалку, оставляя управление бизнесом в ее руках.
   "Я не знаю, почему она вышла за меня замуж. Она была счастливее там и сейчас счастливее там. Нам приходилось гулять вместе воскресными вечерами и стоять под деревьями в переулках, целоваться и смотреть друг на друга. Мы говорили о многом. Мы как будто нуждались друг в друге. Потом мы поженились и стали жить вместе.
   "Это не сработало. После того, как мы поженились несколько лет, все изменилось. Я не знаю, почему. Я думал, что я такой же, каким был, и я думаю, что она была. Мы сидели и ссорились из-за этого, обвиняя друг друга. В любом случае мы не ладили.
   "Вечером мы сидели на маленькой веранде нашего дома, она хвасталась своей работой на консервном заводе, а я мечтал о тишине и возможности поработать на скрипках. Я думал, что знаю способ повысить качество и красоту тона, и у меня возникла идея о лаке, о которой я вам говорил. Я даже мечтал сделать то, чего не делали эти старики из Кремоны.
   "Когда она говорила о своей работе в офисе примерно полчаса, она поднимала глаза и обнаруживала, что я не слушаю. Мы бы поссорились. Мы даже поссорились перед детьми после того, как они пришли. Однажды она сказала, что не понимает, какое значение имело бы, если бы скрипки никогда не производились, и в ту ночь мне приснилось, что я душил ее в постели. Я проснулся и лежал рядом с ней, думая об этом с чем-то вроде настоящего удовлетворения от одной лишь мысли, что один длинный крепкий захват моих пальцев навсегда уберет ее с моего пути.
   "Мы не всегда так чувствовали. Время от времени в нас обоих происходила перемена, и мы начинали проявлять интерес друг к другу. Я бы гордился работой, которую она проделала на фабрике, и хвастался бы ею перед мужчинами, пришедшими в цех. Вечером она сочувствовала скрипкам и укладывала ребенка спать, чтобы я остался один за работой на кухне.
   "Тогда мы начинали сидеть в темноте в доме и держать друг друга за руки. Мы прощали сказанное и играли в своего рода игру, гоняясь друг за другом по комнате в темноте, стучаясь по стульям и смеясь. Потом мы начинали смотреть друг на друга и целоваться. Скоро родится еще один ребенок.
   Парикмахер в нетерпении вскинул руки. Его голос утратил мягкость и напоминалку. "Такие времена длились недолго", - сказал он. "В общем, жить было нечем. Я ушел. Дети находятся в государственном учреждении, а она вернулась к работе в офисе. Город меня ненавидит. Из нее сделали героиню. Я здесь разговариваю с вами с этими бакенбардами на лице, чтобы люди из моего города не узнали меня, если бы они пришли. Я парикмахер и сбрил бы их достаточно быстро, если бы не это".
   Проходившая мимо женщина оглянулась на МакГрегора. В ее глазах таилось приглашение. Что-то это напомнило ему глаза бледной дочери гробовщика из Коул-Крика. Его пробежала тревожная дрожь. "Что ты теперь делаешь с женщинами?" он спросил.
   Голос маленького человека прозвучал в вечернем воздухе резким и возбужденным. "У меня такое ощущение, как будто у человека вылечивают зуб", - сказал он. "Я плачу деньги за услугу и думаю о том, чем хочу заниматься. Для этого есть множество женщин, женщин, которые хороши только для этого. Когда я впервые приехал сюда, я бродил по ночам, желая пойти в свою комнату и работать, но мой разум и воля были парализованы этим чувством. Я не делаю этого сейчас и больше не буду. То, что я делаю, делают многие мужчины - хорошие люди, люди, которые делают хорошую работу. Какой смысл об этом думать, если ты всего лишь натыкаешься на каменную стену и получаешь травму?"
   Чернобородый мужчина поднялся, засунул руки в карманы брюк и огляделся. Затем он снова сел. Казалось, его переполняло сдерживаемое волнение. "В современной жизни происходит нечто скрытое", - сказал он, говоря быстро и взволнованно. "Раньше это касалось только людей на более высоком уровне, теперь это касается таких, как я, - парикмахеров и рабочих. Мужчины знают об этом, но не говорят и не смеют думать. Их женщины изменились. Раньше женщины были готовы сделать для мужчин все, просто были их рабынями. Лучшие люди сейчас об этом не спрашивают и не хотят этого".
   Он вскочил на ноги и встал над МакГрегором. "Мужчины не понимают, что происходит, и им все равно", - сказал он. "Они слишком заняты делами, играми с мячом или ссорами из-за политики.
   "А что они об этом знают, если они настолько глупы, что думают? Они попадают в ложные представления. Они видят вокруг себя много прекрасных целеустремленных женщин, возможно, заботящихся о своих детях, и винят себя в своих пороках, им стыдно. Потом они все равно поворачиваются к другим женщинам, закрывают глаза и идут вперед. Они платят за то, что хотят, как платят за ужин, думая о женщинах, которые их обслуживают, не больше, чем об официантках, которые обслуживают их в ресторанах. Они отказываются думать о новом типе женщин, которые растут. Они знают, что, если они будут сентиментальны по отношению к ней, они попадут в беду или им будут назначены новые испытания, они будут расстроены, понимаете, и испортят свою работу или свое душевное спокойствие. Они не хотят попасть в беду или побеспокоиться. Они хотят получить лучшую работу, или насладиться игрой в мяч, или построить мост, или написать книгу. Они думают, что мужчина, который сентиментально относится к любой женщине, - дурак, и, конечно, так оно и есть".
   - Вы имеете в виду, что все они так делают? - спросил МакГрегор. Его не расстроило сказанное. Ему показалось, что это правда. Что касается самого себя, то он боялся женщин. Ему казалось, что его спутник строит дорогу, по которой он может безопасно путешествовать. Он хотел, чтобы этот человек продолжал говорить. В его мозгу мелькнула мысль, что, если бы у него были дела, то конец дня, проведенного с бледной девушкой на склоне холма, был бы другим.
   Парикмахер сел на скамейку. Румянец заливал его щеки. "Ну, я сам неплохо справился, - сказал он, - но ты же знаешь, что я делаю скрипки и не думаю о женщинах. Я прожил в Чикаго два года и потратил всего одиннадцать долларов. Я хотел бы знать, сколько тратит среднестатистический мужчина. Я бы хотел, чтобы кто-нибудь получил факты и опубликовал их. Это заставило бы людей сесть. Должно быть, здесь ежегодно тратятся миллионы".
   "Видите ли, я не очень силен и целыми днями стою на ногах в парикмахерской". Он посмотрел на МакГрегора и засмеялся. "Черноглазая девушка в холле гонится за тобой", - сказал он. - Тебе лучше быть осторожным. Ты оставил ее в покое. Придерживайтесь своих юридических книг. Ты не такой, как я. Ты большой, красный и сильный. Одиннадцать долларов не окупят тебя здесь, в Чикаго, ни на какие два года.
   МакГрегор снова посмотрел на людей, идущих к входу в парк в сгущающейся темноте. Он считал чудесным, что мозг может так ясно мыслить и слова так ясно выражают мысли. Его желание следить глазами за проходящими девушками пропало. Его интересовала точка зрения пожилого человека. - А как насчет детей? он спросил.
   Пожилой мужчина сидел боком на скамейке. В его глазах было беспокойство, а в голосе - подавленное нетерпение. "Я собираюсь рассказать вам об этом", - сказал он. "Я не хочу ничего скрывать.
   "Смотри сюда!" - потребовал он, скользя вдоль скамейки к МакГрегору и подчеркивая свои слова, хлопнув одной рукой по другой. "Разве все дети не мои дети?" Он сделал паузу, пытаясь собрать в слова свои разрозненные мысли. Когда МакГрегор начал говорить, он поднял руку, как будто отгоняя новую мысль или другой вопрос. "Я не пытаюсь увернуться", - сказал он. "Я пытаюсь привести мысли, которые были в моей голове изо дня в день, в форму, которую можно было бы рассказать. Я раньше не пробовал их выражать. Я знаю, что мужчины и женщины цепляются за своих детей. Это единственное, что у них осталось от мечты, которая была у них до свадьбы. Я так чувствовал. Это удерживало меня долгое время. Меня бы сейчас удерживало только то, что скрипки так сильно тянули меня".
   Он нетерпеливо вскинул руку. "Понимаете, мне нужно было найти ответ. Я не мог думать о том, чтобы стать скунсом - убежать - и не мог остаться. Я не собирался оставаться. Некоторые мужчины призваны работать, заботиться о детях и, возможно, служить женщинам, но другим приходится всю жизнь пытаться добиться чего-то неопределенного - как я пытаюсь найти звук на скрипке. Если они этого не получат, это не имеет значения, им придется продолжать попытки.
   "Моя жена говорила, что мне это надоест. Ни одна женщина никогда по-настоящему не понимает мужчину, который заботится о чем-то, кроме себя. Я выбила это из нее".
   Маленький человек посмотрел на МакГрегора. - Ты думаешь, я скунс? он спросил.
   МакГрегор серьезно посмотрел на него. "Я не знаю", сказал он. - Давай, расскажи мне о детях.
   "Я сказал, что это последнее, за что стоит цепляться. Они есть. Раньше у нас была религия. Но сейчас это уже давно прошло - старый вид. Теперь мужчины думают о детях, я имею в виду определенный тип мужчин - тех, у кого есть работа, которой они хотят заниматься. Дети и работа - единственное, что волнует его. Если у них и есть чувства к женщинам, то только к своим - тем, которые есть у них в доме. Они хотят, чтобы это было лучше, чем они сами. Поэтому они воздействуют на оплачиваемых женщин другими чувствами.
   "Женщины беспокоятся о том, что мужчины любят детей. Их это волнует. Это всего лишь план требовать для себя лести, которой они не заслужили. Однажды, когда я впервые приехал в город, я устроился слугой в богатую семью. Я хотел оставаться под прикрытием, пока у меня не отрастет борода. Женщины приходили туда на приемы и встречи во второй половине дня, чтобы поговорить об интересующих их реформах - Ба! Они работают и строят планы, пытаясь добраться до мужчин. Они занимаются этим всю свою жизнь, льстя, отвлекая нас, внушая нам ложные идеи, притворяясь слабыми и неуверенными, тогда как они сильны и решительны. У них нет милосердия. Они ведут против нас войну, пытаясь сделать нас рабами. Они хотят увести нас в плен в свои дома, как Цезарь увозил пленников домой в Рим.
   "Вы посмотрите сюда!" Он снова вскочил на ноги и погрозил МакГрегору пальцами. "Просто попробуй что-нибудь. Вы стараетесь быть открытым, откровенным и честным с женщиной - с любой женщиной - так же, как с мужчиной. Позвольте ей жить своей жизнью и попросите ее позволить вам жить своей. Вы попробуете это. Она не будет. Она умрет первой".
   Он снова сел на скамейку и покачал головой взад и вперед. "Господи, как бы мне хотелось говорить!" он сказал. "Я все это путаю и хочу вам сказать. О, как я хотел тебе сказать! Я считаю, что мужчина должен рассказывать мальчику все, что он знает. Мы должны перестать им лгать".
   МакГрегор посмотрел на землю. Он был глубоко и глубоко тронут и заинтересован, поскольку никогда прежде его не волновало что-либо, кроме ненависти.
   Две женщины, шедшие по гравийной дорожке, остановились под деревом и оглянулись. Парикмахер улыбнулся и поднял шляпу. Когда они улыбнулись ему в ответ, он встал и направился к ним. "Давай, мальчик", - прошептал он МакГрегору, положив руку на него. "Давайте возьмем их".
   Когда МакГрегор взглянул на сцену, его глаза привели его в ярость. Улыбающийся парикмахер со шляпой в руке, две женщины, ожидающие под деревом, выражение полувиновной невинности на лицах всех них вызвали в его мозгу слепую ярость. Он прыгнул вперед, схватив Тернера рукой за плечо. Развернув его, он бросил его на четвереньки. "Уходите отсюда, женщины!" - заорал он на женщин, которые в ужасе убежали по дорожке.
   Парикмахер снова сел на скамейку рядом с МакГрегором. Он потер руки, чтобы смахнуть с тела кусочки гравия. - Что с тобой не так? он спросил.
   МакГрегор колебался. Он задавался вопросом, как ему сказать, что у него на уме. - Все на своем месте, - сказал он наконец. - Я хотел продолжить наш разговор.
   В темноте парка сверкнули огни. Двое мужчин сидели на скамейке и думали каждый о своем.
   "Я хочу сегодня вечером немного поработать с зажимами", - сказал парикмахер, глядя на часы. Вместе двое мужчин шли по улице. "Посмотрите сюда", - сказал МакГрегор. "Я не хотел причинить тебе боль. Те две женщины, которые подошли и вмешались в нашу работу, привели меня в ярость".
   "Женщины всегда вмешиваются", - сказал парикмахер. "Они устраивают скандал с мужчинами". Его разум иссяк, и он начал играть со старой мировой проблемой полов. "Если многие женщины падут в борьбе с нами, мужчинами, и станут нашими рабынями, служа нам так же, как это делают платные женщины, стоит ли им беспокоиться об этом? Пусть они будут игрой и попытаются помочь разобраться в этом, как люди были игрой, работали и думали веками, в замешательстве и поражениях".
   Парикмахер остановился на углу улицы, чтобы набить и раскурить трубку. "Женщины могут изменить все, когда захотят", - сказал он, глядя на МакГрегора и позволяя спичке догореть в его пальцах. "У них могут быть пенсии по материнству и возможность решить свои собственные проблемы в мире или что-то еще, чего они действительно хотят. Они могут встать лицом к лицу с мужчинами. Они не хотят. Они хотят поработить нас своими лицами и телами. Они хотят продолжить старую, старую, утомительную борьбу". Он похлопал МакГрегора по руке. "Если некоторые из нас, изо всех сил желая добиться чего-то, победят их в их же игре, разве мы не заслуживаем победы?" он спросил.
   "Но иногда я думаю, что хотел бы, чтобы женщина жила, ну, знаете, просто сидела и разговаривала со мной", - сказал МакГрегор.
   Парикмахер рассмеялся. Покуривая трубку, он пошел по улице. "Быть уверенным! Быть уверенным!" он сказал. "Я бы. Любой мужчина сделал бы это. Мне нравится посидеть вечером в комнате и поговорить с тобой, но мне не хотелось бы бросить изготовление скрипок и быть связанным всю свою жизнь, чтобы все равно служить тебе и твоим целям".
   В коридоре их собственного дома парикмахер разговаривал с МакГрегором, глядя в коридор туда, где только что открылась дверь комнаты черноглазой девушки. "Вы оставляете женщин в покое", - сказал он; "Когда ты почувствуешь, что больше не можешь оставаться в стороне от них, приходи и обсуди это со мной".
   МакГрегор кивнул и пошел по коридору в свою комнату. В темноте он стоял у окна и смотрел во двор. Ощущение скрытой силы, способность подняться над хаосом, в который погрузилась современная жизнь, пришедшее к нему в парке, вернулось, и он нервно ходил. Когда, наконец, он сел на стул и, наклонившись вперед, обхватил голову руками, он почувствовал себя человеком, отправившимся в долгое путешествие по чужой и опасной стране и неожиданно встретившим друга, идущего тем же путем.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА IV
  
   Т ОН ЛЮДИ ИЗ Чикаго вечером возвращаются домой с работы - дрейфуя, они идут толпами, спешат. Удивительно присмотреться к ним. У людей плохой язык. Их рты расслаблены, а челюсти не свисают правильно. Рты подобны обуви, которую они носят. Ботинки протерлись по углам от слишком сильного стука по твердому тротуару, а рты скривились от слишком сильной душевной усталости.
   Что-то не так с современной американской жизнью, и мы, американцы, не хотим на это смотреть. Мы предпочитаем называть себя великими людьми и оставить все как есть.
   Наступил вечер, жители Чикаго идут домой с работы. Стук, стук, стук, идите пятками по твердым тротуарам, челюсти виляют, дует ветер, и грязь летит и просеивает сквозь массы людей. У каждого грязные уши. Вонь в трамваях ужасная. Старинные мосты через реки заполнены людьми. Пригородные поезда, идущие на юг и запад, построены дешево и опасны. Люди, называющие себя великими и живущие в городе, также называемом великим, расходятся по своим домам как просто беспорядочная масса людей с дешевым снаряжением. Все дешево. Когда люди возвращаются домой, они сидят на дешевых стульях перед дешевыми столами и едят дешевую еду. Они отдали свои жизни за дешевые вещи. Беднейший крестьянин одной из старых стран окружен еще большей красотой. Само его оборудование для жизни имеет большую солидность.
   Современный человек довольствуется дешевизной и непривлекательностью, потому что он надеется на возвышение в мире. Он отдал свою жизнь этой мрачной мечте и учит своих детей следовать той же мечте. МакГрегора это тронуло. Смущенный вопросом секса, он прислушался к совету цирюльника и намеревался уладить дело подешевле. Однажды вечером, через месяц после разговора в парке, он поспешил по Лейк-стрит в Вест-Сайде, имея в виду именно эту цель. Было около восьми часов, темнело, и МакГрегор должен был быть в вечерней школе. Вместо этого он шел по улице, глядя на ветхие каркасные дома. Лихорадка горела в его крови. Им овладел импульс, на данный момент более сильный, чем тот импульс, который заставлял его работать над книгами ночь за ночью в большом беспорядочном городе, и еще более сильный, чем любой новый импульс к энергичному, убедительному маршу по жизни, овладел им. Его глаза смотрели в окна. Он спешил, наполненный похотью, которая отупляла его разум и волю. Женщина, сидевшая у окна небольшого каркасного домика, улыбнулась и поманила его.
   МакГрегор шел по тропинке, ведущей к маленькому каркасному домику. Тропа пролегала через убогий двор. Это было грязное место, как двор под его окном за домом на Уиклиф-плейс. И здесь бешеными кругами носились обесцвеченные бумаги, взволнованные ветром. Сердце МакГрегора колотилось, а во рту было сухо и неприятно. Он задавался вопросом, что ему следует сказать и как ему следует это сказать, когда он окажется в присутствии женщины. Ему хотелось, чтобы кого-нибудь ударили кулаком. Он не хотел заниматься любовью, он хотел облегчения. Он бы предпочел драку.
   Вены на шее МакГрегора начали набухать, и, стоя в темноте перед дверью дома, он выругался. Он смотрел вверх и вниз по улице, но небо, вид которого мог бы ему помочь, было скрыто от глаз конструкцией надземной железной дороги. Толкнув дверь дома, он вошел. В тусклом свете он не увидел ничего, кроме фигуры, выпрыгнувшей из темноты, и пара мощных рук прижала его руки к бокам. МакГрегор быстро огляделся. Мужчина, огромный, как и он сам, крепко прижимал его к двери. У него был один стеклянный глаз и короткая черная борода, и в полумраке он выглядел зловещим и опасным. Рука женщины, которая поманила его из окна, порылась в карманах МакГрегора и вылезла из него, сжимая в руках небольшой рулон денег. Ее лицо, теперь застывшее и уродливое, как у мужчины, смотрело на него из-под рук ее союзника.
   Через мгновение сердце МакГрегора перестало колотиться, и сухой неприятный привкус покинул его рот. Он почувствовал облегчение и радость от такого внезапного поворота дела.
   Быстрым рывком вверх коленями в живот человека, который держал его, МакГрегор освободился. Удар по шее заставил нападавшего со стоном упасть на пол. МакГрегор прыгнул через комнату. В углу у кровати он поймал женщину. Схватив ее за волосы, он закрутил ее. "Отдайте эти деньги", - яростно сказал он.
   Женщина подняла руки и умоляла его. Захват его рук в ее волосах вызвал у нее слезы на глазах. Она сунула ему в руки пачку купюр и ждала, дрожа, думая, что он собирается ее убить.
   Новое чувство охватило МакГрегора. Мысль о том, что он пришел в дом по приглашению этой женщины, была ему противна. Он задавался вопросом, как он мог быть таким зверем. Стоя в тусклом свете, думая об этом и глядя на женщину, он задумался и недоумевал, почему идея, поданная ему цирюльником, которая раньше казалась такой ясной и разумной, теперь показалась такой глупой. Его глаза уставились на женщину, а мысли вернулись к чернобородому парикмахеру, разговаривающему на скамейке в парке, и его охватила слепая ярость, ярость, направленная не на людей в грязной маленькой комнатке, а на него самого и собственную слепоту. Снова великая ненависть к беспорядку жизни овладела им, и, как будто в ней олицетворялись все беспорядочные люди мира, он ругался и тряс женщину, как собака могла бы трясти грязную тряпку.
   "Крадись. Доджер. Мясистый дурак, - пробормотал он, думая о себе как о гиганте, на которого напал какой-то тошнотворный зверь. Женщина вскрикнула от ужаса. Увидев выражение лица нападавшего и ошибившись в значении его слов, она задрожала и снова подумала о смерти. Залезая под подушку на кровати, она достала еще одну пачку купюр и сунула ее тоже в руки МакГрегора. "Пожалуйста, уходите", - умоляла она. "Мы ошиблись. Мы думали, что ты кто-то другой.
   МакГрегор подошел к двери мимо мужчины на полу, который стонал и катался. Он свернул за угол на Мэдисон-стрит и сел в машину, направлявшуюся в вечернюю школу. Сидя в машине, он пересчитал деньги в свитке, сунутом ему в руку коленопреклоненной женщиной, и засмеялся так, что люди в машине смотрели на него с изумлением. "Тернер потратил на них одиннадцать долларов за два года, а я заработал двадцать семь долларов за одну ночь", - подумал он. Он выпрыгнул из машины и пошел под уличными фонарями, пытаясь все обдумать. - Я не могу ни от кого зависеть, - пробормотал он. "Я должен идти своим путем. Парикмахер так же растерян, как и все остальные, и даже не подозревает об этом. Выход из замешательства есть, и я собираюсь его найти, но мне придется сделать это в одиночку. Я ни в чем не могу верить никому на слово".
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА V
  
   Т ОН ИМЕТЬ ЗНАЧЕНИЕ ИЗ Отношение МакГрегора к женщинам и призывам к сексу, конечно, не было решено дракой в доме на Лейк-стрит. Он был человеком, который даже во времена своей великой грубости сильно апеллировал к брачному инстинкту женщин, и не раз его целью было заставить его потрясти и смутить его разум формами, лицами и глазами женщин.
   МакГрегор думал, что решил вопрос. Он забыл черноглазую девушку в коридоре и думал только о продвижении по складу и об учебе в своей комнате по ночам. Время от времени он брал выходной и отправлялся гулять по улицам или в один из парков.
   На улицах Чикаго, под ночными огнями, среди беспокойно движущихся людей, он был личностью, которую запомнили. Иногда он вообще не видел людей, а шел, раскачиваясь, в том же духе, в котором гулял по холмам Пенсильвании. Он стремился овладеть каким-то неуловимым качеством жизни, которое, казалось, было навсегда недостижимо. Он не хотел быть юристом или кладовщиком. Чего он хотел? Он шел по улице, пытаясь решиться, и, поскольку натура у него была немягкая, недоумение привело его в гнев, и он выругался.
   Он ходил вверх и вниз по Мэдисон-стрит, бормоча слова. В углу салона кто-то играл на пианино. Группы девушек проходили мимо, смеясь и разговаривая. Он подошел к мосту, который вел через реку в кольцевой район, а затем беспокойно повернул назад. На тротуарах Канал-стрит он видел крепких мужчин, слоняющихся перед дешевыми ночлежками. Их одежда была грязной и поношенной, а на лицах не было и тени решимости. В тонких промежутках ткани, из которой была сшита их одежда, собиралась грязь города, в котором они жили, а в материи их натуры также нашли пристанище грязь и беспорядок современной цивилизации.
   МакГрегор шел, глядя на рукотворные вещи, и пламя гнева внутри разгоралось все сильнее и сильнее. Он видел плывущие облака людей всех национальностей, которые бродят по ночам по Холстед-стрит и, сворачивая в переулок, видел также итальянцев, поляков и русских, которые вечером собираются на тротуарах перед многоквартирными домами в этом районе.
   Стремление МакГрегора к какой-то деятельности превратилось в безумие. Его тело дрожало от силы его желания положить конец огромному беспорядку жизни. Со всем пылом юности он хотел увидеть, сможет ли он силой своей руки вытряхнуть человечество из лени. Мимо прошел пьяный мужчина, а за ним вышел крупный мужчина с трубкой во рту. Крупный мужчина ходил без малейшего намека на силу в ногах. Он брел вперед. Он был похож на огромного ребенка с толстыми щеками и огромным нетренированным телом, ребенка без мускулов и твердости, цепляющегося за юбку жизни.
   МакГрегор не мог вынести вида большой неуклюжей фигуры. Этот человек, казалось, олицетворял все, против чего восставала его душа, и он остановился и пригнулся, свирепый свет горел в его глазах.
   В канаву скатился мужчина, ошеломленный силой удара, нанесенного ему сыном шахтера. Он ползал на четвереньках и звал на помощь. Его трубка укатилась в темноту. МакГрегор стоял на тротуаре и ждал. Толпа мужчин, стоявшая перед многоквартирным домом, побежала к нему. Он снова присел. Он молился, чтобы они вышли и позволили ему тоже сразиться с ними. В предвкушении великой борьбы в его глазах светилась радость, а мышцы дергались.
   А затем мужчина в сточной канаве поднялся на ноги и убежал. Мужчины, бежавшие к нему, остановились и повернули назад. МакГрегор шел дальше, его сердце было тяжело от чувства поражения. Ему было немного жаль человека, которого он ударил и который составил такую нелепую фигуру, ползающую на четвереньках, и он был озадачен еще больше, чем когда-либо.
  
  
  
   МакГрегор снова попытался решить проблему женщин. Он был очень доволен исходом дела в маленьком каркасном домике и на следующий день купил книги по праву на двадцать семь долларов, сунутых ему в руку испуганной женщиной. Позже он стоял в своей комнате, вытянув свое огромное тело, как лев, вернувшийся после убийства, и думал о маленьком чернобородом парикмахере в комнате в конце коридора, склонившемся над скрипкой, и его ум был занят попыткой оправдать себя, потому что он не столкнулся бы ни с одной из жизненных проблем. Чувство обиды на этого человека ушло. Он подумал о курсе, проложенном для себя этим философом, и засмеялся. "В этом есть чего-то, чего следует избегать, например, копаться в грязи под землей", - сказал он себе.
   Второе приключение МакГрегора началось субботним вечером, и он снова позволил парикмахеру увлечь себя в него. Ночь была жаркой, и молодой человек сидел в своей комнате, полный желания отправиться в путь и исследовать город. Тишина дома, далекий грохот трамваев, звуки оркестра, игравшего далеко на улице, тревожили и отвлекали его мысли. Ему хотелось взять в руки палку и отправиться бродить по холмам, как он ходил такими ночами в юности в пенсильванском городке.
   Дверь в его комнату открылась, и вошел парикмахер. В руке он держал два билета. Он сел на подоконник, чтобы объяснить.
   "В зале на Монро-стрит идут танцы", - взволнованно сказал парикмахер. "У меня здесь два билета. Политик продал их начальнику магазина, где я работаю". Парикмахер запрокинул голову и рассмеялся. По его мнению, было что-то восхитительное в мысли о том, что политики заставляют главного парикмахера покупать билеты на танцы. "Они стоят по два доллара каждая", - кричал он и трясся от смеха. "Вы бы видели, как корчился мой босс. Ему не нужны были билеты, но он боялся их не взять. Политик мог создать ему проблемы, и он это знал. Видите ли, мы делаем в магазине справочник по скачкам, а это противозаконно. Политик может создать нам проблемы. Босс, ругаясь себе под нос, выплатил четыре доллара, а когда политик вышел, он швырнул их в меня. "Вот, возьмите их, - кричал он, - мне не нужны гнилые вещи. Является ли человек конским корытом, у которого каждый зверь может остановиться, чтобы напиться?"
   МакГрегор и парикмахер сидели в комнате и смеялись над боссом-парикмахером, который, охваченный внутренним гневом, с улыбкой купил билеты. Парикмахер предложил Макгрегору пойти с ним на танцы. "Мы устроим из этого ночь", - сказал он. "Мы увидим там женщин - двух, которых я знаю. Они живут наверху над продуктовым магазином. Я был с ними. Они откроют вам глаза. Это такие женщины, которых вы еще не знали: смелые, умные и к тому же хорошие ребята.
   МакГрегор встал и стянул рубашку через голову. Волна лихорадочного возбуждения пробежала по его телу. "Мы разберемся в этом, - сказал он, - посмотрим, не является ли это еще одним неверным путем, по которому вы меня ведёте. Ты идешь в свою комнату и готовишься. Я собираюсь привести себя в порядок".
   В танцевальном зале МакГрегор сидел на стуле у стены вместе с одной из двух женщин, которых хвалил парикмахер, и третьей, хрупкой и бескровной. Для него это приключение закончилось неудачей. Качание танцевальной музыки не вызвало в нем ответной реакции. Он видел, как пары на полу, обнявшись, извивались и поворачивались, раскачивались взад и вперед, смотрели друг другу в глаза и отворачивались, желая вернуться в свою комнату среди книг по юриспруденции.
   Парикмахер разговаривал с двумя женщинами, подшучивая над ними. МакГрегор посчитал этот разговор бессмысленным и тривиальным. Оно обходило границы реальности и переходило к смутным отсылкам к другим временам и приключениям, о которых он ничего не знал.
   Парикмахер танцевал с одной из женщин. Она была высокой, и голова парикмахера едва доходила до ее плеча. Его черная борода блестела на фоне ее белого платья. Две женщины сидели рядом с ним и разговаривали. МакГрегор понял, что хрупкая женщина занималась изготовлением шляп. Что-то в ней привлекло его, и он прислонился к стене и посмотрел на нее, не слыша разговора.
   Подошел юноша и увел другую женщину. Парикмахер поманил его через коридор.
   В его голове мелькнула мысль. Эта женщина рядом с ним была хрупкой, худой и бескровной, как женщины Коул-Крика. Его охватило чувство близости с ней. Он чувствовал то же, что и в отношении высокой бледной девушки из Коул-Крик, когда они вместе поднялись на холм на возвышенность, откуда открывался вид на долину ферм.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА VI
  
   Э ДИТ КАРСОН _ ТО Модистка, которую судьба бросила в компанию МакГрегора, была хрупкой женщиной тридцати четырех лет и жила одна в двух комнатах в задней части своего магазина модных товаров. Ее жизнь была почти лишена красок. В воскресенье утром она написала длинное письмо своей семье на ферме в Индиане, затем надела шляпу из образцов, стоявших на витрине вдоль стены, и пошла в церковь, сидя одна на одном и том же месте воскресенье за воскресеньем, а потом вспоминая ничего из проповеди.
   В воскресенье днем Эдит отправилась на трамвае в парк и прогулялась одна под деревьями. Если грозил дождь, она сидела в большей из двух комнат позади мастерской и шила новые платья для себя или для сестры, которая вышла замуж за кузнеца из города Индиана и имела четверых детей.
   У Эдит были мягкие волосы мышиного цвета и серые глаза с маленькими коричневыми пятнами на радужке. Она была настолько стройной, что носила под платьем подушечки, чтобы заполнить тело. В юности у нее был возлюбленный - толстый круглощекий мальчик, живший на соседней ферме. Однажды они вместе поехали на ярмарку в окружной центр и, возвращаясь ночью домой в коляске, он обнял ее и поцеловал. "Ты не очень большой", - сказал он.
   Эдит послала в почтовый магазин в Чикаго и купила подкладку, которую носила под платьем. Вместе с ней пришло масло, которым она натерла себя. Этикетка на бутылке с большим уважением отзывалась о содержимом как о замечательном разработчике. Тяжелые подушечки оставляли на ее боках раны, о которые терлась одежда, но она переносила боль с мрачным стоицизмом, вспоминая, что сказал толстяк.
   После того, как Эдит приехала в Чикаго и открыла собственный магазин, она получила письмо от своего бывшего поклонника. "Мне приятно думать, что тот же ветер, который дует надо мной, дует и над вами", - говорилось в нем. После этого письма она больше о нем не слышала. Он взял эту фразу из прочитанной книги и написал Эдит письмо, чтобы использовать ее. После того как письмо было отправлено, он подумал о ее хрупкой фигуре и раскаялся в порыве, который заставил его написать. В полутревоге он начал ухаживать и вскоре женился на другой девушке.
   Иногда во время своих редких визитов домой Эдит видела, как ее бывший любовник проезжал по дороге. Сестра, вышедшая замуж за кузнеца, рассказала, что он скупой, что его жене нечего надеть, кроме дешевого ситцевого платья, и что в субботу он уехал в город один, оставив ее доить коров и кормить свиней и лошадей. Однажды он встретил на дороге Эдит и попытался усадить ее в повозку, чтобы поехать с ним. Хотя она шла по дороге, не обращая на него внимания, но весенними вечерами или после прогулки в парке доставала из ящика стола письмо о ветре, дувшем на них обоих, и перечитывала его. Прочитав его, она сидела в темноте перед магазином, глядя через сетчатую дверь на людей на улице, и задавалась вопросом, что бы значила для нее жизнь, если бы у нее был мужчина, которому она могла бы подарить свою любовь. В глубине души она верила, что, в отличие от жены толстого юноши, родила бы детей.
   В Чикаго Эдит Карсон заработала деньги. У нее был талант к экономии в управлении своим бизнесом. За шесть лет она погасила большой долг перед магазином и имела приличный баланс в банке. Приходили девушки, которые работали на фабриках или в магазинах, и оставляли большую часть своих скудных излишков в ее магазине, а другие девушки, которые не работали, приходили, разбрасывая доллары и говоря о "джентльменах-друзьях". Эдит ненавидела переговоры, но вела их проницательно и с тихой обезоруживающей улыбкой на лице. Что ей нравилось, так это тихонько сидеть в комнате и подстригать шляпы. Когда бизнес разросся, у нее появилась женщина, которая присматривала за магазином, и девушка, которая сидела рядом с ней и помогала со шляпами. У нее была подруга, жена машиниста трамвая, которая иногда приходила к ней по вечерам. Подруга была маленькой пухлой женщиной, недовольной своим браком, и она уговорила Эдит шить ей несколько новых шляп в год, за которые она ничего не платила.
   Эдит пошла на танцы, на которых она встретила МакГрегора, с женой машиниста и девушкой, которая жила наверху над пекарней по соседству с магазином. Танец проводился в зале над салуном и был организован в пользу политической организации в лидером которого был пекарь. Пришла жена булочника и продала Эдит два билета: один для себя, а другой для жены машиниста, который случайно сидел с ней в это время.
   В тот вечер, когда жена машиниста ушла домой, Эдит решила пойти на танцы, и это решение само по себе было чем-то вроде приключения. Ночь была жаркая и душная, в небе сверкали молнии и по улице неслись тучи пыли. Эдит сидела в темноте за запертой сетчатой дверью и смотрела на людей, спешивших домой по улице. Ее охватила волна протеста против узости и пустоты ее жизни. На глазах у нее выступили слезы. Она закрыла дверь магазина, вошла в заднюю комнату, зажгла газ и встала, глядя на себя в зеркало. "Пойду на танцы", - подумала она. "Может быть, я найду мужчину. Если он не женится на мне, он все равно сможет получить от меня все, что хочет".
   В танцевальном зале Эдит скромно сидела у стены возле окна и смотрела, как пары кружатся на полу. Через открытую дверь она могла видеть пары, сидящие в другой комнате за столиками и пьющие пиво. По танцполу ходил высокий молодой человек в белых брюках и белых тапочках. Он улыбнулся и поклонился женщинам. Однажды он направился к Эдит, и ее сердце сильно забилось, но когда она подумала, что он собирается поговорить с ней и с женой машиниста, он повернулся и пошел в другую часть комнаты. Эдит следила за ним глазами, любуясь его белыми брюками и сияющими белыми зубами.
   Жена машиниста ушла с невысоким прямым мужчиной с седыми усами, у которого Эдит показались неприятные глаза, а две девушки подошли и сели рядом с ней. Они были покупателями ее магазина и вместе жили в квартире над продуктовым магазином на Монро-стрит. Эдит слышала, как девушка, сидевшая с ней в мастерской, пренебрежительно отзывалась о них. Все трое сели вдоль стены и говорили о шляпах.
   А потом через танцевальный зал прошли двое мужчин: огромный рыжеволосый парень и маленький человек с черной бородой. Две женщины окликнули их, и все пятеро сели вместе, устроив вечеринку у стены, а маленький человек продолжал непрерывно комментировать людей на полу вместе с двумя спутниками Эдит. Начался танец, и, взяв одну из женщин, чернобородый мужчина потанцевал прочь. Эдит и другая женщина снова заговорили о шляпах. Огромный парень рядом с ней ничего не сказал, но следил глазами за женщинами в танцевальном зале. Эдит казалось, что она никогда не видела столь невзрачного человека.
   В конце танца чернобородый мужчина прошел через дверь в комнату, полную столиков, и сделал знак рыжеволосому следовать за ним. Появился парень мальчишеского вида и ушел вместе с другой женщиной, а Эдит сидела одна на скамейке у стены рядом с МакГрегором.
   "Меня это место не интересует", - быстро сказал МакГрегор. "Мне не нравится сидеть и смотреть, как люди прыгают на цыпочках. Если хочешь пойти со мной, мы уйдем отсюда и пойдем куда-нибудь, где сможем поговорить и познакомиться".
  
  
  
   Маленькая модистка шла по полу под руку с МакГрегором, ее сердце подпрыгивало от волнения. "У меня появился мужчина", - подумала она, ликуя. Она знала, что этот мужчина сознательно выбрал ее. Она слышала знакомство и подшучивание чернобородого мужчины и отметила безразличие большого мужчины к другим женщинам.
   Эдит посмотрела на огромную фигуру своего спутника и забыла о его невзрачности. В ее памяти возникла картина толстого мальчика, превратившегося в мужчину, едущего по дороге в фургоне и ухмыляющегося просящего ее поехать с ним. При воспоминании о взгляде жадной уверенности в его глазах ее захлестнул поток гнева. "Этот мог бы сбить его через забор с шестью рельсами", - подумала она.
   "Куда мы идем сейчас?" она спросила.
   МакГрегор посмотрел на нее сверху вниз. "В какое-нибудь место, где мы сможем поговорить", - сказал он. "Мне надоело это место. Ты должен знать, куда мы идем. Я иду с тобой. Ты не пойдешь со мной".
   МакГрегор хотел бы оказаться в Коул-Крик. Он чувствовал, что хотел бы отвести эту женщину за холм и сесть на бревно, чтобы поговорить о своем отце.
   Пока они шли по Монро-стрит, Эдит думала о решении, которое она приняла, стоя перед зеркалом в своей комнате в задней части магазина в тот вечер, когда она решила прийти на танцы. Она задавалась вопросом, вот-вот ее ждет великое приключение, и ее рука на руке МакГрегора дрожала. Ее пронзила горячая волна надежды и страха.
   У двери модного магазина она неуверенными руками возилась, отпирая дверь. Восхитительное чувство охватило ее. Она чувствовала себя невестой, радующейся и в то же время стыдящейся и напуганной.
   В комнате в задней части магазина МакГрегор зажег газ и, сняв пальто, бросил его на диван в углу комнаты. Он нисколько не был взволнован и твердой рукой зажег огонь в маленькой печке, а затем, подняв голову, спросил Эдит, можно ли ему курить. У него был вид мужчины, пришедшего домой в свой дом, а женщина сидела на краешке стула, чтобы расстегнуть шляпу, и с надеждой ждала, как пойдет ночное приключение.
   Два часа МакГрегор сидел в кресле-качалке в комнате Эдит Карсон и рассказывал о Коул-Крик и о своей жизни в Чикаго. Он говорил свободно, позволяя себе волю, как человек, разговаривающий с кем-то из своих людей после долгого отсутствия. Его поведение и тихий голос в его голосе смутили и озадачили Эдит. Она ожидала совсем другого.
   Пройдя в маленькую комнатку сбоку, она достала чайник и приготовилась заваривать чай. Большой мужчина все еще сидел в ее кресле, курил и разговаривал. Восхитительное чувство безопасности и уюта охватило ее. Она считала свою комнату красивой, но к ее удовлетворению примешивалась слабая серая полоска страха. "Конечно, он больше не вернется", - подумала она.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА VII
  
   я Н ТО ГОД После начала знакомства с Эдит Карсон МакГрегор продолжал упорно и стабильно работать на складе и над своими книгами по ночам. Его повысили до бригадира, заменив немца, и он думал, что добился успехов в учебе. Когда он не ходил в вечернюю школу, он ходил к Эдит Карсон и сидел, читал книгу и курил трубку у маленького столика в задней комнате.
   Эдит двигалась по комнате, входя и выходя из своего магазина, тихо и тихо. Свет начал проникать в ее глаза и краснеть на щеках. Она не разговаривала, но новые и смелые мысли посещали ее разум, и трепет пробудившейся жизни пробежал по ее телу. С нежной настойчивостью она не позволяла своим мечтам выражаться словами и почти надеялась, что сможет продолжать так вечно, когда этот сильный мужчина появится в ее присутствии и будет сидеть, поглощенный своими делами, в стенах ее дома. Иногда ей хотелось, чтобы он заговорил, и хотелось, чтобы у нее была сила побудить его рассказать небольшие факты из его жизни. Ей хотелось, чтобы ей рассказали о его матери и отце, о его детстве в пенсильванском городке, о его мечтах и желаниях, но по большей части она была довольна ожиданием и лишь надеялась, что ничего не произойдет, что положит конец ее ожиданию.
   МакГрегор начал читать книги по истории и был поглощен фигурами некоторых людей, всех солдат и лидеров солдат, которые просматривали страницы, на которых была написана история жизни человека. Фигуры Шермана, Гранта, Ли, Джексона, Александра, Цезаря, Наполеона и Веллингтона, казалось ему, резко выделялись среди других фигур в книгах, и, отправившись в полдень в Публичную библиотеку, он взял книги об этих людях и на время потерял интерес к изучению права и посвятил себя созерцанию нарушителей законов.
   В те дни в МакГрегоре было что-то прекрасное. Он был девственен и чист, как кусок твёрдого чёрного угля, добытого с холмов его собственного штата, и как уголь, готовый сжечь себя и превратиться в силу. Природа была к нему благосклонна. Он обладал даром молчания и изоляции. Вокруг него были другие люди, возможно, такие же сильные физически, как и он сам, и с более тренированным умом, которых уничтожали, а его не уничтожали. Для других жизнь исчерпывается бесконечным выполнением мелких задач, обдумыванием мелких мыслей и повторением групп слов снова и снова, как попугаи, которые сидят в клетках и зарабатывают себе на хлеб, выкрикивая прохожим два или три предложения. к.
   Ужасно размышлять о том, как человека победила его способность говорить слова. Бурый медведь в лесу не обладает такой силой, и отсутствие ее позволило ему сохранить своего рода благородство поведения, которого, к сожалению, не хватает нам. Мы идем по жизни вперед и назад, социалисты, мечтатели, законодатели, продавцы товаров и сторонники избирательного права для женщин, и мы постоянно говорим слова, затертые слова, кривые слова, слова без силы или беременности в них.
   Об этом вопросе следует серьезно задуматься юношам и девушкам, склонным к болтливости. Те, у кого есть привычка к этому, никогда не изменятся. Боги, склоняющиеся над краем мира, чтобы посмеяться над нами, отметили их бесплодие.
   И все же слово должно продолжаться. МакГрегор, молчаливый, хотел сказать ему слово. Он хотел, чтобы его истинная индивидуальность звучала сквозь гомон голосов, а затем он хотел использовать силу и мужественность внутри себя, чтобы далеко донести свое слово. Чего он не хотел, так это того, чтобы его рот стал грязным, а его мозг онемел от произнесения слов и размышлений о мыслях других людей, и чтобы он, в свою очередь, стал просто трудящейся, потребляющей пищу болтающей марионеткой перед богами.
   Сын шахтера долго задавался вопросом, какая сила заключена в людях, чьи фигуры так смело стояли на страницах книг, которые он читал. Он пытался обдумать этот вопрос, сидя в комнате Эдит или прогуливаясь в одиночестве по улице. На складе он с новым любопытством посмотрел на людей, которые работали в больших помещениях, складывая и разбирая бочонки из-под яблок, ящики с яйцами и фруктами. Когда он вошел в одну из комнат, люди, стоявшие группами, лениво разговаривали о своем дела пошли деловито. Они больше не болтали, но пока он оставался, отчаянно работали, украдкой наблюдая, как он стоит и смотрит на них.
   МакГрегор задумался. Он пытался постичь тайну силы, которая заставляла их желать работать до тех пор, пока их тела не сгибались и не сгибались, которая заставляла их не стыдиться страха и которая в конце концов делала их простыми рабами слов и формул.
   Озадаченный молодой человек, наблюдавший за мужчинами на складе, начал думать, что в этом может быть какая-то страсть к воспроизводству. Возможно, его постоянная связь с Эдит пробудила эту мысль. Его собственные чресла были отягощены семенами детей, и только поглощенность мыслью о том, чтобы найти себя, удерживала его от того, чтобы посвятить себя удовлетворению своих похотей. Однажды он разговаривал по этому поводу на складе. Разговор состоялся таким образом.
   Утром на складе в дверь влетели мужчины, прилетая, как мухи, залетающие в открытые окна в летний день. Опустив глаза, они шаркали по длинному полу, белому от известки. Утром за утром они входили в дверь и молча расходились по своим местам, глядя в пол и хмурясь. Стройный ясноглазый молодой человек, который днем работал клерком по грузоперевозкам, сидел в маленьком курятнике, и проходившие мимо люди выкрикивали ему свои номера. Время от времени экспедитор, ирландец, пытался пошутить с одним из них, резко постукивая карандашом по столу, как будто пытаясь привлечь внимание. "Они никуда не годятся", - говорил он себе, когда в ответ на его выходки они лишь неопределенно улыбались. "Хотя они получают всего полтора доллара в день, им переплачивают!" Как и МакГрегор, он не испытывал ничего, кроме презрения к людям, чьи цифры заносил в книгу. Их глупость он воспринял как комплимент самому себе. "Мы из тех, кто добивается цели", - подумал он, прижимая карандаш к уху и закрывая книгу. В его сознании вспыхнула тщетная гордость человека среднего класса. В своем презрении к рабочим он забыл также о презрении к самому себе.
   Однажды утром МакГрегор и экспедитор стояли на дощатой платформе, обращенной к улице, и экспедитор говорил о происхождении. "У жен рабочих здесь дети, как у скота телята", - сказал ирландец. Движимый каким-то скрытым чувством внутри себя, он добавил от всей души. "Ну, а для чего нужен мужчина? Приятно видеть детей в доме. У меня самого четверо детей. Видели бы вы, как они играют в саду у меня дома в Оук-парке, когда я вечером прихожу домой.
   МакГрегор подумал об Эдит Карсон, и в нем начал нарастать слабый голод. Желание, которое позже едва не расстроило цель его жизни, начало давать о себе знать. С рычанием он боролся с желанием и сбил с толку ирландца, напав на него. - Ну чем тебе лучше? - прямо спросил он. "Считаете ли вы, что ваши дети важнее их? У тебя может быть лучший разум, но их тела лучше, и твой разум, насколько я вижу, не сделал тебя особенно поразительной фигурой.
   Отвернувшись от ирландца, который начал шипеть от гнева, МакГрегор поднялся на лифте в дальнюю часть здания, чтобы обдумать слова ирландца. Время от времени он резко разговаривал с рабочим, слонявшимся в одном из проходов между грудами ящиков и бочек. Под его руководством работа на складе начала налаживаться, и маленький седовласый управляющий, нанявший его на работу, потирал руки от удовольствия.
   В углу у окна стоял МакГрегор, задаваясь вопросом, почему он также не хочет посвятить свою жизнь тому, чтобы стать отцом детей. В тусклом свете окна медленно полз толстый старый паук. В отвратительном теле насекомого было что-то, что напоминало борющемуся мыслителю ленивость мира. Его разум смутно пытался подобрать слова и идеи, чтобы выразить то, что было у него в голове. - Уродливые ползающие твари, которые смотрят в пол, - пробормотал он. "Если у них есть дети, то это без порядка и упорядоченной цели. Это случайность, подобная несчастному случаю с мухой, попавшей в сеть, построенную здесь насекомым. Приход детей подобен прилету мух: он питает в людях своего рода трусость. Мужчины тщетно надеются увидеть в детях то, на что у них не хватает смелости".
   МакГрегор с проклятием разбил своей тяжелой кожаной перчаткой толстяка, бесцельно блуждающего по свету. "Меня не должны смущать мелочи. До сих пор продолжаются попытки затащить меня в яму в земле. Здесь есть дыра, в которой живут и работают люди, точно так же, как и в шахтерском городке, откуда я приехал".
  
  
  
   В тот вечер МакГрегор, поспешно выйдя из своей комнаты, отправился навестить Эдит. Ему хотелось посмотреть на нее и подумать. В маленькой комнате в задней части дома он целый час сидел, пытаясь прочитать книгу, а затем впервые поделился с ней своими мыслями. "Я пытаюсь понять, почему мужчины так мало важны", - внезапно сказал он. "Являются ли они просто инструментами для женщин? Скажи мне, что. Скажи мне, что думают женщины и чего они хотят?"
   Не дожидаясь ответа, он снова принялся за чтение книги. "Ну что ж, - добавил он, - это не должно меня беспокоить. Я не позволю ни одной женщине превратить меня в репродуктивный инструмент для нее".
   Эдит встревожилась. Она восприняла выходку МакГрегора как объявление войны против себя и своего влияния, и ее руки задрожали. Затем ей пришла в голову новая мысль. "Ему нужны деньги, чтобы жить в этом мире", - сказала она себе, и ее охватила легкая радость, когда она подумала о своем собственном тщательно охраняемом сокровище. Она задавалась вопросом, как ей предложить это ему, чтобы не было опасности отказа.
   "С вами все в порядке", - сказал МакГрегор, готовясь уйти. "Вы не вмешиваетесь в мысли человека".
   Эдит покраснела и, как рабочие на складе, посмотрела в пол. Что-то в его словах ее испугало, и когда он ушел, она подошла к своему столу и, вынув банковскую книжку, с новым удовольствием перевернула ее страницы. Без колебаний она, ничем себе не балующаяся, отдала бы все МакГрегору.
   И мужчина вышел на улицу, думая о своих делах. Он выбросил из головы мысли о женщинах и детях и снова начал думать о волнующих исторических личностях, которые так сильно привлекали его. Проходя через один из мостов, он остановился и остановился, перегнувшись через перила, чтобы посмотреть на черную воду внизу. "Почему мысль никогда не могла заменить действие?" - спросил он себя. "Почему люди, которые пишут книги, в каком-то смысле менее полны смысла, чем люди, которые что-то делают?"
   МакГрегор был потрясен мыслью, которая пришла ему в голову, и задавался вопросом, не пошел ли он по неправильному пути, приехав в город и пытаясь заняться самообразованием. Целый час он стоял в темноте и пытался все обдумать. Начался дождь, но он не возражал. В его мозг начала закрадываться мечта о необъятном порядке, возникающем из беспорядка. Он был похож на человека, стоящего перед какой-то гигантской машиной со множеством сложных частей, которые начали работать как сумасшедшие, причем каждая часть не обращала внимания на назначение целого. - Думать тоже опасно, - пробормотал он неопределенно. "Везде опасность - в труде, в любви и в мышлении. Что мне с собой делать?"
   МакГрегор повернулся и вскинул руки. Новая мысль пронеслась, как широкая полоса света, сквозь тьму его разума. Он начал понимать, что солдаты, поведшие в бой тысячи людей, обратились к нему, потому что для достижения своих целей они использовали человеческие жизни с безрассудством богов. Они нашли в себе смелость сделать это, и их смелость была великолепна. Глубоко в сердцах людей дремала любовь к порядку, и они ухватились за эту любовь. Если бы они использовали его плохо, имело бы это значение? Разве они не указали путь?
   В памяти МакГрегора возникла ночная сцена в его родном городе. Он живо представил себе бедную, неухоженную улочку, обращенную к железнодорожным путям, и группы бастующих шахтеров, сгрудившихся в свете перед дверью салуна, в то время как по дороге маршировал отряд солдат в серых мундирах и мрачных лицах. неопределенный свет. "Они маршировали", - прошептал МакГрегор. "Вот что делало их такими могущественными. Это были обычные люди, но они шли вперед, все как один человек. Что-то в этом облагораживало их. Это то, что знал Грант и то, что знал Цезарь. Именно поэтому Грант и Цезарь казались такими большими. Они знали и не боялись использовать свои знания. Возможно, они не удосужились подумать, чем все это обернется. Они надеялись, что думать будет человек другого типа. Возможно, они вообще ни о чем не думали, а просто шли вперед и старались сделать каждый свое.
   "Я внесу свою лепту", - крикнул МакГрегор. "Я найду дорогу". Его тело дрожало, а голос ревел по тропинке моста. Мужчины остановились, чтобы оглянуться на большую кричащую фигуру. Две проходившие мимо женщины вскрикнули и выбежали на проезжую часть. МакГрегор быстро пошел к своей комнате и своим книгам. Он не знал, как ему удастся использовать пришедший к нему новый импульс, но, пробираясь по темным улицам и мимо рядов темных зданий, он снова думал о великой машине, работающей безумно и бесцельно, и был рад, что он был не является его частью. "Я буду держать себя в руках и быть готовым к тому, что произойдет", - сказал он, сгорая новым мужеством.
   OceanofPDF.com
   КНИГА III
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА I
  
   КОГДА MCG REGOR _ _ _ ИМЕЛ получил место на складе яблок и отправился домой, в дом на Уиклиф-плейс, с зарплатой за первую неделю в двенадцать долларов. Пятидолларовая купюра отправила ей письмо. "Я теперь стану о ней заботиться", - думал он и с грубым чувством справедливости в таких делах, свойственным трудящимся людям, не собирался важничать. "Она меня накормила, и теперь я начну ее кормить", - сказал он себе.
   Пять долларов вернулись. "Оставь это. Мне не нужны твои деньги", - написала мать. "Если у вас остались деньги после оплаты расходов, начните приводить себя в порядок. Лучше приобретите новую пару обуви или шапку. Не пытайся заботиться обо мне. Я не потерплю этого. Я хочу, чтобы ты позаботился о себе. Одевайтесь хорошо и держите голову, это все, что я прошу. В городе одежда имеет большое значение. В конечном итоге для меня будет важнее видеть тебя настоящим мужчиной, чем быть хорошим сыном".
   Сидя в своей комнате над пустой пекарней в Коул-Крик, Нэнси начала получать новое удовлетворение от созерцания себя как женщины с сыном в городе. Вечером она представляла себе, как он движется по людным улицам среди мужчин и женщин, и ее согбенная старушка выпрямилась от гордости. Когда пришло письмо о его работе в вечерней школе, ее сердце подпрыгнуло, и она написала длинное письмо, наполненное разговорами о Гарфилде, Гранте и о Линкольне, лежащем у горящего соснового сучка и читающем свои книги. Ей казалось невероятно романтичным, что ее сын когда-нибудь станет адвокатом и будет стоять в переполненном зале суда, высказывая свои мысли другим мужчинам. Она думала, что если этот огромный рыжеволосый мальчик, который дома был таким неуправляемым и так быстро держал кулаки, в конце концов стал человеком книг и ума, то она и ее мужчина, Кракед МакГрегор, не жили в тщетно. К ней пришло новое сладкое чувство покоя. Она забыла годы своего тяжелого труда, и постепенно ее мысли вернулись к молчаливому мальчику, сидевшему с ней на ступеньках перед ее домом через год после смерти ее мужа, когда она говорила с ним о мире, и так она думала о нем, о тихий нетерпеливый мальчик, смело бродивший по далекому городу.
   Смерть застала Нэнси МакГрегор врасплох. После одного из долгих дней тяжелого труда в шахте она проснулась и обнаружила, что он сидит угрюмый и выжидающий возле ее кровати. В течение многих лет она, как и большинство женщин угольного городка, страдала от так называемой "болезни сердца". Время от времени у нее бывали "плохие периоды". В этот весенний вечер она легла в постель и, сидя среди подушек, в одиночестве боролась, как измученное животное, забравшееся в нору в лесу.
   Среди ночи к ней пришло убеждение, что она умрет. Смерть, казалось, ходила по комнате и ждала ее. На улице стояли и разговаривали двое пьяных мужчин, их голоса, озабоченные их собственными человеческими делами, доносились из окна и заставляли жизнь казаться очень близкой и дорогой умирающей женщине. "Я был везде", - сказал один из мужчин. "Я бывал в городах и поселках, названия которых даже не помню. Вы спросите Алекса Филдера, у которого есть салун в Денвере. Спроси его, был ли там Гас Ламонт.
   Другой мужчина засмеялся. "Ты был у Джейка и пил слишком много пива", - усмехнулся он.
   Нэнси услышала, как двое мужчин пошли по улице, а путешественник протестовал против неверия своего друга. Ей казалось, что жизнь со всем своим красочным звучанием и смыслом убегает от ее присутствия. В ушах у нее звенел выхлоп двигателя на шахте. Она представляла себе шахту как огромное чудовище, спящее под землей, с поднятым вверх огромным носом и открытой пастью, готовой съесть людей. В темноте комнаты ее пальто, брошенное на спинку стула, приняло форму и очертания лица, огромного и гротескного, молча глядящего мимо нее в небо.
   Нэнси МакГрегор ахнула и ей стало трудно дышать. Она сжимала руками постельное белье и боролась мрачно и молча. Она не думала о месте, куда отправится после смерти. Она изо всех сил старалась туда не ходить. В ее жизни было привычкой бороться за то, чтобы не мечтать о мечтах.
   Нэнси думала о своем отце, пьяном и разбрасывающем деньги в старые времена, еще до ее замужества, о прогулках, которые она в юности совершала со своим возлюбленным по воскресеньям после обеда, и о тех временах, когда они вместе ходили посидеть на склоне холма. с видом на фермерскую страну. Как в видении, умирающая женщина увидела перед собой широкую плодородную землю и винила себя в том, что не сделала больше для помощи своему мужчине в осуществлении планов, которые она и он составили, чтобы пойти туда и жить. Затем она подумала о той ночи, когда пришел ее мальчик, и о том, как, когда они пошли за ее мужчиной из шахты, они нашли его явно мертвым под упавшими бревнами, так что она подумала, что жизнь и смерть посетили ее рука об руку за одну ночь. .
   Нэнси напряженно села на кровати. Ей показалось, что она услышала звук тяжелых шагов на лестнице. - Это Бьют выйдет из магазина, - пробормотала она и замертво упала на подушку.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА II
  
   Б Е АУТ MC G REGOR ШЕЛ домой в Пенсильванию, чтобы похоронить свою мать, и летним днем снова гулял по улицам родного города. С вокзала он тотчас же отправился в пустую булочную, над которой он жил с матерью, но там не остался. Какое-то время он стоял с сумкой в руке, слушая голоса жен шахтеров в комнате наверху, а затем положил сумку за пустой ящик и поспешил прочь. Голоса женщин нарушили тишину комнаты, в которой он стоял. Их тонкая резкость ранила что-то внутри него, и он не мог вынести мысли о столь же тонком и резком молчании, которое, как он знал, обрушится на женщин, которые ухаживали за телом его матери в комнате наверху, когда он вошел в присутствие мертвых.
   На Мейн-стрит он зашёл в хозяйственный магазин, а оттуда в шахту. Затем с киркой и лопатой на плече он начал подниматься на холм, на который ходил вместе с отцом, когда был мальчиком. В поезде домой к нему пришла идея. "Я найду ее среди кустов на склоне холма, откуда открывается вид на плодородную долину", - сказал он себе. Ему в голову пришли подробности религиозной дискуссии между двумя рабочими, которая произошла однажды в полдень на складе, и пока поезд шел на восток, он впервые обнаружил, что размышляет о возможности жизни после смерти. Затем он отбросил эти мысли. "В любом случае, если Треснутый МакГрегор и вернется, то вы найдете его там, сидящим на бревне на склоне холма", - подумал он.
   С инструментами на плече МакГрегор поднялся по длинной дороге на склоне холма, теперь покрытой черной пылью. Он собирался выкопать могилу для захоронения Нэнси МакГрегор. Он не смотрел на шахтеров, проходивших мимо, размахивая ведрами с обедом, как это делалось в прежние времена, а смотрел на землю, думал о мертвой женщине и немного задавался вопросом, какое место еще займет женщина в его собственной жизни. . На склоне холма дул резкий ветер, и великий мальчик, только что повзрослевший, энергично работал, разбрасывая грязь. Когда яма стала глубокой, он остановился и посмотрел туда, где в долине внизу мужчина, который окатывал кукурузу, кричал женщине, стоявшей на крыльце фермерского дома. Две коровы, стоявшие у забора в поле, подняли головы и громко завыли. "Это место, где могут лежать мертвые", - прошептал МакГрегор. "Когда придет мое время, я буду воспитан здесь". Ему пришла в голову идея. "Я перевезу тело отца", - сказал он себе. "Когда я заработаю немного денег, я это сделаю. Здесь мы все, в конце концов, ляжем, все мы, Макгрегоры".
   Мысль, пришедшая к МакГрегору, доставила ему удовольствие, и он был доволен и самим собой за эту мысль. Мужчина внутри него заставил его расправить плечи. "Мы двое из перышка, отец и я, - пробормотал он, - двое из перышка, и мать не поняла ни одного из нас. Возможно, ни одна женщина никогда не была призвана понимать нас.
   Выпрыгнув из ямы, он перешагнул гребень холма и начал спуск к городу. Был уже вечер, и солнце скрылось за облаками. "Интересно, понимаю ли я себя, понимает ли кто-нибудь", - думал он, быстро идя вместе со лязгающими на плече инструментами.
   МакГрегор не хотел возвращаться в город и к мертвой женщине в маленькой комнате. Он подумал о женах шахтеров, прислужницах мертвых, которые сидели, скрестив руки и глядя на него, и свернули с дороги, чтобы сесть на упавшее бревно, где однажды воскресным днем он сидел с черноволосым мальчиком, который работал в бильярдной, и рядом с ним пришла дочь гробовщика.
   А потом на длинный холм поднялась сама женщина. Когда она приблизилась, он узнал ее высокую фигуру, и по какой-то причине комок подступил к его горлу. Она видела, как он уходил из города с киркой и лопатой на плече и прождал, по ее мнению, промежуток времени, достаточно длинный, чтобы успокоить языки последовали сплетни. - Я хотела поговорить с тобой, - сказала она, перелезая через бревна и садясь рядом с ним.
   Долгое время мужчина и женщина сидели молча и смотрели на город в долине внизу. МакГрегор подумал, что она побледнела еще сильнее, чем когда-либо, и пристально посмотрел на нее. Его разум, более привыкший критически относиться к женщинам, чем разум мальчика, который когда-то сидел и разговаривал с ней на том же бревне, начал описывать ее тело. "Она уже сутулится", - подумал он. "Я бы не хотел сейчас заниматься с ней любовью".
   Вдоль бревна к нему подошла дочь гробовщика и в стремительном порыве на смелость вложила в его тонкую руку свою тонкую руку. Она начала говорить о мертвой женщине, лежащей в городской комнате наверху. "Мы дружим с тех пор, как ты уехал", - объяснила она. "Ей нравилось говорить о тебе, и мне это тоже нравилось".
   Осмелевшая от собственной смелости женщина поспешила дальше. "Я не хочу, чтобы вы меня неправильно поняли", - сказала она. "Я знаю, что не могу тебя достать. Я не думаю об этом".
   Она начала говорить о своих делах и о тоскливой жизни с отцом, но мысли МакГрегора не могли сосредоточиться на ее разговоре. Когда они начали спускаться с холма, у него возникло желание взять ее на руки и понести, как когда-то нес его Треснутый МакГрегор, но он был так смущен, что не предложил ей помощи. Ему показалось, что впервые к нему приблизился кто-то из родного города, и он смотрел на ее сгорбленную фигуру со странным новым чувством нежности. "Я проживу недолго, может быть, не больше года. У меня чахотка", - тихо прошептала она, когда он оставил ее у входа в коридор, ведущий к ее дому, и МакГрегор был так взволнован ее словами, что повернулся и провел еще час, бродя в одиночестве по склону холма, прежде чем он пошел посмотреть тело своей матери.
  
  
  
   В комнате над пекарней МакГрегор сидел у открытого окна и смотрел на тускло освещенную улицу. В углу комнаты лежала его мать в гробу, а в темноте позади него сидели две шахтерские жены. Все молчали и смущались.
   МакГрегор высунулся из окна и наблюдал за группой шахтеров, собравшихся на углу. Он думал о дочери гробовщика, которая сейчас была при смерти, и задавался вопросом, почему она вдруг подошла к нему так близко. "Это не потому, что она женщина, я это знаю", - сказал он себе и попытался выбросить этот вопрос из головы, наблюдая за людьми на улице внизу.
   В шахтерском городке проходило собрание. На краю тротуара стоял ящик, и на него взобрался тот самый молодой Хартнет, который когда-то разговаривал с МакГрегором и который зарабатывал себе на жизнь сбором птичьих яиц и ловлей белок на холмах. Он был напуган и говорил быстро. Вскоре он представил крупного мужчину с плоским носом, который, когда он, в свою очередь, забрался на ящик, начал рассказывать истории и анекдоты, призванные рассмешить шахтеров.
   МакГрегор прислушался. Ему хотелось, чтобы дочь гробовщика сидела рядом с ним в темной комнате. Он думал, что хотел бы рассказать ей о своей жизни в городе и о том, какой неорганизованной и неэффективной кажется ему вся современная жизнь. Печаль охватила его разум, и он подумал о своей умершей матери и о том, как вскоре умрет эта другая женщина. "Это к лучшему. Возможно, нет другого пути, нет упорядоченного движения к упорядоченному концу. Возможно, для этого нужно умереть и вернуться к природе", - прошептал он себе.
   На улице внизу мужчина на ящике, странствующий оратор-социалист, начал говорить о грядущей социальной революции. Пока он говорил, МакГрегору казалось, что его челюсть расшаталась от постоянных виляний и что все его тело было сложено свободно и лишено силы. Оратор танцевал вверх и вниз по коробке, его руки хлопали, и они тоже казались свободными, а не частью тела.
   "Голосуйте вместе с нами, и дело будет сделано", - крикнул он. "Собираетесь ли вы позволить нескольким мужчинам управлять делами вечно? Здесь вы живете, как звери, отдавая дань своим хозяевам. Пробудитесь. Присоединяйтесь к нам в борьбе. Вы сами можете стать хозяевами, если только будете так думать".
   "Вам придется делать что-то большее, чем просто думать", - взревел МакГрегор, высунувшись далеко из окна. И снова, как всегда, когда он слышал, как люди произносят слова, он ослеп от гнева. Он остро вспомнил прогулки, которые он иногда совершал по ночам по улицам города, и атмосферу беспорядочной неэффективности, окружавшую его. И здесь, в шахтерском городке, было то же самое. Со всех сторон от него виднелись пустые, пустые лица и рыхлые, плохо сложенные тела.
   "Человечество должно быть подобно большому кулаку, готовому разбить и нанести удар. Оно должно быть готово снести все, что стоит на его пути, - кричал он, изумляя толпу на улице и доводя до истерики двух женщин, сидевших с ним рядом с мертвой в затемненной комнате.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА III
  
   Т ОН ПОХОРОНЫ ИЗ Нэнси МакГрегор была на мероприятии в Коул-Крик. В сознании шахтеров она что-то означала. Боясь и ненавидя мужа и высокого кулачного сына, они все же питали нежность к матери и жене. "Она потеряла свои деньги, раздавая нам хлеб", - сказали они, стуча по стойке в салоне. Слухи ходили среди них, и они снова и снова возвращались к этой теме. Тот факт, что она дважды теряла своего мужчину - один раз в шахте, когда бревно упало и затуманило его мозг, а затем позже, когда его тело лежало черным и искаженным возле двери МакКрари, вырезанной после ужасного пожара в шахте. - возможно, было забыто, но тот факт, что она когда-то держала магазин и потеряла свои деньги, обслуживая их, не был забыт.
   В день похорон шахтеры вышли из шахты и группами стояли на открытой улице и в пустующей пекарне. Рабочим ночной смены вымыли лица и надели на шеи белые бумажные ошейники. Владелец салона запер входную дверь и, сунув ключи в карман, стоял на тротуаре, молча глядя на окна комнат Нэнси МакГрегор. По взлетной полосе из шахт вышли другие горняки - работники дневной смены. Поставив ведра с обедом на камень перед салуном, перейдя железную дорогу, они преклонили колени и умылись почерневшими лицами в красном ручье, струившемся у подножия набережной. Голос проповедника, стройного, похожего на осу молодого человека с черные волосы и темные тени под глазами бросились в глаза слушателям. По задней части магазинов проезжал поезд с коксом.
   МакГрегор сидел у изголовья гроба, одетый в новый черный костюм. Он смотрел в стену за головой проповедника, не слыша, думая о своих мыслях.
   За МакГрегором сидела бледная дочь гробовщика. Она наклонилась вперед, коснулась спинки стула впереди и села, уткнувшись лицом в белый носовой платок. Ее плач перерезал голос проповедника в тесной тесной комнатке, заполненной женами шахтеров, и посреди его молитвы за умерших ее охватил сильный приступ кашля, и ей пришлось встать и поспешно выйти из комнаты. .
   После службы в помещениях над хлебной лавкой на Мейн-стрит образовалась процессия. Как неуклюжие мальчики, шахтеры разбивались в группы и шли за черным катафалком и каретой, в которой сидел сын покойной женщины со священником. Мужчины продолжали переглядываться и застенчиво улыбаться. Не было никакой договоренности следовать за телом до могилы, и когда они подумали о сыне и о том отношении, которое он всегда сохранял к ним, они задавались вопросом, хочет ли он, чтобы они последовали за ним.
   И МакГрегор не осознавал всего этого. Он сидел в карете рядом с министром и невидящими глазами смотрел поверх голов лошадей. Он думал о своей жизни в городе и о том, что ему предстоит там делать в будущем, об Эдит Карсон, сидящей в дешевом танцевальном зале, и о вечерах, которые он провел с ней, о парикмахере на скамейке в парке, говорящем о женщинах. и о его жизни с матерью, когда он был мальчиком в шахтерском городке.
   Когда карета медленно поднималась на холм, сопровождаемая шахтерами, МакГрегор начал любить свою мать. Впервые он осознал, что ее жизнь полна смысла и что по-женски она в годы терпеливого труда была столь же героической, как и ее мужчина Крэк МакГрегор, когда он бежал насмерть в горящую шахту. Руки МакГрегора задрожали, а плечи распрямились. Он вспомнил мужчин, немых, почерневших детей тяжелого труда, волочивших свои усталые ноги вверх по холму.
   За что? МакГрегор встал в карете и, обернувшись, посмотрел на мужчин. Затем он упал на колени на сиденье кареты и жадно наблюдал за ними, его душа взывали к чему-то, что, как он думал, должно было быть спрятано среди их черной массы, чему-то, что было лейтмотивом их жизни, чему-то, чего он не искал. и во что он не верил.
   МакГрегор, стоявший на коленях в открытой карете на вершине холма и наблюдавший за марширующими людьми, медленно поднимавшимися вверх, внезапно испытал одно из тех странных пробуждений, которые являются наградой за тучность в полных душах. Сильный ветер поднял дым от коксовых печей и понес его вверх по склону холма на дальней стороне долины, и ветер, казалось, поднял также часть дымки, закрывавшей его глаза. У подножия холма, вдоль железной дороги, он увидел небольшой ручей, один из кроваво-красных ручьев шахтерской страны, и тускло-красные дома шахтеров. Красный цвет коксовых печей, красное солнце, садящееся за холмами на западе, и, наконец, красный поток, текущий рекой крови по долине, создали сцену, которая прожгла мозг сына шахтера. Комок подступил к его горлу, и на мгновение он тщетно попытался вернуть свою прежнюю удовлетворяющую ненависть к городу и шахтерам, но это не удавалось. Он долго смотрел вниз по холму, туда, где шахтеры ночной смены маршировали вверх по холму вслед за экипажем и медленно движущимся катафалком. Ему казалось, что они, как и он сам, маршируют из дыма и убогих домиков прочь от берегов кроваво-красной реки во что-то новое. Что? МакГрегор медленно покачал головой, как животное, страдающее от боли. Он хотел чего-то для себя, для всех этих людей. Ему казалось, что он с радостью ляжет мертвым, как Нэнс МакГрегор, лишь бы узнать тайну этого желания.
   И затем, словно в ответ на крик его сердца, шеренга марширующих людей пошла в ногу. Мгновенный импульс, казалось, пробежал по рядам согбенных трудящихся фигур. Возможно, они тоже, оглянувшись назад, уловили великолепие картины, нацарапанной на пейзаже черным и красным, и были тронуты ею так, что их плечи расправились, и долгая приглушенная песня жизни запела в их телах. Качнувшись, марширующие люди пошли в ногу. В сознании МакГрегора мелькнула мысль о другом дне, когда он стоял на этом же холме с полусумасшедшим человеком, который чучел птиц и сидел на бревне у дороги, читая Библию, и о том, как он ненавидел этих людей за то, что они не маршировали. с упорядоченной точностью, как солдаты, пришедшие их покорить. В мгновение ока он понял, что тот, кто ненавидел шахтеров, больше не ненавидит их. С наполеоновской проницательностью он извлек урок из несчастного случая, когда люди упали в ногу с его каретой. Большая мрачная мысль мелькнула в его мозгу. "Когда-нибудь придет человек, который заставит всех рабочих мира пойти в такой шаг", - думал он. "Он заставит их победить не друг друга, а ужасающий беспорядок жизни. Если их жизнь была разрушена беспорядком, то это не их вина. Их предали амбиции их лидеров, все люди предали их". МакГрегор думал, что его разум пронесся над мужчинами, что импульсы его разума, как живые существа, бегали среди них, взывая к ним, прикасаясь к ним, лаская их. Любовь вторглась в его дух и заставила его тело трепетать. Он думал о рабочих склада в Чикаго и о миллионах других рабочих, которые в этом великом городе, во всех городах, повсюду в конце дня шли по улицам к своим домам, неся с собой ни песни, ни песен. надеюсь, ничего, кроме нескольких ничтожных долларов, на которые можно купить еду и поддержать бесконечную вредную схему вещей. "На моей стране лежит проклятие", - кричал он. "Все пришли сюда за выгодой, чтобы разбогатеть, чтобы добиться успеха. Предположим, они захотят жить здесь. Предположим, им следует перестать думать о выгоде, лидеры и последователи лидеров. Они дети. Предположим, что они, подобно детям, начнут играть в большую игру. Предположим, они могли бы просто научиться маршировать, и ничего больше. Предположим, они начнут делать со своими телами то, на что их разум не способен, - просто научиться одной простой вещи - маршировать, когда бы двое, четверо или тысяча из них ни собрались вместе, маршировать".
   Мысли МакГрегора тронули его так, что ему захотелось закричать. Вместо этого его лицо стало суровым, и он попытался взять себя в руки. - Нет, подожди, - прошептал он. "Тренируй себя. Вот что-то, что придаст смысл вашей жизни. Будьте терпеливы и ждите". Его мысли снова унеслись прочь, устремившись к наступающим людям. Слезы выступили у него на глазах. "Люди преподали им этот важный урок только тогда, когда они хотели убить. Это должно быть по-другому. Кто-то должен преподать им важный урок только ради них самих, чтобы они тоже могли это знать. Они должны избавиться от страха, беспорядка и бесцельности. Это должно быть на первом месте".
   МакГрегор повернулся и заставил себя спокойно сесть рядом с министром в карете. Он ожесточился против лидеров человечества, фигур старой истории, которые когда-то занимали столь важное место в его сознании.
   "Они наполовину научили их секрету только для того, чтобы предать их", - пробормотал он. "Люди книг и ума сделали то же самое. Тот парень с отвисшей челюстью вчера вечером на улице - таких, должно быть, тысячи, которые разговаривают до тех пор, пока их челюсти не отвиснут, как изношенные ворота. Слова ничего не значат, но когда человек марширует с тысячей других людей и делает это не ради славы какого-то короля, тогда это что-то значит. Тогда он будет знать, что он является частью чего-то реального, и он уловит ритм массы и прославится тем, что он является частью массы и что масса имеет смысл. Он почувствует себя великим и могущественным". МакГрегор мрачно улыбнулся. "Это то, что знали великие лидеры армий", - прошептал он. "И они продали людей. Они использовали эти знания, чтобы подчинить людей, заставить их служить своим маленьким целям".
   МакГрегор продолжал оглядываться на мужчин и каким-то странным образом удивляться себе и мысли, которая пришла ему в голову. "Это можно сделать", - сказал он вскоре вслух. "Когда-нибудь это кто-нибудь сделает. Почему не я?"
   Нэнси МакГрегор похоронили в глубокой яме, вырытой ее сыном перед бревном на склоне холма. Утром в день своего прибытия он заручился разрешением горнодобывающей компании, владевшей этой землей, сделать ее местом захоронения МакГрегоров.
   Когда служба над могилой закончилась, он оглянулся на шахтеров, стоявших непокрытыми вдоль холма и на дороге, ведущей в долину, и почувствовал, что ему хотелось бы рассказать им, что у него на уме. У него возникло побуждение прыгнуть на бревно рядом с могилой, и перед зелеными полями, которые любил его отец, и через могилу Нэнси МакГрегор кричать им, говоря: "Ваше дело будет моим делом. Мой мозг и сила будут твоими. Ваших врагов я поражу обнаженным кулаком". Вместо этого он быстро прошел мимо них и, взобравшись на холм, спустился к городу, в сгущающуюся ночь.
   МакГрегор не мог уснуть в ту последнюю ночь, которую ему предстояло провести в Коул-Крик. Когда наступила темнота, он пошел по улице и остановился у подножия лестницы, ведущей к дому дочери гробовщика. Эмоции, охватившие его в течение дня, сломили его дух, и ему хотелось быть с кем-то, кто также был бы сдержан и спокоен. Когда женщина не спустилась по лестнице и не встала в коридоре, как это было в его детстве, он подошел и постучал в ее дверь. Вместе они прошли по Мейн-стрит и поднялись на холм.
   Дочь гробовщика шла с трудом и была вынуждена остановиться и сесть на камень у дороги. Когда она попыталась подняться, МакГрегор заключил ее в свои объятия, а когда она запротестовала, похлопал ее по худому плечу своей большой рукой и что-то шепнул ей. "Молчи", - сказал он. "Не говори ни о чем. Просто быть спокойным."
   Ночи на холмах над шахтерскими городами великолепны. Длинные долины, изрезанные железными дорогами и уродливые убогими домиками шахтеров, наполовину теряются в мягкой черноте. Из темноты появляются звуки. Вагоны с углем скрипят и протестуют, катясь по рельсам. Голоса кричат. С протяжным грохотом одна из шахтных вагонов сбрасывает груз по металлическому желобу в вагон, стоящий на железнодорожных путях. Зимой рабочие, работающие на выпивке, разжигают вдоль путей небольшие костры, а летними ночами выходит луна и с дикой красотой касается клубов черного дыма, поднимающихся вверх от длинных рядов коксовых печей.
   С больной женщиной на руках МакГрегор молча сидел на склоне холма над Коул-Крик и позволял новым мыслям и новым импульсам играть со своим духом. Любовь к фигуре его матери, которая пришла к нему днем, вернулась, и он взял женщину из шахтной страны на руки и крепко прижал ее к своей груди.
   Борющийся человек на холмах своей страны, пытавшийся очистить свою душу от ненависти к людям, взращенной в нем беспорядочной жизнью, поднял голову и крепко прижал тело дочери гробовщика к своему телу. Женщина, понимая его настроение, ковыряла тонкими пальцами его пальто и желала умереть там, во тьме, на руках мужчины, которого она любила. Когда он почувствовал ее присутствие и ослабил хватку своих рук на ее плечах, она лежала неподвижно и ждала, пока он забудет снова и снова крепко прижимать ее и позволять ей чувствовать в своем измученном теле его огромную силу и мужественность.
   "Это работа. Это нечто великое, что я могу попытаться сделать", - прошептал он про себя и мысленно увидел огромный беспорядочный город на западных равнинах, раскачиваемый качанием и ритмом людей, пробуждающихся и пробуждающих в своих телах песню новой жизни.
   OceanofPDF.com
   КНИГА IV
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА I
  
   ХИКАГО _ ЯВЛЯЕТСЯ А огромный город и миллионы людей живут в пределах его влияния. Он стоит в самом сердце Америки, почти в пределах слышимости скрипящих зеленых листьев кукурузы на обширных кукурузных полях долины Миссисипи. Его населяют орды людей всех наций, пришедших за море или из западных кукурузных городов-транспортеров, чтобы разбогатеть. Со всех сторон люди заняты зарабатыванием состояний.
   В маленьких польских деревнях шептались о том, что "в Америке получают много денег", и отважные души отправлялись в путь только для того, чтобы наконец приземлиться, немного озадаченные и растерянные, в узких, дурно пахнущих комнатах на Холстед-стрит в Чикаго.
   В американских деревнях эту историю рассказали. Здесь об этом не шептали, а кричали. Журналы и газеты сделали свою работу. Слово о зарабатывании денег проносится над землей, как ветер среди кукурузы. Молодые люди слушают и убегают в Чикаго. Они полны энергии и молодости, но в них не зародилось ни мечты, ни традиции преданности чему-либо, кроме выгоды.
   Чикаго - это одна огромная пропасть беспорядка. Вот страсть к наживе, самый дух опьяневшего от желания буржуазии. В результате получается нечто ужасное. В Чикаго нет лидера, он бесцелен, неряшлив и идет по пятам.
   А за Чикаго простираются длинные кукурузные поля, на которых нет беспорядка. Есть надежда на кукурузу. Приходит весна, и кукуруза зеленеет. Он вырастает из черной земли и выстраивается стройными рядами. Кукуруза растет и не думает ни о чем, кроме роста. Плод приходит к кукурузе, она срезается и исчезает. Амбары до отказа заполнены желтыми плодами кукурузы.
   А Чикаго забыл урок кукурузы. Все мужчины забыли. Молодым людям, которые приходят с кукурузных полей и переезжают жить в город, этого никогда не говорили.
   Один и только один раз в наше время душа Америки взволновалась. Гражданская война пронеслась по стране, как очищающий огонь. Мужчины маршировали вместе и знали, что такое движение плечом к плечу. Коренастые бородатые фигуры вернулись после войны в деревни. Возникло начало литературы силы и мужественности.
   А затем время скорби и беспокойных усилий прошло, и процветание вернулось. Только стариков теперь скрепила скорбь того времени, а новой национальной скорби не возникло.
   В Америке летний вечер, и горожане сидят в своих домах после дневных усилий. Они говорят о детях в школе или о новых трудностях, связанных с высокими ценами на продукты питания. В городах оркестры играют в парках. В деревнях гаснет свет, и на далеких дорогах слышен топот спешащих лошадей.
   Задумчивый человек, прогуливаясь в такой вечер по улицам Чикаго, видит женщин в белых рубашках на талии и мужчин с сигарами во рту, которые сидят на крыльцах домов. Мужчина из Огайо. Он владеет фабрикой в одном из крупных промышленных городов и приехал в город продавать свою продукцию. Он человек лучшего сорта, тихий, работоспособный, добрый. В своем обществе все уважают его, и он уважает себя. Теперь он ходит и предается мыслям. Он проходит мимо дома, стоящего среди деревьев, где мужчина косит траву при свете, льющемся из окна. Песня газонокосилки будоражит идущего. Он бродит по улице и смотрит в окно на гравюры на стенах. Женщина в белом сидит и играет на пианино. "Жизнь хороша", - говорит он, закуривая сигару; "Оно все больше и больше поднимается к своего рода всеобщей справедливости".
   А затем в свете уличного фонаря пешеход видит человека, шатающегося по тротуару, что-то бормочущего и опирающегося руками на стену. Зрелище не сильно мешает приятным, удовлетворяющим мыслям, бродящим в его уме. Он хорошо поужинал в отеле и знает, что пьяные мужчины часто оказываются всего лишь веселыми собаками, тратящими деньги, которые завтра утром приступают к работе, чувствуя себя тайно лучше после вечера с вином и песнями.
   Мой заботливый мужчина - американец, у которого в крови болезнь комфорта и процветания. Он идет и поворачивает за угол. Он удовлетворен сигарой, которую курит, и, как он решает, доволен веком, в котором живет. "Агитаторы могут выть, - говорит он, - но в целом жизнь хороша, а я собираюсь всю жизнь заниматься своим делом".
   Ходок свернул за угол в переулок. Двое мужчин выходят из двери салуна и стоят на тротуаре под фонарем. Они машут руками вверх и вниз. Внезапно один из них прыгнул вперед и быстрым толчком вперед и вспышкой сжатого кулака в свете фонаря сбил своего товарища в канаву. Дальше по улице он видит ряды высоких, закопченных кирпичных зданий, черных и зловещих висящих на фоне неба. В конце улицы огромный механический аппарат поднимает вагоны с углем и с ревом и грохотом сбрасывает их в недра корабля, стоящего привязанным в реке.
   Уокер отбрасывает сигару и оглядывается. Перед ним по тихой улице идет мужчина. Он видит, как мужчина поднимает кулак к небу, и с потрясением отмечает движение губ, огромное и уродливое лицо в свете лампы.
   Он снова идет дальше, уже торопясь, заворачивает за другой угол на улицу, заполненную ломбардами, магазинами одежды и шумом голосов. В его сознании всплывает картина. Он видит двух мальчиков в белых комбинезонах, кормящих клевером ручного кролика на лужайке за домом в пригороде, и ему хочется оказаться дома, у себя дома. В его воображении два сына гуляют под яблонями, смеются и дерутся за большой пучок только что сорванного душистого клевера. Странно выглядящий краснокожий мужчина с огромным лицом, которого он видел на улице, смотрит на двоих детей через садовую стену. Во взгляде есть угроза, и эта угроза его тревожит. Ему в голову приходит мысль, что человек, который смотрит через стену, хочет разрушить будущее своих детей.
   Ночь наступает. По лестнице рядом с магазином одежды спускается женщина в черном платье с блестящими белыми зубами. Она делает странное дергающееся движение, поворачивая голову к ходункам. По улице мчится патрульная повозка со звоном колокольчиков, на сиденье неподвижно сидят два полицейских в синих одеждах. Мальчик - ему не больше шести лет - бежит по улице, суя грязные газеты под нос бездельникам на углах, его пронзительный детский голосок возвышается над грохотом троллейбусов и лязганьем патрульной повозки.
   Уокер выбрасывает сигару в сточную канаву и, поднимаясь по ступенькам трамвая, возвращается в свой отель. Его прекрасное задумчивое настроение пропало. Он почти желает, чтобы в американской жизни появилось что-то прекрасное, но это желание не сохраняется. Он только раздражен и чувствует, что приятный вечер каким-то образом испорчен. Он задается вопросом, добьется ли он успеха в деле, которое привело его в город. Выключая свет в своей комнате и кладя голову на подушку, он слушает шум города, слившийся теперь в тихий гудящий рев, он думает о кирпичном заводе на берегу реки в Огайо и засыпает. лицо рыжего мужчины опускается на него из заводской двери.
  
  
  
   Когда МакГрегор вернулся в город после похорон своей матери, он сразу же начал пытаться воплотить в жизнь свое представление о марширующих людях. Он долго не знал, с чего начать. Идея была смутной и призрачной. Это принадлежало ночам на холмах его родной страны и казалось немного абсурдным, когда он пытался думать об этом при дневном свете Норт-Стейт-стрит в Чикаго.
   МакГрегор чувствовал, что ему нужно подготовиться. Он считал, что может изучать книги и многому научиться из идей людей, выраженных в книгах, не отвлекаясь на их мысли. Он стал студентом и покинул яблочный склад, к тайному облегчению маленького ясноглазого суперинтенданта, который так и не смог заставить себя разозлиться на этого большого красного парня так, как он злился на немца. до времен МакГрегора. Сотрудник склада почувствовал, что во время встречи на углу перед салуном в тот день, когда МакГрегор начал на него работать, что-то произошло. Сын шахтера лишил его личного состава. "Человек должен быть начальником там, где он сам", - иногда бормотал он про себя, прогуливаясь по коридорам среди рядов сложенных бочек из-под яблок в верхней части склада и задаваясь вопросом, почему его раздражает присутствие МакГрегора.
   С шести часов вечера до двух часов ночи МакГрегор теперь работал ночным кассиром в ресторане на Саут-Стейт-стрит под Ван-Бюреном, а с двух до семи утра он спал в комнате, окна которой выходили на Мичиганский бульвар. . В четверг он был свободен, его место на вечер занял владелец ресторана, маленький возбудимый ирландец по имени Том О'Тул.
   МакГрегор получил шанс стать студентом благодаря банковскому счету, принадлежащему Эдит Карсон. Такая возможность появилась таким образом. Летним вечером после возвращения из Пенсильвании он сидел с ней в затемненном магазине за закрытой сетчатой дверью. МакГрегор был угрюм и молчалив. Накануне вечером он пытался поговорить с несколькими мужчинами на складе о Марширующих людях, но они ничего не поняли. Он винил свою неспособность говорить, сидел в полутьме, закрыв лицо руками, и смотрел на улицу, ничего не говоря и думая горькие мысли.
   Пришедшая к нему идея опьянила его своими возможностями, и он знал, что нельзя позволить ей опьянить себя. Он хотел начать заставлять людей делать простые, полные смысла вещи, а не беспорядочные, неэффективные вещи, и у него была постоянная склонность встать, потянуться, выбежать на улицу и своими огромными руками посмотреть, не сможет ли он подметал перед собой людей, отправляя их в долгий целеустремленный марш, который должен был стать началом возрождения мира и наполнить смыслом жизни людей. Затем, когда он вывел лихорадку из своей крови и напугал людей на улицах мрачным выражением своего лица, он попытался приучить себя спокойно сидеть и ждать.
   Женщина, сидевшая рядом с ним в низком кресле-качалке, попыталась рассказать ему о чем-то, что было у нее на уме. Ее сердце подпрыгнуло, и она говорила медленно, делая паузы между предложениями, чтобы скрыть дрожание голоса. "Помогло бы вам в том, чем вы хотите заниматься, если бы вы могли уйти со склада и проводить дни за учебой?" она спросила.
   МакГрегор посмотрел на нее и рассеянно кивнул головой. Он думал о ночах в своей комнате, когда тяжелая дневная работа на складе, казалось, притупляла его мозг.
   "Помимо бизнеса здесь, у меня есть тысяча семнадцать сотен долларов в сберегательной кассе", - сказала Эдит, отворачиваясь, чтобы скрыть нетерпеливую надежду в глазах. "Я хочу инвестировать. Я не хочу, чтобы он лежал и ничего не делал. Я хочу, чтобы ты взял это и сделал из себя адвоката".
   Эдит неподвижно сидела в кресле, ожидая его ответа. Она чувствовала, что подвергла его испытанию. В ее сознании родилась новая надежда. "Если он возьмет его, он не выйдет однажды ночью за дверь и никогда не вернется".
   МакГрегор попытался подумать. Он не пытался объяснить ей свое новое представление о жизни и не знал, с чего начать.
   "В конце концов, почему бы не придерживаться своего плана и не стать юристом?" - спросил он себя. "Это может открыть дверь. Я сделаю это, - сказал он вслух женщине. "И ты, и мама говорили об этом, так что я попробую. Да, я возьму деньги.
   Он снова взглянул на нее, когда она сидела перед ним, раскрасневшаяся и пылкая, и был тронут ее преданностью, так же как он был тронут преданностью дочери гробовщика в Коул-Крике. "Я не против того, чтобы быть обязанным перед вами", сказал он; "Я не знаю никого, у кого бы я это взял".
   Позже обеспокоенный человек ходил по улице, пытаясь строить новые планы достижения своей цели. Его раздражала, по его мнению, тупость собственного мозга, и он поднял кулак вверх, чтобы рассмотреть его в свете лампы. "Я приготовлюсь использовать это с умом", - думал он; "Человеку нужны тренированные мозги, подкрепленные большим кулаком в борьбе, в которую я вступаю".
   Именно тогда мужчина из Огайо прошел мимо с руками в карманах и привлек его внимание. В ноздри МакГрегора ударил аромат насыщенного ароматного табака. Он повернулся и остановился, глядя на незваного гостя, погруженного в свои мысли. "Именно с этим я буду бороться", - прорычал он; "Комфортно обеспеченные люди, принимающие беспорядочный мир, самодовольные люди, которые не видят ничего плохого в таком мире. Мне бы хотелось их напугать, чтобы они выбросили сигары и начали бегать, как муравьи, когда ты пинаешь муравейники в поле".
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА II
  
   М С Г РЕГОР НАЧАЛ К посетил несколько занятий в Чикагском университете и прогулялся среди массивных зданий, построенных по большей части благодаря щедрости одного из ведущих бизнесменов его страны, задаваясь вопросом, почему великий центр обучения кажется такой незначительной частью города. Ему университет казался чем-то совершенно обособленным, не гармонирующим с окружающей средой. Это было похоже на дорогое украшение, надетое на грязную руку уличного мальчишки. Он пробыл там недолго.
   Однажды на одном из занятий он впал в немилость к профессору. Он сидел в комнате среди других студентов, его мысли были заняты мыслями о будущем и о том, как ему начать движение марширующих людей. В кресле рядом с ним сидела крупная девушка с голубыми глазами и волосами, похожими на желтую пшеницу. Она, как и МакГрегор, не осознавала, что с ней происходит, и сидела с полузакрытыми глазами, наблюдая за ним. В уголках ее глаз мелькнуло веселье. Она нарисовала наброски его огромного рта и носа на блокноте бумаги.
   Слева от МакГрегора, вытянув ноги в проходе, сидел юноша, который думал о желтоволосой девушке и планировал кампанию против нее. Его отец был производителем ящиков для ягод в кирпичном здании в Вест-Сайде, и ему хотелось учиться в школе в другом городе, чтобы не пришлось жить дома. Весь день он думал об ужине и о приходе отца, нервного и усталого, чтобы поссориться с матерью по поводу управления слугами. Теперь он пытался разработать план, как получить от матери деньги, чтобы насладиться ужином в ресторане в центре города. С восторгом он созерцал такой вечер с пачкой сигарет на столе и желтоволосой девушкой, сидящей напротив него под красным светом. Он был типичным американским юношей из высшего среднего класса и поступил в университет только потому, что не торопился начинать свою жизнь в коммерческом мире.
   Перед МакГрегором сидел еще один типичный студент, бледный нервный молодой человек, барабанивший пальцами по обложке книги. Он очень серьезно относился к приобретению знаний, и когда профессор прервал свою речь, он всплеснул руками и задал вопрос. Когда профессор улыбнулся, он громко рассмеялся. Он был подобен инструменту, на котором профессор брал аккорды.
   Профессор, невысокий человек с густой черной бородой, тяжелыми плечами и большими мощными очками, говорил пронзительным, полным волнения голосом.
   "Мир полон волнений", - сказал он; "Мужчины борются, как цыплята в скорлупе. В глубине души каждого человека шевелятся тревожные мысли. Обращаю ваше внимание на то, что происходит в университетах Германии".
   Профессор остановился и огляделся. МакГрегор был настолько раздражен тем, что он посчитал многословием этого человека, что не смог сдержаться. Он чувствовал то же самое, что и тогда, когда оратор-социалист выступал на улицах Коул-Крик. С ругательствами он встал и пнул ногой, чтобы отодвинуть стул. Блокнот выпал из-под колен большой девушки и разбросал листья по полу. В голубых глазах МакГрегора загорелся свет. Когда он стоял в классе перед испуганным классом, его голова, большая и красная, имела в себе что-то благородное, как голова прекрасного зверя. Его голос вырвался из его горла, и девушка посмотрела на него, открыв рот.
   "Мы ходим из комнаты в комнату, слушая разговоры", - начал МакГрегор. "На углах улиц в центре города по вечерам, в городах и деревнях мужчины разговаривают и разговаривают. Книги пишутся, челюсти виляют. Челюсти у мужчин разболтались. Они болтаются, ничего не говоря".
   Волнение МакГрегора росло. "Если все эти беспорядки, почему это ни к чему не приводит?" он потребовал. "Почему бы вам, обладателям тренированных мозгов, не попытаться найти тайну порядка среди этого беспорядка? Почему что-то не сделано?"
   Профессор бегал взад и вперед по платформе. "Я не понимаю, что вы имеете в виду", - нервно воскликнул он. МакГрегор медленно повернулся и уставился на класс. Он попытался объяснить. "Почему мужчины не живут по-мужски?" он спросил. "Их нужно научить маршировать, сотни тысяч человек. Вы так не думаете?
   Голос МакГрегора повысился, и его огромный кулак был поднят. "Мир должен стать великим лагерем", - воскликнул он. "Мозги мира должны быть в организации человечества. Повсюду беспорядок и мужчины болтают, как обезьяны в клетке. Почему бы кому-нибудь не начать организацию новой армии? Если есть люди, которые не понимают, что имеется в виду, пусть их сбивают с ног".
   Профессор наклонился вперед и посмотрел через очки на МакГрегора. - Я понимаю вас типа, - сказал он, и его голос дрожал. "Класс распущен. Мы здесь осуждаем насилие".
   Профессор поспешил через дверь и по длинному коридору, а класс болтал за ним по пятам. МакГрегор сидел на стуле в пустой классной комнате и смотрел в стену. Уходя, профессор пробормотал про себя: "Что здесь происходит? Что попадает в наши школы?"
  
  
  
   Поздно вечером следующего дня МакГрегор сидел в своей комнате и думал о том, что произошло в классе. Он решил, что больше не будет проводить время в университете, а полностью посвятит себя изучению права. Вошли несколько молодых людей.
   Среди студентов университета МакГрегор казался очень старым. Втайне им очень восхищались, и он часто был предметом разговоров. Те, кто сейчас приходил к нему, хотели, чтобы он присоединился к Братству греческой буквы. Они сидели около его комнаты, на подоконнике и на сундуке у стены. Они курили трубки и были по-мальчишески энергичны и полны энтузиазма. Румянец сиял на щеках представителя - опрятного юноши с черными вьющимися волосами и круглыми розово-белыми щеками, сына пресвитерианского священника из Айовы.
   "Наши товарищи выбрали вас в качестве одного из нас", - сказал представитель. "Мы хотим, чтобы вы стали Альфа-Бета-Пи. Это великое братство с отделениями в лучших школах страны. Позвольте мне рассказать вам.
   Он начал перечислять имена государственных деятелей, профессоров колледжей, бизнесменов и известных спортсменов, входивших в орден.
   МакГрегор сидел у стены, глядя на своих гостей и гадая, что бы он сказал. Он был немного удивлен и наполовину обижен и чувствовал себя человеком, которого ученик воскресной школы остановил его на улице и спросил о благополучии его души. Он думал об Эдит Карсон, ожидающей его в своем магазине на Монро-стрит, о разгневанных шахтерах, стоящих в салуне в Коул-Крик и готовящих ворваться в ресторан, в то время как он сидел с молотком в руках в ожидании битвы, о старой Мать-Мизери, идущей пешком. по пятам солдатских лошадей по улицам шахтерского поселка, и в последнюю очередь страшная уверенность, что эти ясноглазые мальчики будут уничтожены, поглощены огромным торговым городом, в котором им предстояло жить.
   "Это очень много значит - быть одним из нас, когда парень выходит в мир", - сказал кудрявый юноша. "Это помогает вам ладить и общаться с нужными людьми. Ты не можешь жить без знакомых тебе людей. Тебе следует пообщаться с лучшими ребятами. Он колебался и смотрел в пол. - Я не против сказать вам, - сказал он со вспышкой откровенности, - что один из наших более сильных людей - математик Уайтсайд - хотел, чтобы вы у нас были. Он сказал, что ты стоишь того. Он думал, что вам следует нас увидеть и узнать поближе, а нам следует повидаться и узнать вас.
   МакГрегор встал и снял шляпу с гвоздя на стене. Он почувствовал полную тщетность попыток выразить то, что было у него на уме, и спустился по лестнице на улицу, а группа мальчиков следовала за ним в смущенном молчании и спотыкалась в темноте коридора. У уличной двери он остановился и посмотрел на них, изо всех сил пытаясь выразить свои мысли словами.
   "Я не могу сделать то, что вы просите", - сказал он. "Ты мне нравишься, и мне нравится, что ты просишь меня пойти с тобой, но я собираюсь бросить университет". Его голос смягчился. "Я хотел бы иметь вас в друзьях", - добавил он. "Вы говорите, что человеку нужно узнавать людей через какое-то время. Что ж, мне бы хотелось знать тебя, пока ты такой, какой ты есть сейчас. Я не хочу знать тебя после того, как ты станешь тем, кем станешь".
   МакГрегор повернулся, сбежал по оставшимся ступенькам к каменному тротуару и быстро пошел вверх по улице. На его лице застыло суровое выражение, и он знал, что проведет тихую ночь, думая о том, что произошло. "Ненавижу бить мальчиков", - подумал он, спеша на вечернюю работу в ресторан.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА III
  
   КОГДА MCG REGOR _ _ _ БЫЛ допущенный в коллегию адвокатов и готовый занять свое место среди тысяч молодых юристов, разбросанных по округу Чикаго, он наполовину отказался от начала своей профессиональной практики. Провести всю жизнь, споря по пустякам с другими юристами, ему не хотелось. Ему казалось отвратительным, что его место в жизни определялось его способностью придираться.
   Ночь за ночью он гулял один по улицам, думая об этом. Он рассердился и выругался. Иногда его настолько волновала бессмысленность любого образа жизни, который ему предлагался, что у него возникало искушение покинуть город и стать бродягой, одной из орд предприимчивых неудовлетворенных душ, которые проводят свою жизнь, скитаясь взад и вперед по американским железным дорогам.
   Он продолжал работать в ресторане South State Street, получившем покровительство преступного мира. По вечерам с шести до двенадцати торговля была тихой, и он сидел, читал книги и смотрел на беспокойно мечущуюся толпу, проходившую мимо окна. Иногда он настолько увлекался, что один из гостей бочком проходил мимо и убегал через дверь, не заплатив по счету. На Стейт-стрит люди нервно передвигались взад и вперед, бродя туда и сюда, бесцельно двигаясь, как скот, запертый в загоне. Женщины в дешевых имитациях платьев, которые носили их сестры в двух кварталах отсюда, на Мичиган-авеню, и с разрисованными лицами косились на мужчин. В ярко освещенных кладовых, где размещались дешевые и впечатляющие представления, постоянно гремел рояль.
   В глазах людей, бездельничавших вечерами на Саут-Стейт-стрит, был подчеркнутый и ужасный пустой, бесцельный взгляд современной жизни. Вместе со взглядом исчезли шаркающая походка, виляние челюстью и произнесение ничего не значащих слов. На стене здания напротив входа в ресторан висел баннер с надписью "Социалистический штаб". Там, где современная жизнь нашла почти идеальное выражение, где не было ни дисциплины, ни порядка, где люди не двигались, а дрейфовали, как палки, на омываемом морем пляже, висело социалистическое знамя с обещанием кооперативного сотрудничества. содружество.
   МакГрегор посмотрел на баннер и на движущихся людей и погрузился в медитацию. Выйдя из-за кассы, он остановился на улице у двери и огляделся. В его глазах загорелся огонь, и кулаки, засунутые в карманы пальто, сжались. Опять же, как и в детстве в Коул-Крик, он ненавидел людей. Прекрасная любовь к человечеству, основанная на мечте о человечестве, побуждаемом какой-то великой страстью к порядку и смыслу, была потеряна.
   В ресторан после полуночи оживилась торговля. На встречу с подругами из числа женщин города стали заглядывать официанты и бармены из модных ресторанов Петлевого района. Когда вошла женщина, она подошла к одному из этих молодых людей. - Что за ночь у тебя была? они спрашивали друг друга.
   Пришедшие официанты стояли и тихо разговаривали. Во время разговора они рассеянно практиковали искусство утаивания денег у клиентов, которые были для них источником дохода. Они играли с монетами, подбрасывали их в воздух, сжимали в ладони, заставляли их появляться и исчезать с поразительной быстротой. Некоторые из них сидели на табуретках вдоль стойки, ели пирог и пили горячий кофе.
   Из кухни в комнату вошел повар в длинном грязном фартуке и, поставив блюдо на стойку, стал есть его содержимое. Он пытался завоевать восхищение бездельников хвастовством. Громким голосом он фамильярно окликнул женщин, сидевших за столиками вдоль стены. Когда-то в своей жизни повар работал в бродячем цирке и постоянно рассказывал о своих приключениях в дороге, стремясь стать героем в глазах публики.
   МакГрегор прочитал книгу, лежавшую перед ним на стойке, и попытался забыть убогий беспорядок, окружающий его. Он снова прочитал о великих исторических личностях, солдатах и государственных деятелях, которые были лидерами людей. Когда повар задавал ему вопрос или делал какое-то замечание, предназначенное для его ушей, он поднимал голову, кивал и читал снова. Когда в комнате начались беспорядки, он прорычал команду, и беспокойство утихло. Время от времени подходили хорошо одетые, наполовину пьяные мужчины средних лет и, наклоняясь над стойкой, что-то шептали ему. Он сделал движение рукой одной из женщин, сидевших за столиками вдоль стены и лениво игравших зубочистками. Когда она подошла к нему, он указал на мужчину и сказал: "Он хочет угостить тебя ужином".
   Женщины преступного мира сидели за столами и говорили о МакГрегоре, каждая втайне желала, чтобы он стал ее любовником. Они сплетничали, как жены из пригорода, наполняя свои разговоры туманными ссылками на то, что он сказал. Они комментировали его одежду и чтение. Когда он смотрел на них, они улыбались и беспокойно шевелились, как робкие дети.
   Одна из женщин подземного мира, худая женщина с впалыми красными щеками, сидела за столом и разговаривала с другими женщинами о выращивании белых цыплят леггорнов. Она и ее муж, толстый старый чалый официант, работавший официантом в захолустном ресторане, купили загородную ферму площадью десять акров, и она помогала оплачивать ее деньгами, заработанными на улицах по вечерам. Маленькая черноглазая женщина, сидевшая рядом с курильщиком, дотронулась до плаща, висевшего на стене, и, вынув из кармана кусок белой ткани, начала вырисовывать бледно-голубые цветы для передней части талии рубашки. На табуретке у стойки сидел юноша с нездоровой на вид кожей и разговаривал с официантом.
   "Реформаторы устроили ад бизнесу", - хвастался юноша, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться в наличии слушателей. "Раньше здесь, на Стейт-стрит, в год Всемирной выставки у меня работали четыре женщины, а теперь у меня только одна, и она половину времени плачет и болеет".
   МакГрегор перестал читать книгу. "В каждом городе есть пороковое место, место, откуда выходят болезни, чтобы отравлять людей. Лучшие законодательные умы мира не добились прогресса в борьбе с этим злом", - говорится в докладе.
   Он закрыл книгу, отшвырнул ее и посмотрел на свой большой кулак, лежавший на стойке, и на юношу, хвастливо разговаривающего с официантом. В уголках его рта заиграла улыбка. Он задумчиво разжал и сжал кулак. Затем, взяв с полки под прилавком книгу по юриспруденции, он снова начал читать, шевеля губами и подперев голову руками.
   Адвокатская контора МакГрегора располагалась наверху, над магазином подержанной одежды на Ван Бюрен-стрит. Там он сидел за столом, читал и ждал, а вечером вернулся в ресторан на Стейт-стрит. Время от времени он приходил в полицейский участок на Харрисон-стрит, чтобы выслушать судебный процесс, и под влиянием О'Тула время от времени ему давали дело, которое приносило ему несколько долларов. Он пытался думать, что годы, проведенные в Чикаго, были годами тренировок. Про себя он знал, что хочет сделать, но не знал, с чего начать. Инстинктивно он ждал. Он видел марш и контрмарш событий в жизни людей, топтавшихся по тротуарам под окном его офиса, видел мысленно шахтеров пенсильванской деревни, спускающихся с холмов, чтобы исчезнуть под землей, смотрел на спешащих девушек. качающиеся двери универмагов ранним утром, гадая, кто из них сейчас будет сидеть без дела с зубочистками в "О'Туле" и ждать слова или движения на поверхности этого человеческого моря, которое станет для него знаком. Стороннему наблюдателю он мог бы показаться еще одним из истощенных людей современной жизни, бродягой в море вещей, но это было не так. Людям, шедшим по улицам с пылкой серьезностью ни о чем, не удалось затянуть его в водоворот коммерциализма, в котором они боролись и в который год за годом вовлекалась лучшая американская молодежь.
   Идея, пришедшая ему в голову, когда он сидел на холме над шахтерским городком, росла и росла. День и ночь он мечтал о реальных физических явлениях рабочих, идущих к власти, и о грохоте миллионов футов, сотрясающем мир и вгоняющем великую песню порядка, цели и дисциплины в души американцев.
   Иногда ему казалось, что мечта никогда не станет больше, чем мечтой. Он сидел в пыльном кабинете, и на глазах у него выступили слезы. В такие моменты он был убежден, что человечество будет вечно идти по старой дороге, что молодежь будет продолжать взрослеть, толстеть, разлагаться и умирать в великом колебании и ритме жизни, оставаясь для них бессмысленной загадкой. "Они увидят времена года и планеты, марширующие в космосе, но они не пойдут", - пробормотал он и подошел к окну и стал смотреть вниз, на грязь и беспорядок улицы внизу.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА IV
  
   я Н ТО ОФИС На Ван Бюрен-стрит, где МакГрегор занимал еще один стол, помимо его собственного. Письменным столом владел невысокий человек с необыкновенно длинными усами и жирными пятнами на лацкане пальто. Утром он пришёл и сел в кресло, положив ноги на стол. Он курил длинные черные сигары и читал утренние газеты. На стеклянной панели двери была надпись: "Генри Хант, брокер по недвижимости". Закончив с утренними газетами, он исчез и вернулся усталым и унылым ближе к вечеру.
   Бизнес Генри Ханта в сфере недвижимости был мифом. Хотя он не покупал и не продавал никакой собственности, он настаивал на своем титуле, и в его столе лежала стопка бланков с указанием вида собственности, на которой он специализировался. На стене у него в стеклянной рамке висела фотография дочери, выпускницы средней школы Гайд-парка. Утром, выйдя к двери, он остановился, чтобы посмотреть на МакГрегора, и сказал: "Если кто-нибудь придет по поводу собственности, позаботьтесь о них от моего имени. Меня не будет на некоторое время".
   Генри Хант был сборщиком десятины для политических боссов первого прихода. Весь день он ходил с места на место по палате, опрашивая женщин, сверяя их имена с маленькой красной книжечкой, которую носил в кармане, обещая, требуя, делая завуалированные угрозы. Вечером он сидел в своей квартире с видом на Джексон-парк и слушал, как его дочь играет на фортепиано. Всем сердцем он ненавидел свое место в жизни и, катаясь туда и обратно в город на поездах Центрального Иллинойса, смотрел на озеро и мечтал о том, чтобы иметь ферму и жить свободной жизнью в деревне. В своем воображении он мог видеть торговцев, стоящих и сплетничающих на тротуаре перед магазинами в деревне в Огайо, где он жил еще мальчиком, и в воображении снова представлял себя мальчиком, гоняющим по вечерам коров по деревенской улице и устраивающим восхитительные маленькие забавы. шлеп-шлеп босыми ногами в глубокой пыли.
   Именно Генри Хант в своем секретном кабинете в качестве коллекционера и помощник "босса" первого отделения передвинул сцену появления МакГрегора как публичного персонажа в Чикаго.
   Однажды ночью молодой человек - сын одного из городских спекулянтов-миллионеров, занимающихся пшеницей, - был найден мертвым в маленьком тупике позади курорта, известного как дом Мэри на Полк-стрит. Он лежал, скорчившись, у дощатого забора, совершенно мертвый, с синяком на голове. Полицейский нашел его и оттащил к фонарю на углу переулка.
   Полицейский уже двадцать минут стоял под фонарем, размахивая палкой. Он ничего не слышал. Подошел молодой человек, тронул его за руку и что-то шепнул ему. Когда он повернулся, чтобы пойти в переулок, молодой человек убежал по улице.
  
  
  
   Власти, управляющие первым районом Чикаго, были в ярости, когда стала известна личность погибшего. "Начальник", кроткий на вид голубоглазый человечек в аккуратном сером костюме и с шелковистыми усами, стоял в своем кабинете, судорожно разжимая и сжимая кулаки. Затем он позвонил молодому человеку и послал за Генри Хантом и известным полицейским.
   В течение нескольких недель газеты Чикаго вели кампанию против порока. Толпы репортеров заполонили палату. Ежедневно они выпускали словесные картины жизни в подземном мире. На первых полосах газет с сенаторами, губернаторами и миллионерами, развевшимися со своими женами, также появлялись имена Уродливого Брауна Чопхауса Сэма и Каролины Кейт с описанием их заведений, часов их закрытия, а также класса и количества их покровительства. Пьяный мужчина катался по полу в задней части салуна на Двадцать второй улице, и у него украли бумажник, и его фотография появилась на первой странице утренних газет.
   Генри Хант сидел в своем кабинете на Ван Бюрен-стрит и дрожал от страха. Он ожидал увидеть в газете свое имя и раскрытие своего рода занятий.
   Власти, правившие Первым, - тихие и проницательные люди, умевшие зарабатывать и получать прибыль, самый цветок коммерциализма - были напуганы. Они увидели в известности покойного реальную возможность для своих сиюминутных врагов - прессы. В течение нескольких недель они сидели тихо, выдерживая бурю общественного неодобрения. В своем сознании они представляли себе приход как отдельное королевство, нечто чужеродное и отдельное от города. Среди их последователей были люди, которые уже много лет не пересекали линию Ван Бюрен-стрит на чужую территорию.
   Внезапно в сознании этих людей возникла угроза. Подобно маленькому тихому боссу, подопечный окончательно сжал кулак. По улицам и переулкам пронесся крик, предупреждение. Как хищные птицы, потревоженные в своих гнездах, они порхали, издавая крики. Выбросив сигару в канаву, Генри Хант побежал через палату. Из дома в дом он разносил свой крик: "Затаитесь! Ничего не снимать".
   Маленький босс в своем кабинете в передней части салона перевел взгляд с Генри Ханта на полицейского. "Сейчас не время для колебаний", - сказал он. "Если мы будем действовать быстро, это окажется благом. Мы должны арестовать и судить этого убийцу и сделать это сейчас. Кто наш мужчина? Быстрый. Давайте действовать".
   Генри Хант закурил новую сигару. Он нервно играл кончиками пальцев и жалел, что не вышел из палаты и не попал в зону досягаемости любопытных глаз прессы. В воображении он слышал, как его дочь кричит от ужаса при виде его имени, написанного яркими буквами перед всем миром, и думал о ней с румянцем отвращения на ее юном лице, отвернувшейся от него навсегда. В ужасе его мысли метались туда и сюда. Имя сорвалось с его губ. "Это мог быть Энди Браун", - сказал он, затягиваясь сигарой.
   Маленький босс развернул свой стул. Он начал собирать бумаги, разбросанные по столу. Когда он заговорил, его голос снова стал мягким и мягким. "Это был Энди Браун", - сказал он. "Прошепчите слово о. Пусть сотрудник "Трибьюн" найдет для вас Брауна. Сделай это правильно, и ты спасешь свой скальп и избавишься от дурацких бумаг с спины Первого.
  
  
  
   Арест Брауна принес подопечному передышку. Предсказание проницательного маленького босса сбылось. Газеты отказались от громких призывов к реформам и вместо этого начали требовать жизни Эндрю Брауна. Газетные художники ворвались в полицейское управление и наспех сделали зарисовки, которые через час появились на лицах статистов на улицах. Серьезные учёные ставили свои фотографии в заголовках статей "Криминальная характеристика головы и лица".
   Искусный и изобретательный автор дневной газеты назвал Брауна Джекилом и Хайдом из вырезки и намекнул на другие убийства, совершенные той же рукой. Из сравнительно спокойной жизни не слишком трудолюбивого йегмана Браун вышел с верхнего этажа меблированного дома на Стейт-стрит, чтобы стоически предстать перед миром людей - центром бури, вокруг которого кружился и вихрь гнева пробуждающегося города.
   Мысль, которая мелькнула в голове Генри Ханта, когда он сидел в офисе тихого босса, заключалась в создании возможности для МакГрегора. В течение нескольких месяцев он и Эндрю Браун были друзьями. Йеггмен, крепко сложенный, медленно говорящий мужчина, был похож на опытного механика машиниста локомотива. Придя в "О'Тул" в тихие часы между восемью и двенадцатью, он сел за ужин и разговаривал с молодым адвокатом в полушутливом и юмористическом ключе. В его глазах таилась какая-то жестокая жестокость, смягченная праздностью. Именно он дал МакГрегору имя, которое до сих пор цепляется за него в этой странной дикой стране: "Судья Мак, Большой человек".
   Когда его арестовали, Браун послал за МакГрегором и предложил передать ему ведение его дела. Когда молодой адвокат отказался, он был настойчив. В камере окружной тюрьмы они обсудили это. У двери за ними стоял охранник. МакГрегор всмотрелся в полумрак и сказал то, что, по его мнению, следовало сказать. "Вы в яме", - начал он. "Тебе не нужен я, тебе нужно громкое имя. Они готовы повесить тебя там. Он махнул рукой в сторону Первого. "Они собираются выдать тебя как ответ взбудораженному городу. Это работа для крупнейшего и лучшего адвоката по уголовным делам в городе. Назовите этого человека, и я найду его для вас и помогу собрать деньги, чтобы заплатить ему.
   Эндрю Браун встал и подошел к МакГрегору. Глядя на него сверху вниз, он говорил быстро и решительно. - Ты делаешь то, что я говорю, - прорычал он. "Вы беретесь за это дело. Я не выполнил эту работу. Я спал в своей комнате, когда его сняли. Теперь вы беретесь за дело. Ты не очистишь меня. Это не в планах. Но ты все равно получишь работу.
   Он снова сел на железную койку в углу камеры. Его голос стал медленным и в нем появился оттенок циничного юмора. - Послушай, Большой, - сказал он, - банда вытащила мой номер прямо из шляпы. Я перехожу, но кое-кто предлагает хорошую рекламу, и ты ее получишь.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА V
  
   Т ОН ПРОБНЫЙ ИЗ Эндрю Браун стал для МакГрегора одновременно возможностью и испытанием. В течение нескольких лет он жил одинокой жизнью в Чикаго. У него не было друзей, и его разум не был смущен бесконечной болтовней, которой живет большинство из нас. Вечер за вечером он гулял один по улицам и стоял у дверей ресторана на Стейт-стрит, одинокая фигура, отстраненная от жизни. Теперь его предстояло втянуть в водоворот. В прошлом жизнь его оставила в покое. Великое благословение изоляции было для него, и в этой изоляции он мечтал о большой мечте. Теперь предстояло проверить качество сна и силу его влияния на него.
   МакГрегору не удалось избежать влияния жизни того времени. Глубокая человеческая страсть дремала в его большом теле. До своих "Марширующих мужчин" ему еще предстояло выдержать самое запутанное из всех современных мужских испытаний: красоту бессмысленных женщин и столь же бессмысленный шумный шум успеха.
   Таким образом, в день его разговора с Эндрю Брауном в старой тюрьме округа Кук на северной стороне Чикаго мы должны думать о МакГрегоре как о предстоящем испытании. После разговора с Брауном он пошел по улице и подошел к мосту, который вел через реку в кольцевой район. В глубине души он знал, что ему предстоит битва, и эта мысль волновала его. С новой силой на плечах он пошел по мосту. Он посмотрел на людей и снова позволил своему сердцу наполниться презрением к ним.
   Он пожелал, чтобы бой за Брауна был боем на кулаках. Сев в машину на западной стороне, он сидел, глядя через окно машины на проезжающую толпу, и представлял себя среди них, нанося удары направо и налево, хватаясь за горло, требуя правды, которая спасла бы Брауна и предстала бы перед глазами людей.
   Когда МакГрегор добрался до модного магазина на Монро-стрит, был вечер, и Эдит собиралась пойти поужинать. Он стоял и смотрел на нее. В его голосе звучала нотка триумфа. Из его презрения к мужчинам и женщинам преисподней возникло хвастовство. "Они дали мне работу, с которой, по их мнению, я не справлюсь", - сказал он. "Я буду адвокатом Брауна в деле о крупном убийстве". Он положил руки ей на хрупкие плечи и потянул к свету. "Я собираюсь опрокинуть их и показать им", - хвастался он. "Они думают, что собираются повесить Брауна - маслянистых змей. Ну они на меня не рассчитывали. Браун не рассчитывает на меня. Я собираюсь им показать". Он громко смеялся в пустом магазине.
   В маленьком ресторанчике МакГрегор и Эдит говорили об испытании, которое ему предстоит пройти. Пока он говорил, она сидела молча и смотрела на его рыжие волосы.
   "Узнай, есть ли у твоего мужчины Брауна возлюбленная", - сказала она, думая о себе.
  
  
  
   Америка - страна убийств. День за днем в городах и поселках, на пустынных проселочных дорогах насильственная смерть подкрадывается к людям. Недисциплинированные и беспорядочные в своем образе жизни граждане ничего не могут сделать. После каждого убийства они требуют новых законов, которые, будучи записаны в книги законов, нарушает сам законодатель. Изнуренные по жизни настойчивыми требованиями, их дни не оставляют им времени для покоя, в котором растут мысли. После нескольких дней бессмысленной спешки в городе они запрыгивают в поезда или трамваи и спешат листать свои любимые газеты к игре с мячом, комиксам и рыночным отчетам.
   И тогда что-то происходит. Момент наступает. Убийство, которому могла бы быть посвящена единственная колонка на внутренней странице вчерашней газеты, сегодня распространяет свои ужасные подробности на все.
   По улицам спешат беспокойно снующие газетчики, возбуждая толпу своими криками. Люди, с нетерпением передавшие рассказы о позоре города, выхватывают газеты и жадно и исчерпывающе читают историю преступления.
   И в этот водоворот слухов, отвратительных невозможных историй и хорошо продуманных планов по борьбе с правдой МакГрегор бросился. День за днем он бродил по порочному району к югу от Ван Бюрен-стрит. Проститутки, сутенеры, воры и салонные прихлебатели смотрели на него и понимающе улыбались. Шли дни, а прогресса не было, и он впал в отчаяние. Однажды ему пришла в голову идея. "Я пойду к красивой женщине из приюта", - сказал он себе. "Она не будет знать, кто убил мальчика, но она может узнать. Я заставлю ее узнать.
  
  
  
   В Маргарет Ормсби МакГрегор должен был узнать, что для него было новым видом женственности, чем-то надежным, надежным, защищенным и подготовленным, как готовится хороший солдат, чтобы извлечь из этого максимум пользы в борьбе за существование. Что-то, чего он не знал, еще должно было воззвать к этому человеку.
   Маргарет Ормсби, как и сам МакГрегор, не была побеждена жизнью. Она была дочерью Дэвида Ормсби, главы крупного треста по производству плугов со штаб-квартирой в Чикаго, человека, которого из-за определенной уверенности в своем отношении к жизни коллеги называли "Ормсби-принцем". Ее мать Лора Ормсби была немного нервной и напряженной.
   С застенчивой самоотверженностью, лишенной хотя бы тени полной безопасности, Маргарет Ормсби, красивая телом и прекрасно одетая, ходила туда и сюда среди изгоев Первого отделения. Она, как все женщины, ждала возможности, о которой не говорила даже сама с собой. Она была чем-то, к чему целеустремленный и примитивный МакГрегор должен подходить с осторожностью.
   Спеша по узкой улице, заполненной дешевыми салунами, МакГрегор вошел в дверь жилого дома и сел в кресло за столом лицом к Маргарет Ормсби. Он кое-что знал о ее работе в Первом отделении и о том, что она красива и хладнокровна. Он был полон решимости, чтобы она помогла ему. Сидя в кресле и глядя на нее через письменный стол, он заглушал в ее горле краткие фразы, которыми она имела обыкновение приветствовать посетителей.
   "Это очень хорошо, что вы сидите там, одетая, и рассказываете мне, что могут и чего не могут делать женщины в вашем положении, - сказал он, - но я пришел сюда, чтобы сказать вам, что вы будете делать, если вы из тех, кто хочет быть полезным".
   Речь МакГрегора была вызовом, который Маргарет, современная дочь одного из наших современных великих людей, не могла оставить без внимания. Разве она не набрала смелости в своей робости, чтобы спокойно ходить среди проституток и грязных бормочущих пьяниц, спокойно осознавая свою деловую цель? - Чего ты хочешь? - резко спросила она.
   "У вас есть только две вещи, которые мне помогут", - сказал МакГрегор; "Твоя красота и твоя девственность. Эти вещи являются своего рода магнитом, притягивающим к вам женщин с улицы. Я знаю. Я слышал, как они разговаривали.
   "Сюда приходят женщины, которые знают, кто убил того мальчика в коридоре и почему это было сделано", - продолжил МакГрегор. "Ты фетиш среди этих женщин. Они дети, и они приходят сюда, чтобы посмотреть на вас, как дети выглядывают из-за занавесок на гостей, сидящих в гостиной их домов.
   "Ну, я хочу, чтобы ты позвал этих детей в комнату и позволил им рассказать тебе семейные тайны. Вся палата здесь знает историю этого убийства. Воздух наполнен им. Мужчины и женщины продолжают пытаться мне сказать, но боятся. Полиция их напугала, они полурассказали мне, а потом убежали, как испуганные животные.
   "Я хочу, чтобы они сказали вам. Здесь ты не в счет полиции. Они думают, что ты слишком красива и слишком хороша, чтобы прикасаться к реальной жизни этих людей. Никто из них - начальство или полиция - за вами не следит. Я буду продолжать поднимать пыль, а вы получите нужную мне информацию. Ты справишься с этой работой, если будешь хорош.
   После выступления Макгрегора женщина молча сидела и смотрела на него. Впервые она встретила мужчину, который ошеломил ее и никоим образом не отвлекся ни от ее красоты, ни от ее самообладания. Горячая волна наполовину гнева, наполовину восхищения захлестнула ее.
   МакГрегор смотрел на женщину и ждал. "Мне нужны факты", - сказал он. "Дайте мне эту историю и имена тех, кто ее знает, и я заставлю их рассказать. Теперь у меня есть кое-какие факты - я получил их, издеваясь над девушкой и задушив бармена в переулке. Теперь я хочу, чтобы вы по-своему помогли мне получить больше фактов. Ты заставляешь женщин говорить и говорить тебе, а потом говоришь мне".
   Когда МакГрегор ушел, Маргарет Ормсби встала из-за стола в жилом доме и пошла через город к офису своего отца. Она была поражена и напугана. В одно мгновение слова и манеры этого жестокого молодого адвоката заставили ее понять, что она всего лишь ребенок в руках сил, которые играли с ней в Первом отделении. Ее самообладание пошатнулось. "Если они дети - эти городские женщины - то я ребенок, ребенок, плавающий с ними в море ненависти и уродства".
   В голову ей пришла новая мысль. "Но он не ребенок - этот МакГрегор. Он ничейный ребенок. Он стоит на камне непоколебимым".
   Она попыталась возмутиться из-за резкой откровенности речи мужчины. "Он разговаривал со мной так, как разговаривал бы с уличной женщиной", - думала она. "Он не боялся предположить, что в глубине души мы похожи, всего лишь игрушки в руках человека, который осмелится".
   На улице она остановилась и осмотрелась. Ее тело задрожало, и она поняла, что окружающие ее силы превратились в живые существа, готовые наброситься на нее. "В любом случае, я сделаю все, что смогу. Я помогу ему. Мне придется это сделать, - прошептала она про себя.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА VI
  
   Т ОН ОЧИСТКА ИЗ Эндрю Браун произвел фурор в Чикаго. На суде МакГрегору удалось представить одну из тех захватывающих дух драматических кульминаций, которые привлекают внимание толпы. В напряженный драматический момент процесса в зале суда воцарилась испуганная тишина, и в тот вечер мужчины в своих домах инстинктивно отвернулись от чтения газет и посмотрели на сидевшую вокруг них возлюбленную. Холодок страха пробежал по телам женщин. На мгновение Красавица МакГрегор позволила им заглянуть под корку цивилизации, что пробудило вековую дрожь в их сердцах. В своем пыле и нетерпении МакГрегор кричал не против случайных врагов Брауна, а против всего современного общества и его бесформенности. Слушателям казалось, что он потряс человечество за горло и силой и целеустремленностью своей одинокой фигуры обнажил жалкую слабость своих собратьев.
   В зале суда МакГрегор сидел мрачный и молчаливый, позволяя государству выдвигать свою точку зрения. На его лице был вызов. Его глаза смотрели из-под опухших век. В течение нескольких недель он был неутомим, как ищейка, бегая по Первому отделению и собирая свое дело. Полицейские видели, как он вышел из переулка в три часа ночи, тихий босс, услышав о его действиях, нетерпеливо допросил Генри Ханта, бармен в забегаловке на Полк-стрит почувствовал хватку руки на своем горле, а дрожащая девушка жители города преклонили перед ним колени в маленькой темной комнате, прося защиты от его гнева. В зале суда он сидел и ждал.
   Когда специальный прокурор штата, человек с большим именем в судах, закончил свой настойчивый и настойчивый призыв к крови молчаливого, бесстрастного Брауна, МакГрегор начал действовать. Вскочив на ноги, он хрипло крикнул через молчаливый зал суда крупной женщине, сидевшей среди свидетелей. "Они обманули тебя, Мэри", - взревел он. "Сказка о помиловании после того, как утихнет волнение, - ложь. Они тебя натягивают. Они собираются повесить Энди Брауна. Поднимитесь туда и скажите чистую правду, иначе его кровь будет на ваших руках".
   В переполненном зале суда поднялся фурор. Адвокаты вскочили на ноги, возражая, протестуя. Над шумом послышался хриплый обвиняющий голос. "Не позволяйте Мэри с Полк-Стрит и каждой женщине оставаться здесь", - кричал он. "Они знают, кто убил вашего человека. Положите их обратно на подставку. Они расскажут. Посмотри на них. Истина выходит из них".
   Шум в комнате утих. Молчаливый рыжеволосый адвокат, шутка дела, одержал победу. Прогуливаясь ночью по улицам, слова Эдит Карсон вернулись в его мозг, и с помощью Маргарет Ормсби он смог уловить подсказку, данную ей внушением.
   "Узнай, есть ли у твоего мужчины Брауна возлюбленная".
   Через мгновение он увидел послание, которое пытались донести до него женщины преступного мира, покровительницы О'Тула. Полк Стрит Мэри была возлюбленной Энди Брауна. Теперь в тихом зале суда раздался разбитый рыданиями женский голос. Слушавшей в переполненной маленькой комнате толпе донеслась история трагедии в затемненном доме, перед которым стоял полицейский, лениво размахивая ночной дубинкой, - история девушки из деревни в Иллинойсе, которую купили и продали сыну брокера, - об отчаявшейся борьба в маленькой комнате между нетерпеливым похотливым мужчиной и испуганной храброй девушкой - удар стулом в руках девушки, принесший смерть мужчине - женщины дома, дрожащие на лестнице и тело поспешно бросился в проход.
   "Они сказали мне, что вытащат Энди, когда все закончится", - причитала женщина.
  
  
  
   МакГрегор вышел из зала суда на улицу. Сияние победы озаряло его, и он шел с бешено бьющимся сердцем. Его путь лежал через мост в Северную сторону, и в своих странствиях он миновал яблочный склад, где он начал свою карьеру в городе и где сражался с немцами. Когда наступила ночь, он пошел по Норт-Кларк-стрит и услышал, как газетчики кричали о его победе. Перед ним танцевало новое видение, видение себя как крупной фигуры в городе. В себе он чувствовал силу выделиться среди людей, перехитрить их и победить их, добиться себе власти и места в мире.
   Сын шахтера был наполовину пьян от нового чувства достижения, которое охватило его. Выйдя с Кларк-стрит, он пошел на восток по жилой улице к озеру. У озера он увидел улицу с большими домами, окруженными садами, и ему пришла в голову мысль, что когда-нибудь у него может быть собственный такой дом. Беспорядочный грохот современной жизни казался очень далеким. Подойдя к озеру, он стоял в темноте, думая о том, как бесполезный хулиган из шахтерского городка внезапно стал великим адвокатом в городе, и кровь быстро текла по его телу. "Я стану одним из победителей, одним из немногих, кто выйдет на свет", - прошептал он про себя и с подскоком в сердце подумал также о Маргарет Ормсби, смотрящей на него своими прекрасными вопросительными глазами, когда он стоял перед мужчинами в зале суда и силой своей личности пробился сквозь туман лжи к победе и истине.
   OceanofPDF.com
   КНИГА V
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА I
  
   МАРГАРЕТ О РМСБИ _ БЫЛ естественный продукт ее возраста и американской общественной жизни в наше время. Как личность она была прекрасна. Хотя ее отец Дэвид Ормсби, король плугов, пришел к своему положению и своему богатству из безвестности и бедности и еще в молодости знал, что значит стоять лицом к лицу с поражением, он поставил перед собой задачу позаботиться о том, чтобы его у дочери не было такого опыта. Девушку отправили в Вассар, ее научили улавливать тонкую грань между тихой и красивой дорогой одеждой и одеждой, которая просто выглядит дорогой, она знала, как войти в комнату и как выйти из комнаты, а также обладала сильной хорошо тренированное тело и активный ум. Вдобавок ко всему этому у нее была, без малейшего знания жизни, сильная и довольно самоуверенная уверенность в своей способности встречать жизнь.
   За годы, проведенные в восточном колледже, Маргарет решила, что, что бы ни случилось, она не позволит своей жизни быть скучной или неинтересной. Однажды, когда подруга из Чикаго приехала в колледж навестить ее, они вдвоем провели день на свежем воздухе и сели на склоне холма, чтобы все обсудить. "Мы, женщины, были дурами", - заявила Маргарет. "Если отец и мать думают, что я собираюсь вернуться домой и выйти замуж за какого-то придурка, они ошибаются. Я научился курить сигареты и выпил свою долю бутылки вина. Для вас это может ничего не значить. Я тоже не думаю, что это имеет большое значение, но что-то оно выражает. Меня прямо тошнит, когда я думаю о том, как мужчины всегда покровительствовали женщинам. Они хотят уберечь от нас зло - Ба! Мне надоела эта идея, и многие другие девушки здесь чувствуют то же самое. Какое они имеют право? Я полагаю, что когда-нибудь какой-нибудь маленький бизнесмен возьмет на себя заботу обо мне. Лучше бы ему этого не делать. Я говорю вам, что растет новый тип женщин, и я буду одной из них. Я отправляюсь в приключение, чтобы сильно и глубоко вкусить жизнь. Отец и мать могли бы с таким же успехом решиться на это.
   Возбужденная девушка ходила взад и вперед перед своей спутницей, кроткой на вид молодой женщиной с голубыми глазами, и поднимала руки над головой, словно собираясь нанести удар. Ее тело было похоже на тело прекрасного молодого животного, готового встретить врага, а глаза отражали опьяняющее настроение. "Я хочу всю жизнь", - плакала она; "Мне нужна похоть, сила и зло этого. Я хочу быть одной из новых женщин, спасительниц нашего пола".
   Между Дэвидом Ормсби и его дочерью возникла необычная связь. Ростом шесть футов и три дюйма, голубоглазый, широкоплечий, он обладал силой и достоинством, выделявшими его среди мужчин, и дочь чувствовала его силу. В этом она была права. По-своему этот человек был вдохновлен. На его глазах мелочи изготовления плуга превратились в детали изящного искусства. На заводе он никогда не терял командного духа, внушающего доверие. Бригадиры, прибежавшие в офис, были в волнении из-за поломки оборудования или несчастного случая с рабочим, который вернулся, чтобы тихо и эффективно выполнить свою работу. Продавцы, ходившие из деревни в деревню для продажи плугов, под его влиянием наполнились рвением миссионеров, несущих Евангелие непросвещенным. Акционеры компании по производству плугов, спешившие к нему со слухами о грядущей экономической катастрофе, остались выписывать чеки для получения новой оценки своих акций. Он был человеком, который вернул людям веру в бизнес и веру в людей.
   Для Давида изготовление плуга было целью жизни. Как и у других людей его типа, у него были и другие интересы, но они были второстепенными. Втайне он считал себя способным к более широкой культуре, чем большинство его ежедневных товарищей, и, не позволяя этому мешать своей эффективности, старался поддерживать связь с мыслями и движениями мира посредством чтения. После самого долгого и тяжелого дня в офисе он иногда проводил полночи за книгой в своей комнате.
   Повзрослев, Маргарет Ормсби стала постоянным источником беспокойства для своего отца. Ему казалось, что она за одну ночь перешла из неловкого и довольно веселого девичьего состояния в особую, решительную, новую женственность. Ее авантюрный дух беспокоил его. Однажды он сидел в своем кабинете и читал письмо, в котором сообщалось о ее возвращении домой. Письмо показалось не более чем характерным порывом импульсивной девушки, еще вчера вечером заснувшей у него на руках. Его смущала мысль о том, что честный пахарь должен иметь письмо от своей маленькой девочки, в котором говорится о том образе жизни, который, по его мнению, может привести женщину только к гибели.
   А на следующий день рядом с ним за столом сидела новая и властная фигура, требующая его внимания. Дэвид встал из-за стола и поспешил в свою комнату. Он хотел привести в порядок свои мысли. На его столе лежала фотография, принесенная дочерью из школы. У него был обычный опыт: фотография рассказала ему то, что он пытался уловить. Вместо жены и ребенка с ним в доме были две женщины.
   Маргарет окончила колледж красавицей лицом и фигурой. Ее высокое, прямое, хорошо тренированное тело, ее угольно-черные волосы, ее мягкие карие глаза, ее вид подготовленности к жизненным испытаниям привлекали и удерживали внимание мужчин. В девочке было что-то от величия ее отца и немало от тайных слепых желаний ее матери. Внимательным домашним в ночь своего приезда она объявила о своем намерении прожить свою жизнь полно и ярко. "Я узнаю то, чего не могу получить из книг", - сказала она. "Я собираюсь прикоснуться к жизни во многих уголках, почувствовав вкус вещей во рту. Вы считали меня ребенком, когда я писала домой, сообщая, что не буду сидеть взаперти дома и выходить замуж за тенора из церковного хора или за пустоголового молодого бизнесмена, но теперь вы увидите. Если понадобится, я заплачу, но я буду жить".
   В Чикаго Маргарет начала жить так, как будто ей не требовалось ничего, кроме силы и энергии. В характерной американской манере она старалась суетить жизнь. Когда мужчины из ее круга выглядели смущенными и шокированными высказанными ею мнениями, она вышла из своей компании и совершила распространенную ошибку, полагая, что те, кто не работает и довольно бойко говорит об искусстве и свободе, тем самым свободны. мужчины и художники.
   И все же она любила и уважала своего отца. Сила в нем обратилась к ее природной силе. Молодому писателю-социалисту, жившему в общежитии, куда она в настоящее время переехала, и который разыскивал ее, чтобы она посидела у ее стола и ругала богатых и влиятельных людей, она продемонстрировала качество своих идеалов, указав на Дэвида Ормсби. "Мой отец, руководитель промышленного треста, - лучший человек, чем все шумные реформаторы, которые когда-либо жили", - заявила она. - Он все равно делает плуги - делает их хорошо - миллионы. Он не тратит время на разговоры и запуск пальцев в волосы. Он работает, и его работа облегчила труды миллионов, в то время как болтуны сидят, думают шумные мысли и сутулятся".
   По правде говоря, Маргарет Ормсби была озадачена. Если бы общее общение в жизни позволило ей быть настоящей сестрой для всех других женщин и знать их общее наследие поражений, если бы она любила своего отца, когда он был мальчиком, но знала, что значит ходить совершенно разбитой и побитой лицо мужчины, а затем снова и снова подниматься на битву с жизнью, она была бы великолепна.
   Она не знает. По ее мнению, любое поражение имело в себе оттенок чего-то вроде аморальности. Когда она увидела вокруг себя лишь огромную толпу побежденных и растерянных людей, пытающихся продвинуться среди запутанной социальной организации, она была вне себя от нетерпения.
   Обезумевшая девушка обратилась к отцу и попыталась уловить суть его жизни; "Я хочу, чтобы ты рассказал мне кое-что", - сказала она, но отец, ничего не понимая, только покачал головой. Ему не пришло в голову поговорить с ней, как с прекрасным человеком-другом, и между ними возникло какое-то шутливое полусерьезное общение. Пахарь радовался мысли, что веселая девушка, которую он знал до того, как его дочь пошла в институт, вернулась, чтобы жить с ним.
   После того как Маргарет отправилась в приют, она почти каждый день обедала с отцом. Час, проведенный вместе среди шума, наполнившего их жизнь, стал для них обоих заветной привилегией. День за днем они по часу сидели в фешенебельной столовой в центре города, обновляя и укрепляя свои товарищеские отношения, смеясь и разговаривая среди толпы, наслаждаясь своей близостью. Друг с другом они игриво принимали вид двух деловых людей, каждый по очереди относился к работе другого как к чему-то, к чему следует относиться легкомысленно. Втайне никто не верил, как он говорил.
   Пытаясь поймать и переместить грязные человеческие останки, плавающие в дверях жилого дома, Маргарет думала о своем отце, сидящем за столом и руководящем изготовлением плугов. "Это чистая и важная работа", - подумала она. "Он большой и эффективный человек".
   Сидя за своим столом в офисе треста плугов, Дэвид думал о своей дочери из жилого дома на окраине Первого района. "Она - белое блестящее существо среди грязи и безобразия, - думал он, - вся ее жизнь подобна жизни ее матери в те часы, когда она однажды мужественно лежала навстречу смерти ради новой жизни".
   В день ее встречи с МакГрегором отец и дочь как обычно сидели в ресторане. Мужчины и женщины ходили взад и вперед по длинным, устланным коврами проходам и с восхищением смотрели на них. У плеча Ормсби стоял официант, ожидая щедрых чаевых. В воздухе, витавшем над ними, в той маленькой тайной атмосфере товарищества, которую они так бережно лелеяли, появилось ощущение новой личности. Рядом со спокойным благородным лицом ее отца, отмеченным способностями и добротой, в памяти Маргарет всплывало еще одно лицо - лицо человека, который разговаривал с ней в приюте, а не Маргарет Ормсби, дочери Дэвида Ормсби из пахать доверием, но как женщина, которая могла бы служить его целям и которой, по его мнению, она должна была служить. Видение в ее голове преследовало ее, и она равнодушно слушала разговоры отца. Она почувствовала, что строгое лицо молодого адвоката с сильным ртом и властным видом было как бы приближающимся, и попыталась вернуть себе чувство неприязни, которое она испытала, когда он впервые ворвался в дверь приюта. Ей удалось лишь вспомнить некоторые твердые намерения, которые компенсировали и смягчали жестокость его лица.
   Сидя в ресторане напротив своего отца, где они изо дня в день так старались построить настоящее партнерство, Маргарет вдруг расплакалась.
   "Я встретила человека, который заставил меня делать то, чего я не хотела", - объяснила она изумленному мужчине и затем улыбнулась ему сквозь слезы, блестевшие в ее глазах.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА II
  
   В ХИКАГО _ _ ТО Ормсбис жил в большом каменном доме на бульваре Дрексел. У дома была история. Он принадлежал банкиру, который был крупным акционером и одним из директоров треста плугов. Как и все люди, хорошо знавшие его, банкир восхищался и уважал способности и честность Дэвида Ормсби. Когда плуговщик приехал в город из города в Висконсине, чтобы стать хозяином треста по производству плугов, он предложил ему в пользование дом.
   Дом достался банкиру от его отца, мрачного и решительного старого купца прошлого поколения, который умер, ненавидимый половиной Чикаго, после шестнадцатичасового труда в день в течение шестидесяти лет. В преклонном возрасте купец построил дом, чтобы выразить власть, которую дало ему богатство. Полы и деревянные изделия искусно были изготовлены из дорогой древесины рабочими, присланными в Чикаго фирмой из Брюсселя. В длинной гостиной в передней части дома висела люстра, которая обошлась купцу в десять тысяч долларов. Лестница, ведущая на этаж выше, была из дворца принца в Венеции, ее купили для купца и привезли через море в дом в Чикаго.
   Банкир, унаследовавший дом, не захотел в нем жить. Еще до смерти отца и после неудачного брака он жил в клубе в центре города. В старости купец, отошедший от дел, жил в доме у другого старика-изобретателя. Он не мог успокоиться, хотя с этой целью отказался от бизнеса. Выкопав траншею на лужайке позади дома, он со своим другом проводил дни, пытаясь превратить отходы одной из своих фабрик в нечто, имеющее коммерческую ценность. В траншее горел огонь, и по ночам мрачный старик с обмазанными смолой руками сидел в доме под люстрой. После смерти купца дом стоял пустой, глядя на прохожих на улице, дорожки и дорожки его заросли бурьяном и гнилой травой.
   Дэвид Ормсби вписался в свой дом. Прогуливаясь по длинным коридорам или сидя, куря сигару в кресле на широкой лужайке, он выглядел одетым и окруженным. Дом стал его частью, как хорошо сшитый и со вкусом надетый костюм. В гостиную под люстрой стоимостью десять тысяч долларов он перенес бильярдный стол, и звон шаров из слоновой кости прогнал церковность этого места.
   Вверх и вниз по лестнице ходили американские девушки, подруги Маргарет, шурша юбками, а голоса разносились по огромным комнатам. Вечером после ужина Дэвид играл в бильярд. Его заинтересовал тщательный расчет углов и англичан. Играя вечером с Маргарет или с другом, усталость дня прошла, и его честный голос и звонкий смех вызывали улыбку на губах проходящих по улице людей. Вечером Дэвид привел своих друзей, чтобы они поговорили с ним на широких верандах. Иногда он уходил один в свою комнату на верхнем этаже дома и уткнулся в книги. По субботам вечером он дебоширил и с компанией друзей из города сидел за карточным столом в длинной гостиной, играл в покер и пил коктейли.
   Лора Ормсби, мать Маргарет, никогда не казалась ей реальной частью ее жизни. Еще в детстве дочь считала ее безнадежно романтичной. Жизнь обошлась с ней слишком хорошо, и она ожидала от всех окружающих качеств и реакций, которых в собственной персоне она бы и не попыталась достичь.
   Дэвид уже начал подниматься, когда женился на ней, стройной шатенке, дочери деревенского сапожника, и уже в те времена маленькая плуговая компания, собственность которой была разбросана среди окрестных купцов и фермеров, начала под его рукой производить прогресс в государстве. О его хозяине уже говорили как о грядущем мужчине, а о Лоре - как о жене грядущего человека.
   Лауру это в каком-то смысле не устраивало. Сидя дома и ничего не делая, она все еще страстно желала прослыть личностью, личностью, женщиной действия. На улице, идя рядом с мужем, она сияла на людей, но когда те же самые люди говорили, называя их красивой парой, ее щеки заливались румянцем, а в мозгу пробегала вспышка негодования.
   Лора Ормсби не спала по ночам в своей постели, думая о своей жизни. У нее был мир фантазий, в котором она жила в такие времена. В мире ее грез ее ждали тысячи волнующих приключений. Она представила себе письмо, полученное по почте, рассказывающее об интриге, в которой имя Дэвида сочеталось с именем другой женщины, и тихо лежала в постели, обнимая эту мысль. Она нежно посмотрела на лицо спящего Дэвида. - Бедный мальчик, находящийся в затруднительном положении, - пробормотала она. "Я буду смиренным и веселым и мягко верну его на прежнее место в моем сердце".
   Утром после ночи, проведенной в этом мире грез, Лаура посмотрела на Дэвида, такого хладнокровного и делового, и была раздражена его деловитостью. Когда он игриво положил руку ей на плечо, она отстранилась и, сидя напротив него за завтраком, наблюдала, как он читает утреннюю газету, не осознавая бунтарских мыслей в ее голове.
   Однажды после переезда в Чикаго и возвращения Маргарет из колледжа у Лоры возникло слабое предчувствие приключения. Хоть это и оказалось скромным, но оно запомнилось ей и каким-то образом смягчило ее мысли.
   Она была одна в спальном вагоне, ехавшем из Нью-Йорка. Напротив нее сел молодой человек, и они разговорились. Пока она говорила, Лаура представляла себе, что сбегает с молодым человеком, и из-под ресниц пристально смотрела на его слабое и приятное лицо. Она поддерживала разговор, пока остальные в машине уползали на ночь за зеленые колышущиеся шторы.
   С молодым человеком Лаура обсуждала идеи, почерпнутые у нее из чтения Ибсена и Шоу. Она стала смелой и смелой в выдвижении своего мнения и попыталась побудить молодого человека к каким-нибудь откровенным словам или действиям, которые могли бы вызвать ее негодование.
   Молодой человек не понял женщину средних лет, которая сидела рядом с ним и так смело говорила. Он знал только одного выдающегося человека по имени Шоу, и этот человек был губернатором Айовы, а затем членом кабинета президента Мак-Кинли. Его поразила мысль о том, что видный член Республиканской партии может иметь такие мысли или выражать такие мнения. Он говорил о рыбалке в Канаде и о комической опере, которую видел в Нью-Йорке, а в одиннадцать часов зевнул и исчез за зелеными занавесками. Лежа на койке, молодой человек пробормотал про себя: "Чего же хотела эта женщина?" Ему пришла в голову мысль, и он потянулся к тому месту, где его брюки болтались в небольшом гамаке над окном, и посмотрел, чтобы убедиться, что его часы и бумажник все еще там.
   Дома Лора Ормсби вынашивала мысль о разговоре со странным человеком в поезде. В ее сознании он стал чем-то романтичным и смелым, полосой света в том, что ей было приятно считать своей мрачной жизнью.
   За ужином она рассказывала о нем, описывая его прелести. "У него был замечательный ум, и мы просидели до поздней ночи, разговаривая", - сказала она, глядя на лицо Дэвида.
   Когда она это сказала, Маргарет подняла голову и со смехом сказала: "Имейте сердце, папа. Вот это романтика. Не будьте слепы к этому. Мать пытается напугать тебя предполагаемым любовным романом.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА III
  
   О НЭ ВЕЧЕР ТРИ Через несколько недель после громкого суда по делу об убийстве МакГрегор долго гулял по улицам Чикаго и пытался спланировать свою жизнь. Он был обеспокоен и сбит с толку событием, которое последовало за его драматическим успехом в зале суда, и более чем обеспокоен тем фактом, что его разум постоянно играл с мечтой о том, чтобы Маргарет Ормсби стала его женой. В городе он стал властью, и вместо имен и фотографий преступников и содержателей притонов его имя и фотография теперь появлялись на первых полосах газет. Эндрю Леффингвелл, политический представитель в Чикаго богатого и успешного издателя сенсационных газет, посетил его в офисе и предложил сделать его политической фигурой в городе. Финли, известный адвокат по уголовным делам, предложил ему сотрудничество. Адвокат, маленький улыбающийся человек с белыми зубами, не просил МакГрегора о немедленном решении. В каком-то смысле он воспринял это решение как должное. Добродушно улыбаясь и катая сигару по столу МакГрегора, он целый час рассказывал истории о знаменитых триумфах в зале суда.
   "Одного такого триумфа достаточно, чтобы сделать человека", - заявил он. "Вы даже не представляете, как далеко заведет вас такой успех. Слово об этом продолжает крутиться в умах людей. Традиция сложилась. Воспоминание об этом действует на умы присяжных заседателей. Дела для вас выигрываются благодаря простой связи вашего имени с делом".
   МакГрегор медленно и тяжело шел по улицам, не видя людей. На Вабаш-авеню, недалеко от Двадцать третьей улицы, он остановился в салуне и выпил пива. Салон находился в помещении ниже уровня тротуара, пол был покрыт опилками. Два полупьяных рабочих стояли у стойки и ссорились. Один из рабочих, который был социалистом, постоянно проклинал армию, и его слова заставили МакГрегора задуматься о мечте, которую он так долго вынашивал и которая теперь, казалось, угасла. "Я был в армии и знаю, о чем говорю", - заявил социалист. "В армии нет ничего национального. Это частная вещь. Здесь он тайно принадлежит капиталистам, а в Европе - аристократии. Не говорите мне - я знаю. Армия состоит из бомжей. Если я бездельник, то тогда я им и стал. Вы быстро увидите, какие ребята будут в армии, если страна когда-нибудь окажется втянутой в большую войну".
   Возбуждённый социалист повысил голос и стучал по стойке. "Черт, мы вообще себя не знаем", - кричал он. "Нас никогда не тестировали. Мы называем себя великой нацией, потому что мы богаты. Мы как толстяк, съевший слишком много пирога. Да, сэр, мы здесь, в Америке, именно такие, и что касается нашей армии, то это игрушка для толстяков. Держись подальше от этого.
   МакГрегор сидел в углу салона и осматривался. Мужчины входили и выходили через дверь. Ребенок нес ведро вниз по короткой лестнице с улицы и побежал по опилочному полу. Голос ее, тонкий и резкий, пробился сквозь лепет мужских голосов. "Десять центов - дайте мне много", - умоляла она, поднимая ведро над головой и ставя его на стойку.
   Макгрегору вспомнилось уверенное улыбающееся лицо адвоката Финли. Подобно Дэвиду Ормсби, успешному изготовителю плугов, юрист смотрел на людей как на пешек в великой игре, и, как и на производителя плугов, его намерения были благородными, а цель - ясной. Он намеревался сделать большую часть своей жизни успешной. Если он играл на стороне преступника, это был всего лишь шанс. Так сложились дела. В его сознании было нечто другое - выражение его собственной цели.
   МакГрегор встал и вышел из салона. На улице группами стояли мужчины. На Тридцать девятой улице толпа молодых людей, суетящихся на тротуаре, натолкнулась на высокого бормочущего мужчину, который проходил мимо со шляпой в руке. Он начал чувствовать, что находится посреди чего-то слишком огромного, чтобы его могли сдвинуть с места усилия одного человека. Жалкое ничтожество этого человека было очевидным. Как в длинной процессии, перед ним прошли фигуры людей, пытавшихся выбраться из руины американской жизни. С содроганием он осознал, что по большей части люди, чьи имена заполнили страницы американской истории, ничего не значат. Дети, читавшие об их поступках, остались равнодушными. Возможно, они только усилили беспорядок. Подобно мужчинам, проходящим по улице, они пересекли лицо вещей и исчезли во тьме.
   - Возможно, Финли и Ормсби правы, - прошептал он. "Они получают все, что могут, у них есть здравый смысл понимать, что жизнь течет быстро, как летящая птица, пролетающая мимо открытого окна. Они знают, что если человек подумает о чем-то другом, он, скорее всего, станет еще одним сентименталистом и проведет свою жизнь, загипнотизированный вилянием собственной челюсти".
  
  
  
   Во время своих странствий МакГрегор зашел в ресторан и сад на открытом воздухе далеко на южной стороне. Сад был построен для развлечения богатых и успешных людей. На маленькой платформе играл оркестр. Хотя сад был окружен стеной, он был открыт небу, и над смеющимися людьми, сидевшими за столами, сияли звезды.
   МакГрегор сидел один за маленьким столиком на балконе под приглушенным светом. Под ним на террасе стояли другие столы, занятые мужчинами и женщинами. На площадке в центре сада появились танцоры.
   МакГрегор, заказавший ужин, оставил его нетронутым. На помосте танцевала высокая изящная девушка, очень напоминавшая Маргарет Ормсби. С бесконечной грацией ее тело выражало движения танца, и, словно существо, уносимое ветром, она двигалась туда и сюда в объятиях своего партнера, стройного юноши с длинными черными волосами. В фигуре танцующей женщины была выражена большая часть идеализма, который мужчина стремился материализовать в женщинах, и МакГрегор был от этого в восторге. Его начал охватывать сенсуализм, настолько тонкий, что он не казался сенсуализмом. С новым голодом он ждал того момента, когда снова увидит Маргарет.
   На сцене в саду появились другие танцоры. Свет за столиками был приглушен. Из темноты поднялся смех. МакГрегор огляделся. Люди, сидевшие за столиками на террасе, привлекли и удержали его внимание, и он начал пристально вглядываться в лица мужчин. Какими хитрыми были эти люди, добившиеся успеха в жизни. Разве они не были все-таки мудрецами? За плотью, настолько толстой на костях, скрывались какие хитрые глаза. Была игра жизни, и они в нее сыграли. Сад был частью игры. Это было прекрасно, и разве все прекрасное в мире не заканчивается служением им? Искусство мужчин, мысли мужчин, порывы к красоте, приходящие в умы мужчин и женщин, не работали ли все эти вещи исключительно для того, чтобы облегчить часы успешных людей? Глаза мужчин за столиками, когда они смотрели на танцующих женщин, не были слишком жадными. Они были полны уверенности. Не для них ли танцовщицы поворачивались туда и сюда, проявляя свою грацию? Если жизнь была борьбой, разве они не добились успеха в этой борьбе?
   МакГрегор встал из-за стола и оставил еду нетронутой. У входа в сад он остановился и, прислонившись к столбу, еще раз посмотрел на развернувшуюся перед ним сцену. На сцене появилась целая труппа танцовщиц. Они были одеты в разноцветные одежды и танцевали народный танец. Пока МакГрегор смотрел, свет начал снова проникать в его глаза. Женщины, которые теперь танцевали, были непохожи на нее, напоминавшую ему Маргарет Ормсби. Они были невысокого роста, и в их лицах было что-то суровое. Они толпами двигались взад и вперед по платформе. Своим танцем они стремились передать послание. Макгрегору пришла в голову мысль. "Это танец труда", - пробормотал он. "Здесь, в этом саду, оно испорчено, но нота труда не потеряна. Намёк на это остался в этих фигурах, которые трудятся, даже танцуя".
   МакГрегор отошел от тени колонны и встал со шляпой в руке под садовыми фонарями, словно ожидая вызова из рядов танцоров. Как яростно они работали. Как тела извивались и извивались. От сочувствия их усилиям на лице человека, стоявшего и наблюдавшего, выступил пот. "Какая буря, должно быть, происходит прямо под поверхностью родов", - пробормотал он. "Повсюду тупые, озверевшие мужчины и женщины, должно быть, чего-то ждут, не зная, чего хотят. Я буду придерживаться своей цели, но не откажусь от Маргарет, - сказал он вслух, поворачиваясь и почти выбегая из сада на улицу.
   Той ночью во сне МакГрегору снился новый мир, мир мягких фраз и нежных рук, которые успокаивали растущую скотину в человеке. Это была давняя мечта, мечта, из которой были созданы такие женщины, как Маргарет Ормсби. Длинные тонкие руки, которые он видел лежащими на столе в общежитии, теперь коснулись его рук. Он беспокойно катался по кровати, и желание охватило его так, что он проснулся. По бульвару по-прежнему ходили взад и вперед люди. МакГрегор встал и встал в темноте у окна своей комнаты, наблюдая. Театр только что выплюнул свою порцию богато одетых мужчин и женщин, и когда он открыл окно, голоса женщин ясно и резко донеслись до его ушей.
   Отвлеченный мужчина смотрел в темноту, и его голубые глаза были обеспокоены. Видение беспорядочной и неорганизованной группы шахтеров, молча марширующих вслед за похоронами его матери, в чью жизнь он каким-то величайшим усилием должен был внести порядок, было нарушено и разбито более определенным и прекрасным видением, пришедшим к нему.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА IV
  
   Д УРИНГ ТО ДНИ С тех пор, как она увидела МакГрегора, Маргарет почти постоянно думала о нем. Она взвесила и взвесила свои наклонности и решила, что, если представится такая возможность, она выйдет замуж за человека, чья сила и смелость так ей понравились. Она была наполовину разочарована тем, что сопротивление, которое она увидела на лице отца, когда она рассказала ему о МакГрегоре и выдала себя своими слезами, не стало более активным. Ей хотелось сражаться, защищать мужчину, которого она тайно выбрала. Когда ничего не было сказано по этому поводу, она пошла к матери и попыталась объясниться. "Мы возьмем его здесь", - быстро сказала мать. "На следующей неделе я устраиваю прием. Я сделаю его главной фигурой. Позвольте мне узнать его имя и адрес, и я займусь этим вопросом".
   Лора встала и вошла в дом. В ее глазах появился проницательный блеск. "Он будет дураком перед нашим народом", - сказала она себе. "Он животное, и его выставят похожим на животное". Она не смогла сдержать нетерпения и разыскала Дэвида. "Его человека следует бояться", - сказала она; "Он не остановится ни перед чем. Вы должны придумать какой-нибудь способ положить конец интересу Маргарет к нему. Знаешь ли ты план получше, чем оставить его здесь, где он будет выглядеть дураком?
   Дэвид вынул сигару изо рта. Он почувствовал досаду и раздражение из-за того, что дело, касающееся Маргарет, было вынесено на обсуждение. В глубине души он также боялся МакГрегора. - Оставь это, - резко сказал он. "Она взрослая женщина, у нее больше рассудительности и здравого смысла, чем у любой другой женщины, которую я знаю". Он встал и швырнул сигару через веранду в траву. "Женщин не понять", - полукричал он. "Они делают необъяснимые вещи, имеют необъяснимые фантазии. Почему они не идут вперед по прямым линиям, как здравомыслящий человек? Много лет назад я перестал понимать вас, а теперь вынужден перестать понимать Маргарет.
  
  
  
   На приеме у миссис Ормсби МакГрегор появился в черном костюме, который он купил для похорон своей матери. Его огненно-рыжие волосы и грубое выражение лица привлекли всеобщее внимание. О нем со всех сторон потрескивали разговоры и смех. Как Маргарет было встревожено и не по себе в переполненном зале суда, где шла борьба за жизнь, так и он среди этих людей, которые произносили отрывистые фразы и глупо смеялись ни над чем, чувствовал себя подавленным и неуверенным. Посреди компании он занимал почти такое же положение, как новое свирепое животное, благополучно пойманное и теперь выставленное на выставке в клетке. Они считали, что миссис Ормсби поступила умно, приняв его, и он был, в не совсем общепринятом смысле, львом вечера. Слух о том, что он будет там, побудил не одну женщину отказаться от других обязательств и прийти туда, где она могла бы взять за руку и поговорить с этим героем газет, а мужчины, пожимая ему руку, пристально смотрели на него и недоумевали, что сила и какая хитрость таилась в нем.
   В газетах после суда по делу об убийстве поднялся шум вокруг личности МакГрегора. Боясь опубликовать полностью суть его речи о пороке, ее смысл и значение, они наполнили свои колонки разговорами об этом человеке. Огромный шотландский адвокат "Вырезки" был провозглашен чем-то новым и поразительным в серой массе населения города. Тогда, как и в последовавшие за этим смелые дни, человек непреодолимо захватывал воображение писателей, сам был немым в письменных и устных словах, за исключением пыла вдохновенного порыва, когда он в совершенстве выражал ту чистую грубую силу, жажда которой дремлет в душах. художников.
   В отличие от мужчин, красиво одетые женщины на приеме не боялись МакГрегора. Они видели в нем нечто, что можно приручить и покорить, и собирались в группы, чтобы вовлечь его в разговор и ответить на вопросительный взгляд его глаз. Они думали, что с такой непокоренной душой жизнь может обрести новый пыл и интерес. Подобно женщинам, игравшим зубочистками в ресторане О'Тула, многие женщины на приеме у миссис Ормсби полубессознательно желали, чтобы такой мужчина стал ее любовником.
   Один за другим Маргарет выдвигала мужчин и женщин из своего мира, чтобы они соединили свои имена с именем МакГрегора и попытались утвердить его в атмосфере уверенности и непринужденности, которая пронизывала дом и людей. Он стоял у стены, кланяясь и смело оглядываясь по сторонам, и думал, что смятение и рассеянность ума, последовавшие за его первым визитом к Маргарет в приют, неизмеримо возрастали с каждым мгновением. Он смотрел на сверкающую люстру на потолке и на ходящих людей - мужчин, непринужденных, удобных, женщин с удивительно нежными, выразительными руками, с круглыми белыми шеями и плечами, выступающими над платьями, и чувство полной беспомощности охватило его. . Никогда еще он не был в такой женственной компании. Он думал о красивых женщинах вокруг себя, рассматривая их в своей грубой и напористой манере просто как женщин, работающих среди мужчин, преследующих какую-то цель. "При всей своей нежной, чувственной чувственности их одежды и лиц они, должно быть, каким-то образом подорвали силы и целеустремленность этих людей, которые так равнодушно ходят среди них", - думал он. Внутри себя он не знал ничего, что можно было бы создать в качестве защиты от того, чем, по его мнению, должна была стать такая красота для человека, который жил с ней. Его мощь, по его мнению, должна была быть чем-то монументальным, и с восхищением смотрел на спокойное лицо отца Маргарет, двигавшегося среди гостей.
   МакГрегор вышел из дома и остановился в полутьме на веранде. Когда миссис Ормсби и Маргарет последовали за ним, он посмотрел на пожилую женщину и почувствовал ее враждебность. Прежняя любовь к битве охватила его, он повернулся и молча стоял, глядя на нее. "Прекрасная дама, - подумал он, - ничем не лучше женщин Первого прихода. У нее есть идея, что я сдамся без боя".
   Из его головы исчез страх перед уверенностью и стабильностью людей Маргарет, который почти одолел его в доме. Женщина, которая всю свою жизнь думала о себе как о человеке, ожидающем только возможности проявить себя в качестве командующей фигуры в делах, сделала ее присутствие провалом попытки подавить МакГрегора.
  
  
  
   На веранде стояли трое человек. МакГрегор из молчаливого стал разговорчивым. Охваченный одним из вдохновений, которые были частью его натуры, он начал говорить о спаррингах и ответных ударах с миссис Ормсби. Когда он подумал, что пришло время заняться тем, что было у него на уме, он вошел в дом и вскоре вышел со своей шляпой. Резкость, которая прокралась в его голос, когда он был взволнован или решителен, поразила Лору Ормсби. Глядя на нее, он сказал: "Я собираюсь взять вашу дочь на прогулку по улице. Я хочу поговорить с ней".
   Лора колебалась и неуверенно улыбнулась. Она решила высказаться, походить на этого мужчину, грубого и прямого. Когда она собралась и была готова, Маргарет и МакГрегор были уже на половине пути по гравийной дорожке к воротам, и возможность отличиться упущена.
  
  
  
   МакГрегор шел рядом с Маргарет, поглощенный мыслями о ней. "Я здесь работаю", - сказал он, неопределенно махнув рукой в сторону города. "Это большая работа, и она требует от меня многого. Я не пришёл к вам, потому что сомневался. Я боялся, что ты одолеешь меня и выбьешь мысли о работе из моей головы.
   У железных ворот в конце гравийной дорожки они повернулись и посмотрели друг на друга. МакГрегор прислонился к кирпичной стене и посмотрел на нее. "Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж", - сказал он. "Я думаю о тебе постоянно. Думая о тебе, я могу выполнить свою работу только наполовину. Я начинаю думать, что другой мужчина может прийти и забрать тебя, и теряю час за часом в страхе.
   Она дрожащей рукой взяла его за плечо, и он, думая пресечь попытку ответа, прежде чем закончить, поспешил дальше.
   "Нам нужно кое-что сказать и понять, прежде чем я смогу прийти к вам в качестве жениха. Я не думал, что должен относиться к женщине так же, как к тебе, и мне нужно внести определенные коррективы. Я думал, что смогу обойтись без таких женщин. Я думал, что ты не для меня - с той работой, которую я задумал выполнить в этом мире. Если ты не выйдешь за меня замуж, я буду рад узнать об этом сейчас, чтобы прийти в себя".
   Маргарет подняла руку и положила ему на плечо. Этот поступок был своего рода признанием его права говорить с ней так прямо. Она ничего не сказала. Наполненная тысячами посланий любви и нежности, которые она хотела влить ему в ухо, она молча стояла на гравийной дорожке, положив руку ему на плечо.
   И тут случилась абсурдная вещь. Страх, что Маргарет может принять какое-то быстрое решение, которое повлияет на все их совместное будущее, приводил МакГрегора в бешенство. Он не хотел, чтобы она говорила, и хотел, чтобы его слова остались невысказанными. "Ждать. Не сейчас, - вскричал он и вскинул руку, собираясь взять ее за руку. Его кулак ударил по руке, лежавшей у него на плече, и та, в свою очередь, сбила его шляпу, которая полетела на дорогу. МакГрегор побежал за ним, а затем остановился. Он поднес руку к голове и, казалось, задумался. Когда он снова повернулся, чтобы преследовать шляпу, Маргарет, не в силах больше контролировать себя, закричала от смеха.
   Без шляпы МакГрегор шел по бульвару Дрексел в мягкой тишине летней ночи. Он был раздосадован исходом вечера и в глубине души желал, чтобы Маргарет отослала его побежденным. Его руки болели от желания прижать ее к своей груди, но в голове одно за другим возникали возражения против брака с ней. "Мужчины поглощены такими женщинами и забывают свою работу", - сказал он себе. "Они сидят, глядя в мягкие карие глаза возлюбленного, думая о счастье. Мужчина должен заниматься своей работой, думая об этом. Огонь, бегущий по венам его тела, должен осветить его разум. Женскую любовь хочется воспринимать как цель жизни, и женщина принимает это и становится от этого счастливой". Он с благодарностью подумал об Эдит в ее магазине на Монро-стрит. "Я не сижу по ночам в своей комнате, мечтая обнять ее и осыпать поцелуями ее губы", - прошептал он.
  
  
  
   В дверях своего дома миссис Ормсби стояла и наблюдала за МакГрегором и Маргарет. Она видела, как они остановились в конце прогулки. Фигура мужчины терялась в тени, а фигура Маргарет стояла одна, выделяясь на фоне далекого света. Она увидела вытянутую руку Маргарет - она сжимала его рукав - и услышала гул голосов. А потом мужчина выбежал на улицу. Его шляпа катапультировалась перед ним, и тишину нарушил быстрый взрыв полуистерического смеха.
   Лора Ормсби была в ярости. Хотя она и ненавидела МакГрегора, она не могла вынести мысли, что смех должен разрушить чары романтики. "Она такая же, как ее отец", - пробормотала она. "По крайней мере, она могла бы проявить некоторый дух и не вести себя как деревянная штука, заканчивая свой первый разговор с любовником таким смехом".
   Что касается Маргарет, то она стояла в темноте, дрожа от счастья. Она представила, как поднимается по темной лестнице в офис МакГрегора на Ван Бюрен-стрит, куда однажды пошла сообщить ему новости о деле об убийстве, кладет руку ему на плечо и говорит: "Возьми меня на руки и поцелуй. Я твоя женщина. Я хочу жить с тобой. Я готов отречься от своего народа и своего мира и прожить вашу жизнь ради вас". Маргарет, стоя в темноте перед огромным старым домом на бульваре Дрексел, представляла себя с Красавчиком МакГрегором - живущей с ним как с его женой в маленькой квартирке над рыбным рынком на улице Вестсайда. Почему именно рыбный рынок, она не могла бы сказать.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА V
  
   Э ДИТ КАРСОН _ БЫЛ на шесть лет старше МакГрегора и жила полностью внутри себя. Она была из тех натур, которые не выражают себя словами. Хотя, когда он вошел в магазин, ее сердце сильно забилось, но румянец не выступил на ее щеках, и ее бледные глаза не вспыхнули в ответ на его сообщение. День за днём она сидела в своем магазине за работой, тихая, сильная в своей вере, готовая отдать деньги, свою репутацию, а если понадобится, и жизнь ради осуществления своей собственной мечты о женственности. Она не видела в МакГрегоре гениального человека, как Маргарет, и не надеялась выразить через него тайное стремление к власти. Она была работающей женщиной, и для нее он представлял всех мужчин. В глубине души она думала о нем просто как о мужчине - своем мужчине.
   А для МакГрегора Эдит была соратницей и другом. Он видел, как она год за годом сидела в своей лавке, откладывала деньги в сберегательную кассу, держала веселый вид перед всем миром, никогда не была напористой, доброй, по-своему уверенной в себе. "Мы могли бы продолжать жить так, как сейчас, и она не стала бы от этого менее довольна", - сказал он себе.
   Однажды днем после особенно тяжелой рабочей недели он пришел к ней домой, чтобы посидеть в ее маленькой мастерской и обдумать вопрос о женитьбе на Маргарет Ормсби. В торговле Эдит был тихий сезон, и она была одна в магазине, обслуживая покупателя. МакГрегор лег на небольшой диван в мастерской. В течение недели он вечер за вечером выступал перед собраниями рабочих, а позже сидел у себя в комнате и думал о Маргарет. Теперь на диване под шум голосов в ушах он заснул.
   Когда он проснулся, была уже поздняя ночь, и на полу рядом с диваном сидела Эдит, запустив пальцы в его волосы.
   МакГрегор тихо открыл глаза и посмотрел на нее. Он видел, как по ее щеке скатилась слеза. Она смотрела прямо перед собой, на стену комнаты, и в тусклом свете, проникавшем из окна, он мог видеть перетянутые веревочки на ее маленькой шее и узел мышиного цвета волос на голове.
   МакГрегор быстро закрыл глаза. Он чувствовал себя так, будто его разбудил струйка холодной воды, попавшая ему на грудь. Его охватило чувство, что Эдит Карсон чего-то ждала от него, чего он не был готов дать.
   Через некоторое время она встала и тихо прокралась в лавку, и он с грохотом и суетой тоже поднялся и начал громко звать. Он потребовал время и пожаловался на пропущенную встречу. Включив газ, Эдит пошла вместе с ним к двери. На ее лице сияла прежняя спокойная улыбка. МакГрегор поспешил в темноту и провел остаток ночи, гуляя по улицам.
   На следующий день он отправился к Маргарет Ормсби в приют. С ней он не использовал никакого искусства. Перейдя прямо к делу, он рассказал ей о дочери гробовщика, сидевшей рядом с ним на холме над Коул-Крик, о парикмахере и его разговорах о женщинах на скамейке в парке, и о том, как это привело его к той другой женщине, стоящей на коленях на полу в маленький каркасный домик, его кулаки в ее волосах и Эдит Карсон, чье общение спасло его от всего этого.
   "Если ты не можешь слышать всего этого и все еще хочешь жить со мной, - сказал он, - у нас вместе нет будущего. Я хочу тебя. Я боюсь тебя и боюсь своей любви к тебе, но все равно хочу тебя. Я видел твое лицо, парящее над аудиторией в залах, где я работал. Я смотрел на младенцев на руках жен рабочих и хотел увидеть своего ребенка на ваших руках. Меня больше волнует то, что я делаю, чем ты, но я люблю тебя".
   МакГрегор встал и встал над ней. "Я люблю тебя, мои руки тянутся к тебе, мой мозг планирует триумф рабочих, всей старой, сбивающей с толку человеческой любовью, о которой я почти думал, что никогда не захочу.
   "Я не могу вынести этого ожидания. Я не могу этого вынести, не зная, чтобы рассказать Эдит. Я не могу думать о тебе, в то время как люди начинают подхватывать инфекцию идеи и ждут от меня ясного руководства. Возьми меня или отпусти меня и живи своей жизнью".
   Маргарет Ормсби посмотрела на МакГрегора. Когда она говорила, ее голос был таким же тихим, как голос ее отца, говорящего рабочему в мастерской, что делать со сломанной машиной.
   "Я выйду за тебя замуж", - просто сказала она. "Я полон мыслей об этом. Я хочу тебя, хочу тебя так слепо, что, кажется, ты не можешь понять.
   Она встала лицом к нему и посмотрела ему в глаза.
   "Тебе придется подождать", - сказала она. "Я должен увидеть Эдит, я сам должен это сделать. Все эти годы она служила вам - у нее была такая привилегия.
   МакГрегор посмотрел через стол в красивые глаза женщины, которую он любил.
   "Ты принадлежишь мне, даже если я принадлежу Эдит", - сказал он.
   "Я увижусь с Эдит", - снова ответила Маргарет.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА VI
  
   М С Г РЕГОР ЛЕВЫЙ ТО рассказывая историю своей любви к Маргарите. Эдит Карсон, которая так хорошо знала поражение и имела в себе мужество поражения, должна была встретить поражение от его рук через непобежденную женщину, и он позволил себе забыть обо всем этом. В течение месяца он безуспешно пытался убедить рабочих принять идею "Марширующих людей" и после разговора с Маргарет упорно продолжал работать.
   И вот однажды вечером произошло нечто, что его возбудило. Идея марширующих мужчин, ставшая более чем наполовину интеллектуализированной, снова стала жгучей страстью, и вопрос его жизни с женщинами прояснился быстро и окончательно.
   Была ночь, и МакГрегор стоял на платформе надземной железной дороги на улицах Стейт и Ван Бюрен. Он чувствовал себя виноватым перед Эдит и собирался пойти к ней домой, но сцена на улице внизу заворожила его, и он остался стоять, глядя на освещенную улицу.
   В течение недели в городе шла забастовка возчиков, а днем вспыхнул бунт. Окна были выбиты, несколько мужчин получили ранения. Теперь собралась вечерняя толпа, и ораторы забрались на ложи, чтобы говорить. Повсюду раздавалось сильное виляние челюстями и размахивание руками. МакГрегор напомнил об этом. Ему вспомнился маленький шахтерский городок, и он снова увидел себя мальчиком, сидящим в темноте на ступеньках перед пекарней своей матери и пытающимся думать. Снова в воображении он увидел, как неорганизованные шахтеры выкатываются из салуна и стоят на улице, ругаясь и угрожая, и снова его переполняло презрение к ним.
   А затем в самом сердце огромного западного города произошло то же самое, что произошло, когда он был мальчиком в Пенсильвании. Власти города, решив напугать бастующих возниц демонстрацией силы, отправили полк государственных войск маршировать по улицам. Солдаты были одеты в коричневую форму. Они молчали. Когда МакГрегор посмотрел вниз, они свернули с Полк-стрит и размеренной походкой пошли по Стейт-стрит мимо беспорядочной толпы на тротуаре и столь же беспорядочных ораторов на обочине.
   Сердце МакГрегора билось так, что он чуть не задохнулся. Люди в униформах, каждый из которых сам по себе ничего не значил, маршируя вместе, оживились смыслом. Ему снова захотелось закричать, выбежать на улицу и обнять их. Сила в них, казалось, целовала, как при поцелуе любовника, силу внутри него самого, и когда они прошли и снова раздался беспорядочный звон голосов, он сел в машину и поехал к Эдит с горящим решимостью сердцем. .
   Магазин шляп Эдит Карсон перешел в руки нового владельца. Она продалась и сбежала. МакГрегор стоял в выставочном зале, осматривая витрины, наполненные пернатыми нарядами, и шляпы, висящие на стене. Свет уличного фонаря, падавший в окно, заставил миллионы крошечных пылинок танцевать перед его глазами.
   Из комнаты в задней части магазина - комнаты, где он видел слезы страдания на глазах Эдит, - вышла женщина и рассказала ему, что Эдит продала бизнес. Она была взволнована сообщением, которое должна была передать, и прошла мимо ожидающего мужчины, подошла к сетчатой двери, чтобы встать к нему спиной и посмотреть на улицу.
   Краем глаза женщина посмотрела на него. Это была маленькая черноволосая женщина с двумя блестящими золотыми зубами и в очках на носу. "Здесь произошла ссора влюбленных", - сказала она себе.
   "Я купила магазин", - сказала она вслух. - Она просила меня передать тебе, что она ушла.
   МакГрегор не стал ждать большего и поспешил мимо женщины на улицу. В его сердце было чувство немой, ноющей утраты. Импульсивно он повернулся и побежал назад.
   Стоя на улице у сетчатой двери, он хрипло крикнул. "Куда она делась?" он потребовал.
   Женщина весело рассмеялась. Она чувствовала, что благодаря этому магазину она приобретает аромат романтики и приключений, очень привлекательный для нее. Затем она подошла к двери и улыбнулась через ширму. "Она только что ушла", - сказала она. "Она пошла на станцию Берлингтона. Я думаю, она уехала на Запад. Я слышал, как она рассказала мужчине о своем сундуке. Она здесь уже два дня с тех пор, как я купил магазин. Я думаю, она ждала твоего прихода. Ты не пришел, а теперь она ушла, и, возможно, ты ее не найдешь. Она не была похожа на человека, который поссорится с любовником".
   Женщина в магазине тихо рассмеялась, когда МакГрегор поспешил прочь. "Кто бы мог подумать, что у этой тихой маленькой женщины будет такой любовник?" - спросила она себя.
   По улице бежал МакГрегор и, подняв руку, остановил проезжающий автомобиль. Женщина увидела, как он сидел в машине и разговаривал с седым мужчиной за рулем, а затем машина развернулась и исчезла по улице с нарушением закона.
   МакГрегор снова по-новому увидел характер Эдит Карсон. "Я вижу, как она это делает, - сказал он себе, - весело говоря Маргарет, что это не имеет значения, и все время планирует это в глубине души. Здесь все эти годы она жила собственной жизнью. Тайные стремления, желания и старая человеческая жажда любви, счастья и самовыражения продолжались под ее спокойной внешностью, как и под моей".
   МакГрегор подумал о напряженных днях позади и со стыдом осознал, как мало его видела Эдит. Это было в те дни, когда его большое движение "Марширующие люди" только-только вышло на свет, а накануне вечером он присутствовал на конференции рабочих, которые хотели, чтобы он публично продемонстрировал власть, которую он тайно строил. вверх. Каждый день его кабинет был заполнен газетчиками, которые задавали вопросы и требовали объяснений. А тем временем Эдит продавала свой магазин этой женщине и собиралась исчезнуть.
   На вокзале МакГрегор нашел Эдит сидящей в углу, уткнувшись лицом в сгиб руки. Безмятежная внешность исчезла. Ее плечи казались уже. Ее рука, свисавшая со спинки сиденья перед ней, была белой и безжизненной.
   МакГрегор ничего не сказал, но схватил коричневую кожаную сумку, стоявшую рядом с ней на полу, и, взяв ее за руку, повел ее по каменным ступеням на улицу.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА VII
  
   я Н О РМСБИ _ Домашние отец и дочь сидели в темноте на веранде. После встречи Лоры Ормсби с МакГрегором между ней и Дэвидом состоялся еще один разговор. Теперь она уехала в гости в свой родной город в Висконсине, и отец и дочь сидели вместе.
   Своей жене Дэвид многозначительно рассказал о романе Маргарет. "Это не вопрос здравого смысла", - сказал он; "Нельзя притворяться, что в таком деле есть перспектива счастья. Этот мужчина не дурак и, возможно, когда-нибудь станет большим мужчиной, но это не будет тот тип величия, который принесет счастье или удовлетворение такой женщине, как Маргарет. Он может закончить свою жизнь в тюрьме".
  
  
  
   МакГрегор и Эдит прошли по гравийной дорожке и остановились у входной двери дома Ормсби. Из темноты веранды послышался сердечный голос Дэвида. "Иди и посиди здесь", - сказал он.
   МакГрегор молча стоял и ждал. Эдит вцепилась в его руку. Маргарет встала и, подойдя вперед, остановилась, глядя на них. Сердце у нее подпрыгнуло, и она почувствовала кризис, вызванный присутствием этих двух людей. Голос ее дрожал от тревоги. - Заходите, - сказала она, поворачиваясь и направляясь в дом.
   Мужчина и женщина последовали за Маргарет. У двери МакГрегор остановился и позвал Дэвида. - Мы хотим, чтобы ты был здесь с нами, - резко сказал он.
   В гостиной ждали четверо человек. Огромная люстра падала на них своим светом. Эдит сидела в своем кресле и смотрела в пол.
   "Я совершил ошибку", - сказал МакГрегор. "Я все время совершал ошибку". Он повернулся к Маргарет. "Мы здесь на что-то не рассчитывали. Есть Эдит. Она не такая, как мы думали".
   Эдит ничего не сказала. Усталая сутулость осталась в ее плечах. Она чувствовала, что если бы МакГрегор привел ее в дом и к этой женщине, которую он любил, чтобы скрепить их расставание, она бы сидела тихо, пока все не закончится, а затем перешла к одиночеству, которое, как она считала, должно было стать ее долей.
   Для Маргарет появление мужчины и женщины было предзнаменованием зла. Она тоже молчала, ожидая шока. Когда ее возлюбленный говорил, она тоже смотрела в пол. Про себя она говорила: "Он собирается уйти и жениться на другой женщине. Я должен быть готов услышать это от него. В дверях стоял Дэвид. "Он собирается вернуть мне Маргарет", - подумал он, и сердце его заплясало от счастья.
   МакГрегор прошел через комнату и остановился, глядя на двух женщин. Его голубые глаза были холодными и полными сильного любопытства, касающегося их и него самого. Он хотел проверить их и проверить себя. "Если теперь у меня ясная голова, то я продолжу сон", - подумал он. "Если я потерплю неудачу в этом, я потерплю неудачу во всем". Повернувшись, он схватил Дэвида за рукав пальто и потащил его через комнату, так что двое мужчин встали вместе. Затем он внимательно посмотрел на Маргарет. Разговаривая с ней, он продолжал стоять так, положив руку на руку ее отца. Это действие привлекло Дэвида, и его охватила дрожь восхищения. "Вот человек", - сказал он себе.
   "Вы думали, что Эдит была готова увидеть нашу свадьбу. Ну, она была. Теперь она здесь, и вы видите, что это с ней сделало", - сказал МакГрегор.
   Дочь пахаря начала говорить. Лицо ее было мелово-белым. МакГрегор всплеснул руками.
   "Подождите, - сказал он, - мужчина и женщина не могут жить вместе годами, а затем расстаться, как два друга-мужчины. Что-то попадает в них, чтобы помешать. Они обнаруживают, что любят друг друга. Я понял, что хотя я и хочу тебя, я люблю Эдит. Она любит меня. Посмотри на нее."
   Маргарет приподнялась со стула. МакГрегор продолжил. В его голосе появилась резкость, которая заставляла людей бояться его и следовать за ним. "О, мы поженимся, Маргарет и я", сказал он; "Ее красота покорила меня. Я следую за красотой. Я хочу красивых детей. Это мое право".
   Он повернулся к Эдит и остановился, глядя на нее.
   "У нас с тобой никогда не могло быть того чувства, которое было у нас с Маргарет, когда мы смотрели друг другу в глаза. Мы страдали от этого - каждый желал другого. Вы созданы, чтобы терпеть. Вы преодолеете все и через некоторое время станете веселыми. Ты это знаешь, не так ли?
   Глаза Эдит встретились с его собственными.
   "Да, я знаю", сказала она.
   Маргарет Ормсби вскочила со стула, глаза ее заплыли.
   "Стой", - крикнула она. "Я не хочу тебя. Я бы никогда не женился на тебе сейчас. Ты принадлежишь ей. Ты принадлежишь Эдит.
   Голос МакГрегора стал мягким и тихим.
   "О, я знаю", сказал он; "Я знаю! Я знаю! Но я хочу детей. Посмотрите на Эдит. Как ты думаешь, сможет ли она родить мне детей?"
   С Эдит Карсон произошла перемена. Ее глаза ожесточились, а плечи распрямились.
   - Это мне сказать, - воскликнула она, подавшись вперед и схватив его за руку. "Это между мной и Богом. Если ты собираешься жениться на мне, приходи сейчас и сделай это. Я не боялась бросить тебя и не боюсь, что умру, родив детей".
   Отпустив руку МакГрегора, Эдит побежала через комнату и остановилась перед Маргарет. "Откуда вы знаете, что вы красивее или можете родить более красивых детей?" она потребовала. "Что вообще вы подразумеваете под красотой? Я отрицаю твою красоту. Она повернулась к МакГрегору. "Послушайте, - воскликнула она, - она не выдерживает испытания".
   Гордость охватила женщину, ожившую в теле маленькой модистки. Спокойными глазами она смотрела на людей в комнате, а когда снова посмотрела на Маргарет, в ее голосе послышался вызов.
   "Красота должна терпеть", - быстро сказала она. "Это должно быть смело. Ему предстоит пережить долгие годы жизни и множество поражений". В ее глазах появился жесткий взгляд, когда она бросила вызов дочери богатства. "У меня хватило смелости потерпеть поражение, и у меня есть смелость взять то, что я хочу", - сказала она. "Хватит ли у тебя такой смелости? Если у вас есть, возьмите этого человека. Ты хочешь его, и я тоже. Возьми его за руку и уйди с ним. Сделай это сейчас, здесь, на моих глазах".
   Маргарет покачала головой. Ее тело дрожало, а глаза дико озирались по сторонам. Она повернулась к Дэвиду Ормсби. "Я не знала, что жизнь может быть такой", - сказала она. "Почему ты мне не сказал? Она права. Я боюсь."
   В глазах МакГрегора загорелся свет, и он быстро обернулся. - Я вижу, - сказал он, пристально глядя на Эдит, - у тебя тоже есть своя цель. Снова повернувшись, он посмотрел в глаза Дэвиду.
   "Здесь нужно кое-что решить. Возможно, это высшее испытание в жизни человека. Человек изо всех сил пытается удержать мысль в уме, быть безличным, видеть, что жизнь имеет цель, выходящую за рамки его собственной цели. Возможно, вы проделали эту борьбу. Видите ли, я делаю это сейчас. Я собираюсь забрать Эдит и вернуться к работе".
   У двери МакГрегор остановился и протянул руку Дэвиду, который взял ее и уважительно посмотрел на большого адвоката.
   - Я рад, что ты уходишь, - коротко сказал пахарь.
   "Я рад уйти", - сказал МакГрегор, понимая, что в голосе и разуме Дэвида Ормсби не было ничего, кроме облегчения и честного антагонизма.
   OceanofPDF.com
   КНИГА VI
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА I
  
   МАРШРУЮЩИЕ МУЖЧИНЫ _ _ _ _ Движение никогда не было предметом интеллектуализации. В течение многих лет МакГрегор пытался добиться этого путем разговоров. Ему это не удалось. Ритм и размах, лежащие в основе движения, зажигали огонь. Мужчина пережил длительные периоды депрессии и был вынужден загонять себя вперед. А затем, после сцены с Маргарет и Эдит в доме Ормсби, началось действие.
   Был человек по имени Мосби, вокруг личности которого какое-то время вращалось действие. Он работал барменом у Нила Ханта, известного персонажа с Саут-Стейт-стрит, и когда-то был лейтенантом в армии. Мосби был тем, кого в современном обществе называют негодяем. После Вест-Пойнта и нескольких лет на каком-то изолированном армейском посту он начал пить и однажды ночью во время дебоша, наполовину обезумев от скуки своей жизни, выстрелил рядовому в плечо. Его арестовали и поставили под угрозу чести, что он не сбежал, но сбежал. В течение многих лет он скитался по миру как изможденный циничный персонаж, который напивался всякий раз, когда на его пути появлялись деньги, и который делал все, чтобы нарушить монотонность существования.
   Мосби с энтузиазмом воспринял идею "Марширующих людей". Он видел в этом возможность волновать и тревожить своих собратьев. Он уговорил профсоюз барменов и официантов, к которому он принадлежал, опробовать эту идею, и утром они начали маршировать взад и вперед по полосе парковой зоны, обращенной к озеру на окраине Первого района. "Держите рты на замке", - приказал Мосби. "Мы можем беспокоить чиновников этого города как дьявол, если все сделаем правильно. Когда вам задают вопросы, ничего не говорите. Если полиция попытается нас арестовать, мы поклянемся, что делаем это только ради тренировки".
   План Мосби сработал. Через неделю по утрам начали собираться толпы, чтобы посмотреть на "Марширующих мужчин", и полиция начала проводить расследование. Мосби был в восторге. Он бросил работу бармена и набрал разношерстную компанию молодых хулиганов, которых во второй половине дня уговаривал практиковаться в маршевом шаге. Когда его арестовали и притащили в суд, МакГрегор выступал в качестве его адвоката, и его выписали. "Я хочу вывести этих людей на чистую воду", - заявил Мосби, выглядя очень невинным и бесхитростным. "Вы сами видите, что официанты и бармены во время работы бледнеют и сутулятся, а что касается этих молодых грубиянов, то не лучше ли для общества, чтобы они маршировали, чем бездельничали в барах и планировали бог знает какие пакости?" ?"
   На лице Первого отделения появилась улыбка. МакГрегор и Мосби организовали еще одну роту участников марша, и молодого человека, который был сержантом в роте регулярных войск, пригласили помочь в учениях. Для самих мужчин все это было шуткой, игрой, которая привлекала в них озорного мальчика. Всем было любопытно, и это придавало делу особый привкус. Они ухмылялись, маршируя вверх и вниз. Некоторое время они обменивались насмешками со зрителями, но МакГрегор положил этому конец. "Молчите", - сказал он, проходя среди мужчин во время отдыха. "Это лучшее, что можно сделать. Молчите и занимайтесь делами, и ваш марш будет в десять раз эффективнее".
   Движение марширующих мужчин росло. Молодой еврейский газетчик, наполовину негодяй, наполовину поэт, написал пугающую статью для одной из воскресных газет, объявляя о рождении Лейбористской Республики. История была проиллюстрирована рисунком, изображающим МакГрегора, ведущего огромную орду людей через открытую равнину к городу, из высоких труб которого извергались клубы дыма. Рядом с МакГрегором на фотографии, одетый в яркую форму, стоял бывший армейский офицер Мосби. В статье его назвали военачальником "тайной республики, растущей внутри великой капиталистической империи".
   Оно начало обретать форму - движение Марширующих Людей. Слухи начали ходить тут и там. В глазах мужчин был вопрос. Сначала медленно это начало пробиваться в их умах. По тротуару послышался резкий топот ног. Формировались группы, мужчины смеялись, группы исчезали только для того, чтобы снова появиться. На солнце перед дверями фабрики стояли люди, разговаривая, наполовину понимая, начиная чувствовать, что в ветре есть что-то большое.
   Поначалу движение ничего не добилось в рядах рабочих. Будет собрание, возможно, серия собраний в одном из маленьких залов, где собираются рабочие, чтобы заняться делами своих профсоюзов. МакГрегор будет говорить. Его резкий и властный голос был слышен на улицах внизу. Купцы выходили из магазинов и стояли в дверях, прислушиваясь. Курящие сигареты молодые парни перестали смотреть на проходящих девушек и толпами собрались под открытыми окнами. Медленно работающий мозг труда пробуждался.
   Через некоторое время несколько молодых людей, ребята, которые работали на пилах на заводе по производству коробок, и другие, которые управляли машинами на заводе, где производились велосипеды, вызвались последовать примеру мужчин Первого отделения. Летними вечерами они собирались на пустырях и маршировали туда-сюда, глядя себе под ноги и смеясь.
   МакГрегор настоял на тренировках. У него никогда не было намерения позволить своему Движению марширующих людей стать просто дезорганизованной группой пешеходов, которую мы все видели на многих рабочих парадах. Он имел в виду, что они должны научиться ритмично маршировать, раскачиваясь, как ветераны. Он был полон решимости, чтобы наконец раздался топот ног, чтобы спеть великую песню, неся послание могущественного братства в сердца и мозги участников марша.
   МакГрегор отдал движению все свое время. Занимаясь своей профессией, он зарабатывал на жизнь скудно, но не задумывался об этом. Дело об убийстве принесло ему другие дела, и он взял партнера, маленького человечка с хорьими глазами, который выяснял детали того, какие дела поступали в фирму, и собирал гонорары, половину которых он отдавал партнеру, который намеревался их раскрыть. что-то другое. День за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем МакГрегор ходил взад и вперед по городу, разговаривая с рабочими, учась говорить, стремясь донести свою идею до понимания.
   Однажды сентябрьским вечером он стоял в тени фабричной стены, наблюдая за группой мужчин, маршировавших по пустырю. Движение к тому времени стало очень большим. Пламя горело в его сердце при мысли о том, чем это может стать. Темнело, и облака пыли, поднятые ногами людей, проносились по лицу уходящего солнца. По полю перед ним шло около двухсот человек - самая большая рота, которую ему удалось собрать. В течение недели они оставались на походе вечер за вечером и начали понемногу понимать его дух. Их лидер на поле, высокий широкоплечий мужчина, когда-то был капитаном государственной милиции, а теперь работал инженером на фабрике, где производили мыло. Его команды звучали резко и четко в вечернем воздухе. "Четверки в линию", - крикнул он. Слова пролаяли. Мужчины расправили плечи и энергично развернулись. Они начали получать удовольствие от марша.
   В тени фабричной стены МакГрегор беспокойно передвигался. Он чувствовал, что это было начало, настоящее рождение его движения, что эти люди действительно вышли из рядов труда и что в груди марширующих фигур там, на открытом пространстве, росло понимание.
   Он что-то бормотал и ходил туда-сюда. Молодой человек, репортер одной из крупнейших ежедневных газет города, выпрыгнул из проезжающего мимо трамвая и остановился рядом с ним. "Что здесь? Что это происходит? Что это такое? Лучше скажи мне", - сказал он.
   В тусклом свете МакГрегор поднял кулаки над головой и громко заговорил. "Она проникает среди них", - сказал он. "То, что невозможно выразить словами, - это самовыражение. Здесь что-то делается в этой области. В мир приходит новая сила".
   Полувне себя МакГрегор бегал взад и вперед, размахивая руками. Снова повернувшись к репортеру, стоявшему у заводской стены, довольно щеголеватому человеку с крошечными усами, он крикнул:
   - Разве ты не видишь? воскликнул он. Его голос был резким. "Посмотрите, как они маршируют! Они понимают, что я имею в виду. Они уловили дух этого!"
   МакГрегор начал объяснять. Он говорил торопливо, его слова вырывались короткими отрывистыми предложениями. "Веками шли разговоры о братстве. Мужчины всегда болтали о братстве. Слова ничего не значили. Слова и разговоры лишь породили расу с отвисшей челюстью. Челюсти людей трясутся, но ноги этих людей не шатаются".
   Он снова ходил взад и вперед, волоча полуиспуганного человека по сгущающейся тени заводской стены.
   "Видишь, начинается - теперь на этом поле начинается. Ноги и ступни людей, сотни ног и ступней создают своеобразную музыку. Сейчас их будут тысячи, сотни тысяч. На какое-то время люди перестанут быть индивидуальностями. Они станут массой, движущейся всемогущей массой. Они не будут выражать свои мысли словами, но тем не менее в них будет расти мысль. Они внезапно начнут осознавать, что являются частью чего-то огромного и могущественного, чего-то, что движется и ищет нового выражения. Им говорили о силе труда, но теперь, видите ли, они станут силой труда".
   Охваченный своими собственными словами и, возможно, чем-то ритмичным в движущейся массе людей, МакГрегор лихорадочно беспокоился о том, чтобы щеголеватый молодой человек понял. "Помнишь ли ты, когда ты был мальчиком, как какой-то мужчина, который был солдатом, говорил тебе, что марширующие люди должны были сбиться с шага и беспорядочной толпой идти через мост, потому что их упорядоченная походка расшатала бы мост? "
   Дрожь пробежала по телу молодого человека. В свободное от работы время он писал пьесы и рассказы, и его натренированное драматическое чутье быстро уловило смысл слов МакГрегора. Ему в голову пришла сцена на деревенской улице его дома в Огайо. В воображении он увидел марширующий мимо деревенский флейт и барабанный корпус. Его разум вспомнил ритм и ритм мелодии, и снова, как в детстве, у него болели ноги, когда он выбежал среди мужчин и пошел прочь.
   В волнении он начал также говорить. "Понятно", кричал он; "Вы думаете, в этом есть мысль, большая мысль, которую люди не поняли?"
   На поле мужчины, становясь смелее и менее застенчивыми, проносились мимо, их тела переходили в длинный раскачивающийся шаг.
   Юноша задумался. "Я понимаю. Я понимаю. Каждый, кто стоял и смотрел, как я, когда мимо проходил отряд флейтистов и барабанщиков, чувствовал то же, что и я. Они прятались за маской. Ноги у них тоже покалывало, и в сердцах раздавалось такое же дикое воинственное биение. Вы это выяснили, да? Вы хотите таким образом руководить трудом?
   С открытым ртом молодой человек смотрел на поле и на движущуюся массу людей. Его мысли стали ораторскими. "Вот большой человек", - пробормотал он. "Вот Наполеон, Цезарь труда, приехал в Чикаго. Он не похож на маленьких лидеров. Его разум не замутнен бледным налетом мыслей. Он не считает, что большие естественные порывы человека глупы и абсурдны. У него есть кое-что, что сработает. Миру лучше присмотреть за этим человеком".
   Полувне себя он ходил взад и вперед по краю поля, дрожа всем телом.
   Из рядов марширующих вышел рабочий. В поле возникли слова. В голосе капитана, отдававшего команды, прозвучала раздраженность. Газетчик слушал с тревогой. "Это то, что все испортит. Бойцы начнут унывать и уйдут", - думал он, наклонившись вперед и ожидая.
   "Я работал весь день и не могу ходить здесь взад и вперед всю ночь", - жаловался голос рабочего.
   Мимо плеча юноши прошла тень. Перед его глазами на поле, впереди ожидающих рядов мужчин, стоял МакГрегор. Его кулак выстрелил, и жалующийся рабочий рухнул на землю.
   - Сейчас не время для слов, - сказал резкий голос. "Вернитесь туда. Это не игра. Это начало самореализации мужчины. Иди туда и ничего не говори. Если не можешь идти с нами, уходи. Движение, которое мы начали, не может обращать внимания на нытиков".
   В рядах мужчин поднялось ликование. У фабричной стены возбужденный газетчик танцевал взад и вперед. По команде капитана строй марширующих людей снова пронесся по полю, и он смотрел на них со слезами на глазах. "Это сработает", - кричал он. "Это обязательно сработает. Наконец-то пришел человек, чтобы возглавить трудящихся".
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА II
  
   ДЖОН ВАН МУР _ _ _ Однажды молодой рекламщик из Чикаго зашел в офис компании Wheelright Bicycle Company. Фабрика и офисы компании располагались далеко на западной стороне. Фабрика представляла собой огромное кирпичное здание с широким цементным тротуаром и узкой зеленой лужайкой, усеянной цветочными клумбами. Здание, использовавшееся под офисы, было меньше и имело веранду, выходящую на улицу. По стенам офисного здания росли виноградные лозы.
   Подобно репортеру, наблюдавшему за Марширующими людьми в поле у фабричной стены, Джон Ван Мур был щеголеватым молодым человеком с усами. В часы досуга он играл на кларнете. "Это дает человеку возможность зацепиться", - объяснил он своим друзьям. "Человек видит, как жизнь проходит, и чувствует, что он не просто дрейфующее бревно в потоке вещей. Хотя как музыкант я ничего не значу, это, по крайней мере, заставляет меня мечтать".
   Среди сотрудников рекламного агентства, где он работал, Ван Мур был известен как своего рода дурак, которого искупала его способность связывать слова воедино. Он носил тяжелую черную плетеную цепочку для часов и трость, и у него была жена, которая после женитьбы изучала медицину и с которой он не жил. Иногда субботним вечером они встречались в каком-нибудь ресторане и часами сидели, пили и смеялись. Когда жена ушла к себе, рекламщик продолжил веселье, переходя из салона в салон и произнося длинные речи, излагающие свою жизненную философию. "Я индивидуалист", - заявил он, расхаживая взад и вперед и размахивая тростью. "Я дилетант, экспериментатор, если хотите. Прежде чем я умру, я мечтаю открыть в существовании новое качество".
   Для велосипедной компании рекламщик должен был написать буклет, рассказывающий в романтической и доступной форме историю компании. Когда буклет будет готов, его разошлют тем, кто откликнулся на рекламные объявления, размещенные в журналах и газетах. Компания имела процесс производства, свойственный велосипедам Wheelright, и в буклете это должно было быть особо подчеркнуто.
   Производственный процесс, о котором Джон Ван Мур должен был красноречиво рассказать, был задуман в мозгу рабочего и был ответственен за успех компании. Теперь рабочий умер, и президент компании решил, что эта идея будет принадлежать ему. Он хорошенько обдумал этот вопрос и решил, что, по правде говоря, эта идея, должно быть, была более чем его собственной. "Должно быть, так оно и было, - сказал он себе, - иначе не получилось бы так хорошо".
   В офисе велосипедной компании президент, серый грубый мужчина с крошечными глазками, ходил взад и вперед по длинной комнате, устланной тяжелым ковром. В ответ на вопросы рекламщика, сидевшего за столом с блокнотом перед ним, он приподнялся на цыпочках, сунул большой палец в пройму жилета и рассказал длинную бессвязную историю, в которой он был герой.
   История касалась чисто воображаемого молодого рабочего, который все первые годы своей жизни провел на ужасном труде. Вечером он быстро выбегал из мастерской, где работал, и, не снимая, трудился по долгим часам на маленьком чердаке. Когда рабочий раскрыл секрет успеха велосипеда Уилрайт, он открыл магазин и начал пожинать плоды своих усилий.
   "Это был я. Я был тем парнем, - воскликнул толстяк, который на самом деле купил долю в велосипедной компании после сорока лет. Постучав себя по груди, он остановился, словно охваченный чувством. Слезы выступили у него на глазах. Молодой рабочий стал для него реальностью. "Весь день я бегал по магазинчику с криками: "Качество! Качество!' Я делаю это сейчас. У меня это фетиш. Я делаю велосипеды не ради денег, а потому, что я рабочий, гордящийся своей работой. Вы можете поместить это в книгу. Вы можете процитировать мои слова. Следует особо отметить мою гордость за свою работу". Рекламщик кивнул головой и начал что-то что-то писать в блокноте. Почти он мог бы написать этот рассказ и без посещения фабрики. Когда толстяк не смотрел, он отвернулся в сторону и внимательно прислушался. Всем сердцем он желал, чтобы президент ушел и оставил его одного бродить по фабрике.
   Накануне вечером Джон Ван Мур принял участие в приключении. С товарищем, парнем, который рисовал карикатуры для ежедневных газет, он зашел в салун и встретил там еще одного газетчика.
   В салоне трое мужчин просидели до поздней ночи, пили и разговаривали. Второй газетчик - тот самый щеголеватый парень, который наблюдал за демонстрантами у фабричной стены - снова и снова рассказывал историю МакГрегора и его участников марша. "Я говорю вам, что здесь что-то растёт", - сказал он. "Я видел этого МакГрегора и знаю. Вы можете верить мне или нет, но факт в том, что он кое-что узнал. В мужчинах есть элемент, который до сих пор не был понят - есть мысль, спрятанная в груди родов, большая невысказанная мысль - она является частью человеческого тела, а также их разума. Предположим, этот парень это понял и понял, а!
   Продолжая пить, газетчик, все больше и больше возбуждаясь, был наполовину безумен в своих догадках относительно того, что должно произойти в мире. Ударив кулаком по мокрому от пива столу, он обратился к рекламисту. "Есть вещи, которые знают животные, но которые не понятны людям", - воскликнул он. "Возьмем пчел. Думали ли вы, что человек не пытался развить коллективный разум? Почему бы человеку не попытаться разобраться в этом?"
   Голос газетчика стал низким и напряженным. "Когда вы приходите на фабрику, я хочу, чтобы вы держали глаза и уши открытыми", - сказал он. "Идите в одну из больших комнат, где работает множество мужчин. Стойте совершенно неподвижно. Не пытайтесь думать. Ждать."
   Вскочив со своего места, взволнованный мужчина прошелся взад и вперед перед своими спутниками. Группа мужчин, стоявших перед баром, слушала, поднеся очки к губам.
   "Я говорю вам, что уже есть трудовая песня. Оно еще не получило выражения и понимания, но оно есть в каждом магазине, в каждой сфере, где работают люди. Смутно люди, которые работают, понимают эту песню, хотя, если вы заговорите о ней, они только посмеются. Песня невысокая, суровая, ритмичная. Я говорю вам, что это исходит из самой души труда. Это похоже на то, что понимают художники и что называется формой. Этот МакГрегор кое-что в этом понимает. Он первый лидер труда, который это понял. Мир услышит о нем. Однажды мир зазвенит его именем".
   На велосипедном заводе Джон Ван Мур посмотрел на лежащий перед ним блокнот и подумал о словах полупьяного человека в салоне. В огромном цехе за его спиной раздавался ровный скрежет множества машин. Толстяк, загипнотизированный своими словами, продолжал расхаживать взад и вперед, рассказывая о трудностях, выпавших когда-то на долю воображаемого молодого рабочего и над которыми он с триумфом поднялся. "Мы много слышим о силе труда, но была допущена ошибка", - сказал он. "Такие люди, как я, - мы сила. Видишь, мы вышли из массы? Мы выступаем вперед".
   Остановившись перед рекламщиком и посмотрев вниз, толстяк подмигнул. "В книге не обязательно об этом говорить. Нет необходимости меня там цитировать. Наши велосипеды покупают рабочие, и было бы глупо их обижать, но то, что я говорю, тем не менее верно. Разве такие люди, как я, с нашим хитрым умом и силой терпения не создают эти великие современные организации?"
   Толстяк махнул рукой в сторону цехов, откуда доносился рев техники. Рекламщик рассеянно кивнул головой. Он пытался услышать трудовую песню, о которой говорил пьяный человек. Пришло время заканчивать работу, и по цеху фабрики послышался звук шагов множества ног. Рев машин прекратился.
   И снова толстяк ходил взад и вперед, рассказывая о карьере рабочего, вышедшего из рядов рабочих. С завода мужчины начали выходить на улицу. По широкому цементному тротуару мимо клумб послышался звук шагов.
   Внезапно толстяк остановился. Рекламщик сидел с карандашом, подвешенным над бумагой. С лестницы внизу послышались резкие команды. И снова из окон послышался шум движущихся людей.
   Президент велосипедной компании и рекламщик подбежали к окну. Там, на цементном тротуаре, стояли солдаты роты, построенные в колонны по четыре человека и разделенные на роты. Во главе каждой роты стоял капитан. Капитаны развернули людей. "Вперед! Маршировать!" кричали они.
   Толстяк стоял с открытым ртом и смотрел на мужчин. "Что там происходит? Что ты имеешь в виду? Прекрати это!" - заорал он.
   Из окна послышался насмешливый смех.
   "Внимание! Вперед, направляйте направо!" крикнул капитан.
   Мужчины пронеслись по широкому цементному тротуару мимо окна и рекламщика. В их лицах было что-то решительное и мрачное. Болезненная улыбка мелькнула на лице седого мужчины, а затем исчезла. Рекламщик, даже не понимая, что происходит, почувствовал, что пожилой человек испугался. Он почувствовал ужас на своем лице. В глубине души он был рад это видеть.
   Производитель начал оживленно рассказывать. "И что это?" он потребовал. "Что происходит? По какому вулкану мы, деловые люди, идем? Разве у нас не было достаточно проблем с родами? Что они делают сейчас?" Он снова прошел мимо стола, за которым сидел рекламщик и смотрел на него. "Мы оставим книгу", - сказал он. "Приходи завтра. Приходите в любое время. Я хочу разобраться в этом. Я хочу узнать, что происходит".
   Выйдя из офиса велосипедной компании, Джон Ван Мур побежал по улице мимо магазинов и домов. Он не пытался следовать за марширующими людьми, а слепо бежал вперед, полный волнения. Он вспомнил слова газетчика о трудовой песне и был опьянен мыслью, что уловил ее размах. Сто раз он видел, как в конце дня люди выбегали из дверей фабрики. Раньше они всегда были просто массой индивидуумов. Каждый думал о своих делах, и каждый разбрелся по своей улице и затерялся в темных переулках между высокими грязными зданиями. Теперь все это изменилось. Мужчины не шаркали поодиночке, а маршировали по улице плечом к плечу.
   Комок подступил и к горлу этого человека, и он, как и тот, у заводской стены, начал произносить слова. "Песня труда уже здесь. Оно начало распеваться!" воскликнул он.
   Джон Ван Мур был вне себя. Ему вспомнилось лицо толстяка, бледное от ужаса. На тротуаре перед продуктовым магазином он остановился и закричал от восторга. Затем он начал дико танцевать, напугав группу детей, которые стояли с пальцами во рту и смотрели вытаращившимися глазами.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА III
  
   LL _ ЧЕРЕЗ ТО В первые месяцы того года в Чикаго среди деловых людей ходили слухи о новом и непонятном движении среди рабочих. В каком-то смысле рабочие понимали скрытый ужас, который вызвал их совместный марш, и, как рекламщик, танцующий на тротуаре перед продуктовым магазином, был этим доволен. В их сердцах поселилось мрачное удовлетворение. Вспоминая свое детство и ползучий ужас, который вторгался в дома их отцов во времена депрессии, они были рады сеять ужас в домах богатых и зажиточных людей. Многие годы они шли по жизни вслепую, стремясь забыть возраст и бедность. Теперь они чувствовали, что у жизни есть цель, что они идут к какому-то концу. Когда в прошлом им говорили, что в них обитает сила, они не верили. "Ему нельзя доверять", - подумал человек у станка, глядя на человека, работающего у соседнего станка. "Я слышал, как он говорил, и в глубине души он дурак".
   Теперь человек у автомата не думал о своем брате у соседнего автомата. Ночью во сне к нему начало приходить новое видение. Власть вдохнула свое послание в его мозг. Внезапно он увидел себя частью великана, идущего по миру. "Я словно капля крови, бегущая по венам родов", - прошептал он себе. "По-своему я прибавляю силы сердцу и мозгу труда. Я стал частью этой вещи, которая начала двигаться. Я не буду говорить, но подожду. Если этот марш имеет смысл, то я пойду. Хотя к концу дня я утомлен, это меня не остановит. Много раз я уставал и оставался один. Теперь я часть чего-то огромного. Я знаю, что в мой мозг закралось сознание силы, и хотя меня будут преследовать, я не откажусь от того, что я приобрел".
   В конторе плугового треста было созвано собрание деловых людей. Целью встречи было обсуждение движения, происходящего среди рабочих. На пахотном заводе он вспыхнул. Вечером мужчины больше не ходили беспорядочной толпой, а маршировали группами по мощеной улице, проходящей мимо заводских ворот.
   На встрече Дэвид Ормсби был, как всегда, спокоен и сдержан. Над ним висел ореол добрых намерений, и когда банкир, один из директоров компании, закончил речь, он встал и начал ходить взад и вперед, засунув руки в карманы брюк. Банкир был толстым мужчиной с тонкими каштановыми волосами и тонкими руками. Во время разговора он держал пару желтых перчаток и бил ими по длинному столу в центре комнаты. Тихий стук перчаток по столу поддержал то, что он хотел сказать. Дэвид жестом пригласил его сесть. "Я сам пойду к этому МакГрегору", - сказал он, проходя через комнату и кладя руку на плечо банкира. "Может быть, как вы говорите, здесь кроется новая и страшная опасность, но я так не думаю. Тысячи, без сомнения, миллионы лет мир шел своим путем, и я не думаю, что сейчас его можно остановить.
   "Мне повезло увидеть и узнать этого МакГрегора", - добавил Дэвид, улыбаясь остальным в комнате. "Он человек, а не Иисус Навин, который останавливает солнце".
   В офисе на Ван Бюрен-стрит Дэвид, седой и уверенный в себе, стоял перед столом, за которым сидел МакГрегор. "Мы уйдем отсюда, если вы не возражаете", - сказал он. "Я хочу поговорить с вами и не хочу, чтобы меня прерывали. Мне кажется, мы разговариваем на улице.
   Двое мужчин поехали на трамвае в Джексон-парк и, забыв пообедать, целый час гуляли по тропинкам под деревьями. Ветер с озера охладил воздух, и парк опустел.
   Они пошли стоять на пирсе, выходящем в озеро. На пирсе Дэвид попытался начать разговор, который был целью их совместной жизни, но почувствовал, что ветер и вода, бившаяся о сваи пирса, слишком затрудняли разговор. Хотя он и не мог объяснить почему, он почувствовал облегчение от необходимости отсрочки. Они снова пошли в парк и нашли место на скамейке с видом на лагуну.
   В присутствии молчаливого МакГрегора Дэвиду вдруг стало неловко и неловко. "По какому праву я его допрашиваю?" - спрашивал он себя и в уме не мог найти ответа. Раз полдюжины раз он начал было говорить то, что пришел сказать, но остановился, и его речь скатилась к пустякам. - В мире есть мужчины, которых ты не принял во внимание, - сказал он наконец, заставляя себя начать. Со смехом он продолжил, испытывая облегчение от того, что тишина была нарушена. "Видишь ли, ты и другие упустили самую сокровенную тайну сильных мужчин".
   Дэвид Ормсби пристально посмотрел на МакГрегора. "Я не верю, что вы верите, что мы гонимся за деньгами, мы, люди дела. Я верю, что вы видите нечто большее. У нас есть цель, и мы ее придерживаемся тихо и упорно".
   Дэвид снова посмотрел на молчаливую фигуру, сидящую в тусклом свете, и снова его разум убежал, стремясь проникнуть в тишину. "Я не дурак и, может быть, знаю, что движение, которое вы начали среди рабочих, есть нечто новое. В этом есть сила, как и во всех великих идеях. Возможно, я думаю, что в тебе есть сила. Зачем еще мне быть здесь?"
   Дэвид снова неуверенно рассмеялся. "В каком-то смысле я вам сочувствую", - сказал он. "Хотя всю свою жизнь я служил деньгам, они мне не принадлежали. Вы не должны думать, что люди вроде меня не имеют в виду ничего, кроме денег.
   Старый плуговщик посмотрел через плечо МакГрегора туда, где листья деревьев тряслись на ветру с озера. "Были люди и великие лидеры, которые понимали молчаливых компетентных слуг богатства", - сказал он полураздраженно. "Я хочу, чтобы вы поняли этих людей. Мне бы хотелось, чтобы ты сам стал таким - не ради богатства, которое это принесет, а потому, что в конце концов ты будешь таким образом служить всем людям. Таким образом вы доберетесь до истины. Сила, которая есть в вас, будет сохранена и использована более разумно".
   "Конечно, история мало или вообще не принимала во внимание людей, о которых я говорю. Они прошли по жизни незамеченными, спокойно совершая великое дело".
   Производитель плугов остановился. Хотя МакГрегор ничего не сказал, пожилой мужчина почувствовал, что интервью проходит не так, как должно. - Мне хотелось бы знать, что вы имеете в виду, что в конце концов вы надеетесь получить для себя или для этих людей, - сказал он несколько резко. "В конце концов, нет смысла ходить вокруг да около".
   МакГрегор ничего не сказал. Поднявшись со скамейки, он снова пошел по тропинке вместе с Ормсби.
   "Действительно сильным людям мира не место в истории", - с горечью заявил Ормсби. "Они этого не спрашивали. Они были в Риме и Германии во времена Мартина Лютера, но о них ничего не сказано. Хотя они не возражают против молчания истории, они хотели бы, чтобы другие сильные люди поняли это. Мировой марш - это нечто большее, чем пыль, поднятая каблуками нескольких рабочих, идущих по улицам, и эти люди несут ответственность за мировой марш. Вы делаете ошибку. Я приглашаю вас стать одним из нас. Если вы планируете что-то расстроить, вы можете попасть в историю, но на самом деле вы не будете иметь значения. То, что вы пытаетесь сделать, не сработает. Тебя ждет плохой конец".
   Когда двое мужчин вышли из парка, у пожилого мужчины снова возникло ощущение, что интервью не увенчалось успехом. Ему было жаль. Тот вечер, как он чувствовал, ознаменовался для него неудачей, а он не привык к неудачам. "Здесь есть стена, через которую я не могу проникнуть", - подумал он.
   Они молча шли вдоль парка под рощей. МакГрегор словно не услышал обращенных к нему слов. Когда они подошли к длинному ряду пустырей, выходящих на парк, он остановился и, прислонившись к дереву, посмотрел на парк, погруженный в свои мысли.
   Дэвид Ормсби тоже замолчал. Он думал о своей юности на маленькой деревенской фабрике плугов, о своих попытках добиться успеха в мире, о долгих вечерах, проведенных за чтением книг и попытками понять движения людей.
   "Есть ли в природе и в молодости элемент, которого мы не понимаем или упускаем из виду?" он спросил. "Всегда ли усилия терпеливых работников всего мира заканчиваются неудачей? Может ли внезапно возникнуть какой-то новый этап жизни, разрушивший все наши планы? Неужели вы думаете о таких людях, как я, как о части огромного целого? Вы отказываете нам в индивидуальности, праве выступать вперед, праве решать проблемы и контролировать?"
   Плуговщик посмотрел на огромную фигуру, стоящую возле дерева. Он снова разозлился и продолжал закуривать сигары, которые после двух-трех затяжек выбросил. В кустах за скамейкой запели насекомые. Ветер, пришедший теперь легкими порывами, медленно покачивал ветви деревьев над головой.
   "Есть ли на свете вечная молодость, состояние, из которого люди выходят по незнанию, молодость, которая навсегда разрушает, сносит построенное?" он спросил. "Неужели зрелая жизнь сильных мужчин так мало значит? Нравятся ли вам пустые поля, греющиеся летом на солнце, право хранить молчание в присутствии людей, которые имели мысли и пытались воплотить свои мысли в дела?"
   Все еще ничего не говоря, МакГрегор указал пальцем на дорогу, ведущую к парку. Из переулка группа мужчин свернула за угол и большими шагами направилась к ним двоим. Когда они проходили под уличным фонарем, который мягко покачивался на ветру, их лица, вспыхивающие и исчезающие в свете, казалось, издевались над Дэвидом Ормсби. На мгновение в нем вспыхнул гнев, а затем что-то, возможно, ритм движущейся массы людей, принесло ему более мягкое настроение. Проходившие мимо мужчины свернули за другой угол и исчезли под конструкцией надземной железной дороги.
   Пахарь отошел от МакГрегора. Что-то в интервью, завершившемся присутствием марширующих фигур, заставило его почувствовать себя бессильным. "В конце концов, есть молодость и надежда молодости. То, что он задумал, может сработать", - думал он, садясь в трамвай.
   В машине Дэвид высунул голову из окна и посмотрел на длинную вереницу многоквартирных домов, выстроившуюся вдоль улицы. Он снова подумал о своей юности и о вечерах в деревне в Висконсине, когда, будучи еще юношей, он шел с другими молодыми людьми, певшими и марширующими при лунном свете.
   На пустыре он снова увидел группу марширующих людей, двигавшуюся взад и вперед и быстро выполнявшую команды стройного молодого человека, стоявшего на тротуаре под уличным фонарем и державшего в руке палку.
   В машине седой деловой человек опустил голову на спинку переднего сиденья. Наполовину не осознавая своих мыслей, его мысли начали сосредоточиваться на фигуре дочери. "Если бы я была Маргарет, я бы не отпустила его. Чего бы мне это ни стоило, я должен был держаться за этого человека, - пробормотал он.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА IV
  
   Я Т ЯВЛЯЕТСЯ ТРУДНЫЙ не стоит колебаться в отношении явления, которое теперь называется и, возможно, справедливо, "Безумием марширующих людей". В одном настроении оно возвращается в сознание как нечто невыразимо большое и вдохновляющее. Каждый из нас проходит через беговую дорожку своей жизни, пойманный и запертый, как маленькие животные в огромном зверинце. Мы, в свою очередь, любим, женимся, рожаем детей, переживаем моменты слепой и бесполезной страсти, а потом что-то происходит. Бессознательно к нам подкрадывается перемена. Молодость проходит. Мы становимся проницательными, осторожными, погруженными в мелочи. Жизнь, искусство, великие страсти, мечты - все это проходит. Под ночным небом житель пригорода стоит в лунном свете. Он мотыжит редис и волнуется, потому что в прачечной порвался один из его белых воротничков. Железная дорога должна отправить дополнительный утренний поезд. Он помнит тот факт, услышанный в магазине. Для него ночь становится прекраснее. Еще десять минут он сможет заниматься редисом каждое утро. Большая часть человеческой жизни заключена в фигуре жителя пригорода, стоящего, погруженного в свои мысли, среди редиски.
   И вот мы занимаемся делами нашей жизни, и вдруг вновь возникает то чувство, которое охватило всех нас в год Марширующих Мужчин. Через мгновение мы снова часть движущейся массы. Возвращается прежняя религиозная экзальтация, странная эманация человека МакГрегора. В воображении мы чувствуем, как земля дрожит под ногами мужчин - участников марша. Сознательным напряжением ума мы стремимся уловить процессы ума вождя в тот год, когда люди почувствовали его смысл, когда они видели, как он видел рабочих, - видел их скопившимися и движущимися по миру.
   Мой собственный разум, слабо стремясь следовать за этим более великим и простым разумом, бродит ощупью. Я отчетливо вспоминаю слова писателя, который сказал, что люди создают своих собственных богов, и понимаю, что я сам видел нечто вроде рождения такого бога. Потому что тогда он был близок к тому, чтобы стать богом - наш МакГрегор. То, что он сделал, до сих пор гремит в умах людей. Его длинная тень будет падать на мысли людей на века. Дразнящая попытка понять его смысл всегда будет искушать нас к бесконечным размышлениям.
   Только на прошлой неделе я встретил человека - он был стюардом в клубе и разговаривал со мной у портсигара в пустой бильярдной, - который вдруг отвернулся, чтобы скрыть от меня две большие слезы, навернувшиеся ему на глаза из-за какая-то нежность в моем голосе при упоминании марширующих мужчин.
   Приходит другое настроение. Возможно, это правильное настроение. Когда я иду в свой офис, я вижу, как воробьи прыгают по обычной дороге. Перед моими глазами с клена слетают маленькие крылатые семена. Мальчик проезжает мимо, сидя в продуктовом фургоне и перегоняя довольно костлявую лошадь. По дороге я обгоняю двух шаркающих рабочих. Они напоминают мне тех, других рабочих, и я говорю себе, что так люди всегда шаркали, что они никогда не качнулись вперед в этот всемирный ритмичный марш рабочих.
   "Ты был опьянен молодостью и каким-то мировым безумием", - говорит мое обычное "я", снова иду вперед, пытаясь все обдумать.
   Чикаго все еще здесь - Чикаго после МакГрегора и Марширующих Людей. Надземные поезда все еще стучат по лягушкам на повороте на проспект Вабаш; наземные машины звенят колокольчиками; толпы людей высыпают утром на взлетно-посадочную полосу, ведущую к поездам Центрального Иллинойса; жизнь продолжается. А мужчины в своих кабинетах сидят в своих креслах и говорят, что произошедшее было неудачным, мозговым штурмом, дикой вспышкой бунта, беспорядка и голода в умах людей.
   Какой напрашивающийся вопрос. Самой душой Марширующих Людей было чувство порядка. В этом заключалось послание, то, до чего мир еще не дошел. Люди не усвоили, что мы должны понять стремление к порядку, запечатлеть это в нашем сознании, прежде чем переходить к другим вещам. В нас есть это безумие к индивидуальному самовыражению. Для каждого из нас маленький момент бежать вперед и возвысить свои тонкие детские голоса посреди великой тишины. Мы не узнали, что из всех нас, идущих плечом к плечу, может возникнуть более великий голос, нечто такое, что заставит дрожать воды самых морей.
   МакГрегор знал. У него был ум, не больной размышлениями о пустяках. Когда у него появлялась отличная идея, он думал, что она сработает, и хотел убедиться, что она сработает.
   Он был хорошо оснащен. Я видел, как мужчина в коридоре разговаривал, его огромное тело раскачивалось взад и вперед, его огромные кулаки были подняты в воздух, его голос был резким, настойчивым, настойчивым - с чем-то похожим на барабаны - бил в перевернутые лица людей. мужчины толпились в душных местечках.
   Я помню, как газетчики сидели в своих маленьких дырочках и писали о нем, что время создало МакГрегора. Я не знаю об этом. Город загорелся от этого человека в момент его ужасной речи в зале суда, когда Мэри с Полк-стрит испугалась и сказала правду. Там он стоял, неопытный, рыжеволосый шахтер из шахт и Вырезки, лицом к лицу с разгневанным судом и толпой протестующих адвокатов и произносил потрясающую город филиппику против старой гнилой первой палаты и ползучей трусости в людях, которая допускает порок. и болезни продолжаются и пронизывают всю современную жизнь. В каком-то смысле это было еще одно "Я обвиняю!" из уст другого Золя. Люди, слышавшие это, рассказали мне, что, когда он закончил, во всем суде никто не произнес ни слова и ни один человек не осмелился чувствовать себя невиновным. "В тот момент что-то - часть, ячейка, плод человеческого мозга открылось - и в этот ужасный просветляющий момент они увидели себя такими, какие они есть, и тем, чем они позволили жизни стать".
   Они видели что-то другое, или думали, что видели, увидели в МакГрегоре новую силу, с которой "Чикаго" придется считаться. После суда один молодой газетчик вернулся в свой кабинет и, бегая от стола к столу, кричал в лицо своим братьям-репортерам: "Ад уже в полдень. У нас здесь, на Ван Бюрен-стрит, есть здоровенный рыжеволосый адвокат-шотландец, который является своего рода новым бичом мира. Смотри, как это сделает Первый Отдел.
   Но МакГрегор никогда не смотрел на Первую палату. Его это не беспокоило. Из зала суда он отправился маршировать с мужчинами по новому полю.
   Последовало время ожидания и терпеливой спокойной работы. По вечерам МакГрегор занимался судебными делами в пустой комнате на Ван Бюрен-стрит. Эта странная птичка Генри Хант по-прежнему оставалась с ним, собирая десятину для банды и отправляясь по ночам в свой респектабельный дом - странный триумф малого, который ускользнул от языка МакГрегора в тот день в суде, когда имена стольких людей были испорчены. миру в перекличке МакГрегора - перекличке людей, которые были всего лишь торговцами, братьями по пороку, людьми, которые должны были быть хозяевами в городе.
   И тогда движение Марширующих Людей начало выходить на поверхность. Оно проникло в кровь мужчин. Этот резкий барабанный голос начал трясти их сердца и ноги.
   Повсюду люди начали видеть и слышать о участниках марша. Из уст в губы пробежал вопрос: "Что происходит?"
   "Что происходит?" Как этот крик пронесся по Чикаго. Каждый газетчик в городе получил задание написать эту статью. Газеты были загружены ими каждый день. По всему городу они появились, повсюду - Марширующие Мужчины.
   Лидеров было достаточно! Кубинская война и государственная милиция научили слишком много людей маршевому шагу, поэтому в каждой маленькой роте не было хотя бы двух или трех компетентных мастеров по строевой подготовке.
   И еще была маршевая песня, которую россиянин написал для МакГрегора. Кто мог забыть это? Его высокий, резкий женский тон звенел в мозгу. Как он качался и кувыркался на этой воющей, призывной бесконечной высокой ноте. В рендеринге были странные паузы и интервалы. Мужчины ее не пели. Они скандировали это. В этом было что-то странное, захватывающее, что русские умеют вкладывать в свои песни и в книги, которые пишут. Дело не в качестве почвы. В некоторых наших музыкальных произведениях это есть. Но в этой русской песне было что-то еще, что-то мировое и религиозное - душа, дух. Возможно, это просто дух, витающий над этой странной землей и людьми. В самом МакГрегоре было что-то от России.
   В любом случае маршевая песня была самой пронзительной вещью, которую когда-либо слышали американцы. Он разносился по улицам, магазинам, офисам, переулкам и в воздухе над головой - вопль - полукрик. Никакой шум не мог его заглушить. Он раскачивался, раскачивался и бунтовал в воздухе.
   И был парень, который записал музыку для МакГрегора. Он был настоящим, и на его ногах были следы кандалов. Он запомнил этот марш, услышав его пение мужчин, идущих через степи в Сибирь, людей, которые поднимались от нищеты к еще большей нищете. "Это возникло бы из воздуха", - объяснил он. "Охранники бегали вдоль линии людей, кричали и наносили удары короткими кнутами. - Прекрати! они плакали. И все же это продолжалось часами, вопреки всему, там, на холодных и унылых равнинах.
   И он привез это в Америку и положил на музыку для участников марша МакГрегора.
   Конечно, полиция пыталась остановить участников марша. Они выбегали на улицу с криками "Разойдитесь!" Мужчины разошлись только для того, чтобы снова появиться на каком-то пустыре, работая над совершенствованием марша. Однажды взволнованный отряд полиции захватил их роту. На следующий вечер те же люди снова встали в очередь. Полиция не могла арестовать сто тысяч человек, потому что они маршировали плечом к плечу по улицам и распевали на ходу странную маршевую песню.
   Все это не было началом родов. Это было нечто отличное от всего, что появлялось в мире раньше. В нем были профсоюзы, но помимо профсоюзов были поляки, русские евреи, качки со скотных дворов и сталелитейных заводов Южного Чикаго. У них были свои лидеры, говорящие на своих языках. И как они могли закинуть ноги в марш! Армии старого мира в течение многих лет готовили людей для странной демонстрации, вспыхнувшей в Чикаго.
   Это было гипнотически. Оно было большим. Абсурдно сейчас писать об этом в таких величественных выражениях, но вам придется вернуться к газетам того времени, чтобы понять, как было поймано и удержано человеческое воображение.
   Каждый поезд привозил писателей в Чикаго. Вечером пятьдесят человек собирались в задней комнате ресторана Вейнгарднера, где собираются такие люди.
   А затем это разразилось по всей стране: в сталелитейных городах, таких как Питтсбург, Джонстаун, Лорейн и Маккиспорт, и люди, работавшие на небольших независимых фабриках в городах в Индиане, начали тренироваться и распевать маршевую песню летними вечерами на деревенском бейсбольном поле.
   Как боялся народ, благоустроенный сытый средний класс! Оно охватило страну, как религиозное возрождение, как наползающий страх.
   Писатели достаточно быстро добрались до МакГрегора, мозга всего этого. Везде проявлялось его влияние. Днем на лестнице, ведущей в большой пустой офис на Ван Бюрен-стрит, стояла сотня газетчиков. Он сидел за столом, большой, красный и молчаливый. Он выглядел как полусонный человек. Я полагаю, что то, что было у них на уме, было как-то связано с тем, как люди смотрели на него, но в любом случае толпа в "Вайнгарднере" согласилась, что в этом человеке было что-то такое же внушающее страх величие, которое было в его движении. стартовал и вел.
   Сейчас это кажется абсурдно простым. Там он сидел за своим столом. Полиция могла прийти и арестовать его. Но если вы начнете так рассуждать, все это будет абсурдом. Какая разница, если люди маршируют, приходя с работы, раскачиваясь плечом к плечу или бесцельно шаркая, и какой вред может принести пение песни?
   Видите ли, МакГрегор понял то, на что все мы не рассчитывали. Он знал, что у каждого есть воображение. Он вел войну с человеческими умами. Он бросил вызов чему-то в нас, о существовании чего мы даже не догадывались. Он сидел там много лет, обдумывая это. Он наблюдал за доктором Дауи и миссис Эдди. Он знал что делает.
   Однажды вечером толпа журналистов пришла послушать МакГрегора на большом собрании под открытым небом в Норт-Сайде. С ними был доктор Коуэлл - крупный английский государственный деятель и писатель, который позже утонул на " Титанике". Он был крупным человеком, физически и морально, и приехал в Чикаго, чтобы увидеть МакГрегора и попытаться понять, что он делает.
   И МакГрегор получил его, как и всех мужчин. Там, под небом, люди стояли молча, голова Коуэлла торчала над морем лиц, а МакГрегор говорил. Газетчики заявили, что он не может говорить. В этом они ошибались. У МакГрегора была такая манера вскидывать руки, напрягаться и выкрикивать свои предложения, что это проникало в души людей.
   Он был своего рода грубым художником, рисовавшим картины в уме.
   В тот вечер он, как всегда, говорил о труде, олицетворенном труде, огромном, грубом старом лейборизме. Как он заставил людей перед ним увидеть и почувствовать слепого гиганта, который жил в мире с начала времен и который до сих пор слепо ходит, спотыкаясь, протирая глаза и ложась спать на протяжении веков в пыли полей и заводов.
   Мужчина поднялся среди зрителей и поднялся на платформу рядом с МакГрегором. Это был смелый поступок, и колени у людей дрожали. Пока мужчина дополз до платформы, раздались крики. Мы имеем в виду картину суетливого маленького человека, входящего в дом и в горницу, где Иисус и его последователи вместе ужинали, и заходящего туда, чтобы спорить о цене, которую нужно заплатить за вино.
   Человек, вышедший на трибуну вместе с МакГрегором, был социалистом. Ему хотелось поспорить.
   Но МакГрегор не стал с ним спорить. Он прыгнул вперед, это было быстрое движение тигра, и развернул социалиста, заставив его стоять перед толпой маленьким, моргающим и смешным.
   Затем МакГрегор начал говорить. Он превратил маленького заикающегося, спорящего социалиста в фигуру, олицетворяющую весь труд, сделал его олицетворением старой, утомительной мировой борьбы. А социалист, пришедший спорить, стоял со слезами на глазах, гордясь своим положением в глазах людей.
   По всему городу МакГрегор говорил о старых лейбористах и о том, как движение Марширующих Людей должно было возродить его и поставить перед глазами людей. Как нам хотелось идти в ногу и идти вместе с ним.
   Из толпы донесся звук плачущего марша. Это всегда кто-то начинал.
   Той ночью на Норт-Сайде доктор Коуэлл схватил за плечо газетчика и повел его к машине. Тот, кто знал Бисмарка и заседал в совете с королями, гулял и болтал полночи по пустым улицам.
   Сейчас забавно думать о том, что говорили люди под влиянием МакГрегора. Подобно старому доктору Джонсону и его другу Сэвиджу, они полупьяные ходили по улицам и клялись, что, что бы ни случилось, они будут придерживаться движения. Сам доктор Коуэлл говорил столь же абсурдные вещи.
   И по всей стране людям пришла в голову эта идея - Марширующие Люди - старые Лейбористы, массово марширующие перед глазами людей - старые Лейбористы, которые должны были заставить мир увидеть - увидеть и почувствовать наконец свое величие. Мужчины должны были прийти к концу раздора - мужчины объединиться - Маршировать! Маршируем! Маршируем!
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА V
  
   я Н ВСЕ ИЗ Во времена "Марширующих людей" лидера МакГрегора было всего одно письменное произведение. Его тираж исчислялся миллионами, и он был напечатан на всех языках, на которых говорят в Америке. Копия маленького циркуляра лежит сейчас передо мной.
   УЧАСТНИКИ
   "Они спрашивают нас, что мы имеем в виду.
   Что ж, вот наш ответ.
   Мы намерены продолжать марш.
   Мы хотим идти утром и вечером, когда солнце
   идет вниз.
   По воскресеньям они могут сидеть на крыльце или кричать на играющих мужчин.
   мяч в поле
   Но мы пойдем.
   По твердым брусчаткам городских улиц и сквозь пыль
   по проселочным дорогам мы пойдем.
   Наши ноги могут устать, а горло горячее и сухое,
   Но мы все равно пойдем плечом к плечу.
   Мы будем идти до тех пор, пока земля не затрясется и не задрожат высокие здания.
   Плечом к плечу мы пойдём - все мы -
   Вечно и вечно.
   Мы не будем ни говорить, ни слушать разговоры.
   Мы будем маршировать и научим наших сыновей и дочерей
   маршировать.
   Их умы обеспокоены. Наш разум чист.
   Мы не думаем и не стебимся словами.
   Мы маршируем.
   Лица наши огрубели, а волосы и бороды покрыты пылью.
   Видите, внутренние части наших рук грубые.
   И все же мы маршируем - мы, рабочие".
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА VI
  
   ВОЗ _ ВОЛЯ ВСЕГДА забыл тот День труда в Чикаго? Как они маршировали! - тысячи и тысячи и ещё тысячи! Они заполнили улицы. Машины остановились. Люди дрожали от важности наступающего часа.
   Вот они идут! Как дрожит земля! Повторение, повторение этой песни! Должно быть, именно так Грант чувствовал себя на великом смотре ветеранов в Вашингтоне, когда они целый день маршировали мимо него, участники Гражданской войны, и белки их глаз проступали на загорелых лицах. МакГрегор стоял на каменном бордюре над путями в Грант-парке. Пока люди шли, они толпились вокруг него, тысячи рабочих, сталелитейщиков и металлургов, а также огромных красношеих мясников и возчиков.
   И в воздухе завывала походная песня рабочих.
   Весь мир, который не маршировал, забился в зданиях, выходящих на Мичиганский бульвар, и стал ждать. Там была Маргарет Ормсби. Она сидела с отцом в карете недалеко от того места, где улица Ван Бюрен заканчивается на бульваре. Пока мужчины толпились вокруг них, она нервно сжимала рукав пальто Дэвида Ормсби. "Он собирается говорить", - прошептала она и указала пальцем. Ее напряженный вид ожидания во многом выражал чувства толпы. "Смотрите, послушайте, он собирается высказаться".
   Должно быть, было пять часов дня, когда люди закончили марш. Они скопились там вплоть до станции Двенадцатая улица Центрального Иллинойса. МакГрегор поднял руки. В тишине его резкий голос разнесся далеко. "Мы в начале", - крикнул он, и среди людей воцарилась тишина. В тишине тот, кто стоял рядом с ней, мог бы услышать тихий плач Маргарет Ормсби. Послышался нежный шепот, который всегда царит там, где много людей стоят по стойке смирно. Плач женщины был едва слышен, но продолжался, как шум волн на пляже в конце дня.
   OceanofPDF.com
   КНИГА VII
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА I
  
   Т ОН ИДЕЯ РАСПРОСТРАНЕННЫЙ среди мужчин утверждение, что женщина, чтобы быть красивой, должна быть ограждена и защищена от фактов жизни, сделало нечто большее, чем просто породило расу женщин, не обладающих физической силой. Это лишило их также и силы души. После вечера, когда она стояла лицом к лицу с Эдит и когда она не смогла принять вызов, брошенный ей маленькой модисткой, Маргарет Ормсби была вынуждена стоять лицом к лицу со своей душой, и у нее не было сил для этого испытания. Ее разум настаивал на оправдании своей неудачи. Женщина из народа, оказавшаяся в таком положении, смогла бы отнестись к этому спокойно. Она бы трезво и упорно занималась своей работой и после нескольких месяцев пропалывания сорняков в поле, стрижки шляп в магазине или обучения детей в классе была бы готова снова броситься в путь, совершив еще одно испытание в жизни. Потерпев множество поражений, она была бы вооружена и готова к поражению. Подобно маленькому зверьку в лесу, населенном другими, более крупными животными, она знала бы, насколько полезно лежать совершенно неподвижно в течение длительного периода времени, сделав терпение частью своего жизненного снаряжения.
   Маргарет решила, что ненавидит МакГрегора. После сцены в своем доме она бросила работу в интернате и долгое время лелеяла свою ненависть. Когда она шла по улице, ее разум продолжал выдвигать против него обвинения, а ночью в своей комнате она сидела у окна, смотрела на звезды и говорила резкие слова. "Он животное, - горячо заявила она, - просто животное, не затронутое культурой, которая требует кротости. В моей натуре есть что-то звериное и ужасное, что заставило меня заботиться о нем. Я выдерну это. В будущем я постараюсь забыть этого человека и все ужасные низшие слои жизни, которые он представляет".
   Преисполненная этой идеи, Маргарет ходила среди своих людей и пыталась заинтересоваться мужчинами и женщинами, которых встречала на обедах и приемах. Это не сработало, и когда после нескольких вечеров, проведенных в компании мужчин, поглощенных добычей денег, она обнаружила, что они всего лишь скучные существа, чьи рты были наполнены бессмысленными словами, ее раздражение росло, и она винила и в этом МакГрегора. "Он не имел права прийти в мое сознание и затем удалиться", - с горечью заявила она. "Этот человек еще более груб, чем я думал. Он, без сомнения, охотится на всех, как охотился на меня. Он лишен нежности, ничего не знает о значении нежности. Бесцветное существо, на котором он женился, будет служить его телу. Это то, чего он хочет. Ему не нужна красота. Он трус, который не смеет противостоять красоте и боится меня".
   Когда движение "Марширующих мужчин" начало набирать обороты в Чикаго, Маргарет отправилась с визитом в Нью-Йорк. Месяц она жила с двумя подругами в большом отеле у моря, а затем поспешила домой. "Я увижу этого человека и услышу, как он говорит", - сказала она себе. "Я не могу излечиться от сознания его, убегая. Возможно, я сам трус. Я пойду в его присутствие. Когда я услышу его жестокие слова и снова увижу жесткий блеск, который иногда появляется в его глазах, я исцелюсь".
   Маргарет пошла послушать выступление МакГрегора перед собравшимися рабочими в вестибюле Вестсайда и вернулась к нему более оживленной, чем когда-либо. В холле она сидела, спрятавшись в глубокой тени у двери, и ждала с трепетным нетерпением.
   Со всех сторон от нее толпились мужчины. Их лица были вымыты, но грязь магазинов еще не полностью стерлась. Мужчины с сталелитейных заводов с обожженным видом, возникающим после длительного воздействия сильного искусственного тепла, рабочие-строители с широкими руками, большие люди и маленькие люди, уродливые и прямые рабочие люди - все сидели по стойке смирно, ожидая.
   Маргарет заметила, что пока МакГрегор говорил, губы рабочих шевелились. Кулаки были сжаты. Аплодисменты раздавались быстро и резко, как выстрелы.
   В тенях дальнего конца зала черные пальто рабочих образовывали пятно, из которого выглядывали напряженные лица и на которое мерцающие газовые струи в центре зала бросали пляшущие огни.
   Слова оратора прозвучали резко. Предложения казались разорванными и бессвязными. Пока он говорил, в сознании слушателей мелькали гигантские картины. Мужчины чувствовали себя большими и возвышенными. Маленький сталелитейщик, сидевший рядом с Маргарет, которого ранее вечером подвергла насилию жена из-за того, что он хотел прийти на собрание вместо того, чтобы помогать с посудой дома, яростно озирался по сторонам. Он думал, что хотел бы сражаться рука об руку с диким животным в лесу.
   Стоя на узкой сцене, МакГрегор казался гигантом, ищущим самовыражения. Его рот шевелился, пот выступал на лбу, и он беспокойно двигался вверх и вниз. Временами, вытянув руки вперед и наклонившись вперед, он походил на борца, готового схватиться с противником.
   Маргарет была глубоко тронута. Годы ее обучения и утонченности были лишены ее, и она почувствовала, что, как и женщины Французской революции, ей хотелось бы выйти на улицу и маршировать, крича и сражаясь в женской ярости за то, что думает этот мужчина.
   МакГрегор едва начал говорить. Его личность, что-то большое, нетерпеливое в нем, поймало и удерживало эту аудиторию, как она ловила и удерживала других зрителей в других залах, и должна была удерживать их ночь за ночью в течение нескольких месяцев.
   МакГрегора понимали люди, с которыми он разговаривал. Он сам стал выразительным и двигал ими так, как никогда прежде не двигал ими ни один другой лидер. Само отсутствие бойкости, то, что в нем требовало выражения, но не выражалось, заставляло его казаться одним из них. Он не смущал их умы, а рисовал для них большие каракули и кричал им: "Марш!" и за поход он обещал им реализацию себя.
   "Я слышал, как люди в колледжах и ораторы в залах говорили о братстве людей", - воскликнул он. "Они не хотят такого братства. Они побегут раньше этого. Но своим маршем мы создадим такое братство, что они будут дрожать и говорить друг другу: "Видишь, старый лейборист проснулся". Он нашел свою силу. Они спрячутся и съедят свои слова о братстве.
   "Поднимется шум голосов, многих голосов, кричащих: "Разойдитесь! Прекратите марш! Я боюсь!'
   "Этот разговор о братстве. Слова ничего не значат. Человек не может любить человека. Мы не знаем, что они подразумевают под такой любовью. Они причиняют нам вред и недоплачивают нам. Иногда одному из нас отрывают руку. Должны ли мы лежать в своих кроватях, любя человека, который разбогател благодаря железной машине, оторвавшей руку от плеча?
   "На коленях и на руках мы рожали своих детей. На улицах мы видим их - избалованных детей нашего безумия. Видите ли, мы позволили им бегать и плохо себя вести. Мы дали им автомобили и жен в мягких облегающих платьях. Когда они плакали, мы заботились о них.
   "И они, будучи детьми, имеют детские умы в замешательстве. Шум дел их тревожит. Они бегают, пожимая пальцами и командуя. Они с жалостью говорят о нас - Труде - своем отце.
   "И теперь мы покажем им их отца во всей его мощи. Маленькие машинки, которые есть на их фабриках, - это игрушки, которые мы им дали и которые на время оставляем в их руках. Мы не думаем ни об игрушках, ни о женщинах с мягким телом. Мы делаем из себя могучую армию, марширующую армию, идущую плечом к плечу. Нам это может нравиться.
   "Когда они увидят нас, сотни тысяч нас, идущих в их умы и в их сознание, тогда они испугаются. И на их небольших собраниях, когда трое или четверо из них сидят и разговаривают, осмелившись решить, что нам следует получить от жизни, в их сознании возникает картина. Мы поставим печать там.
   "Они забыли нашу силу. Давайте пробудим его. Видите, я трясу Старых Лейбористов за плечо. Он возбуждает. Он садится. Он выбрасывает свою огромную фигуру из того места, где он спал в пыли и дыме мельниц. Они смотрят на него и боятся. Смотри, они дрожат и убегают, падая друг на друга. Они не знали, что Старые лейбористы были настолько велики.
   "Но вы, рабочие, не боитесь. Вы - руки, ноги, руки и глаза Труда. Вы считали себя маленьким. Вы не слились в одну массу, чтобы я мог вас встряхнуть и возбудить.
   "Вы должны попасть туда. Вы должны идти плечом к плечу. Вы должны идти так, чтобы сами узнали, какой вы гигант. Если кто-то из вас скулит, жалуется или стоит на ящике, бросаясь словами, сбейте его с ног и продолжайте маршировать.
   "Когда вы пройдете маршем и превратитесь в одно гигантское тело, произойдет чудо. У созданного вами гиганта вырастет мозг.
   - Ты пойдешь со мной?
   Словно залп орудийной батареи, раздался резкий ответ на нетерпеливых, обращенных вверх лицах публики. "Мы будем! Давайте маршировать!" кричали они.
   Маргарет Ормсби вышла через дверь и оказалась в толпе на Мэдисон-стрит. Прогуливаясь по прессе, она подняла голову с гордостью за то, что человек, обладающий таким умом и простой смелостью попытаться выразить такие великолепные идеи через людей, когда-либо проявил к ней благосклонность. Смирение охватило ее, и она винила себя за те мелкие мысли о нем, которые были у нее в голове. "Это не имеет значения", - прошептала она про себя. "Теперь я знаю, что ничто не имеет значения, только его успех. Он должен сделать то, что намеревался сделать. Ему нельзя отказывать. Я бы пролил кровь из своего тела или подверг бы свое тело позору, если бы это могло принести ему успех".
   Маргарет возвысилась в своем смирении. Когда карета отвезла ее домой, она быстро побежала наверх, в свою комнату, и опустилась на колени возле кровати. Она начала молиться, но вскоре остановилась и вскочила на ноги. Подбежав к окну, она посмотрела на город. "Он должен добиться успеха", - снова воскликнула она. "Я сам буду одним из его участников марша. Я сделаю для него все. Он срывает пелену с моих глаз, с глаз всех людей. Мы дети в руках этого гиганта, и он не должен потерпеть поражение от рук детей".
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА II
  
   О Н ТО ДЕНЬ Среди великой демонстрации, когда власть МакГрегора над умами и телами рабочих заставила сотни тысяч маршировать и петь на улицах, был один человек, которого не затронула песня труда, выраженная в топоте ногами. Дэвид Ормсби в своей спокойной манере все обдумал. Он ожидал, что новый импульс, приданный сплочению рядов рабочих, создаст проблемы для него и ему подобных, что он выразится в конечном итоге в забастовках и широкомасштабных промышленных волнениях. Он не волновался. В конце концов он подумал, что молчаливая, терпеливая власть денег принесет его народу победу. В тот день он не пошел в свой офис, а утром остался в своей комнате, думая о МакГрегоре и его дочери. Лоры Ормсби не было в городе, но Маргарет была дома. Дэвид считал, что точно измерил власть МакГрегора над ее разумом, но время от времени к нему приходили сомнения. "Что ж, пришло время разобраться с ней", - решил он. "Я должен подтвердить свое господство над ее разумом. То, что здесь происходит, на самом деле является борьбой умов. МакГрегор отличается от других лидеров профсоюзов, как я отличаюсь от большинства лидеров денежных сил. У него есть мозги. Очень хорошо. Я встречусь с ним на этом уровне. Потом, когда я заставлю Маргарет думать так, как думаю я, она вернется ко мне".
  
  
  
   Когда он еще был мелким промышленником в городке в Висконсине, Дэвид имел обыкновение уезжать по вечерам с дочерью. Во время влечений он был почти любовником в своем внимании к ребенку, а теперь, когда он думал о силах, действующих внутри нее, он был убежден, что она еще ребенок. Рано днем он велел подвести к дверям карету и уехал с ней в город. "Она захочет увидеть этого человека в зените его могущества. Если я прав, полагая, что она все еще находится под влиянием его личности, то к этому возникнет романтическое желание.
   "Я дам ей шанс", - подумал он с гордостью. "В этой борьбе я не прошу у него пощады и не допущу распространенной в таких случаях ошибки родителей. Она очарована фигурой, которую он себе сделал. Эффектные мужчины, выделяющиеся из толпы, обладают этой силой. Она все еще находится под его влиянием. Откуда еще ее постоянное отвлечение и отсутствие интереса к другим вещам? Теперь я буду с ней, когда мужчина будет наиболее силен, когда он проявит себя с наибольшей выгодой, и тогда я буду сражаться за нее. Я укажу ей другую дорогу, дорогу, по которой должны научиться идти настоящие победители в жизни".
   Вместе Дэвид, тихий и эффективный представитель богатства, и его дочь сидели в карете в день триумфа МакГрегора. На мгновение казалось, что их разделяет непреодолимая пропасть, и каждый напряженными глазами наблюдал за толпами людей, собравшимися вокруг рабочего лидера. В тот момент МакГрегор, казалось, охватил всех мужчин своим движением. Деловые люди закрыли свои столы, труд кипел, писатели и люди, склонные к размышлениям, бродили, мечтая об осуществлении братства людей. В длинном узком безлесном парке музыка, создаваемая ровным, нескончаемым топотом ног, превратилась в нечто обширное и ритмичное. Это было похоже на могучий хор, исходящий из сердец людей. Дэвид был непреклонен. Время от времени он разговаривал с лошадьми и переводил взгляд с лиц людей, собравшихся вокруг него, на лицо своей дочери. Ему казалось, что в грубых лицах людей он видел лишь грубое опьянение, результат нового рода эмоциональности. "Он не переживет и тридцати дней обычной жизни в их убогой среде", - мрачно подумал он. "Для Маргарет это не тот восторг. Я могу спеть ей более замечательную песню. Я должен подготовиться к этому".
   Когда МакГрегор поднялся, чтобы говорить, Маргарет охватили эмоции. Упав на колени в карете, она положила голову на руку отца. В течение нескольких дней она говорила себе, что в будущем мужчины, которого она любит, нет места неудачам. Теперь она снова прошептала себе, что нельзя отказывать этой огромной, крепкой фигуре в выполнении своего предназначения. Когда в тишине, последовавшей за скоплением вокруг него рабочих, резкий гулкий голос пронесся над головами людей, ее тело задрожало, как от озноба. Экстравагантные фантазии захватили ее разум, и ей хотелось, чтобы у нее была возможность сделать что-нибудь героическое, что-то, что заставило бы ее снова жить в сознании МакГрегора. Ей хотелось служить ему, дать ему что-то от себя, и она дико думала, что, возможно, еще придет время и способ, с помощью которого красота ее тела сможет быть преподнесена ему как подарок. На ум ей пришла полумифическая фигура Марии, возлюбленной Иисуса, и она захотела стать такой же. Сотрясаясь от эмоций, она потянула за рукав пальто отца. "Слушать! Оно сейчас придет, - пробормотала она. "Мозг труда будет выражать мечту о труде. В мир придет сладкий и продолжительный импульс".
  
  
  
   Дэвид Ормсби ничего не сказал. Когда МакГрегор начал говорить, он тронул лошадей хлыстом и медленно поехал по Ван Бюрен-стрит мимо молчаливых и внимательных рядов людей. Когда он вышел на одну из улиц у реки, раздались бурные аплодисменты. Казалось, город сотрясся, лошади поднялись на дыбы и прыгнули вперед по грубой брусчатке. Одной рукой Давид успокаивал их, а другой сжимал руку своей дочери. Они проехали через мост и въехали в Вест-Сайд, и по пути в их ушах звучала марширующая песня рабочих, вырывающаяся из тысяч глоток. Какое-то время воздух, казалось, пульсировал вместе с ним, но по мере продвижения на запад он становился все менее и менее отчетливым. Наконец, когда они превратились в улицу, окруженную высокими заводами, она совсем вымерла. "Вот и конец ему для меня и мой", - подумал Давид и снова приступил к выполнению задачи, которую должен был выполнить.
   Улицу за улицей Дэвид позволял лошадям бродить, а сам цеплялся за руку дочери и думал о том, что он хотел сказать. Не все улицы были застроены заводами. Некоторые из них, и в вечернем свете они были самыми отвратительными, граничили с домами рабочих. Дома рабочих, тесно прижатые друг к другу и черные от грязи, были наполнены шумной жизнью. Женщины сидели в дверях, а дети с криками и криками бегали по дороге. Собаки лаяли и выли. Повсюду царила грязь и беспорядок - ужасное свидетельство неудачи людей в трудном и деликатном искусстве жизни. На одной из улиц маленькая девочка, сидевшая на столбе забора, представляла собой нелепую фигуру. Когда Дэвид и Маргарет проезжали мимо, она ударила каблуками по столбу и закричала. Слезы текли по ее щекам, а растрепанные волосы почернели от грязи. "Я хочу банан! Я хочу банан!" - выла она, глядя на глухие стены одного из домов. Маргарет, помимо своей воли, была тронута, и ее мысли покинули фигуру МакГрегора. По странной случайности ребенок на столбе оказался дочерью того оратора-социалиста, который однажды ночью в Норт-Сайде забрался на платформу, чтобы противостоять МакГрегору с пропагандой Социалистической партии.
   Дэвид направил лошадей на широкий бульвар, который тянулся на юг через западный фабричный район. Выйдя на бульвар, они увидели сидящего на тротуаре перед салуном пьяницу с барабаном в руке. Пьяница бил в барабан и пытался спеть походную песню рабочих, но сумел только издать странный хрюкающий звук, как у обиженного животного. Это зрелище вызвало улыбку на губах Дэвида. - Оно уже начало распадаться, - пробормотал он. "Я специально привез тебя в эту часть города", - сказал он Маргарет. "Я хотел, чтобы вы увидели своими глазами, как сильно миру нужно то, что он пытается сделать. Этот человек ужасно прав насчет необходимости дисциплины и порядка. Он большой человек, делающий большое дело, и я восхищаюсь его смелостью. Он был бы действительно большим человеком, если бы у него было больше мужества".
   На бульваре, куда они свернули, все было тихо. Летнее солнце садилось, и над крышами зданий запад пылал светом. Они миновали фабрику, окруженную небольшими участками сада. Какой-то работодатель таким образом безуспешно пытался навести красоту в окрестностях того места, где работали его люди. Дэвид указал кнутом. "Жизнь - это оболочка, - сказал он, - и у нас, людей дела, которые относятся к себе так серьезно, потому что судьба была к нам благосклонна, есть странные глупые маленькие фантазии. Посмотрите, чем занимался этот парень, исправляя и стремясь создать красоту на поверхности вещей. Видите ли, он похож на МакГрегора. Интересно, сделал ли этот человек себя красивым, позаботился ли он или МакГрегор о том, чтобы внутри оболочки, которую он носит вокруг, было что-то прекрасное и что он называет своим телом, увидел ли он насквозь жизнь дух жизни. Я не верю в исправления и не верю в нарушение структуры вещей, как осмелился сделать МакГрегор. У меня есть свои собственные убеждения, и они принадлежат моему роду. Этот человек, создатель маленьких садов, похож на МакГрегора. Лучше бы он позволил мужчинам обрести собственную красоту. Это мой путь. Мне хочется думать, что я сохранил себя для более сладких и смелых попыток".
   Дэвид повернулся и пристально посмотрел на Маргарет, на которую начало влиять его настроение. Она ждала, отвернувшись, глядя на небо над крышами зданий. Дэвид начал говорить о себе по отношению к ней и ее матери. В его голосе прозвучала нотка нетерпения.
   - Как далеко тебя унесло, не так ли? - резко сказал он. "Слушать. Я говорю с тобой сейчас не как твой отец и не как дочь Лоры. Давайте проясним: я люблю тебя и участвую в борьбе за твою любовь. Я соперник МакГрегора. Я принимаю отцовство. Я тебя люблю. Видишь ли, я позволил чему-то внутри себя поразить тебя. МакГрегор этого не сделал. Он отказался от того, что вы предлагали, а я нет. Я сосредоточил свою жизнь на тебе и сделал это совершенно сознательно и после долгих раздумий. Ощущение, которое я испытываю, нечто совершенно особенное. Я индивидуалист, но верю в единство мужчины и женщины. Я осмелился бы рискнуть только в одной жизни, кроме моей собственной, и в жизни женщины. Я решил попросить вас позволить мне войти в вашу жизнь. Мы поговорим об этом".
   Маргарет повернулась и посмотрела на отца. Позже она подумала, что в эту минуту, должно быть, произошли какие-то странные явления. С ее глаз слетела как бы пленка, и она увидела в человеке Дэвиде не проницательного и расчетливого человека дела, а как нечто великолепно молодое. Он был не только сильным и крепким, но и на его лице в тот момент отразились глубокие линии мысли и страдания, которые она видела на лице МакГрегора. "Странно", - подумала она. "Они так непохожи, но оба мужчины прекрасны".
   "Я женился на твоей матери, когда был ребенком, как и ты сейчас ребенок", - продолжил Дэвид. "Конечно, я питал к ней страсть, а она - ко мне. Это прошло, но пока продолжалось, оно было достаточно прекрасным. В нем не было ни глубины, ни смысла. Я хочу рассказать вам, почему. Затем я собираюсь объяснить вам МакГрегора, чтобы вы могли оценить этого человека. Я прихожу к этому. Мне придется начать с самого начала.
   "Моя фабрика начала расти, и как работодатель я стал интересоваться жизнью многих людей".
   Его голос снова стал резким. "Я был нетерпелив с тобой", - сказал он. "Вы думаете, что этот МакГрегор - единственный человек, который видел и думал о других мужчинах в массе? Я сделал это и подвергся искушению. Я также мог стать сентиментальным и погубить себя. Я не. Любовь к женщине спасла меня. Лаура сделала это для меня, хотя когда дело дошло до настоящего испытания нашей любви и взаимопонимания, она потерпела неудачу. Тем не менее я благодарен ей за то, что она когда-то была объектом моей любви. Я верю в красоту этого".
   Давид снова сделал паузу и начал рассказывать свою историю по-новому. Фигура МакГрегора вернулась в сознание Маргарет, и ее отец начал чувствовать, что полностью убрать ее было бы достижением, имеющим большое значение. "Если я смогу забрать ее у него, я и мне подобные тоже сможем забрать у него мир", - подумал он. "Это будет еще одна победа аристократии в бесконечной битве с мафией".
   "Я подошел к поворотному моменту", - сказал он вслух. "Все мужчины приходят к этому моменту. Конечно, огромная масса людей дрейфует довольно глупо, но мы сейчас не говорим о людях вообще. Есть ты и я, и есть то, кем мог бы быть МакГрегор. Каждый из нас по-своему что-то особенное. Мы, такие же люди, как мы, приходим туда, где есть две дороги. Я взял один, а МакГрегор взял другой. Я знаю почему, и, возможно, он знает почему. Я признаю, что он знает, что он сделал. Но теперь пришло время вам решить, по какой дороге вы пойдете. Вы видели, как толпы движутся по широкому пути, который он избрал, и теперь пойдете своей дорогой. Я хочу, чтобы ты вместе со мной посмотрел мою дорогу".
   Они подошли к мосту через канал, и Дэвид остановил лошадей. Прошла группа участников марша МакГрегора, и пульс Маргарет снова участился. Однако когда она посмотрела на отца, он был равнодушен, и ей было немного стыдно за свои эмоции. Некоторое время Дэвид ждал, словно в поисках вдохновения, а когда лошади снова тронулись в путь, он начал говорить. "На мою фабрику пришёл профсоюзный лидер, миниатюрный МакГрегор с кривоватым внешним видом. Он был негодяем, но все, что он говорил моим людям, было правдой. Я зарабатывал деньги для своих инвесторов, причем большую часть. Они могли бы победить в бою со мной. Однажды вечером я вышел за город, чтобы прогуляться один под деревьями и все обдумать.
   Голос Дэвида стал резким, и Маргарет показалось, что он стал странно напоминать голос МакГрегора, разговаривающего с рабочими. "Я подкупил этого человека", - сказал Дэвид. "Я использовал жестокое оружие, которое приходится использовать таким людям, как я. Я дал ему денег и велел ему уйти и оставить меня в покое. Я сделал это, потому что мне нужно было победить. Мужчины моего типа всегда должны побеждать. Во время прогулки, которую я совершил один, я обрел свою мечту, свою веру. У меня сейчас та же мечта. Для меня это значит больше, чем благополучие миллиона человек. Ради этого я сокрушу все, что противостоит мне. Я расскажу вам о сне.
   "Жаль, что приходится говорить. Разговоры убивают мечты, и разговоры также убьют всех таких людей, как МакГрегор. Теперь, когда он начал говорить, мы возьмем над ним верх. Я не волнуюсь за МакГрегора. Время и разговоры приведут к его уничтожению".
   Мысли Дэвида устремились в новом направлении. "Я не думаю, что жизнь человека имеет большое значение", - сказал он. "Ни один человек не достаточно велик, чтобы охватить всю жизнь. Это глупая детская фантазия. Взрослый человек знает, что он не может увидеть жизнь одним махом. Это невозможно понять так. Человек должен осознать, что он живет в лоскутном одеяле множества жизней и многих импульсов.
   "Человек должен поражаться красоте. Это осознание, которое приносит зрелость, и именно в этом заключается роль женщины. Это то, чего МакГрегор не был достаточно мудр, чтобы понять. Он ребенок, которого вы видите в стране возбудимых детей".
   Качество голоса Дэвида изменилось. Обняв дочь, он притянул ее лицо к своему. Ночь спустилась на них. Женщина, уставшая от долгих размышлений, начала чувствовать благодарность за прикосновение сильной руки к ее плечу. Давид достиг своей цели. На данный момент он заставил свою дочь забыть, что она его дочь. Было что-то гипнотическое в спокойной силе его настроения.
   "Теперь я перехожу к женщинам, с вашей стороны", - сказал он. "Мы поговорим о том, что я хочу, чтобы вы поняли. Лора провалилась как женщина. Она никогда не видела в этом смысла. Когда я рос, она не росла вместе со мной. Поскольку я не говорил о любви, она не понимала меня как любовника, не знала, чего я хочу, чего я от нее требую.
   "Я хотел выразить свою любовь на ее фигуре, как надевают перчатку на руку. Видите ли, я был авантюристом, человеком, сбитым с толку жизнью и ее проблемами. Борьбы за существование и получение денег избежать было невозможно. Мне пришлось пережить эту борьбу. Она не. Почему она не могла понять, что я не хочу приходить к ней отдыхать или говорить пустые слова. Я хотел, чтобы она помогла мне создавать красоту. Мы должны были быть партнерами в этом. Вместе мы должны были предпринять самую тонкую и трудную из всех битв - борьбу за живую красоту в наших повседневных делах".
   Горечь охватила старого пахаря, и он произнес резкие слова. "Вся суть в том, что я сейчас говорю. Это был мой крик этой женщине. Это вышло из моей души. Это был единственный крик другому, который я когда-либо делал. Лора была маленькой дурой. Ее мысли отвлекались на мелочи. Я не знаю, кем она хотела, чтобы я был, и теперь мне все равно. Возможно, она хотела, чтобы я стал поэтом, связующим слова, сочиняющим пронзительные песенки о ее глазах и губах. Теперь уже не важно, чего она хотела.
   - Но ты имеешь значение.
   Голос Дэвида прорвался сквозь туман новых мыслей, сбивавших с толку разум его дочери, и она почувствовала, как его тело напряглось. Трепет пробежал по ее телу, и она забыла МакГрегора. Со всей силой духа она была поглощена тем, что говорил Давид. В вызове, исходившем из уст ее отца, она начала чувствовать, что в ее собственной жизни родится определенная цель.
   "Женщины хотят вырваться в жизнь, разделить с мужчинами беспорядок и неурядицу мелочей. Какое желание! Пусть попробуют, если хотят. Им надоест эта попытка. Они упускают из виду нечто большее, чем могли бы заняться. Они забыли старые вещи, Руфь в кукурузе и Марию с кувшином драгоценного мира, они забыли красоту, которую они должны были помочь людям создать.
   "Пусть они разделят только попытки человека создать красоту. Это большая и деликатная задача, которой они должны посвятить себя. Зачем вместо этого пытаться выполнить более дешевую, второстепенную задачу? Они как этот МакГрегор".
   Пахарь замолчал. Взяв кнут, он быстро погнал лошадей. Он думал, что его точка зрения достигнута, и был удовлетворен тем, что позволил воображению дочери сделать все остальное. Они свернули с бульвара и прошли через улицу с небольшими магазинами. Перед салуном толпа уличных мальчишек во главе с пьяным мужчиной без шляпы устроила перед толпой смеющихся бездельников гротескную имитацию марширующих МакГрегора. С замиранием сердца Маргарет осознала, что даже на пике его могущества действовали силы, которые в конечном итоге разрушили импульсы марширующих МакГрегора. Она подползла ближе к Дэвиду. "Я люблю тебя", сказала она. "Когда-нибудь у меня может быть любовник, но я всегда буду любить тебя. Я постараюсь быть тем, чего ты от меня хочешь".
   Было уже два часа ночи, когда Дэвид поднялся со стула, где несколько часов спокойно читал. С улыбкой на лице он подошел к окну, выходившему на север, в сторону города. Весь вечер мимо дома проходили группы мужчин. Некоторые шли вперед, просто беспорядочная толпа, некоторые шли плечом к плечу, распевая походную песню рабочих, а некоторые, под воздействием спиртного, останавливались перед домом, чтобы выкрикивать угрозы. Теперь все было тихо. Дэвид закурил сигару и долго стоял, глядя на город. Он думал о МакГрегоре и задавался вопросом, какую возбужденную мечту о власти принес этот день в голову этого человека. Затем он подумал о своей дочери и о ее побеге. Мягкий свет ударил в его глаза. Он был счастлив, но когда к нему частично разделся, пришло новое настроение, он выключил свет в комнате и снова подошел к окну. В комнате наверху Маргарет не смогла заснуть и тоже подкралась к окну. Она снова думала о МакГрегоре и ей было стыдно за свои мысли. Случайно и отец, и дочь в одну и ту же минуту начали сомневаться в истинности того, что сказал Дэвид во время прогулки по бульвару. Маргарет не могла выразить словами свои сомнения, но на глазах у нее выступили слезы.
   Что касается Дэвида, то он положил руку на подоконник, и на мгновение его тело задрожало, как будто от старости и усталости. "Интересно, - пробормотал он, - если бы у меня была молодость, возможно, МакГрегор знал, что потерпит неудачу, и все же имел смелость потерпеть неудачу. деревья, я ошибся? Что, если после всего этого МакГрегор и его женщина знали обе дороги? Что, если бы они, сознательно взглянув на путь к успеху в жизни, без сожаления пошли бы по пути к неудаче? Что, если бы МакГрегор, а не я, знал путь к красоте?"
   КОНЕЦ
   OceanofPDF.com
   Бедный Уайт
  
   Опубликованный в 1920 году роман " Бедный белый" стал самым успешным романом Андерсона на сегодняшний день после его очень популярного сборника рассказов " Уайнсбург, штат Огайо" (1919). Это история изобретателя Хью Маквея, который поднимается из бедности на берегу реки Миссисипи. Роман показывает влияние индустриализма на сельские районы Америки.
   OceanofPDF.com
  
   Первое издание
   OceanofPDF.com
   СОДЕРЖАНИЕ
   ЗАБРОНИРОВАТЬ ОДИН
   ГЛАВА I
   ГЛАВА II
   КНИГА ВТОРАЯ
   ГЛАВА III
   ГЛАВА IV
   ГЛАВА V
   ГЛАВА VI
   ГЛАВА VII
   КНИГА ТРЕТЬЯ
   ГЛАВА VIII
   ГЛАВА IX
   ГЛАВА X
   ГЛАВА XI
   КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
   ГЛАВА XII
   ГЛАВА XIII
   ГЛАВА XIV
   ГЛАВА XV
   ГЛАВА XVI
   ГЛАВА XVII
   ГЛАВА XVIII
   ГЛАВА XIX
   ГЛАВА XX
   КНИГА ПЯТАЯ
   ГЛАВА XXI
   ГЛАВА XXII
   ГЛАВА XXIII
  
   OceanofPDF.com
  
   Титульный лист первого издания
   OceanofPDF.com
   К
   ТЕННЕССИ МИТЧЕЛЛ АНДЕРСОН
   OceanofPDF.com
   ЗАБРОНИРОВАТЬ ОДИН
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА I
  
   Х УГ М Ц ВЕЙ _ БЫЛ родился в маленькой деревушке, застрявшей на илистом берегу на западном берегу реки Миссисипи в штате Миссури. Это было ужасное место для рождения. За исключением узкой полоски черной грязи вдоль реки, земля в десяти милях от города, которую речные жители насмехались "Причалом грязевых котов", была почти полностью бесполезной и непродуктивной. Почву, желтую, неглубокую и каменистую, во времена Хью возделывала раса длинных, худощавых людей, которые казались такими же изнуренными и бесполезными, как и земля, на которой они жили. Они были хронически обескуражены, в таком же положении находились купцы и ремесленники города. Купцы, державшие свои магазины - бедные ветхие дела - на кредитной системе, не могли получить оплату за товары, которые они раздавали через свои прилавки, а ремесленники, сапожники, плотники и шорники не могли получать плату за работу они сделали. Процветали только два салона города. Владельцы салонов продавали свои товары за наличные, а поскольку горожане и приезжавшие в город фермеры чувствовали, что без выпивки жизнь невыносима, всегда можно было найти наличные, чтобы напиться.
   Отец Хью Маквея, Джон Маквей, в юности работал на ферме, но еще до рождения Хью переехал в город, чтобы найти работу на кожевенном заводе. Кожевенный завод проработал год или два, а затем вышел из строя, но Джон Маквей остался в городе. Он также стал пьяницей. Для него это было самое простое и очевидное дело. Во время работы на кожевенном заводе он был женат, у него родился сын. Потом умерла его жена, и праздный рабочий забрал ребенка и поселился в крохотной рыбацкой хижине у реки. Как мальчик прожил следующие несколько лет, никто так и не узнал. Джон Маквей слонялся по улицам и на берегу реки и выходил из своего привычного оцепенения только тогда, когда, движимый голодом или тягой к выпивке, отправлялся на дневную работу на какое-нибудь фермерское поле во время сбора урожая или присоединялся к множеству других бездельников. для авантюрного путешествия по реке на лесном плоту. Ребенка оставляли запертым в хижине у реки или носили с собой завернутым в грязное одеяло. Вскоре после того, как он стал достаточно взрослым, чтобы ходить, ему пришлось искать работу, чтобы иметь возможность есть. Десятилетний мальчик вяло бродил по городу, следуя за отцом. Эти двое нашли работу, которую мальчик и делал, пока мужчина спал на солнце. Они чистили цистерны, подметали склады и салоны и ночью ходили с тачкой и ящиком вывозить и сбрасывать в реку содержимое хозяйственных построек. В четырнадцать лет Хью был такого же роста, как его отец, и почти не имел образования. Он умел немного читать и писать свое имя, перенял эти навыки от других мальчиков, которые приходили с ним ловить рыбу на реке, но никогда не ходил в школу. Иногда целыми днями он ничего не делал, а лежал в полусне в тени куста на берегу реки. Рыбу, которую он поймал в свои более трудолюбивые дни, он продал за несколько центов какой-то домохозяйке и таким образом получил деньги на еду для своего большого, растущего ленивого тела. Как животное, вошедшее в зрелость, он отвернулся от отца не из-за обиды на свою тяжелую молодость, а потому, что решил, что пора начать идти своим путем.
   На четырнадцатом году жизни, когда мальчик был на грани впадения в звериное оцепенение, в котором жил его отец, с ним что-то случилось. Вдоль реки к его городу шла железная дорога, и он устроился на работу начальником станции. Он подметал станцию, ставил чемоданы в поезда, косил траву во дворе станции и сотней разных способов помогал человеку, который совмещал работу билетера, багажного мастера и телеграфиста в маленьком захолустном городке. путь место.
   Хью начал понемногу приходить в себя. Он жил со своим работодателем Генри Шепардом и женой Сарой Шепард и впервые в жизни регулярно садился за стол. Его жизнь, когда он лежал на берегу реки долгими летними днями или сидел совершенно неподвижно в течение бесконечных часов в лодке, воспитала в нем мечтательный отстраненный взгляд на жизнь. Ему было трудно быть определенным и делать определенные вещи, но, несмотря на всю свою глупость, мальчик обладал огромным запасом терпения, возможно, унаследованного от матери. На новом месте жена начальника станции Сара Шепард, острая на язык, добродушная женщина, ненавидевшая город и людей, среди которых судьба забросила ее, целый день ругала его. Она обращалась с ним как с шестилетним ребенком, рассказывала, как сидеть за столом, как держать вилку, когда он ест, как обращаться к людям, пришедшим в дом или на вокзал. Мать в ней возбудилась беспомощностью Хью и, не имея своих детей, стала принимать к сердцу высокого неуклюжего мальчика. Она была маленькой женщиной, и когда она стояла в доме и ругала большого глупого мальчика, который смотрел на нее своими маленькими растерянными глазками, они вдвоем создали картину, которая доставляла бесконечное удовольствие ее мужу, невысокому толстому лысому мужчине, который Одет в синий комбинезон и синюю хлопчатобумажную рубашку. Подойдя к задней двери своего дома, который находился в двух шагах от станции, Генри Шепард стоял, положив руку на дверной косяк, и наблюдал за женщиной и мальчиком. Над ругающимся голосом женщины раздался его собственный голос. - Берегись, Хью, - крикнул он. - Прыгай, парень! Поднимите себе настроение. Она укусит тебя, если ты не будешь там очень осторожен.
   Хью получал мало денег за работу на железнодорожной станции, но впервые в жизни дела у него шли хорошо. Генри Шепард купил мальчику одежду, а его жена Сара, которая была мастером кулинарного искусства, наполнила стол вкусной едой. Хью ел до тех пор, пока и мужчина, и женщина не заявили, что он лопнет, если не остановится. Потом, когда они не смотрели, он пошел во двор вокзала и, забравшись под куст, заснул. Начальник станции пришел его искать. Он срубил ветку из куста и начал бить мальчика по босым ногам. Хью проснулся и был охвачен растерянностью. Он поднялся на ноги и стоял, дрожа, наполовину опасаясь, что его увезут из нового дома. Мужчина и смущенный краснеющий мальчик на мгновение столкнулись друг с другом, а затем мужчина перенял метод своей жены и начал ругаться. Его раздражала, по его мнению, праздность мальчика, и он нашел для него сотню мелких заданий. Он посвятил себя поиску заданий для Хью, а когда не мог придумать новых, придумывал их. "Нам придется удержать этого большого ленивца на прыжке. Вот в чем секрет", - сказал он жене.
   Мальчик научился сохранять движение своего от природы ленивого тела и концентрировать свой затуманенный сонный ум на определенных вещах. Часами он бредил прямо вперед, снова и снова выполняя какое-то назначенное задание. Он забыл цель работы, которую ему поручили, и выполнил ее, потому что это была работа, и она не давала ему уснуть. Однажды утром ему было приказано подмести станционную платформу, и поскольку его работодатель ушел, не дав ему дополнительных заданий, и поскольку он боялся, что, если он сядет, то впадет в странный отстраненный ступор, в котором он провел так много времени. Часть своей жизни он продолжал подметать по два-три часа. Платформа станции была построена из грубых досок, а руки Хью были очень мощными. Метла, которой он пользовался, начала разваливаться. Частички разлетелись, и после часа работы платформа выглядела еще более грязной, чем когда он начал. Сара Шепард подошла к двери своего дома и остановилась, наблюдая. Она хотела было окликнуть его и еще раз отругать за глупость, как вдруг к ней пришел новый порыв. Она увидела серьезный и решительный взгляд на длинном изможденном лице мальчика, и к ней пришла вспышка понимания. Слезы выступили у нее на глазах, и ее руки ныли от желания взять великого мальчика и крепко прижать его к своей груди. Всей душой матери она хотела защитить Хью от мира, который, она была уверена, всегда будет относиться к нему как к вьючному животному и не примет во внимание то, что она считала недостатком его рождения. Ее утренняя работа была сделана, и, ничего не сказав Хью, который продолжал ходить вверх и вниз по платформе, усердно подметая, она вышла через парадную дверь дома и направилась в один из городских магазинов. Там она купила полдюжины книг, учебник по географии, арифметике, орфографию и две-три читалки. Она задумала стать школьной учительницей Хью Маквея и с присущей ей энергией не стала откладывать дело, а сразу приступила к нему. Когда она вернулась к себе домой и увидела, что мальчик все еще упрямо ходит вверх и вниз по платформе, она не стала ругать его, а заговорила с ним с новой нежностью в своей манере. "Ну, мой мальчик, ты можешь сейчас убрать метлу и прийти в дом", - предложила она. - Я решил взять тебя за своего мальчика и не хочу за тебя стыдиться. Если ты собираешься жить со мной, я не допущу, чтобы ты вырос ленивым бездельником, как твой отец и другие мужчины в этой дыре. Тебе придется многому научиться, и, полагаю, мне придется быть твоим учителем.
   - Проходите сейчас же в дом, - резко прибавила она, быстро махнув рукой мальчику, который с метлой в руках стоял и тупо смотрел. "Когда работа должна быть выполнена, нет смысла откладывать ее. Сделать из вас образованного человека будет непросто, но это необходимо сделать. С таким же успехом мы могли бы сразу приступить к твоим урокам.
  
  
  
   Хью Маквей жил с Генри Шепардом и его женой, пока не стал взрослым мужчиной. После того, как Сара Шепард стала его школьной учительницей, дела у него пошли лучше. Ругание новоанглийской женщины, лишь подчеркивавшее его неловкость и глупость, подошло к концу, и жизнь в приемном доме стала настолько тихой и мирной, что мальчик думал о себе как о человеке, попавшем в своего рода рай. Какое-то время двое пожилых людей говорили о том, чтобы отправить его в городскую школу, но женщина возражала. Она начала чувствовать себя настолько близкой к Хью, что он казался частью ее собственной плоти и крови, и мысль о нем, таком огромном и неуклюжем, сидящем в школьной комнате с городскими детьми, раздражала и раздражала ее. В воображении она видела, как над ним смеются другие мальчики, и не могла вынести этой мысли. Ей не нравились жители города, и она не хотела, чтобы Хью общался с ними.
   Сара Шепард происходила из народа и страны, совершенно отличавшихся по своим характеристикам от тех, в которых она сейчас жила. Ее жители, бережливые жители Новой Англии, приехали на Запад через год после Гражданской войны, чтобы занять вырубленные лесные угодья на южной окраине штата Мичиган. Дочь была взрослой девочкой, когда ее отец и мать отправились в путешествие на запад, а после прибытия в новый дом работали вместе с отцом в поле. Земля была покрыта огромными пнями, и ее было трудно обрабатывать, но жители Новой Англии привыкли к трудностям и не унывали. Земля была глубокой и богатой, а люди, поселившиеся на ней, были бедными, но полными надежд. Они чувствовали, что каждый день тяжелой работы по расчистке земли подобен накоплению сокровищ на будущее. В Новой Англии они боролись с суровым климатом и сумели найти пропитание на каменистой неплодородной почве. Более мягкий климат и богатая глубокая почва Мичигана, по их мнению, были многообещающими. Отец Сары, как и большинство его соседей, влез в долги за свою землю и инструменты, с помощью которых ее расчищали и обрабатывали, и каждый год тратил большую часть своих доходов на выплату процентов по ипотеке, принадлежащей банкиру из соседнего города, но это не помогло. не отговаривайте его. Он насвистывал, занимаясь своей работой, и часто говорил о будущем, в котором будет легко и изобильно. "Через несколько лет, когда земля будет расчищена, мы заработаем кучу денег", - заявил он.
   Когда Сара повзрослела и стала ходить среди молодых людей в новой стране, она слышала много разговоров об ипотеке и о том, как трудно сводить концы с концами, но все говорили о тяжелых условиях как о временном. В каждом сознании будущее было ярким и многообещающим. По всей Среднеамериканской стране, в Огайо, Северной Индиане и Иллинойсе, Висконсине и Айове преобладал дух надежды. В каждой груди надежда вела успешную войну с бедностью и унынием. Оптимизм проник в кровь детей и позже привел к такому же обнадеживающему мужественному развитию всей западной страны. Сыновья и дочери этих отважных людей, без сомнения, были слишком сосредоточены на проблеме погашения ипотечных кредитов и преуспевания в жизни, но в них было мужество. Если они, вместе с бережливыми, а иногда и скупыми жителями Новой Англии, от которых они произошли, придали современной американской жизни слишком материальный оттенок, они, по крайней мере, создали страну, в которой менее решительно материалистические люди, в свою очередь, могут жить с комфортом.
   Посреди маленького безнадежного сообщества избитых мужчин и желтых побежденных женщин на берегу реки Миссисипи женщина, ставшая второй матерью Хью Маквея и в чьих жилах текла кровь первопроходцев, чувствовала себя непобежденной и непобедимой. Она чувствовала, что они с мужем останутся в городе Миссури на некоторое время, а затем переедут в более крупный город и получат лучшее положение в жизни. Они будут двигаться дальше и дальше, пока маленький толстяк не станет президентом железной дороги или миллионером. Так все и делалось. Она не сомневалась в будущем. "Делай все хорошо", - говорила она мужу, который был вполне доволен своим жизненным положением и не имел возвышенных представлений о своем будущем. "Не забывайте составлять отчеты аккуратно и четко. Покажите им, что вы можете идеально выполнить порученную вам задачу, и вам будет предоставлен шанс выполнить более масштабную задачу. Однажды, когда вы меньше всего этого ожидаете, что-то произойдет. Вы будете призваны на руководящую должность. Нам не придется долго оставаться в этой дыре.
   Честолюбивая энергичная маленькая женщина, принявшая близко к сердцу сына ленивого батрака, постоянно говорила с ним о своем народе. Каждый день, когда она делала работу по дому, она водила мальчика в гостиную дома и часами работала с ним над уроками. Она работала над проблемой искоренения глупости и скуки в его сознании, как ее отец работал над проблемой выкорчевывания пней на земле Мичигана. После того, как дневной урок был пройден снова и снова, пока Хью не впал в оцепенение от умственной усталости, она отложила книги в сторону и заговорила с ним. С пылким энтузиазмом она рисовала для него картину своей юности, людей и мест, где она жила. На фотографии она представила жителей Новой Англии из фермерского сообщества Мичигана как сильную богоподобную расу, всегда честную, всегда бережливую и всегда идущую вперед. Свой народ она решительно осуждала. Ей было жаль его за кровь, текущую в его жилах. Тогда и всю жизнь у мальчика были определенные физические трудности, которые она никогда не могла понять. Кровь не текла свободно по его длинному телу. Его ноги и руки всегда были холодными, и он испытывал почти чувственное удовлетворение от того, что просто спокойно лежал во дворе вокзала и позволял палящему на него горячему солнцу.
   Сара Шепард считала то, что она называла ленью Хью, делом духа. "Ты должен с этим справиться", - заявила она. "Посмотрите на своих людей - бедных белых отбросов - насколько они ленивы и беспомощны. Ты не можешь быть таким, как они. Грех быть таким мечтательным и никчемным".
   Охваченный энергичным духом женщины, Хью боролся с желанием предаться туманным мечтам. Он пришел к убеждению, что его собственный народ на самом деле принадлежит к низшему народу, что его следует держать в стороне и не принимать во внимание. В течение первого года после того, как он переехал жить к Шепардам, он иногда поддавался желанию вернуться к своей прежней ленивой жизни с отцом в хижине у реки. Люди выходили из пароходов в городе и садились на поезд в другие города, расположенные в стороне от реки. Он зарабатывал немного денег, перенося чемоданы с одеждой или путешествуя с образцами мужских вещей вверх по склону от пристани парохода до железнодорожной станции. Даже в четырнадцать лет сила его длинного худощавого тела была настолько велика, что он мог перегнать любого мужчину в городе, поэтому он положил один из чемоданов себе на плечо и пошел с ним медленно и флегматично, как могла бы идти фермерская лошадь. проселочная дорога, на спине которого сидел шестилетний мальчик.
   Заработанные таким образом деньги Хью на время отдал отцу, а когда тот одурел от выпивки, тот рассердился и потребовал, чтобы мальчик вернулся жить к нему. Хью не имел духа отказаться, а иногда и не хотел отказываться. Когда не было ни начальника станции, ни его жены, он ускользнул и отправился с отцом, чтобы посидеть полдня, прислонившись спиной к стене рыбацкой хижины, со спокойной душой. На солнечном свете он сел и вытянул свои длинные ноги. Его маленькие сонные глаза смотрели на реку. Восхитительное чувство охватило его, и на мгновение он подумал о себе как о совершенно счастливом и решил, что не хочет больше возвращаться на вокзал и к женщине, которая так решила возбудить его и сделать из него человек своего народа.
   Хью посмотрел на отца, спящего и храпящего в высокой траве на берегу реки. Странное чувство предательства охватило его, и ему стало не по себе. Рот мужчины был открыт, и он храпел. От его засаленной и потертой одежды исходил запах рыбы. Мухи сбились в стаи и сели ему на лицо. Отвращение овладело Хью. В его глазах появился мерцающий, но постоянно повторяющийся свет. Всеми силами своей пробуждающейся души он боролся с желанием поддаться склонности растянуться подле человека и заснуть. Слова женщины из Новой Англии, которая, как он знал, стремилась вывести его из лени и уродства в какой-то более светлый и лучший образ жизни, смутно отдавались в его голове. Когда он встал и пошел обратно по улице к дому начальника станции и когда женщина там посмотрела на него с упреком и пробормотала слова о бедном белом мусоре города, он устыдился и посмотрел в пол.
   Хью начал ненавидеть своего отца и свой народ. Он связал человека, который его вырастил, с ужасающей склонностью к лени в себе. Когда батрак пришел на станцию и потребовал деньги, которые он заработал, перенося чемоданы, он повернулся и пошел через пыльную дорогу к дому Шепарда. Через год или два он уже не обращал внимания на развратного батрака, который время от времени приходил на станцию, чтобы поругаться и поругаться на него; и, когда он заработал немного денег, отдал их женщине, чтобы она оставила его себе. - Что ж, - сказал он медленно и с нерешительной растяжкой, свойственной его людям, - если вы дадите мне время, я научусь. Я хочу быть тем, кем ты хочешь, чтобы я был. Если ты останешься со мной, я постараюсь сделать из себя мужчину".
  
  
  
   Хью Маквей жил в городе Миссури под опекой Сары Шепард, пока ему не исполнилось девятнадцать лет. Тогда начальник станции бросил работу на железной дороге и вернулся в Мичиган. Отец Сары Шепард умер после того, как расчистил сто двадцать акров вырубленной лесной земли, и она осталась за ней. Мечта, которая годами таилась в глубине сознания маленькой женщины и в которой она увидела, как лысый, добродушный Генри Шепард стал силой в железнодорожном мире, начала угасать. В газетах и журналах она постоянно читала о других мужчинах, которые, начав со скромной должности на железнодорожной службе, вскоре стали богатыми и влиятельными, но с ее мужем, похоже, ничего подобного не случилось. Под ее бдительным оком он хорошо и тщательно выполнял свою работу, но из этого ничего не вышло. Железнодорожные служащие иногда проезжали по городу в частных вагонах, прицепленных к концу одного из сквозных поездов, но поезда не останавливались, а чиновники не выходили и, вызывая Генри со станции, награждали его верность свалкой на него возложили новые обязанности, как поступали в таких случаях железнодорожные чиновники в рассказах, которые она читала. Когда умер ее отец и она увидела возможность снова повернуться лицом на восток и снова жить среди своего народа, она велела мужу уйти в отставку с видом человека, принявшего незаслуженное поражение. Начальнику станции удалось назначить Хью на его место, и одним серым октябрьским утром они уехали, оставив за дела высокого неуклюжего молодого человека. Ему нужно было вести книги, оформлять грузовые накладные, получать сообщения, десятки определенных дел, которые нужно было сделать. Рано утром, перед тем, как поезд, который должен был ее увезти, прибыл на станцию, Сара Шепард позвала к себе молодого человека и повторила наставления, которые она так часто давала мужу. "Делайте все аккуратно и осторожно", - сказала она. "Покажи себя достойным оказанное тебе доверие".
   Женщина из Новой Англии хотела заверить мальчика, как она часто уверяла своего мужа, что, если он будет усердно и добросовестно трудиться, его неизбежно ждет продвижение по службе; но перед лицом того факта, что Генри Шепард в течение многих лет без всякой критики выполнял ту работу, которую должен был выполнить Хью, и не получал ни похвалы, ни порицания со стороны вышестоящих лиц, она нашла невозможным произнести слова, которые сорвались с ее губ. Женщина и сын народа, среди которого она прожила пять лет и которого так часто осуждала, стояли рядом друг с другом в смущенном молчании. Лишенная уверенности в цели жизни и неспособная повторить свою привычную формулу, Саре Шепард нечего было сказать. Высокая фигура Хью, прислоненная к столбу, поддерживающему крышу крыльца маленького домика, где она изо дня в день учила его урокам, показалась ей внезапно постаревшей, и ей показалось, что его длинное торжественное лицо выражает мудрость старшего и более зрелого возраста. чем ее собственная. Ее охватило странное отвращение. В какой-то момент она начала сомневаться в целесообразности попыток быть умной и добиться успеха в жизни. Если бы Хью был несколько меньше ростом, чтобы ее разум мог уловить факт его молодости и незрелости, она, несомненно, обняла бы его и высказала бы слова относительно своих сомнений. Вместо этого она тоже замолчала, и минуты ускользнули, пока двое людей стояли друг перед другом и смотрели в пол крыльца. Когда поезд, на котором она должна была уехать, дал предупредительный гудок и Генри Шепард окликнул ее с платформы станции, она положила руку на лацкан пальто Хью и, опустив его лицо вниз, впервые поцеловала его в щеку. . Слезы выступили у нее на глазах и на глазах молодого человека. Когда он пересек крыльцо, чтобы взять ее сумку, Хью неловко споткнулся о стул. "Что ж, ты делаешь здесь все, что можешь", - быстро сказала Сара Шепард, а затем по давней привычке и полубессознательно повторила свою формулу. "Делайте маленькие дела хорошо, и большие возможности обязательно придут", - заявила она, быстро идя рядом с Хью через узкую дорогу к станции и поезду, который должен был увезти ее.
   После ухода Сары и Генри Шепарда Хью продолжал бороться со своей склонностью поддаваться мечтам. Ему казалось, что необходимо победить в борьбе, чтобы выразить свое уважение и признательность женщине, которая провела с ним столько долгих часов. Хотя под ее опекой он получил лучшее образование, чем любой другой молодой человек речного города, он не утратил своего физического желания сидеть на солнце и ничего не делать. Когда он работал, каждую задачу приходилось выполнять сознательно, каждую минуту. После ухода женщины бывали дни, когда он сидел в кресле на телеграфе и вел отчаянную борьбу с самим собой. Странный решительный свет сиял в его маленьких серых глазах. Он встал со стула и прошелся взад и вперед по платформе станции. Каждый раз, когда он поднимал одну из своих длинных ног и медленно опускал ее, приходилось прилагать особые усилия. Передвигаться вообще было болезненным занятием, чего он делать не хотел. Все физические действия были для него скучными, но необходимыми частями его подготовки к смутному и славному будущему, которое должно было прийти к нему когда-нибудь в более яркой и красивой стране, лежащей в направлении, которое довольно неопределенно считалось Востоком. "Если я не буду двигаться и продолжать двигаться, я стану таким же, как отец, как все люди здесь", - сказал себе Хью. Он думал о человеке, который его вырастил и которого он время от времени видел бесцельно бродящим по Мэйн-стрит или спящим в пьяном оцепенении на берегу реки. Ему он был противен, и он разделил мнение жены начальника станции о жителях деревни в Миссури. "Они жалкие ленивые мужланы", - заявляла она тысячу раз, и Хью соглашался с ней, но иногда задавался вопросом, не станет ли в конце концов и он тоже ленивым мужланом. Он знал, что такая возможность была в нем, и ради женщины, а также ради себя самого он был полон решимости не допускать этого.
   Правда в том, что жители Мадкэт-Лэндинга были совершенно не похожи ни на кого из людей, которых Сара Шепард когда-либо знала, и на людей, которых Хью должен был знать в течение своей зрелой жизни. Тот, кто происходил из народа неумного, должен был жить среди умных энергичных мужчин и женщин и называться ими большим человеком, нисколько не понимая, о чем они говорят.
   Практически все жители родного города Хью были южного происхождения. Первоначально живя в стране, где весь физический труд выполнялся рабами, они выработали глубокое отвращение к физическому труду. На Юге их отцы, не имея денег на покупку собственных рабов и не желая конкурировать с рабским трудом, пытались жить без труда. По большей части они жили в горах и холмистой местности Кентукки и Теннесси, на землях, слишком бедных и непродуктивных, чтобы их богатые соседи-рабовладельцы из долин и равнин считали, что их стоит обрабатывать. Их пища была скудной и однообразной, а их тела деградировали. Дети вырастали длинными, изможденными и желтыми, как плохо питаемые растения. Их охватил смутный, неопределенный голод, и они предались мечтам. Наиболее энергичные из них, смутно ощущая несправедливость своего жизненного положения, становились порочными и опасными. Между ними началась вражда, и они убили друг друга, чтобы выразить свою ненависть к жизни. Когда в годы, предшествовавшие Гражданской войне, некоторые из них двинулись на север вдоль рек и поселились в Южной Индиане и Иллинойсе, а также в Восточном Миссури и Арканзасе, они, казалось, исчерпали свои силы в путешествии и быстро вернулись в свою прежнюю жизнь. старый ленивый образ жизни. Стремление к эмиграции не привело их далеко, и лишь немногие из них когда-либо достигли богатых кукурузных угодий центральной Индианы, Иллинойса или Айовы или столь же богатых земель за рекой в Миссури или Арканзасе. В Южной Индиане и Иллинойсе они влились в окружающую их жизнь и с приливом новой крови немного пробудились. Они закалили качества народов этих регионов, сделали их, возможно, менее энергичными, чем их предки-первопроходцы. Во многих речных городах Миссури и Арканзаса ситуация изменилась незначительно. Посетитель этих мест может увидеть их там сегодня, длинных, изможденных и ленивых, спящих всю свою жизнь и пробуждающихся от оцепенения только через длительные промежутки времени и по зову голода.
   Что касается Хью Маквея, то он оставался в своем родном городе и среди своих людей в течение года после ухода мужчины и женщины, которые были для него отцом и матерью, а затем он тоже ушел. В течение всего года он постоянно работал над тем, чтобы излечиться от проклятия праздности. Проснувшись утром, он не осмелился ни на минуту полежать в постели, опасаясь, что лень одолеет его и он вообще не сможет встать. Тотчас же встав с постели, он оделся и пошел на вокзал. В течение дня работы было не так много, и он часами гулял вверх и вниз по платформе станции. Сев, он сразу же взял книгу и приступил к работе. Когда страницы книги стали неясны перед его глазами и он почувствовал в себе склонность погрузиться в грезы, он снова встал и стал ходить взад и вперед по платформе. Приняв мнение женщины из Новой Англии о своем народе и не желая общаться с ними, его жизнь стала совершенно одинокой, и его одиночество также заставило его работать.
   С ним что-то случилось. Хотя его тело не активизировалось и никогда не активизировалось, его разум внезапно начал работать с лихорадочным рвением. Смутные мысли и чувства, которые всегда были его частью, но были неопределенными, неопределенными вещами, как облака, плывущие далеко в туманном небе, начали становиться более определенными. Вечером, после того как он закончил работу и запер станцию на ночь, он не пошел в городскую гостиницу, где снял комнату и где поел, а бродил по городу и по дороге, идущей на юг. рядом с великой таинственной рекой. В нем пробудились сотни новых и определенных желаний и стремлений. Ему захотелось разговаривать с людьми, узнавать мужчин и, прежде всего, женщин, но отвращение к своим товарищам в городе, порождаемое в нем словами Сары Шепард и, прежде всего, теми вещами в его натуре, которые были похожи на их природа заставила его отступить. Когда осенью в конце года, после того как Шепарды уехали и он стал жить один, его отец был убит в бессмысленной ссоре с пьяным речным человеком из-за владения собакой, внезапно и, как ему казалось, в в тот момент, когда к нему пришло героическое решение. Однажды рано утром он пошел к одному из двух владельцев городских салунов, человеку, который был для его отца самым близким другом и компаньоном, и дал ему денег, чтобы он похоронил мертвеца. Затем он телеграфировал в штаб-квартиру железнодорожной компании и попросил прислать в Мадкэт-Лэндинг человека вместо него. Днем того дня, когда был похоронен его отец, он купил себе сумочку и упаковал свои немногочисленные вещи. Потом он сел один на ступеньки вокзала и стал ждать вечернего поезда, который привезет человека, который должен был его заменить, и в то же время увезет его. Он не знал, куда собирается идти, но знал, что хочет выйти в новую землю и попасть среди новых людей. Он думал, что пойдет на восток и на север. Он вспомнил долгие летние вечера в речном городе, когда начальник станции спал, а его жена разговаривала. Мальчик, который слушал, тоже хотел спать, но из-за пристального на него взгляда Сары Шепард не осмелился этого сделать. Женщина рассказывала о стране, усеянной городами, где все дома были выкрашены в яркие цвета, где молодые девушки, одетые в белые платья, гуляли по вечерам, гуляя под деревьями вдоль улиц, вымощенных кирпичом, где не было ни пыли, ни грязи, где магазины были яркими и яркими местами, наполненными красивыми товарами, на которые у людей были деньги, чтобы купить их в изобилии, и где все были живы и делали достойные дела, и никто не был ленивым и ленивым. Мальчик, ставший теперь мужчиной, захотел отправиться в такое место. Работа на вокзале дала ему некоторое представление о географии страны, и хотя он не мог сказать, имела ли в виду женщина, которая так соблазнительно говорила, свое детство в Новой Англии или детство в Мичигане, он знал, что в общий путь, согласно которому, чтобы добраться до земли и людей, которые должны были своей жизнью показать ему лучший способ построить свою собственную жизнь, он должен идти на восток. Он решил, что чем дальше на восток он пойдет, тем прекраснее станет жизнь, и что вначале ему лучше не пытаться заходить слишком далеко. "Я отправлюсь в северную часть Индианы или Огайо", - сказал он себе. "В тех местах, должно быть, есть красивые города".
   Хью по-мальчишески хотелось продолжить путь и сразу стать частью жизни на новом месте. Постепенное пробуждение его разума придало ему смелости, и он считал себя вооруженным и готовым к общению с людьми. Он хотел познакомиться и стать другом людей, чья жизнь была прекрасно прожита и которые сами были прекрасны и полны значения. Когда он сидел на ступеньках вокзала в бедном маленьком городке в штате Миссури, держа сумку рядом с собой, и думал обо всем, чем ему хотелось бы заняться в жизни, его ум стал таким энергичным и беспокойным, что часть его беспокойства передалась и его тело. Возможно, впервые в жизни он встал без сознательного усилия и ходил взад и вперед по платформе станции от избытка энергии. Он думал, что не сможет ждать, пока придет поезд и привезет человека, который должен был занять его место. "Ну, я ухожу, я ухожу, чтобы быть человеком среди людей", - говорил он себе снова и снова. Это высказывание стало своего рода рефреном, и он произнес его неосознанно. Когда он повторял эти слова, его сердце сильно билось в предвкушении будущего, которое, как он думал, лежало перед ним.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА II
  
   Х УГ М Ц ВЕЙ _ ЛЕВЫЙ город Мадкэт-Лендинг в начале сентября тысяча восемнадцать восемьдесят шестого года. Ему тогда было двадцать лет, и его рост составлял шесть футов и четыре дюйма. Вся верхняя часть его тела была чрезвычайно сильной, но длинные ноги были неуклюжими и безжизненными. Он получил пропуск в железнодорожной компании, которая его наняла, и поехал на север вдоль реки на ночном поезде, пока не прибыл в большой город под названием Берлингтон в штате Айова. Там через реку перекинулся мост, а железнодорожные пути соединились с железнодорожными путями и шли на восток, в сторону Чикаго; но Хью не продолжил свое путешествие в ту ночь. Сойдя с поезда, он пошел в ближайшую гостиницу и снял номер на ночь.
   Вечер был прохладный и ясный, и Хью был беспокоен. Город Берлингтон, процветающее место посреди богатой фермерской страны, ошеломил его своим шумом и суетой. Впервые он увидел мощеные улицы и улицы, освещенные фонарями. Хотя было уже около десяти часов вечера, когда он прибыл, люди все еще гуляли по улицам, и многие магазины были открыты.
   Гостиница, в которой он снял номер, выходила окнами на железнодорожные пути и стояла на углу ярко освещенной улицы. Когда его провели в комнату, Хью полчаса просидел у открытого окна, а потом, так как не мог заснуть, решил пойти прогуляться. Некоторое время он гулял по улицам, где люди стояли перед дверями магазинов, но, поскольку его высокая фигура привлекла внимание и он почувствовал, что люди смотрят на него, он вскоре вышел в переулок.
   Через несколько минут он совершенно потерялся. Он прошел, как ему казалось, мили улиц, застроенных каркасными и кирпичными домами, и изредка проходил мимо людей, но был слишком робок и смущен, чтобы спросить дорогу. Улица пошла вверх, и через некоторое время он вышел на открытую местность и пошел по дороге, которая шла вдоль скалы с видом на реку Миссисипи. Ночь была ясная, небо сверкало звездами. На открытом месте, вдали от множества домов, он уже не чувствовал себя неловко и боязливо и весело шел. Через некоторое время он остановился и стоял лицом к реке. Стоя на высокой скале, а за спиной у него роща деревьев, казалось, что все звезды собрались на восточном небе. Под ним вода реки отражала звезды. Казалось, они прокладывали ему путь на Восток.
   Высокий соотечественник из Миссури сел на бревно у края обрыва и попытался увидеть воду в реке внизу. Ничего не было видно, кроме звезд, которые танцевали и мерцали в темноте. Он добрался до места, расположенного далеко над железнодорожным мостом, но вскоре над ним проехал транзитный пассажирский поезд с запада, и огни поезда тоже стали похожи на звезды, звезды, которые двигались и манили и, казалось, летали, как стаи птицы с Запада на Восток.
   Несколько часов Хью сидел на бревне в темноте. Он решил, что ему безнадежно вернуться в гостиницу, и обрадовался предлогу остаться за границей. Его тело впервые в жизни ощущалось легким и сильным, а разум лихорадочно бодрствовал. За его спиной по дороге ехала коляска, в которой сидели молодой мужчина и женщина, и после того, как затихли голоса, наступила тишина, прерывавшаяся лишь изредка в те часы, когда он сидел, думая о своем будущем, лаем собаки в какой-нибудь далекий дом или стук гребных колес проходящего речного судна.
   Все первые годы жизни Хью Маквея прошли под шум плеска вод реки Миссисипи. Он видел это жарким летом, когда вода отступала, и грязь лежала запекшаяся и потрескавшаяся вдоль кромки воды; весной, когда бушевали наводнения и вода проносилась мимо, унося с собой бревна деревьев и даже части домов; зимой, когда вода казалась смертельно холодной и мимо проплывал лед; и осенью, когда здесь было тихо, спокойно и прекрасно, и казалось, что он всасывал почти человеческое тепло из красных деревьев, растущих вдоль его берегов. Хью часами и днями сидел или лежал в траве на берегу реки. Рыбацкая хижина, в которой он жил со своим отцом, пока ему не исполнилось четырнадцать лет, находилась в полудюжине длинных шагов от берега реки, и мальчика часто оставляли там одного на неделю. Когда его отец уезжал в путешествие на плоту с лесом или работал на несколько дней на какой-нибудь сельской ферме вдали от реки, мальчик, часто остававшийся без денег и с несколькими буханками хлеба, ходил на рыбалку, когда был голоден, а когда его не было, он только и делал, что целыми днями бездельничал в траве на берегу реки. Мальчики из города приходили иногда провести с ним часок, но в их присутствии он смущался и немного раздражался. Ему хотелось остаться наедине со своими мечтами. Один из мальчиков, болезненный, бледный, неразвитый десятилетний мальчик, часто оставался с ним весь летний день. Он был сыном городского торговца и быстро уставал, когда пытался следовать за другими мальчиками. На берегу реки он молча лежал рядом с Хью. Они сели в лодку Хью и отправились на рыбалку, а сын купца оживился и заговорил. Он научил Хью писать свое имя и читать несколько слов. Застенчивость, разделявшая их, начала исчезать, когда купеческий сын подхватил какую-то детскую болезнь и умер.
   Той ночью в темноте над скалой в Берлингтоне Хью вспоминал вещи своего детства, которые не приходили ему на ум уже много лет. Те самые мысли, которые приходили ему в голову в те долгие дни безделья на берегу реки, хлынули обратно.
   После четырнадцатилетнего возраста, когда он пошел работать на железнодорожную станцию, Хью держался подальше от реки. Благодаря работе на станции и в саду за домом Сары Шепард, а также урокам после обеда, у него было мало свободного времени. Однако по воскресеньям все было по-другому. Сара Шепард не ходила в церковь после того, как приехала в Мадкэт-Лендинг, но по воскресеньям она не работала. Летом по воскресеньям после обеда она и ее муж сидели на стульях под деревом возле дома и ложились спать. Хью взял в привычку уходить один. Он тоже хотел спать, но не смел. Он пошел вдоль берега реки по дороге, которая шла на юг от города, и, пройдя по ней две или три мили, свернул в рощу и прилег в тени.
   Длинные летние воскресные дни были для Хью восхитительным временем, настолько восхитительным, что он в конце концов отказался от них, опасаясь, что они могут заставить его снова вернуться к прежнему сонному образу жизни. Теперь, когда он сидел в темноте над той же самой рекой, на которую смотрел долгими воскресными днями, его охватил спазм чего-то вроде одиночества. Впервые он с острым чувством сожаления подумал о том, чтобы покинуть речную страну и отправиться в новую землю.
   Воскресными днями в лесу к югу от пристани Мадкэт-Лэндинг Хью часами лежал совершенно неподвижно в траве. Запах дохлой рыбы, который всегда присутствовал в хижине, где он провел свое детство, исчез, и не было стаи мух. Над его головой ветерок играл в ветвях деревьев, а в траве пели насекомые. Все в нем было чисто. Прекрасная тишина царила над рекой и лесом. Он лежал на животе и смотрел вниз, на реку, тяжелыми от сна глазами в туманную даль. Полуоформленные мысли проносились в его голове, как видения. Он мечтал, но его мечты были бесформенными и туманными. Несколько часов сохранялось то полумертвое-полуживое состояние, в которое он попал. Он не спал, а лежал между сном и бодрствованием. В его сознании сложились картины. Облака, плывшие по небу над рекой, принимали странные, гротескные формы. Они начали двигаться. Одно из облаков отделилось от остальных. Он быстро удалился в туманную даль, а затем вернулся. Оно стало получеловеческим и, казалось, управляло остальными облаками. Под его влиянием они заволновались и стали беспокойно передвигаться. Из тела самого активного из облаков вытянулись длинные паристые рукава. Они тянули и тянули другие облака, делая их также беспокойными и взволнованными.
   Разум Хью, когда он той ночью сидел в темноте на скале над рекой в Берлингтоне, был глубоко взволнован. Он снова оказался мальчиком, лежащим в лесу над своей рекой, и видения, пришедшие к нему там, вернулись с поразительной ясностью. Он слез с бревна и, лежа на мокрой траве, закрыл глаза. Его тело стало теплым.
   Хью думал, что его разум вышел из тела и поднялся в небо, чтобы присоединиться к облакам и звездам, поиграть с ними. Ему казалось, что с неба он смотрит на землю и видит холмистые поля, холмы и леса. Он не принимал участия в жизни мужчин и женщин на земле, но был оторван от них, предоставлен самому себе. Со своего места в небе над землей он видел величественно текущую великую реку. Какое-то время оно было тихим и задумчивым, каким было небо, когда он, мальчиком, лежал внизу в лесу на животе. Он видел, как проплывали люди в лодках, и смутно слышал их голоса. Воцарилась великая тишина, и он посмотрел за широкое пространство реки и увидел поля и города. Все они были притихшими и неподвижными. Над ними висела атмосфера ожидания. И тогда река была приведена в действие какой-то странной неведомой силой, чем-то, что пришло из далекого места, из того места, куда ушло облако и откуда оно вернулось, чтобы взбудоражить и взволновать другие облака.
   Река теперь неслась вперед. Он вышел из берегов и пронесся по земле, выкорчевывая деревья, леса и города. Белые лица утонувших мужчин и детей, унесенных потоком, смотрели в мысленный взор человека Хью, который в момент своего выхода в определенный мир борьбы и поражения позволил себе соскользнуть обратно в туманные мечты его детства.
   Лежа в мокрой траве в темноте на скале, Хью пытался вернуться в сознание, но долгое время безуспешно. Он катался и корчился, а его губы бормотали слова. Это было бесполезно. Его разум также был унесен. Облака, частью которых он чувствовал себя, летели по небу. Они закрыли солнце на земле, и тьма опустилась на землю, на беспокойные города, на расколотые холмы, на разрушенные леса, на тишину и покой всех мест. В стране, простиравшейся от реки, где раньше все было мирно и спокойно, теперь царили волнения и волнения. Дома были разрушены и мгновенно восстановлены. Люди собрались в бурлящие толпы.
   Приснившийся человек ощущал себя частью чего-то значительного и ужасного, происходящего с землей и с народами земли. Он снова изо всех сил пытался проснуться, заставить себя вернуться из мира снов в сознание. Когда он все-таки проснулся, уже светало, и он сидел на самом краю утеса, с которого открывался вид на реку Миссисипи, теперь серую в тусклом утреннем свете.
  
  
  
   Города, в которых Хью жил в течение первых трех лет после того, как он начал свое путешествие на восток, были небольшими населенными пунктами с населением в несколько сотен человек и были разбросаны по Иллинойсу, Индиане и западному Огайо. Все люди, среди которых он работал и жил в то время, были фермерами и чернорабочими. Весной первого года своих странствий он проезжал через город Чикаго и провел там два часа, входя и выходя на одной и той же железнодорожной станции.
   У него не было искушения стать горожанином. Огромный торговый город у подножия озера Мичиган из-за своего командного положения в самом центре обширной фермерской империи уже стал гигантским. Он никогда не забывал те два часа, которые провел, стоя на вокзале в самом центре города и прогуливаясь по улице, прилегающей к вокзалу. Был вечер, когда он пришел в это ревущее, лязгающее место. На длинных широких равнинах к западу от города он видел фермеров, работавших с весенней вспашкой, пока поезд летел мимо. Вскоре фермы стали небольшими, и вся прерия усеялась городами. В них поезд не останавливался, а врезался в многолюдную сеть улиц, заполненных множеством людей. Добравшись до большой темной станции, Хью увидел тысячи людей, суетящихся вокруг, словно потревоженные насекомые. Бесчисленные тысячи людей покидали город в конце рабочего дня, и поезда ждали, чтобы отвезти их в города в прериях. Они приходили толпами, спешили, как обезумевший скот, через мост на станцию. Толпы въезжающих, вышедших из поездов, идущих из городов Востока и Запада, поднимались по лестнице на улицу, а выезжающие пытались спуститься по той же лестнице и в одно и то же время. Результатом стала бурлящая масса человечества. Каждый толкался и толпился. Мужчины ругались, женщины злились, а дети плакали. Возле двери, выходящей на улицу, кричала и ревела длинная очередь извозчиков.
   Хью смотрел на людей, проносившихся мимо него, и дрожал от безымянного страха перед толпой, свойственного деревенским мальчишкам в городе. Когда поток людей немного утих, он вышел из вокзала и, перейдя узкую улочку, остановился возле кирпичного здания магазина. Вскоре толпа людей снова началась, и снова мужчины, женщины и мальчики торопливо перешли мост и вбежали в дверной проем, ведущий на станцию. Они приходили волнами, как вода, омывающая пляж во время шторма. У Хью было такое чувство, что если бы он случайно попал в толпу, его унесло бы в какое-то неизвестное и ужасное место. Подождав, пока наплыв немного утихнет, он перешел улицу и пошел на мост, чтобы посмотреть на реку, протекавшую мимо станции. Оно было узким и заполнено кораблями, а вода выглядела серой и грязной. Небо заволокло облако черного дыма. Со всех сторон от него и даже в воздухе над головой раздавался сильный топот и грохот колокольчиков и свистков.
   С видом ребенка, отправляющегося в темный лес, Хью прошел немного по одной из улиц, ведущих на запад от вокзала. Он снова остановился и остановился возле здания. Неподалеку перед салуном курила и разговаривала группа молодых городских хулиганов. Из соседнего здания вышла молодая девушка, подошла и заговорила с одним из них. Мужчина начал яростно ругаться. - Скажи ей, что я приду сюда через минуту и разобью ей лицо, - сказал он и, не обращая больше внимания на девушку, повернулся и уставился на Хью. Все молодые люди, слонявшиеся перед салуном, обернулись и уставились на высокого соотечественника. Они начали смеяться, и один из них быстро подошел к нему.
   Хью побежал по улице в станцию, сопровождаемый криками молодых хулиганов. Он больше не рискнул выходить из дома, а когда его поезд был готов, сел на него и с радостью покинул огромное сложное жилище современных американцев.
   Хью путешествовал из города в город, всегда продвигаясь на восток, всегда ища место, где к нему должно было прийти счастье и где он мог обрести общение с мужчинами и женщинами. Он рубил столбы забора в лесу на большой ферме в Индиане, работал в полях, а в одном месте был бригадиром на железной дороге.
   На ферме в Индиане, примерно в сорока милях к востоку от Индианаполиса, его впервые сильно тронуло присутствие женщины. Она была дочерью фермера, который был работодателем Хью, и энергичной красивой женщиной двадцати четырех лет, которая работала школьной учительницей, но бросила работу, потому что собиралась выйти замуж. Хью считал мужчину, который должен был жениться на ней, самым удачливым существом на свете. Он жил в Индианаполисе и приезжал поездом, чтобы провести выходные на ферме. Женщина приготовилась к его приходу, надев белое платье и закрепив в волосах розу. Два человека гуляли в саду рядом с домом или катались по проселочным дорогам. Молодой человек, который, как рассказали Хью, работал в банке, носил жесткие белые воротнички, черный костюм и черную шляпу дерби.
   На ферме Хью работал в поле вместе с фермером и ел за столом с его семьей, но не знакомился с ними. В воскресенье, когда молодой человек пришел, он взял выходной и поехал в соседний город. Ухаживание стало для него делом очень близким, и он переживал волнение еженедельных визитов, как если бы он был одним из директоров. Дочь хозяина, почувствовав, что молчаливый батрак взволнован ее присутствием, заинтересовалась им. Иногда вечером, когда он сидел на веранде перед домом, она приходила к нему и сидела, глядя на него с каким-то особенно отстраненным и заинтересованным видом. Она попыталась заговорить, но Хью отвечал на все ее ухаживания так кратко и полуиспуганно, что она отказалась от этой попытки. Однажды субботним вечером, когда ее возлюбленный пришел, она взяла его покататься в семейной карете, а Хью спрятался на сеновале сарая, чтобы дождаться их возвращения.
   Хью никогда не видел и не слышал, чтобы мужчина каким-либо образом выражал свою привязанность к женщине. Ему это казалось чрезвычайно героическим поступком, и он надеялся, спрятавшись в сарае, увидеть, как это произойдет. Была яркая лунная ночь, и он ждал возвращения влюбленных почти до одиннадцати часов. На сеновале высоко под крышей было отверстие. Благодаря своему большому росту он мог дотянуться и подтянуться, а когда сделал это, нашел опору на одной из балок, образующих каркас сарая. Влюбленные стояли, отпрягая лошадь, на скотном дворе внизу. Когда горожанин завел лошадь в конюшню, он снова поспешил оттуда и пошел с дочерью фермера по тропинке к дому. Двое людей смеялись и тянули друг друга, как дети. Они замолчали и, подойдя к дому, остановились у дерева, чтобы обняться. Хью увидел, как мужчина взял женщину на руки и крепко прижал ее к своему телу. Он был так взволнован, что чуть не упал с балки. Воображение его воспламенилось, и он попытался представить себя на месте молодого горожанина. Его пальцы схватили доски, за которые он цеплялся, и его тело задрожало. Две фигуры, стоявшие в тусклом свете у дерева, стали одной. Долгое время они крепко прижимались друг к другу, а затем разошлись. Они вошли в дом, и Хью слез со своего места на балке и лег на сено. Его тело тряслось, как от озноба, и он был наполовину болен от ревности, гнева и непреодолимого чувства поражения. Ему в тот момент не казалось, что ему стоит идти дальше на восток или пытаться найти место, где он мог бы свободно общаться с мужчинами и женщинами, или где произошла такая чудесная вещь, как случившаяся с с ним мог случиться человек на скотном дворе внизу.
   Хью провел ночь на сеновале, а при дневном свете выполз из него и отправился в соседний город. Он вернулся на ферму поздно вечером в понедельник, когда был уверен, что горожанин ушел. Несмотря на протест фермера, он сразу же собрал свою одежду и заявил о своем намерении уйти. Он не стал дожидаться ужина, а поспешил из дома. Когда он вышел на дорогу и начал уходить, он оглянулся и увидел дочь хозяина дома, стоящую у открытой двери и смотрящую на него. Стыд за то, что он сделал прошлой ночью, охватил его. Мгновение он смотрел на женщину, которая напряженно и заинтересованно смотрела на него в ответ, а затем, опустив голову, поспешил прочь. Женщина смотрела, как он скрылся из виду, и позже, когда ее отец метался по дому, обвиняя Хью в том, что он так внезапно ушел, и заявляя, что высокий житель Миссури, несомненно, был пьяницей, который хотел напиться, ей нечего было сказать. В глубине души она знала, что случилось с фермером ее отца, и сожалела, что он ушел до того, как она успела в полной мере применить над ним свою власть.
  
  
  
   Ни один из городов, которые Хью посетил за три года своих странствий, не приблизился к реализации той жизни, о которой говорила ему Сара Шепард. Все они были очень похожи. Там была главная улица с дюжиной магазинов по обе стороны, кузница и, возможно, элеватор для хранения зерна. Весь день город был пуст, но вечером горожане собрались на Главной улице. На тротуарах перед магазинами на ящиках или на бордюрах сидели молодые фермеры и клерки. Они не обратили никакого внимания на Хью, который, когда подошел к ним, молчал и держался на заднем плане. Работники фермы рассказывали о своей работе и хвастались количеством бушелей кукурузы, которые они могли собрать за день, или своим умением пахать. Клерки были полны решимости разыграть розыгрыши, которые очень понравились работникам фермы. Пока один из них громко рассказывал о своем мастерстве в работе, к двери одного из магазинов подкрался продавец и подошел к нему. Он держал в руке булавку и ткнул ею говорящего в спину. Толпа кричала и кричала от восторга. Если жертва злилась, начиналась ссора, но это случалось не часто. К вечеринке присоединились и другие мужчины, и им рассказали анекдот. "Ну, вы бы видели выражение его лица. Я думал, что умру", - заявил один из свидетелей.
   Хью устроился на работу к плотнику, который специализировался на строительстве амбаров, и пробыл с ним всю одну осень. Позже он пошел работать бригадиром на железную дорогу. С ним ничего не случилось. Он был похож на человека, вынужденного идти по жизни с повязкой на глазах. Со всех сторон от него, в городах и на фермах, текло скрытое течение жизни, не касавшееся его. Даже в самых маленьких городах, населенных только сельскохозяйственными рабочими, развивалась причудливая интересная цивилизация. Мужчины много работали, но много находились на свежем воздухе и имели время подумать. Их разумы стремились к разгадке тайны существования. Школьный учитель и деревенский юрист прочитали "Возраст разума" Тома Пейна и "Взгляд назад" Беллами. Они обсуждали эти книги со своими товарищами. Было ощущение, плохо выраженное, что Америке есть что-то реальное и духовное, что она может предложить остальному миру. Рабочие рассказывали друг другу о новых тонкостях своего ремесла и после нескольких часов обсуждения новых способов выращивания кукурузы, изготовления подковы или постройки амбара говорили о Боге и Его намерениях относительно человека. Велись длительные дискуссии о религиозных убеждениях и политической судьбе Америки.
   На фоне этих дискуссий проходили рассказы о действиях, происходящих за пределами маленького мира, в котором жили жители городов. Люди, участвовавшие в Гражданской войне, сражавшиеся на холмах и в страхе поражения переплывавшие широкие реки, рассказывали истории о своих приключениях.
   Вечером, после рабочего дня в поле или на железной дороге у участковых, Хью не знал, чем себя занять. То, что он не ложился спать сразу после ужина, объяснялось тем, что он считал свою склонность ко сну и сновидениям врагом своего развития; и необычайно настойчивая решимость сделать из себя что-то живое и стоящее - результат пяти лет постоянных разговоров на эту тему со стороны женщины из Новой Англии - овладела им. "Я найду подходящее место и нужных людей, и тогда я начну", - постоянно говорил он себе.
   А потом, измученный усталостью и одиночеством, он лег спать в одну из маленьких гостиниц или пансионатов, где жил в те годы, и его сны вернулись. Сон, приснившийся той ночью, когда он лежал на скале над рекой Миссисипи недалеко от города Берлингтон, возвращался раз за разом. Он сидел прямо на кровати в темноте своей комнаты и, прогнав из мозга мутное, смутное ощущение, боялся снова заснуть. Он не хотел беспокоить жителей дома, поэтому встал, оделся и, не обуваясь, прошелся взад и вперед по комнате. Иногда в комнате, которую он занимал, был низкий потолок, и ему приходилось сутулиться. Он выполз из дома, неся туфли в руке, и сел на тротуар, чтобы надеть их. Во всех городах, которые он посетил, люди видели, как он гулял один по улицам поздно вечером или рано утром. Ходили слухи по этому поводу. История о том, что называлось его странностью, дошла до людей, с которыми он работал, и они обнаружили, что не могут свободно и непринужденно говорить в его присутствии. В полдень, когда рабочие съедали принесенный на работу обед, когда хозяин уходил и среди рабочих было принято говорить о своих делах, они уходили одни. Хью последовал за ними. Они пошли посидеть под деревом, а когда Хью подошел и остановился рядом, они замолчали или самые вульгарные и поверхностные из них начали хвастаться. Пока он работал с полдюжиной других рабочих на железной дороге, все говорили двое. Всякий раз, когда начальник уходил, старик, имевший репутацию острослова, рассказывал истории о своих отношениях с женщинами. Молодой человек с рыжими волосами последовал его примеру. Двое мужчин громко разговаривали и продолжали смотреть на Хью. Младший из двух острословов повернулся к другому рабочему, у которого было слабое и робкое лицо. "Ну а ты, - вскричал он, - а твоя старуха? То, что о ней? Кто отец вашего сына? Осмелишься ли ты сказать?
   По городам Хью гулял по вечерам и старался всегда сосредоточиться на определенных вещах. Он почувствовал, что человечество по какой-то неизвестной причине отдаляется от него, и его мысли вернулись к фигуре Сары Шепард. Он помнил, что она никогда не оставалась без дел. Она вымыла пол на кухне и приготовила еду; она стирала, гладила, месила тесто для хлеба, штопала одежду. Вечером, когда она заставляла мальчика читать ей школьные учебники или считать на грифельной доске, она занималась вязанием носков для него или для своего мужа. За исключением случаев, когда что-то случалось с ней так, что она ругалась и ее лицо краснело, она всегда была веселой. Когда мальчику нечего было делать на станции и начальник станции посылал его работать по дому, черпать воду из цистерны для семейного мытья или выпалывать сорняки в саду, он слышал, как женщина поет на ходу. о выполнении ее бесчисленных мелких задач. Хью решил, что ему также следует выполнять небольшие задачи, сосредоточивать свое внимание на определенных вещах. В городе, где он работал на участке, почти каждую ночь к нему приходил облачный сон, в котором мир превратился в кружащийся, тревожный центр катастрофы. Наступила зима, и он шел по ночным улицам в темноте и по глубокому снегу. Он почти замерз; но так как вся нижняя часть его тела обычно была холодной, он не слишком возражал против дополнительного дискомфорта, а запас сил в его большом теле был так велик, что потеря сна не повлияла на его способность работать весь день без усилий.
   Хью вышел на одну из жилых улиц города и пересчитал пикеты у заборов перед домами. Он вернулся в гостиницу и подсчитал количество пикетов у всех заборов города. Затем он взял в хозяйственном магазине линейку и тщательно измерил штакетники. Он попытался подсчитать количество кольев, которые можно было бы вырезать из деревьев определенного размера, и это дало ему еще одну возможность. Он подсчитал количество деревьев на каждой улице города. Он научился с первого взгляда и с относительной точностью определять, сколько пиломатериалов можно выпилить из дерева. Он строил воображаемые дома из пиломатериалов, спиленных с деревьев, растущих вдоль улиц. Он даже пытался придумать, как использовать маленькие ветки, срезанные с верхушек деревьев, и однажды в воскресенье пошел в лес за городом и срезал большую охапку веток, которые отнес в свою комнату, а затем с большим удовольствием принес терпение сплелось в виде корзины.
   OceanofPDF.com
   КНИГА ВТОРАЯ
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА III
  
   Б ИДВЭЛЛ , О ХИО , БЫЛ старый город, как и в древности города на Центральном Западе, задолго до того, как Хью Маквей в поисках места, где он мог бы проникнуть за стену, отделяющую его от человечества, отправился туда, чтобы жить и попытаться решить свою проблему . Сейчас это оживленный промышленный город с населением почти в сто тысяч человек; но время рассказать историю его внезапного и удивительного роста еще не пришло.
   С самого начала Бидвелл был процветающим местом. Город лежит в долине глубокой и быстрой реки, которая разливается прямо над городом, становится на время широкой и мелкой и быстро с пением течет по камням. К югу от города река не только расширяется, но и холмы отступают. На север тянется широкая плоская долина. Во времена, когда еще не появились фабрики, земля непосредственно вокруг города была разделена на небольшие фермы, предназначенные для выращивания фруктов и ягод, а за пределами мелких ферм располагались более крупные участки, которые были чрезвычайно продуктивными и давали огромные урожаи пшеницы, кукурузы и других растений. капуста.
   Когда Хью был мальчиком, который спал до конца своих дней на траве возле рыбацкой хижины своего отца на берегу реки Миссисипи, Бидвелл уже преодолел невзгоды пионерских дней. На фермах, расположенных в широкой долине на севере, древесина была срублена, а все пни вырваны с корнем из земли ушедшим поколением людей. Почву было легко обрабатывать, и она почти не утратила своего девственного плодородия. Через город проходили две железные дороги, Лейк-Шор и Мичиган-Сентрал (позже ставшие частью великой центральной системы Нью-Йорка), а также менее важная дорога для перевозки угля, называемая Уилинг и озеро Эри. В Бидуэлле тогда проживало две с половиной тысячи человек. По большей части они были потомками пионеров, прибывших в страну на лодках через Великие озера или на повозках по горам из штатов Нью-Йорк и Пенсильвания.
   Город стоял на покатом склоне, поднимающемся вверх от реки, а станция Лейк-Шор и Центральной железной дороги Мичигана находилась на берегу реки, у подножия Мейн-стрит. Станция Уилинг находилась в миле к северу. Добраться до него нужно было, перейдя через мост и по мощеной дороге, которая уже тогда стала напоминать улицу. Напротив Тернерс-Пайка было построено дюжину домов, а между ними были ягодные поля и редкий фруктовый сад с вишнями, персиками или яблонями. Тяжелая тропа спускалась к дальней придорожной станции, и вечером эта тропа, пробиравшаяся под ветвями фруктовых деревьев, простиравшихся над хуторскими заборами, была излюбленным местом прогулок влюбленных.
   Небольшие фермы, расположенные недалеко от города Бидвелл, выращивали ягоды, которые приносили самые высокие цены в двух городах, Кливленде и Питтсбурге, куда можно было добраться по двум железным дорогам, и все жители города, которые не были заняты ни в одной из отраслей торговли, - в сапожное дело, столярное дело, ковка лошадей, покраска домов и тому подобное - или те, кто не принадлежал к мелкоторговому и профессиональному сословию, работали летом на земле. Летними утрами мужчины, женщины и дети выходили в поля. Ранней весной, когда шла посадка, и весь конец мая, июнь и начало июля, когда начали созревать ягоды и фрукты, все были заняты работой, и улицы города были пустынны. Все пошли в поля. На рассвете с Мейн-стрит выехали огромные фургоны с сеном, нагруженные детьми, смеющимися девочками и степенными женщинами. Рядом с ними шли высокие мальчики, которые забрасывали девочек зелеными яблоками и вишнями с деревьев вдоль дороги, и мужчины, которые шли сзади, курили утренние трубки и говорили о текущих ценах на продукцию с их полей. После их ухода в городе воцарилась субботняя тишина. Купцы и приказчики слонялись в тени навесов перед дверями магазинов, и только их жены и жены двух-трех богатых людей в городе приходили купить и помешать их разговорам о скачках, политике и религии.
   Вечером, когда фургоны вернулись домой, Бидвелл проснулся. Уставшие сборщики ягод шли домой с полей в пыли дорог, размахивая ведрами с обедом. Скрипели под каблуками вагоны, заваленные ящиками с готовыми к отправке ягодами. В магазинах после ужина собирались толпы. Старики раскуривали трубки и сидели, сплетничая, вдоль тротуара на краю тротуара Мейн-стрит; женщины с корзинами на руках занимались торговлей, чтобы прокормиться на следующий день; молодые люди надевали жесткие белые воротнички и воскресную одежду, а девушки, которые весь день ползали по полям между рядами ягод или пробирались сквозь спутанные массы кустов малины, надевали белые платья и шли вниз перед мужчинами. Дружба, зародившаяся между мальчиками и девочками в полях, переросла в любовь. Пары гуляли по улицам дома под деревьями и разговаривали приглушенными голосами. Они замолчали и смутились. Самые смелые целовались. Окончание сезона сбора ягод каждый год приносило в город Бидвелл новую вспышку браков.
   Во всех городах Среднего Запада Америки это было время ожидания. Когда страна была очищена, а индейцы изгнаны в обширное отдаленное место, которое смутно называлось Западом, гражданская война велась и была выиграна, и не было никаких серьезных национальных проблем, которые тесно затрагивали их жизнь, умы людей были обращены на себя. О душе и ее судьбе открыто говорили на улицах. Роберт Ингерсолл приехал в Бидвелл, чтобы выступить в Терри-холле, и после его отъезда вопрос о божественности Христа в течение нескольких месяцев занимал умы горожан. Служители читали проповеди на эту тему, и вечером об этом говорили в магазинах. Каждому было что сказать. Даже Чарли Мук, который рыл канавы и заикался так, что его не могли понять полдюжины людей в городе, высказал свое мнение.
   Во всей великой долине Миссисипи каждый город приобрел свой собственный характер, и люди, жившие в городах, относились друг к другу как члены большой семьи. Выявлялись индивидуальные особенности каждого члена великой семьи. Над каждым городом простиралась своего рода невидимая крыша, под которой жили все. Под крышей мальчики и девочки рождались, росли, ссорились, дрались и заводили дружбу со своими собратьями, приобщались к тайнам любви, женились и становились отцами и матерями детей, старились, болели и умирали.
   В невидимом кругу и под великой крышей каждый знал своего ближнего и был ему известен. Незнакомцы не приходили и не уходили быстро и таинственно, не было постоянного и сбивающего с толку шума машин и новых проектов. В тот момент казалось, что человечеству понадобится время, чтобы попытаться понять себя.
   В Бидуэлле жил человек по имени Питер Уайт, который был портным и много работал по своему ремеслу, но один или два раза в год напивался и избивал свою жену. Его каждый раз арестовывали и должны были заплатить штраф, но было общее понимание порыва, приведшего к избиению. Большинство женщин, знавших жену, сочувствовали Петру. "Она очень шумная, и ее челюсть никогда не остается неподвижной", - сказала мужу жена бакалейщика Генри Титерса. "Если он напивается, то только для того, чтобы забыть, что он женат на ней. Затем он идет домой, чтобы проспаться, и она начинает на него грызть. Он выдерживает это, пока может. Чтобы заткнуть рот этой женщине, нужен кулак. Если он ударит ее, это единственное, что он сможет сделать.
   Полоумная Элли Малберри была одним из ярких представителей жизни в городе. Он жил со своей матерью в ветхом доме на окраине города на Медина-роуд. Помимо того, что он был слабоумным, у него было что-то неладное с ногами. Они дрожали и слабели, и он мог сдвинуть их с места с большим трудом. Летними днями, когда улицы были пустынны, он ковылял по Мейн-стрит с опущенной нижней челюстью. Элли носил с собой большую дубинку, отчасти для поддержки своих слабых ног, отчасти для отпугивания собак и озорных мальчишек. Ему нравилось сидеть в тени, прислонившись спиной к зданию, и строгать, а также ему нравилось находиться рядом с людьми и ценить свой талант строгателя. Он делал веера из кусков сосны, длинные цепочки из деревянных бус, а однажды добился исключительного механического триумфа, который принес ему широкую известность. Он сделал корабль, который плавал в пивной бутылке, наполовину наполненной водой и положенной на бок. На корабле были паруса и три крошечных деревянных матроса, которые стояли по стойке смирно, подняв руки к фуражкам в знак приветствия. После того, как его изготовили и поместили в бутылку, он оказался слишком большим, чтобы его можно было вынуть через горлышко. Как Элли это получила, никто так и не узнал. Клерки и торговцы, собравшиеся вокруг, чтобы наблюдать за его работой, обсуждали этот вопрос несколько дней. Для них это стало бесконечным чудом. Вечером они рассказали об этом сборщикам ягод, пришедшим в магазины, и в глазах жителей Бидуэлла Элли Малберри стала героем. Бутылка, наполовину наполненная водой и надежно закупоренная, стояла на подушке в витрине ювелирного магазина "Хантерс". Пока он плавал в океане, толпы людей собирались посмотреть на него. Над бутылкой на видном месте висела табличка со словами: "Вырезано Элли Малберри из Бидвелла". Под этими словами был напечатан запрос. "Как он попал в бутылку?" был задан вопрос. Бутылка месяцами стояла на витрине, и торговцы водили приезжавших к ним путников посмотреть на нее. Затем они проводили своих гостей туда, где Элли, прислонившись спиной к стене здания, а его дубинка рядом с ним, работал над каким-то новым творением резного искусства. Путешественники были впечатлены и рассказали эту историю за границей. Слава Элли распространилась на другие города. "У него хорошие мозги", - сказал житель Бидвелла, покачав головой. "Похоже, он мало что знает, но посмотрите, что он делает! Должно быть, он носит в голове самые разные идеи.
   Джейн Орандж, вдова юриста и, за единственным исключением Томаса Баттерворта, фермер, владевший более чем тысячей акров земли и живший со своей дочерью на ферме в миле к югу от города, был самым богатым человеком в городе. каждый в Бидвелле, но его не любили. Ее называли скупой и говорили, что они с мужем обманывали всех, с кем имели дело, чтобы начать жизнь. Город жаждал привилегии сделать то, что они называли "сбить их с толку". Муж Джейн когда-то был городским прокурором Бидуэлла, а позже отвечал за урегулирование поместья, принадлежавшего Эду Лукасу, фермеру, который умер, оставив двести акров земли и двух дочерей. Все говорили, что дочери фермера "вышли на маленьком конце рога", и Джон Орандж начал богатеть. Говорили, что он стоит пятьдесят тысяч долларов. В конце своей жизни адвокат каждую неделю ездил по делам в город Кливленд, а когда был дома, даже в самую жаркую погоду, ходил в длинном черном пальто. Когда она ходила в магазины за товарами для дома, за Джейн Орандж внимательно следили торговцы. Ее подозревали в том, что она унесла мелкие предметы, которые можно было положить в карманы платья. Однажды днем в продуктовом магазине Тоддмора, когда ей казалось, что никто не смотрит, она достала из корзины полдюжины яиц и, быстро оглядевшись, чтобы убедиться, что ее не заметили, положила их в карман платья. Гарри Тоддмор, сын бакалейщика, который стал свидетелем кражи, ничего не сказал и вышел незамеченным через заднюю дверь. Он нанял трех или четырех продавцов из других магазинов, и они ждали Джейн Орандж на углу. Когда она подошла, они поспешили уйти, и Гарри Тоддмор упал на нее. Выкинув руку, он нанес быстрый и резкий удар по карману с яйцами. Джейн Орандж повернулась и поспешила домой, но когда она уже наполовину бежала по Мейн-стрит, из магазинов вышли клерки и торговцы, и из собравшейся толпы голос привлек внимание к тому факту, что содержимое украденных яиц вытекло внутрь. из ее платья и чулок потекла струя по тротуару. За ней по пятам бежала стая городских собак, возбужденная криками толпы, лающая и обнюхивая желтую струйку, капающую с ее туфель.
   В Бидвелл приехал жить старик с длинной белой бородой. Он был обычным губернатором южного штата в дни восстановления после Гражданской войны и зарабатывал деньги. Он купил дом на Тернерс-Пайк недалеко от реки и проводил дни, возясь в небольшом саду. Вечером он перешел мост на Мейн-стрит и пошел побродить в аптеку Берди Спинка. Он говорил с большой откровенностью и искренностью о своей жизни на Юге в то ужасное время, когда страна пыталась выйти из черного мрака поражения, и представил людям Бидвелла новую точку зрения на своих старых врагов, "Ребов". ".
   Старик - имя, под которым он представился в Бидуэлле, было судьей Горацием Хэнби - верил в мужественность и честность людей, которыми он какое-то время правил и которые вели долгую мрачную войну с Севером. с жителями Новой Англии и сыновьями жителей Новой Англии с Запада и Северо-Запада. - С ними все в порядке, - сказал он с усмешкой. "Я обманул их и заработал немного денег, но они мне понравились. Однажды толпа из них пришла ко мне домой и угрожала убить меня, и я сказал им, что не очень-то их виню, поэтому они оставили меня в покое". Судья, бывший политик из города Нью-Йорка, который был замешан в каком-то деле, из-за которого ему было неудобно возвращаться в этот город, стал пророческим и философским после того, как переехал жить в Бидвелл. Несмотря на сомнения, которые все испытывали относительно его прошлого, он был в некотором роде ученым и читателем книг и заслужил уважение своей очевидной мудростью. "Ну, здесь будет новая война", - сказал он. "Это не будет похоже на Гражданскую войну, где будут просто стрелять и убивать тела людей. Сначала это будет война между людьми за то, к какому классу должен принадлежать человек; тогда это будет долгая, тихая война между классами, между теми, кто имеет, и теми, кто не может получить. Это будет худшая война из всех".
   Разговор о судье Хэнби, который почти каждый вечер продолжался и подробно разъяснялся перед молчаливой и внимательной группой людей в аптеке, начал оказывать влияние на умы молодых людей Бидвелла. По его предложению несколько городских парней - Клифф Бэкон, Альберт Смолл, Эд Праул и двое или трое других - начали откладывать деньги, чтобы поехать в колледж на восток. Также по его предложению Том Баттерворт богатый фермер отправил свою дочь в школу. Старик сделал много пророчеств относительно того, что произойдет в Америке. "Я говорю вам, страна не останется такой, какая она есть", - искренне сказал он. "В восточных городах перемены уже наступили. Заводы строятся, и все будут работать на них. Только такой старик, как я, может увидеть, как это меняет их жизнь. Некоторые мужчины стоят у одной скамейки и занимаются одним делом не часами, а днями и годами. Там висят таблички, гласящие, что им нельзя разговаривать. Некоторые из них зарабатывают больше денег, чем до появления фабрик, но я говорю вам, что это похоже на пребывание в тюрьме. Что бы вы сказали, если бы я сказал вам, что вся Америка, все вы, ребята, которые так много говорят о свободе, будут посажены в тюрьму, а?
   "И есть еще кое-что. В Нью-Йорке уже есть десяток мужчин, состояние которых составляет миллион долларов. Да, сэр, я вам говорю, это правда, миллион долларов. Что ты об этом думаешь, а?
   Судья Хэнби разволновался и, вдохновленный поглощенным вниманием аудитории, рассказал о размахе событий. В Англии, объяснил он, города постоянно разрастаются, и уже почти каждый из них либо работает на фабрике, либо владеет ее акциями. "В Новой Англии ситуация становится такой же быстро", - объяснил он. "Здесь произойдет то же самое. Сельское хозяйство будет осуществляться с помощью инструментов. Почти все, что сейчас делается вручную, будет делаться машинами. Кто-то станет богатым, кто-то бедным. Дело в том, чтобы получить образование, да-с, в том-то и дело, чтобы подготовиться к тому, что будет. Это единственный способ. Молодое поколение должно быть умнее и проницательнее".
   Слова старика, побывавшего во многих местах и повидавшего людей и города, повторились на улицах Бидвелла. Кузнец и колесный мастер повторили его слова, когда остановились перед почтовым отделением, чтобы обменяться новостями о своих делах. Бен Пилер, плотник, который копил деньги на покупку дома и небольшой фермы, на которую он мог бы уйти на пенсию, когда стал слишком стар, чтобы лазить по каркасам зданий, вместо этого использовал деньги, чтобы отправить своего сына в Кливленд на работу. новый техникум. Стив Хантер, сын Авраама Хантера, ювелира из Бидуэлла, заявил, что собирается идти в ногу со временем и, придя на фабрику, пойдет в офис, а не в магазин. Он поехал в Буффало, штат Нью-Йорк, чтобы поступить в бизнес-колледж.
   Воздух в Бидуэлле начал кружиться от разговоров о новых временах. Злые слова, сказанные о приходе новой жизни, вскоре были забыты. Молодость и оптимистический дух страны побудили ее схватить за руку гиганта индустриализма и повести его, смеющегося, в землю. Крик "живи в мире", который пронесся по всей Америке в тот период и до сих пор звучит на страницах американских газет и журналов, раздался на улицах Бидвелла.
   Однажды в шорной мастерской, принадлежавшей Джозефу Уэйнсворту, дело обрело новую ноту. Изготовитель шорных изделий был ремесленником старой закалки и был весьма независимым. Он освоил свое ремесло после пяти лет службы подмастерьем, а еще пять лет провел в переездах с места на место в качестве подмастерья и чувствовал, что знает свое дело. Кроме того, он владел своим магазином и домом, и у него было двенадцать сотен долларов в банке. Однажды в полдень, когда он был один в магазине, вошел Том Баттерворт и сказал, что заказал четыре комплекта сельскохозяйственной упряжи на фабрике в Филадельфии. "Я пришел спросить, отремонтируете ли вы их, если они выйдут из строя", - сказал он.
   Джо Уэйнсворт начал возиться с инструментами на своем верстаке. Затем он повернулся, чтобы посмотреть фермеру в глаза и сделать то, что он позже назвал своим друзьям "установлением закона". "Когда дешевые вещи начинают разваливаться, отнесите их в другое место, чтобы починить", - резко сказал он. Он пришел в ярость. "Отвезите эти чертовы вещи в Филадельфию, где вы их купили", - крикнул он в спину фермеру, который повернулся, чтобы выйти из магазина.
   Джо Уэйнсворт был расстроен и весь день думал об этом инциденте. Когда приходили фермеры-покупатели и стояли, чтобы поговорить о своих делах, ему нечего было сказать. Он был разговорчивым человеком, и его ученик Уилл Селлинджер, сын маляра из Бидвелла, был озадачен его молчанием.
   Когда мальчик и мужчина оставались в магазине одни, Джо Уэйнсворт имел обыкновение рассказывать о своих днях, когда он был подмастерьем, когда он переходил с места на место, работая по своему делу. Если пришивался след или изготавливалась уздечка, он рассказывал, как это делалось в магазине, где он работал, в городе Бостон и в другом магазине в Провиденсе, Род-Айленд. Взяв лист бумаги, он сделал рисунки, иллюстрирующие разрезы кожи, сделанные в других местах, и способы сшивания. Он утверждал, что разработал свой собственный метод действий и что его метод лучше всего, что он видел во всех своих путешествиях. Мужчинам, приходящим в магазин зимними вечерами, он улыбался и рассказывал об их делах, о ценах на капусту в Кливленде или о влиянии похолодания на озимую пшеницу, но наедине с мальчиком он говорили только о изготовлении упряжи. "Я ничего об этом не говорю. Что хорошего в хвастовстве? Тем не менее, я мог бы чему-то научиться у всех мастеров сбруи, которых я когда-либо видел, и я видел лучших из них", - решительно заявил он.
   Днем, после того как он услышал о четырех рабочих упряжях фабричного производства, внесенных в то, что он всегда считал ремеслом, принадлежавшим ему на правах первоклассного рабочего, Джо молчал часа два или три. Он подумал о словах старого судьи Хэнби и о постоянных разговорах о наступлении новых времен. Внезапно повернувшись к своему ученику, который был озадачен его долгим молчанием и ничего не знал о происшествии, встревожившем его хозяина, он разразился словами. Он был вызывающим и выразил свое неповиновение. - Ну, тогда пусть едут в Филадельфию, пусть едут куда угодно, куда им заблагорассудится, - прорычал он, а затем, как будто его собственные слова восстановили в нем самоуважение, расправил плечи и посмотрел на него. озадаченный и встревоженный мальчик. "Я знаю свое дело и не обязан ни перед кем кланяться", - заявил он. Он выразил веру старого торговца в свое ремесло и в права, которые оно давало мастеру. "Изучите свое ремесло. Не слушайте разговоров, - серьезно сказал он. "Человек, знающий свое дело, - мужчина. Он может посоветовать каждому идти к дьяволу".
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА IV
  
   Х УГ М Ц ВЕЙ _ БЫЛ ему было двадцать три года, когда он переехал жить в Бидвелл. Должность телеграфиста на станции Уилинг в миле к северу от города оказалась вакантной, и благодаря случайной встрече с бывшим жителем соседнего города он получил это место.
   Житель Миссури зимой работал на лесопилке недалеко от города на севере Индианы. Вечерами он бродил по проселочным дорогам и улицам города, но ни с кем не разговаривал. Как и в других местах, он имел репутацию чудака. Одежда его была изношена, и, хотя в карманах у него были деньги, новой он не купил. Вечером, когда он шел по городским улицам и видел нарядно одетых приказчиков, стоящих перед магазинами, он смотрел на свое обшарпанное лицо и стыдился войти. В его детстве Сара Шепард всегда покупала ему одежду, и он решил поехать в то место в Мичигане, куда она и ее муж уединились, и нанести ей визит. Он хотел, чтобы Сара Шепард купила ему новую одежду, но также хотел с ней поговорить.
   За три года переездов с места на место и работы с другими мужчинами в качестве чернорабочего у Хью не возникло никакого большого импульса, который, как он чувствовал, мог бы указать путь, по которому должна идти его жизнь; но изучение математических задач, предпринятое для облегчения его одиночества и излечения от склонности к мечтам, начало сказываться на его характере. Он думал, что если снова увидит Сару Шепард, то сможет поговорить с ней и через нее начать общаться с другими. На лесопилке, где он работал, на случайные замечания товарищей по работе он отвечал медленным, неуверенным голосом, растягивая слова, тело его все еще было неуклюжим, а походка шаркающей, но он делал свою работу быстрее и аккуратнее. В присутствии приемной матери и в новой одежде он полагал, что теперь сможет говорить с ней так, как это было невозможно во времена его юности. Она увидит перемену в его характере и будет воодушевлена им. Они перешли бы на новую основу, и он почувствовал бы уважение к себе на другой.
   Хью пошел на вокзал, чтобы узнать, сколько стоит билет до города Мичиган, и там случилось приключение, которое расстроило его планы. Когда он стоял у окна кассы, продавец билетов, он же телеграфист, пытался завязать с ним разговор. Когда он предоставил запрошенную информацию, он последовал за Хью из здания в темноту провинциальной железнодорожной станции ночью, и двое мужчин остановились и встали вместе возле пустого грузовика с багажом. Билетный кассир рассказал об одиночестве жизни в городе и сказал, что хотел бы вернуться к себе домой и снова побыть со своими людьми. "Возможно, в моем городе не лучше, но я знаю там всех", - сказал он. Ему было любопытно, что касается Хью, как и всем жителям города в Индиане, и он надеялся разговорить его, чтобы выяснить, почему он гуляет один по ночам, почему иногда весь вечер работает над книгами и цифрами в своей комнате в загородный отель и почему ему так мало что можно было сказать своим товарищам. Надеясь понять молчание Хью, он оскорблял город, в котором они оба жили. "Ну, - начал он, - думаю, я понимаю, что ты чувствуешь. Ты хочешь выбраться из этого места". Он объяснил свое затруднительное положение в жизни. "Я женился", - сказал он. "У меня уже трое детей. Здесь человек может заработать на железной дороге больше денег, чем в моем штате, а жизнь обходится довольно дешево. Буквально сегодня мне поступило предложение о работе в хорошем городе неподалеку от моего дома в Огайо, но я не могу его принять. За эту работу платят всего сорок в месяц. Городок хороший, один из лучших в северной части штата, но работа, видите ли, никуда не годится. Господи, как бы мне хотелось пойти. Я хотел бы снова жить среди таких же людей, как и те, кто живет в этой части страны".
   Железнодорожник и Хью шли по улице, ведущей от вокзала к главной улице города. Желая удовлетворить успехи своего товарища, но не зная, как это сделать, Хью применил метод, который, как он слышал, использовали его коллеги по работе друг с другом. - Что ж, - медленно сказал он, - пойдем, выпьем.
   Двое мужчин вошли в салон и остановились у бара. Хью приложил огромные усилия, чтобы преодолеть смущение. Пока они с железнодорожником пили пенящееся пиво, он объяснил, что когда-то тоже был железнодорожником и знал телеграфию, но уже несколько лет занимался другой работой. Его спутник посмотрел на его поношенную одежду и кивнул головой. Он сделал движение головой, показывая, что хочет, чтобы Хью вышел с ним наружу, в темноту. - Ну, ну, - воскликнул он, когда они снова выбрались на улицу и пошли по улице к вокзалу. "Теперь я понимаю. Они все интересовались тобой, и я слышал много разговоров. Я ничего не скажу, но я собираюсь кое-что для тебя сделать".
   Хью отправился на вокзал со своим новым другом и сел в освещенном кабинете. Железнодорожник достал лист бумаги и начал писать письмо. "Я дам тебе эту работу", - сказал он. "Я пишу письмо сейчас и получу его полуночным поездом. Ты должен встать на ноги. Я сам был пьяницей, но я все это вырезал. Стакан пива время от времени - это мой предел".
   Он начал рассказывать о городке в Огайо, где предложил Хью получить работу, которая помогла бы ему войти в мир и избавить его от привычки к выпивке, и описал его как земной рай, в котором живут умные, ясно мыслящие люди. и красивые женщины. Хью остро вспомнил разговор, который он слышал из уст Сары Шепард, когда в юности она проводила долгие вечера, рассказывая ему о чудесах своих городов и жителей в Мичигане и Новой Англии, и противопоставляла прожитую там жизнь той, которую прожила. людьми его собственного места.
   Хью решил не пытаться объяснить ошибку, допущенную новым знакомым, а принять предложение помочь в получении места телеграфистом.
   Двое мужчин вышли из вокзала и снова остановились в темноте. Железнодорожник чувствовал себя человеком, которому выпала честь вырвать человеческую душу из тьмы отчаяния. Он был полон слов, лившихся из его уст, и предполагал, что знает Хью и его характер совершенно необоснованно в данных обстоятельствах. - Ну, - воскликнул он сердечно, - видишь, я тебя провожал. Я сказал им, что ты хороший человек и хороший оператор, но ты согласишься занять это место с небольшой зарплатой, потому что ты заболел и сейчас не можешь много работать". Взволнованный мужчина последовал за Хью по улице. Было уже поздно, и свет в магазине погас. Из одного из двух городских салонов, стоявших на их пути, послышался грохот голосов. К Хью вернулась давняя детская мечта найти место и людей, среди которых он мог бы, сидя на месте и вдыхая воздух, которым дышат другие, вступить в теплую близость с жизнью. Он остановился перед салоном, чтобы послушать голоса внутри, но железнодорожник дернул его за рукав пальто и запротестовал. "Теперь, сейчас, ты собираешься вырезать это, а?" - с тревогой спросил он, а затем поспешно объяснил свое беспокойство. - Конечно, я знаю, что с тобой. Разве я не говорил тебе, что сам там был? Вы работали вокруг. Я знаю, почему это так. Тебе не обязательно мне говорить. Если бы с ним что-нибудь не случилось, ни один человек, знающий телеграфию, не стал бы работать на лесопилке.
   - Ну, нечего об этом говорить, - задумчиво добавил он. "Я дал вам проводы. Ты собираешься прекратить это, а?
   Хью пытался протестовать и объяснять, что у него нет пристрастия к выпивке, но житель Огайо не слушал. "Все в порядке", - сказал он снова, а затем они пришли в гостиницу, где жил Хью, и он повернулся, чтобы вернуться на станцию и дождаться полуночного поезда, который увезет письмо и который, как он чувствовал, увезет еще и его требование, чтобы человек, сошедший с современного пути работы и прогресса, получил новый шанс. Он чувствовал себя великодушным и удивительно милостивым. - Все в порядке, мой мальчик, - сердечно сказал он. "Бесполезно со мной разговаривать. Сегодня вечером, когда вы пришли на вокзал, чтобы спросить стоимость проезда до этой дыры в Мичигане, я увидел, что вы смутились. - Что случилось с этим парнем? Я сказал себе. Я задумался. Потом я приехал с тобой в город, и ты сразу же купил мне выпить. Я бы ничего об этом не подумал, если бы сам не был там. Вы встанете на ноги. Бидвелл, штат Огайо, полон хороших людей. Вы вступите с ними, и они помогут вам и останутся с вами. Вам понравятся эти люди. У них есть прикол. Место, где ты будешь работать, находится далеко за городом. Это примерно в миле от небольшого местечка, похожего на загородный, под названием Пиклвилль. Раньше там был салон и фабрика по расфасовке огуречных огурцов, но сейчас их обоих уже нет. У вас не возникнет соблазна поскользнуться в этом месте. У вас будет шанс встать на ноги. Я рад, что подумал послать тебя туда.
  
  
  
   Реки Уилинг и озеро Эри протекали вдоль небольшой лесистой котловины, пересекавшей широкое пространство открытых сельскохозяйственных угодий к северу от города Бидвелл. Он доставлял уголь из холмистой местности Западной Вирджинии и юго-восточного Огайо в порты на озере Эри и не уделял особого внимания перевозке пассажиров. Утром поезд, состоящий из экспресса, багажного вагона и двух пассажирских вагонов, отправился на север и запад в сторону озера, а вечером тот же поезд вернулся, направляясь на юго-восток в Холмы. странным образом, оторванным от городской жизни. Невидимая крыша, под которой жила жизнь города и окружающей страны, не закрывала его. Как рассказал Хью железнодорожник из Индианы, сама станция находилась в месте, известном среди местных жителей как Пиклвилл. За станцией находилось небольшое здание для хранения грузов и неподалеку четыре или пять домов, выходящих окнами на Тернерс-Пайк. Фабрика по производству солений, теперь уже заброшенная, с выпавшими окнами, стояла через железнодорожные пути от станции и рядом с небольшим ручьем, который бежал под мостом и пересекал местность через рощу деревьев к реке. В жаркие летние дни от старой фабрики доносился кислый, резкий запах, а по ночам его присутствие придавало призрачный привкус крохотному уголку мира, в котором жило, наверное, дюжина человек.
   Весь день и ночь над Пиклвиллем царила напряженная и устойчивая тишина, а в Бидвелле, в миле отсюда, началась новая жизнь. По вечерам и в дождливые дни, когда люди не могли работать в поле, старый судья Хэнби шел по Тернерс-Пайк, через тележный мост в Бидвелл и садился в кресло в задней части аптеки Берди Спинка. Он говорил. Мужчины приходили послушать его и уходили. По городу пронеслись новые разговоры. Новая сила, которая рождалась в американской жизни и в жизни повсюду во всем мире, питалась старой умирающей индивидуалистической жизнью. Новая сила всколыхнула и воодушевила народ. Это удовлетворяло универсальную потребность. Его целью было объединить людей, стереть национальные границы, ходить по морям и летать по воздуху, изменить весь облик мира, в котором жили люди. Гигант, который должен был стать королем вместо старых королей, уже призывал своих слуг и свои армии служить ему. Он использовал методы старых королей и обещал своим последователям добычу и прибыль. Повсюду он беспрепятственно ходил, обследуя землю, поднимая новый класс людей на руководящие должности. Железные дороги уже были проложены через равнины; открывались огромные угольные месторождения, из которых нужно было добывать пищу, чтобы согреть кровь в теле гиганта; открывались месторождения железа; рев и стук дыхания ужасной новинки, полуотвратительной, полупрекрасной в своих возможностях, которая так долго должна была заглушать голоса и сбивать с толку мысли людей, слышались не только в городах, но даже на одиноких фермах дома, где его добровольные слуги, газеты и журналы, начали распространяться во все возрастающем количестве. В городе Гибсонвилл, недалеко от Бидвелла, штат Огайо, и в Лиме и Финли, штат Огайо, были обнаружены месторождения нефти и газа. В Кливленде, штат Огайо, точный и решительный человек по имени Рокфеллер покупал и продавал нефть. С самого начала он хорошо служил новому делу и вскоре нашел других, которые могли бы служить вместе с ним. Морганы, Фрики, Гулды, Карнеги, Вандербильты, слуги нового короля, принцы новой веры, все купцы, новый тип правителей людей, бросили вызов старому в мире классовому закону, который ставит купца ниже ремесленника. и еще больше запутывали людей, принимая вид творцов. Они были прославленными торговцами и торговали гигантскими вещами, в жизни людей, в шахтах, лесах, нефтяных и газовых месторождениях, фабриках и железных дорогах.
   И по всей стране, в поселках, фермерских домах и растущих городах новой страны, люди зашевелились и пробудились. Мысль и поэзия умерли или перешли в наследство к слабым раболепствующим людям, которые также стали слугами нового порядка. Серьезные молодые люди в Бидуэлле и других американских городах, чьи отцы лунными ночами гуляли вместе по Тернерс-Пайку, чтобы поговорить о Боге, уходили в технические школы. Их отцы гуляли и разговаривали, и в них росли мысли. Этот импульс достиг отцов их отца на залитых лунным светом дорогах Англии, Германии, Ирландии, Франции и Италии, а за ними - на залитых лунным светом холмах Иудеи, где пастухи разговаривали, а серьезные молодые люди, Иоанн, Матфей и Иисус, ловили вел разговор и превращал его в поэзию; но серьезные сыновья этих людей на новой земле были отвлечены от мыслей и мечтаний. Со всех сторон кричал им голос нового века, который должен был совершить определенные дела. Они с радостью подхватили крик и побежали с ним. Возникли миллионы голосов. Шум стал ужасным и смутил умы всех людей. Прокладывая путь для нового, более широкого братства, в которое когда-нибудь войдут люди, расширяя невидимые крыши городов и поселков, чтобы покрыть весь мир, люди прорубали себе путь сквозь тела людей.
   И пока голоса становились все громче и возбужденнее, а новый великан ходил, предварительно осматривая землю, Хью проводил дни на тихой, сонной железнодорожной станции в Пиклвилле и пытался приспособить свой разум к осознанию того факта, что он не должен был быть принят как соотечественник гражданами нового места, куда он приехал. Днем он сидел в крохотной телеграфной конторе или, подтянув экспресс к открытому окну возле своего телеграфного прибора, лежал на спине с листом бумаги, подперев костлявые колени, и считал. Фермеры, проезжавшие мимо по Тернерс-Пайк, видели его там и говорили о нем в магазинах города. "Он странный молчаливый человек", - говорили они. - Как ты думаешь, что он задумал?
   Хью гулял по улицам Бидуэлла по ночам, как он гулял по улицам городов Индианы и Иллинойса. Он подошел к группам мужчин, слоняющихся на углу улицы, а затем поспешно прошел мимо них. На тихих улицах, проходя под деревьями, он видел женщин, сидящих в домах при свете фонарей, и жаждал иметь дом и собственную женщину. Однажды днем на вокзал пришла школьная учительница, чтобы узнать, сколько стоит билет до города в Западной Вирджинии. Поскольку агента станции не было рядом, Хью дал ей информацию, которую она искала, и она задержалась на несколько минут, чтобы поговорить с ним. На вопросы, которые она задавала, он отвечал односложно, и вскоре она ушла, но он был в восторге и смотрел на происшедшее как на приключение. Ночью ему приснилась школьная учительница, а когда он проснулся, он представил, что она была с ним в его спальне. Он протянул руку и коснулся подушки. Она была мягкой и гладкой, какой, по его мнению, могла бы быть женская щека. Он не знал имени школьной учительницы, но придумал для нее имя. - Молчи, Элизабет. Не позволяй мне тревожить твой сон, - пробормотал он в темноту. Однажды вечером он пошел к дому, где жила школьная учительница, и стоял в тени дерева, пока не увидел, как она вышла и пошла в сторону Мейн-стрит. Затем он пошел окольным путем и прошел мимо нее по тротуару перед освещенными магазинами. Он не взглянул на нее, но, проходя мимо, ее платье коснулось его руки, и он был так взволнован потом, что не мог заснуть и провел полночи, гуляя и думая о том чудесном событии, которое с ним произошло.
   Агент по билетам, экспрессу и грузовым перевозкам на Уилинг и озеро Эри в Бидвелле, человек по имени Джордж Пайк, жил в одном из домов недалеко от станции и, помимо выполнения своих обязанностей в железнодорожной компании, владел и работал на небольшой ферме. . Это был стройный, настороженный, молчаливый мужчина с длинными свисающими усами. И он, и его жена работали так, как Хью никогда раньше не видел, чтобы работали мужчина и женщина. Их организация разделения труда основывалась не на поле, а на удобстве. Иногда миссис Пайк приходила на станцию, чтобы продать билеты, загрузить экспресс-коробки и чемоданы в пассажирские поезда и доставить тяжелые ящики с грузом извозчикам и фермерам, в то время как ее муж работал в поле за своим домом или готовил ужин, и иногда дело обстояло наоборот, и Хью не видел миссис Пайк по нескольку дней.
   В течение дня агенту станции и его жене было мало чем заняться на станции, и они исчезли. Джордж Пайк проложил провода и шкивы, соединяющие станцию, а на крыше его дома висел большой колокол, и когда кто-то приходил на станцию, чтобы получить или доставить груз, Хью тянул за провод, и колокол начинал звонить. Через несколько минут Джордж Пайк или его жена прибежали из дома или с поля, закончили дела и снова быстро ушли.
   День за днем Хью сидел в кресле возле стола на станции или выходил на улицу и ходил взад и вперед по платформе станции. Мимо проезжали паровозы, тянущие длинные караваны вагонов с углем. Тормозные мастера помахали ему руками, и поезд скрылся в роще деревьев, росших у ручья, вдоль которого пролегали пути. В Тернерс-Пайке появился скрипучий фермерский фургон, а затем исчез на обсаженной деревьями дороге, ведущей в Бидвелл. Фермер повернулся на сиденье вагона и посмотрел на Хью, но, в отличие от железнодорожников, не махнул рукой. Отважные мальчики выходили по дороге из города и, крича и смеясь, перебирались по стропилам заброшенной фабрики по производству солений через рельсы или отправлялись ловить рыбу в ручье в тени заводских стен. Их пронзительные голоса добавляли одиночества этому месту. Хью стало почти невыносимо. В отчаянии он отвернулся от довольно бессмысленных подсчетов и решения проблем, касающихся количества заборов, которые можно вырезать из дерева, или количества стальных рельсов или шпал, израсходованных на строительство мили железной дороги, бесчисленных мелких проблем. чем он был занят, и обратился к более определенным и практическим проблемам. Он вспомнил осень, когда собирал кукурузу на ферме в Иллинойсе, и, зайдя на станцию, размахивал длинными руками, подражая движениям человека, скашивающего кукурузу. Он задавался вопросом, нельзя ли создать машину, которая выполняла бы эту работу, и попытался нарисовать части такой машины. Чувствуя свою неспособность справиться со столь сложной задачей, он послал за книгами и начал изучать механику. Он поступил в заочную школу, основанную человеком в Пенсильвании, и несколько дней работал над задачами, которые тот посылал его решать. Он задавал вопросы и начал понемногу понимать тайну применения силы. Как и другие молодые люди Бидуэлла, он начал соприкасаться с духом времени, но, в отличие от них, не мечтал о внезапно обретенном богатстве. Пока они принимали новые и бесполезные мечты, он работал над тем, чтобы уничтожить в себе склонность к мечтам.
   Хью приехал в Бидвелл ранней весной, и в мае, июне и июле тихая станция в Пиклвилле просыпалась каждый вечер на час или два. Определенный процент внезапного и почти ошеломляющего роста экспресс-доставки, который произошел с созреванием урожая фруктов и ягод, пришелся на Уилинг, и каждый вечер дюжина экспресс-грузовиков, доверху заваленных ящиками с ягодами, ждала поезд, направлявшийся на юг. Когда поезд прибыл на станцию, собралась небольшая толпа. Джордж Пайк и его толстая жена лихорадочно работали, бросая коробки в дверь экспресс-вагона. Стоящие вокруг бездельники заинтересовались и протянули руку помощи. Машинист вылез из локомотива, вытянул ноги и, переходя узкую дорогу, напился из колонки во дворе Джорджа Пайка.
   Хью подошел к двери своего телеграфа и, стоя в тени, наблюдал за оживленной сценой. Ему хотелось принять в нем участие, посмеяться и поговорить со стоявшими рядом мужчинами, подойти к машинисту и задать вопросы о локомотиве и его конструкции, помочь Джорджу Пайку и его жене и, может быть, прервать их молчание и свое собственное. достаточно познакомиться с ними. Он думал обо всем этом, но оставался в тени двери, ведущей в телеграф, до тех пор, пока по сигналу машиниста поезда машинист не сел в свой паровоз, и поезд не начал удаляться в вечернюю темноту. Когда Хью вышел из своего кабинета, платформа станции снова опустела. В траве за путями и возле призрачно выглядящей старой фабрики пели сверчки. Том Уайлдер, водитель-наемник из Бидуэлла, вытащил из поезда путешествующего человека, и пыль, оставленная каблуками его команды, все еще висела в воздухе над "Пайком Тернера". Из темноты, нависшей над деревьями, росшими вдоль ручья за фабрикой, доносилось хриплое кваканье лягушек. На Тернерс-Пайке полдюжины молодых людей из Бидвелла в сопровождении такого же количества городских девушек шли по тропинке вдоль дороги под деревьями. Они пришли на вокзал, чтобы было куда идти, собрали группу, но теперь стала очевидна полубессознательная цель их приезда. Группа разбилась на пары, и каждая старалась уйти как можно дальше от остальных. Одна из пар вернулась по тропинке к станции и подошла к насосу во дворе Джорджа Пайка. Они стояли у колонки, смеясь и делая вид, что пьют из жестяной чашки, а когда снова вышли на дорогу, остальные уже исчезли. Они замолчали. Хью подошел к концу платформы и наблюдал, как они медленно идут. Он стал яростно завидовать молодому человеку, который обнял свою спутницу за талию, а затем, когда он повернулся и увидел смотрящего на него Хью, снова убрал ее.
   Телеграфист быстро прошел по платформе, пока не скрылся из поля зрения молодого человека, а когда решил, что сгущающаяся тьма его скроет, вернулся и пополз за ним по тропинке вдоль дороги. Миссурийцем вновь овладело голодное желание войти в жизнь окружающих его людей. Быть молодым человеком в жестком белом воротничке, в аккуратно сшитой одежде и вечером гулять с молодыми девушками казалось вступлением на путь к счастью. Ему хотелось с криками бежать по тропинке вдоль дороги, пока он не догонит юношу и девушку, умолять их взять его с собой, принять его как своего, но когда минутный порыв прошел и он вернулся в телеграф и зажег лампу, он смотрел на свое длинное неуклюжее тело и не мог себе представить, чтобы он, как всегда, случайно стал тем, кем хотел быть. Грусть охватила его, и его изможденное лицо, уже изрезанное и испещренное глубокими морщинами, стало длиннее и худее. Старое детское представление, заложенное в его сознание словами его приемной матери Сары Шепард, что город и люди могут переделать его и стереть с его тела следы того, что он считал своим низшим рождением, начало исчезать. . Он постарался забыть окружавших его людей и с новой энергией занялся изучением проблем в книгах, стопкой лежавших теперь на его столе. Его склонность к мечтам, сдерживаемая настойчивой концентрацией ума на определенных вещах, начала проявляться в новой форме, и его мозг больше не играл с картинами облаков и людей в возбужденном движении, а овладел сталью, деревом и железо. Глупые массы материалов, вынутых из земли и лесов, были приданы его разуму фантастическими формами. Сидя днем на телеграфе или прогуливаясь в одиночестве по улицам Бидвелла ночью, он мысленно видел тысячи новых машин, созданных его руками и мозгом, выполняющих работу, проделанную руками людей. Он приехал в Бидвелл не только в надежде, что там он наконец найдет компанию, но и потому, что его разум был по-настоящему возбужден и ему хотелось досуга, чтобы начать заниматься осязаемыми делами. Когда жители Бидвелла не приняли его в свою городскую жизнь, а оставили стоять в стороне, а крохотное жилище для мужчин под названием Пиклвилль, где он жил, стояло в стороне от невидимой крыши города, он решил попытаться забыть мужчин и полностью проявить себя в работе.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА V
  
   Х УГХ _ _ ПЕРВЫЙ ИЗОБРЕТАТЕЛЬНЫЙ Эта попытка глубоко взволновала город Бидвелл. Когда слухи об этом распространились, люди, которые слушали речь судьи Хораса Хэнби и чьи мысли были обращены к приходу нового импульса движения вперед в американской жизни, думали, что видят в Хью инструмент его прихода к Бидвеллу. . С того дня, как он переехал к ним жить, в магазинах и домах было много любопытства по поводу высокого, худощавого, медленно говорящего незнакомца в Пиклвилле. Джордж Пайк рассказал аптекарю Берди Спинксу, как Хью целыми днями работал над книгами и как он делал чертежи частей загадочных машин и оставлял их на своем столе в телеграфе. Бёрди Спинкс рассказала другим, и история разрослась. Когда вечером Хью гулял один по улице и думал, что никто не обращает внимания на его присутствие, за ним следили сотни пар любопытных глаз.
   Начала зарождаться традиция в отношении телеграфиста. Традиция сделала Хью гигантской фигурой, всегда ходившей на уровне выше того, на котором жили другие люди. В воображении своих сограждан из города Огайо он всегда размышлял о великих мыслях, решая загадочные и запутанные проблемы, связанные с новой механической эпохой, о которой судья Хэнби рассказывал нетерпеливым слушателям в аптеке. Бдительные, разговорчивые люди видели среди себя человека, который не умел говорить и чье длинное лицо было привычно серьезным, и не могли думать о нем как о человеке, которому приходится ежедневно сталкиваться с такими же мелкими проблемами, как и они сами.
   Молодой человек Бидуэлл, который пришел на станцию Уилинг с группой других молодых людей, который видел, как вечерний поезд уходил на юг, который встретил на станции одну из городских девушек и, чтобы спастись, остальные и побыть с ней наедине, отвел ее к насосу во дворе Джорджа Пайка под предлогом того, что он хочет выпить, ушел с ней в темноту летнего вечера, сосредоточив все свои мысли на Хью. Молодого человека звали Эд Холл, и он был учеником Бена Пилера, плотника, который отправил своего сына в Кливленд в техническую школу. Он хотел жениться на девушке, которую встретил на станции, и не понимал, как ему это удастся на свое жалованье подмастерья плотника. Когда он оглянулся и увидел Хью, стоящего на платформе станции, он быстро убрал руку, которую обнял девушку за талию, и начал говорить. - Вот что я вам скажу, - серьезно сказал он, - если здесь в ближайшее время не наберется оборотов, я уйду. Я поеду в Гибсонбург и найду работу на нефтяных месторождениях, вот что я сделаю. Мне нужно больше денег". Он тяжело вздохнул и посмотрел через голову девушки в темноту. - Говорят, этот телеграфист на станции что-то задумал, - рискнул он. "Это все разговоры. Берди Спинкс говорит, что он изобретатель; говорит, что Джордж Пайк сказал ему; говорит, что он все время работает над новыми изобретениями, позволяющими делать что-то с помощью машин; что его выдача за телеграфиста - лишь блеф. Некоторые думают, что, возможно, его послали сюда, чтобы решить вопрос об открытии фабрики по производству одного из его изобретений, присланные богатыми людьми, возможно, в Кливленд или какое-то другое место. Все говорят, что скоро здесь, в Бидуэлле, появятся фабрики. Если бы я знал. Я не хочу уезжать без необходимости, но мне нужно больше денег. Бен Пилер никогда не даст мне прибавки, чтобы я мог жениться или ничего. Мне бы хотелось знать этого парня сзади, чтобы я мог спросить его, в чем дело. Говорят, он умный. Полагаю, он бы мне ничего не сказал. Мне бы хотелось быть достаточно умным, чтобы изобрести что-нибудь и, возможно, разбогатеть. Мне бы хотелось быть таким парнем, каким о нем говорят".
   Эд Холл снова обнял девушку за талию и ушел. Он забыл о Хью и подумал о себе и о том, как ему хотелось жениться на девушке, чье молодое тело прижалось к его собственному, - хотел, чтобы она полностью принадлежала ему. На несколько часов он вышел из растущей сферы влияния Хью на коллективную мысль города и погрузился в мгновенное наслаждение поцелуями.
   А когда он вышел из-под влияния Хью, пришли и другие. Вечером на Мейн-стрит все размышляли о цели прибытия жителя Миссури в Бидвелл. Сорок долларов в месяц, которые ему платила железная дорога Уилинг, не могли соблазнить такого человека. Они были в этом уверены. Стив Хантер, сын ювелира, вернулся в город после обучения в бизнес-колледже в Буффало, штат Нью-Йорк, и, услышав эту беседу, заинтересовался. У Стива были задатки настоящего делового человека, и он решил провести расследование. Однако Стив не входил в методы действовать напрямую, и на него произвела впечатление мысль, тогда еще за границей, в Бидуэлле, о том, что Хью был послан в город кем-то, возможно, группой капиталистов, которые намеревались открыть там фабрики. .
   Стив думал, что он справится легко. В Буффало, где он учился в бизнес-колледже, он встретил девушку, чей отец, Э. П. Хорн, владел мыловаренной фабрикой; познакомился с ней в церкви и был представлен ее отцу. Мыловар, напористый и позитивный человек, производивший продукт под названием "Мыло домашнего друга Хорна", имел свое собственное представление о том, каким должен быть молодой человек и как ему следует пробиваться в мире, и он с удовольствием разговаривал со Стивом. Он рассказал сыну ювелира Бидвелла о том, как тот открыл собственную фабрику с небольшими деньгами и добился успеха, а также дал Стиву множество практических советов по организации компаний. Он много говорил о такой вещи, как "контроль". "Когда вы будете готовы начать самостоятельно, имейте это в виду", - сказал он. "Вы можете продать акции и занять деньги в банке, все, что вы можете получить, но не отказывайтесь от контроля. Подождите. Именно так я добился успеха. Я всегда держал контроль над ситуацией".
   Стив хотел жениться на Эрнестине Хорн, но чувствовал, что ему следует показать, на что он способен как бизнесмен, прежде чем пытаться проникнуть в столь богатую и известную семью. Когда он вернулся в свой город и услышал разговор о Хью Маквее и его изобретательском гении, он вспомнил слова мыловара о контроле и повторил их про себя. Однажды вечером он прогуливался по улице Тернерс-Пайк и остановился в темноте возле старой фабрики по производству солений. Он увидел Хью за работой под лампой на телеграфе и был впечатлен. "Я затаюсь и посмотрю, что он задумал", - сказал он себе. "Если у него есть изобретение, я создам компанию. Я получу деньги и открою фабрику. Люди здесь будут падать друг на друга, чтобы попасть в такую ситуацию. Я не верю, что его сюда кто-то послал. Могу поспорить, что он просто изобретатель. Такие люди всегда странные. Я буду держать рот на замке и использовать свой шанс. Если что-то начнется, я начну это и возьму под контроль, вот что я сделаю, я возьму под контроль".
  
  
  
   В стране, простирающейся на север за окраиной небольших ягодных ферм, расположенных прямо вокруг города, располагались другие, более крупные фермы. Земля, на которой располагались эти более крупные фермы, также была богатой и давала большие урожаи. Большие площади его были засажены капустой, для которой были построены рынки в Кливленде, Питтсбурге и Цинциннати. Жители близлежащих городов часто высмеивали Бидвелла, называя его Кэббэджвиллем. Одна из крупнейших капустных ферм принадлежала человеку по имени Эзра Френч и располагалась на Тернерс-Пайке, в двух милях от города и в миле от станции Уилинг.
   Весенними вечерами, когда на станции было темно и тихо и когда воздух был тяжел от запаха новых порослей и свежевспаханной плугом земли, Хью вставал со стула в телеграфной конторе и шел в мягкой темноте. . Он пошел по Тернерс-Пайку в город, увидел группы мужчин, стоящих на тротуарах перед магазинами, и молодых девушек, идущих рука об руку по улице, а затем вернулся на молчаливую станцию. В его длинное и привычно холодное тело начало закрадываться тепло желания. Пошли весенние дожди, и с холмов на юге дул мягкий ветер. Однажды вечером, когда светила луна, он обошел старую фабрику по производству солений туда, где ручей журчал под наклоненными ивами, и, стоя в тяжелой тени у фабричной стены, попытался представить себя человеком, внезапно обретшим чистоту ног. , грациозный и ловкий. У ручья, недалеко от завода, рос куст, он схватил его своими могучими руками и вырвал с корнем. На мгновение сила его плеч и рук принесла ему сильное мужское удовлетворение. Он подумал о том, как сильно он мог бы прижать к своему телу женское тело, и коснувшаяся его искра весеннего огня превратилась в пламя. Он почувствовал себя заново созданным и попытался легко и грациозно перепрыгнуть через ручей, но споткнулся и упал в воду. Позже он трезво вернулся на станцию и снова попытался погрузиться в изучение проблем, которые нашел в своих книгах.
   Ферма Эзры Френч находилась рядом с Тернерс-Пайк, в миле к северу от станции Уилинг, и имела двести акров земли, большая часть которой была засажена капустой. Выращивать эту культуру было выгодно, и она требовала не большего ухода, чем кукуруза, но посадка была ужасной задачей. Тысячи растений, выращенных из семян, посаженных на грядке позади сарая, пришлось с трудом пересадить. Растения были нежными, и обращаться с ними нужно было осторожно. Плантатор полз медленно и мучительно и с дороги походил на раненого зверя, стремящегося пробраться к норе в далеком лесу. Он прополз немного вперед, а затем остановился и сгорбился в комок. Взяв растение, брошенное на землю одной из капельниц, он проделал в мягкой земле ямку небольшой треугольной мотыгой и руками утрамбовал землю вокруг корней растения. Затем он снова пополз дальше.
   Эзра, выращивавший капусту, приехал на запад из одного из штатов Новой Англии и разбогател, но он не стал нанимать дополнительную рабочую силу для выращивания растений, и всю работу выполняли его сыновья и дочери. Это был невысокий бородатый мужчина, которому в юности сломали ногу, упав с чердака сарая. Поскольку его не зафиксировали должным образом, он мало что мог делать и мучительно хромал. Жителям Бидвелла он был известен как своеобразный остроумец, и зимой он каждый день ходил в город, чтобы стоять в магазинах и рассказывать раблезианские истории, которыми он был знаменит; но когда пришла весна, он стал беспокойно активным и в собственном доме и на ферме стал тираном. Во время закладки капусты он гнал своих сыновей и дочерей, как рабов. Когда вечером взошла луна, он заставил их сразу же после ужина вернуться в поле и работать до полуночи. Они шли в угрюмом молчании: девочки медленно хромали, выбрасывая растения из корзин, которые несли на руках, а мальчики ползли за ними и сажали растения. В полумраке небольшая группа людей медленно ходила вверх и вниз по длинным полям. Эзра запряг лошадь в повозку и привез растения с грядки за сараем. Он ходил туда и сюда, ругаясь и протестуя против каждой задержки в работе. Когда его жена, маленькая усталая старушка, закончила вечернюю работу по дому, он заставил ее тоже прийти в поле. "Ну-ну, - резко сказал он, - нам нужна каждая пара рук, которую мы можем получить". Хотя у него было несколько тысяч долларов в банке Бидвелл и он владел ипотеками на двух или трех соседних фермах, Эзра боялся бедности и, чтобы удержать семью на работе, притворялся, что вот-вот потеряет все свое имущество. "Теперь у нас есть шанс спастись", - заявил он. "Мы должны получить большой урожай. Если мы сейчас не будем усердно работать, мы умрем с голоду". Когда в поле его сыновья обнаружили, что не могут дольше ползти без отдыха, и встали, чтобы размять усталые тела, он встал у забора на краю поля и выругался. "Ну, посмотрите, какие рты мне приходится кормить, ленивцы!" он крикнул. "Продолжайте работать. Не бездельничайте. Через две недели сажать будет поздно, и тогда можно будет отдохнуть. Теперь каждое растение, которое мы посадим, поможет спасти нас от разорения. Продолжайте работать. Не бездельничайте".
   Весной второго года своего пребывания в Бидуэлле Хью часто ходил по вечерам наблюдать за работой установщиков растений при лунном свете на французской ферме. Он не дал о себе знать, а спрятался в углу забора за кустами и наблюдал за рабочими. Когда он увидел согбенные, уродливые фигуры, медленно ползущие вперед, и услышал слова старика, гонявшего их, как скот, его сердце было глубоко тронуто, и он захотел протестовать. В тусклом свете появились медленно движущиеся фигуры женщин, а за ними следовали присевшие ползущие мужчины. Они шли к нему длинным рядом, извиваясь в его поле зрения, как гротескно уродливые животные, которых какой-то бог ночи гонит на выполнение ужасной задачи. Рука поднялась. Он снова быстро упал. Треугольная мотыга погрузилась в землю. Медленный ритм ползуна был нарушен. Он потянулся свободной рукой к растению, лежавшему на земле перед ним, и опустил его в ямку, проделанную мотыгой. Пальцами он утрамбовал землю вокруг корней растения и снова начал медленно ползти вперед. Французских мальчиков было четверо, и двое старших работали молча. Младшие мальчики жаловались. Три девочки и их мать, которые занимались выкапыванием растений, дошли до конца ряда и, повернувшись, ушли в темноту. "Я собираюсь бросить это рабство", - сказал один из младших мальчиков. "Я найду работу в городе. Надеюсь, это правда, что они говорят, что фабрики приближаются".
   Четверо молодых людей подошли к концу ряда и, поскольку Эзры не было видно, на мгновение остановились у забора рядом с тем местом, где прятался Хью. "Я лучше буду лошадью или коровой, чем тем, кто я есть", - продолжал жалобный голос. "Что хорошего в том, чтобы быть живым, если тебе приходится вот так работать?"
   На мгновение, слушая голоса жалующихся рабочих, Хью захотелось подойти к ним и попросить позволить ему принять участие в их работе. Потом пришла еще одна мысль. Ползущие фигуры резко появились в его поле зрения. Он больше не слышал голоса самого младшего из французских мальчиков, казалось, вышедшего из-под земли. Машиноподобное покачивание тел наладчиков смутно наводило его на мысль о возможности построить машину, которая могла бы выполнять ту работу, которую они выполняли. Его разум жадно ухватился за эту мысль, и он почувствовал облегчение. Было что-то в ползающих фигурах и в лунном свете, из которого доносились голоса, что начало пробуждать в его сознании то трепещущее, мечтательное состояние, в котором он провел большую часть своего детства. Думать о возможности создания машины для установки растений было безопаснее. Это соответствовало тому, что Сара Шепард так часто говорила ему о безопасном образе жизни. Возвращаясь сквозь тьму к железнодорожной станции, он подумал об этом и решил, что стать изобретателем будет верным способом встать наконец на путь прогресса, который он пытался найти.
   Хью был поглощен идеей изобрести машину, которая могла бы выполнять работу, которую, как он видел, люди выполняли в поле. Весь день он думал об этом. Идея, однажды закрепившаяся в его голове, дала ему что-то осязаемое, над чем можно было работать. В изучении механики, предпринятом в чисто любительском духе, он не зашел достаточно далеко, чтобы чувствовать себя способным приступить к фактическому конструированию такой машины, но полагал, что трудности можно преодолеть терпением и экспериментированием с комбинациями колес. , шестеренки и рычаги, выточенные из кусков дерева. В ювелирном магазине Хантера он купил дешевые часы и потратил несколько дней, разбирая их и снова собирая. Он отказался от решения математических задач и отправился за книгами, описывающими устройство машин. Поток новых изобретений, которые должны были полностью изменить методы обработки почвы в Америке, уже начал распространяться по стране, и много новых и необычных видов сельскохозяйственных орудий прибыло в товарный склад Бидвелла железной дороги Уилинг. Там Хью увидел уборочную машину для скашивания зерна, косилку для скашивания сена и длинноносое странного вида орудие, предназначавшееся для выкорчевывания картофеля из земли во многом по образцу метода, применяемого энергичными свиньями. Он внимательно их изучил. На какое-то время его разум отвернулся от жажды человеческого контакта, и он был доволен тем, что оставался изолированной фигурой, поглощенной работой своего собственного пробуждающегося разума.
   Произошла абсурдная и забавная вещь. После того, как к нему пришел импульс изобрести машину для установки растений, он каждый вечер прятался в углу забора и наблюдал за работой французской семьи. Поглощенный наблюдением за механическими движениями людей, ползающих по полям в лунном свете, он забыл, что они люди. После того, как он увидел, как они выползли из виду, развернулись в конце рядов и снова уползли в туманный свет, напомнивший ему о смутных далях его родной страны на реке Миссисипи, его охватило желание ползти за ними. и попытаться подражать их движениям. Он думал, что некоторые сложные механические проблемы, которые уже пришли ему в голову в связи с предложенной машиной, можно было бы лучше понять, если бы он мог получить движения, необходимые для внедрения в свое тело. Губы его начали бормотать слова, и, выйдя из угла забора, где он прятался, он пополз через поле за французскими мальчиками. - Удар вниз будет таким, - пробормотал он и, подняв руку, взмахнул ею над головой. Его кулак опустился на мягкую землю. Он забыл о рядах только что завязавшихся растений и полз прямо по ним, вдавливая их в мягкую землю. Он перестал ползти и помахал рукой. Он пытался связать свои руки с механическими руками машины, которая создавалась в его сознании. Крепко держа одну руку перед собой, он двигал ею вверх и вниз. "Ход будет короче. Машина должна быть построена близко к земле. Колеса и лошади будут двигаться по тропинкам между рядами. Колеса должны быть широкими, чтобы обеспечить сцепление. Я буду передавать мощность от колес, чтобы получить мощность для работы механизма", - сказал он вслух.
   Хью встал и встал в лунном свете на капустном поле, его руки все еще напрягались вверх и вниз. Огромная длина его фигуры и рук подчеркивалась колеблющимся неопределенным светом. Рабочие, почувствовав какое-то странное присутствие, вскочили на ноги и остановились, прислушиваясь и глядя. Хью двинулся к ним, все еще бормоча слова и размахивая руками. Террор охватил рабочих. Одна из женщин-капельниц вскрикнула и убежала через поле, а остальные с плачем побежали за ней по пятам. "Не делай этого. Уходите, - крикнул старший из французских мальчиков, а затем он с братьями тоже побежал.
   Услышав голоса, Хью остановился и огляделся. Поле было пусто. Он снова погрузился в свои механические расчеты. Он вернулся по дороге на станцию Уилинг и на телеграф, где полночи работал над грубым рисунком, который пытался сделать из частей своей установки для установки растений, не обращая внимания на тот факт, что он создал миф, который пробежал бы через всю деревню. Французские мальчики и их сестры смело заявили, что на капустные поля пришел призрак и угрожал им смертью, если они не уйдут и не перестанут работать по ночам. Мать дрожащим голосом подтвердила их утверждение. Эзра Френч, который не видел призрака и не поверил его рассказу, почуял революцию. Он поклялся. Он угрожал всей семье голодной смертью. Он заявил, что ложь была изобретена, чтобы обмануть и предать его.
   Однако ночная работа на капустных полях французской фермы подошла к концу. Эта история была рассказана в городе Бидвелл, и, как поклялась вся французская семья, за исключением Эзры, в ее правдивости, ей поверили. Том Форесби, пожилой гражданин, который был спиритуалистом, утверждал, что слышал, как его отец говорил, что когда-то на Тернер-Пайке было индейское кладбище.
   Поле капусты на французской ферме стало известным на местном уровне. Через год двое других мужчин заявили, что видели фигуру гигантского индейца, танцующего и поющего погребальную панихиду в лунном свете. Мальчишки-фермеры, которые провели вечер в городе и поздно вечером возвращались в одинокие фермерские дома, придя на ферму, пустили лошадей бежать. Когда он остался далеко позади, они вздохнули свободнее. Хотя он продолжал ругаться и угрожать, Эзре больше никогда не удавалось вывести свою семью в поле ночью. В Бидуэлле он заявил, что история о призраке, придуманная его ленивыми сыновьями и дочерьми, лишила его возможности достойно зарабатывать на своей ферме.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА VI
  
   Стив Х УНТЕР _ РЕШЕННЫЙ что пришло время что-то сделать, чтобы разбудить его родной город. Призыв весеннего ветра пробудил в нем что-то, как и в Хью. Он пришел с юга, принеся дождь, за которым последовали теплые ясные дни. Робинс скакал по лужайкам перед домами на жилых улицах Бидвелла, и воздух снова наполнился насыщенной сладостью свежевспаханной земли. Как и Хью, Стив гулял в одиночестве по темным, тускло освещенным улицам дома весенними вечерами, но он не пытался неуклюже перепрыгивать в темноте ручьи или выдергивать кусты из земли, а также не тратил зря времени, мечтая о том, чтобы стать физически молодой, чистоплотный и красивый.
   До того, как пришли его великие достижения в промышленной сфере, Стив не пользовался большим уважением в своем родном городе. Он был шумным и хвастливым юношей, и его избаловал отец. Когда ему было двенадцать лет, впервые в обиход вошли так называемые безопасные велосипеды, и долгое время он был единственным в городе. Вечером он катался на нем вверх и вниз по Мейн-стрит, пугая лошадей и вызывая зависть городских мальчишек. Он научился кататься, не кладя руки на руль, и другие мальчики стали называть его Смарти Хантер, а позже, поскольку он носил жесткий белый воротничок, который складывался на плечах, ему дали девичье имя. "Здравствуйте, Сьюзен, - кричали они, - не падайте и не испачкайте свою одежду".
   Весной, которая ознаменовала начало его великого промышленного приключения, мягкий весенний ветер заставил Стива мечтать о своих собственных мечтах. Прогуливаясь по улицам, избегая других молодых мужчин и женщин, он вспомнил Эрнестину, дочь мыловара из Буффало, и много думал о великолепии большого каменного дома, в котором она жила со своим отцом. Его тело болело за нее, но он чувствовал, что с этим можно справиться. Как он мог добиться финансового положения, которое позволило бы ему просить ее руки, было более сложной проблемой. С тех пор как он вернулся из бизнес-колледжа и поселился в своем родном городе, он тайно и ценой двух новых пятидолларовых платьев заключил физический союз с девушкой по имени Луиза Тракер, чей отец был сельскохозяйственным чернорабочим. оставил свой разум свободным для других вещей. Он намеревался стать фабрикантом, первым в Бидуэлле, чтобы стать лидером нового движения, охватившего страну. Он обдумал, что хочет сделать, и оставалось только найти что-нибудь, что можно было бы изготовить для осуществления своих планов. Прежде всего он с большой тщательностью отобрал некоторых людей, которых намеревался попросить пойти с ним. Там были Джон Кларк, банкир, его собственный отец, Э. Х. Хантер, городской ювелир, Томас Баттерворт, богатый фермер, и молодой Гордон Харт, который работал помощником кассира в банке. В течение месяца он намекал этим людям о том, что должно произойти что-то таинственное и важное. За исключением его отца, который безгранично верил в проницательность и способности своего сына, люди, на которых он хотел произвести впечатление, только забавлялись. Однажды Томас Баттерворт вошел в банк и обсудил этот вопрос с Джоном Кларком. "Молодой скряга всегда был умником и сильным минетом", - сказал он. "Чем он сейчас занимается? О чем он подталкивает и шепчет?
   Прогуливаясь по главной улице Бидвелла, Стив начал приобретать тот вид превосходства, который позже заставил его так уважать и бояться. Он поспешил вперед с необычайно напряженным и поглощенным взглядом. Он видел своих земляков как сквозь дымку, а иногда и вовсе не видел их. По пути он вынул из кармана бумаги, быстро прочел их и затем быстро снова убрал. Когда он все-таки заговорил - возможно, с человеком, знавшим его с детства, - в его манере было что-то любезное, граничащее с снисходительностью. Однажды мартовским утром на тротуаре перед почтой он встретил Зебе Уилсона, городского сапожника. Стив остановился и улыбнулся. "Ну, доброе утро, мистер Уилсон, - сказал он, - а каково качество кожи, которую вы сейчас получаете на кожевенных заводах?"
   Слухи об этом странном приветствии разошлись среди купцов и ремесленников. - Чем он сейчас занимается? они спрашивали друг друга. "Мистер. Уилсон, действительно! Так что же не так между этим молодым парнем и Зебе Уилсоном?
   Днем четыре продавца из магазинов на Мейн-стрит и ученик плотника Эд Холл, у которого была половина выходного из-за дождя, решили провести расследование. Один за другим они прошли по Гамильтон-стрит к магазину Зебе Уилсона и зашли внутрь, чтобы повторить приветствие Стива Хантера. "Ну, добрый день, мистер Уилсон, - сказали они, - а каково качество кожи, которую вы сейчас получаете на кожевенных заводах?" Эд Холл, последний из пяти, пришедших в магазин, чтобы повторить формальный и вежливый вопрос, едва спасся жизнью. Зебе Уилсон швырнул в него сапожный молоток, и он пробил стекло в верхней части двери магазина.
   Однажды, когда Том Баттерворт и банкир Джон Кларк говорили о новом важном виде, который он принял, и полувозмущенно размышляли о том, что он имел в виду, говоря шепотом о том, что должно произойти что-то важное, Стив прошел по Мейн-стрит мимо парадной двери дома. банк. Джон Кларк позвал его. Трое мужчин столкнулись друг с другом, и сын ювелира почувствовал, что банкира и богатого фермера позабавили его притязания. Он сразу же показал себя тем, кем его позже признал весь Бидвелл: человеком, который умеет управлять людьми и делами. Не имея на тот момент никаких подтверждений своим притязаниям, он решил блефовать. Взмахнув рукой и с видом понимающего, что он делает, он провел двоих мужчин в заднюю комнату банка и закрыл дверь, ведущую в большую комнату, куда была допущена широкая публика. "Можно было подумать, что это место принадлежало ему", - позже сказал Джон Кларк с ноткой восхищения в голосе молодому Гордону Харту, когда описывал то, что произошло в задней комнате.
   Стив сразу же погрузился в то, что он хотел сказать двум состоятельным горожанам своего города. - Ну, посмотрите сюда, вы двое, - серьезно начал он. - Я собираюсь тебе кое-что сказать, но ты должен молчать. Он подошел к окну, выходившему в переулок, и огляделся по сторонам, словно опасаясь, что его подслушают, затем сел в кресло, которое обычно занимал Джон Кларк в тех редких случаях, когда директора банка Бидвелл проводили собрания. Стив посмотрел поверх голов двух мужчин, которые, несмотря на себя, начали впечатляться. - Ну, - начал он, - в Пиклвилле есть парень. Возможно, вы слышали, что о нем говорили. Он там телеграфист. Возможно, вы слышали, как он всегда чертит детали машин. Думаю, всем в городе интересно, что он задумал.
   Стив посмотрел на двоих мужчин, затем нервно встал со стула и начал ходить по комнате. "Этот парень - мой человек. Я поместил его туда", - заявил он. - Я пока не хотел никому говорить.
   Двое мужчин кивнули, и Стив потерялся в идее, созданной его фантазией. Ему не пришло в голову, что то, что он только что сказал, было неправдой. Он начал ругать двоих мужчин. "Ну, я полагаю, что здесь я на неправильном пути", - сказал он. "Мой человек сделал изобретение, которое принесет миллионную прибыль тем, кто в него вникнет. В Кливленде и Баффало я уже общаюсь с крупными банкирами. Должен быть построен большой завод, а ты сам видишь, как оно есть, вот я дома. Меня здесь воспитывали мальчиком".
   Взволнованный молодой человек погрузился в изложение духа нового времени. Он осмелел и отругал старших мужчин. "Вы сами знаете, что фабрики возникают повсюду, в городах по всему штату", - сказал он. "Проснется ли Бидвелл? Будут ли у нас здесь заводы? Ты прекрасно знаешь, что мы этого не сделаем, и я знаю почему. Это потому, что такому человеку, как я, выросшему здесь, приходится ехать в город за деньгами для реализации своих планов. Если бы я поговорил с вами, ребята, вы бы посмеялись надо мной. Возможно, через несколько лет я принесу тебе больше денег, чем ты заработал за всю свою жизнь, но какой смысл говорить? Я Стив Хантер; ты знал меня, когда я был ребенком. Вы бы посмеялись. Какой смысл пытаться рассказать вам, ребята, о моих планах?
   Стив повернулся, как будто собирался выйти из комнаты, но Том Баттерворт схватил его за руку и повел обратно к стулу. - Теперь расскажи нам, что ты задумал, - потребовал он. В свою очередь он возмутился. "Если у вас есть что-то для производства, вы можете получить поддержку здесь, как и в любом другом месте", - сказал он. Он убедился, что сын ювелира говорит правду. Ему не приходило в голову, что молодой человек из Бидвелла посмеет лгать таким солидным людям, как Джон Кларк и он сам. "Вы оставляете этих городских банкиров в покое", - решительно сказал он. "Вы расскажете нам свою историю. Что ты хочешь сказать?
   В тихой маленькой комнате трое мужчин смотрели друг на друга. Том Баттерворт и Джон Кларк, в свою очередь, начали видеть сны. Они вспомнили рассказы, которые слышали, об огромных состояниях, которые быстро сколотили люди, владевшие новыми и ценными изобретениями. Страна в то время была полна подобных историй. Их развевал любой ветер. Они быстро поняли, что допустили ошибку в своем отношении к Стиву, и стремились завоевать его расположение. Они вызвали его в банк, чтобы запугать его и посмеяться над ним. Теперь они сожалели. Что же касается Стива, то ему хотелось только уйти - побыть одному и подумать. На его лице промелькнуло обиженное выражение. - Что ж, - сказал он, - я подумал, что дам Бидвеллу шанс. Здесь трое или четверо мужчин. Я поговорил со всеми вами и кое-что намекнул, но пока не готов сказать что-то определенное".
   Увидев новый взгляд уважения в глазах двоих мужчин, Стив стал смелее. "Я собирался созвать собрание, когда буду готов", - напыщенно заявил он. "Вы двое делаете то же, что и я. Ты держи рот на замке. Не приближайтесь к этому телеграфисту и не разговаривайте ни с кем. Если вы имеете в виду бизнес, я дам вам шанс заработать кучу денег, больше, чем вы когда-либо мечтали, но не спешите. Он вынул из внутреннего кармана пальто пачку писем и постучал ими по краю стола, занимавшего центр комнаты. Еще одна смелая мысль пришла ему в голову.
   "Я получил письма, предлагающие мне большие деньги за перенос моей фабрики в Кливленд или Буффало", - решительно заявил он. "Это не деньги, которые трудно получить. Я могу сказать вам это, мужчины. Чего хочет человек в своем родном городе, так это уважения. Он не хочет, чтобы на него смотрели как на дурака, потому что он пытается сделать что-то, чтобы подняться в мире".
  
  
  
   Стив смело вышел из банка на Мейн-стрит. Когда он вышел из-под контроля двух мужчин, он испугался. "Ну, я сделал это. Я выставил себя дураком, - пробормотал он вслух. В банке он сказал, что телеграфист Хью Маквей был его человеком и что он привез этого парня в Бидвелл. Каким дураком он был. Стремясь произвести впечатление на двух пожилых людей, он рассказал историю, ложность которой можно было обнаружить за несколько минут. Почему он не сохранил своего достоинства и не стал ждать? Не было повода для такой определенности. Он зашел слишком далеко, его увлекло. Конечно, он велел этим двоим не приближаться к телеграфисту, но это, без сомнения, лишь пробудило бы у них подозрения относительно неискренности его истории. Они обсудят этот вопрос и начнут собственное расследование. Тогда они узнают, что он солгал. Он представил себе, что двое мужчин уже шепотом обсуждают вероятность его рассказа. Как и большинство проницательных людей, он имел возвышенное представление о проницательности других. Он отошел немного от берега и затем повернулся, чтобы оглянуться назад. Дрожь пробежала по его телу. Ему в голову пришел тошнотворный страх, что телеграфист в Пиклвилле вовсе не был изобретателем. Город был полон историй, и в банке он воспользовался этим фактом, чтобы произвести впечатление; но какие доказательства он имел? Никто не видел ни одного из изобретений, предположительно изобретенных таинственным незнакомцем из Миссури. В конце концов, не было ничего, кроме шепотных подозрений, бабушкиных рассказов, басен, придуманных людьми, которым нечего было делать, кроме как слоняться по аптеке и сочинять истории.
   Мысль о том, что Хью Маквей, возможно, не изобретатель, одолела его, и он быстро отбросил эту мысль. Ему нужно было подумать о чем-то более срочном. История об блефе, который он только что совершил в банке, станет известна, и весь город будет смеяться над ним. Молодежь города его не любила. Они переворачивали эту историю на языке. Старики-неудачники, которым больше нечего было делать, с радостью подхватывали эту историю и подробно ее развивали. Такие ребята, как выращивающий капусту Эзра Френч, у которого был талант говорить, что режут вещи, могли бы его проявить. Они выдумывали воображаемые изобретения, гротескные, абсурдные изобретения. Затем они приглашали к нему молодых людей и предлагали ему взять их на работу, продвинуть по службе и сделать всех богатыми. Мужчины шутили в его адрес, пока он шел по Мейн-стрит. Его достоинство исчезло бы навсегда. Даже школьники выставили бы его дураком, как в юности, когда он купил велосипед и катался на нем по вечерам на глазах у других мальчиков.
   Стив поспешил с Мэйн-стрит и перешел через мост через реку к Тернерс-Пайку. Он не знал, что собирается делать, но чувствовал, что многое поставлено на карту и что ему придется немедленно что-то предпринять. День был теплый, пасмурный, и дорога, ведущая в Пиклвилл, была грязной. Накануне вечером шел дождь, и обещали еще дождь. Тропинка вдоль дороги была скользкой, и он был так поглощен, что, пока он двинулся вперед, его ноги выскользнули из-под него, и он сел в небольшую лужу с водой. Проезжавший мимо по дороге фермер обернулся и посмеялся над ним. "Иди ты к черту", - крикнул Стив. "Занимайся своими делами и отправляйся к черту".
   Отвлеченный молодой человек старался степенно идти по тропинке. Высокая трава, росшая вдоль тропы, намочила его ботинки, а руки были мокрыми и грязными. Фермеры повернулись на сиденьях фургонов и уставились на него. По какой-то неясной причине, которую он сам не мог понять, он ужасно боялся встретиться с Хью Маквеем. В банке он находился в присутствии людей, которые пытались одолеть его, одурачить его, развлечься за его счет. Он это чувствовал и возмущался. Это знание придало ему определенную смелость; это позволило ему придумать историю об изобретателе, тайно работавшем за свой счет, и о городских банкирах, стремившихся предоставить ему капитал. Хотя он ужасно боялся, что его разоблачат, он почувствовал легкий прилив гордости при мысли о смелости, с которой он вынул письма из кармана и бросил вызов двум мужчинам, чтобы они разоблачили его блеф.
   Стив, однако, чувствовал, что в этом человеке из телеграфной конторы в Пиклвилле есть что-то особенное. Он пробыл в городе почти два года, и никто о нем ничего не знал. Его молчание могло означать что угодно. Он боялся, что высокий молчаливый житель штата Миссури может решить не иметь с ним ничего общего, и представлял, как его грубо отмахнутся и прикажут не лезть в свои дела.
   Стив инстинктивно знал, как обращаться с деловыми людьми. Просто создали идею денег, которые можно зарабатывать без усилий. Он сделал то же самое с двумя мужчинами в банке, и это сработало. В конце концов, ему удалось заставить их уважать себя. Он справился с ситуацией. Он не был таким уж дураком в подобных вещах. Другая вещь, с которой ему пришлось столкнуться, могла быть совсем другой. Возможно, всё-таки Хью Маквей был большим изобретателем, человеком с мощным творческим умом. Возможно, его послал в Бидвелл крупный бизнесмен из какого-нибудь города. Крупные бизнесмены совершали странные и загадочные поступки; они протянули провода во всех направлениях, контролировали тысячи маленьких путей к созданию богатства.
   Только начав свою карьеру делового человека, Стив питал непреодолимое уважение к тому, что он считал тонкостью делового человека. Как и все остальные американские молодые люди его поколения, он был сбит с ног пропагандой, которая продолжалась тогда и продолжается и призвана создать иллюзию величия в связи с владением деньгами. Тогда он этого не знал, и, несмотря на свой собственный успех и позднее использование им техники создания иллюзий, он так и не узнал, что в индустриальном мире репутация величия ума создается так, как это сделал бы детройтский фабрикант. автомобили. Он не знал, что людей нанимают для того, чтобы рекламировать имя политика, чтобы его можно было назвать государственным деятелем, как новую марку завтрака, чтобы его можно было продать; что большинство современных великих людей - всего лишь иллюзии, порожденные национальной жаждой величия. Когда-нибудь мудрый человек, который не читал слишком много книг, но ходил среди людей, откроет и изложит очень интересную вещь об Америке. Земля огромна, и у отдельных людей существует национальная жажда необъятности. Каждому нужен мужчина размером с Иллинойс для Иллинойса, мужчина размером с Огайо для Огайо и мужчина размером с Техас для Техаса.
   Конечно, Стив Хантер понятия не имел обо всем этом. Он никогда не имел об этом понятия. Люди, которых он уже начал считать великими и которым пытался подражать, были подобны странным и гигантским выступам, которые иногда растут на склонах нездоровых деревьев, но он этого не знал. Он не знал, что по всей стране даже в те ранние дни строилась система создания мифа о величии. В резиденции американского правительства в Вашингтоне для этой цели уже были задействованы толпы довольно умных и совершенно нездоровых молодых людей. В более приятные времена многие из этих молодых людей могли бы стать художниками, но они не были достаточно сильны, чтобы противостоять растущей силе долларов. Вместо этого они стали корреспондентами газет и секретарями политиков. Целый день и каждый день они использовали свой ум и свой талант писателей, создавая затяжки и создавая мифы о людях, у которых они работали. Они были подобны дрессированным овцам, которых используют на больших бойнях, чтобы вести других овец в загоны для убоя. Осквернив свой разум ради найма, они зарабатывали себе на жизнь, оскверняя умы других. Они уже поняли, что для работы, которую им предстоит выполнить, не требуется большого ума. Требовалось постоянное повторение. Нужно было только повторять снова и снова, что человек, у которого они работали, был великим человеком. Для обоснования сделанных ими утверждений не требовалось никаких доказательств; Людям, которые таким образом стали великими, не нужно было совершать великих поступков, как делаются продаваемыми марки крекеров или продуктов для завтрака. Глупое, продолжительное и настойчивое повторение было тем, что было необходимо.
   Как политики индустриальной эпохи создали о себе миф, так и владельцы долларов, крупные банкиры, железнодорожные манипуляторы, покровители промышленных предприятий. Побуждение сделать это частично вызвано проницательностью, но по большей части оно вызвано внутренним желанием быть в курсе какого-то реального момента в мире. Зная, что талант, сделавший их богатыми, - всего лишь второстепенный талант, и, немного беспокоясь по этому поводу, они нанимают людей, чтобы прославить его. Наняв для этой цели человека, они сами достаточно дети, чтобы поверить в миф, за создание которого они заплатили деньги. Каждый богатый человек в стране неосознанно ненавидит своего пресс-агента.
   Хотя он никогда не читал книг, Стив постоянно читал газеты и был глубоко впечатлен прочитанными им историями о проницательности и способностях американских капитанов промышленности. Для него они были суперменами, и он бы ползал на коленях перед Гулдом или Кэлом Прайсом - влиятельными фигурами среди богатых людей того времени. Проходя по Тернерс-Пайку в тот день, когда в Бидвелле зародилась промышленность, он думал об этих людях, а также о менее богатых людях из Кливленда и Буффало и боялся, что, приближаясь к Хью, он может вступить в конкуренцию с одним из этих людей. Спеша под серым небом, он, однако, понял, что пришло время действовать и что он должен немедленно подвергнуть планы, которые он сформировал в своем уме, проверке на осуществимость; что он должен немедленно увидеться с Хью Маквеем, выяснить, действительно ли у него есть изобретение, которое можно было бы изготовить, и попытался ли он обеспечить себе какие-то права собственности на него. "Если я не буду действовать сразу, то меня опередит либо Том Баттерворт, либо Джон Кларк", - думал он. Он знал, что они оба были проницательными и способными людьми. Разве они не стали зажиточными? Даже во время разговора в банке, когда его слова, казалось, произвели на них впечатление, они вполне могли строить планы, как взять над ним верх. Они будут действовать, но он должен действовать первым.
   Стиву не хватило смелости сказать ложь. Ему не хватило воображения, чтобы понять, насколько мощной является ложь. Он шел быстро, пока не добрался до станции Уилинг в Пиклвилле, а затем, не имея смелости сразу противостоять Хью, прошел мимо станции и прокрался за заброшенную фабрику по производству солений, стоявшую напротив путей. Он пролез через разбитое окно сзади и прокрался, как вор, по земляному полу, пока не подошел к окну, выходившему на станцию. Мимо медленно проезжал товарный поезд, и на станцию пришел фермер, чтобы забрать груз, прибывший товаром. Джордж Пайк прибежал из своего дома, чтобы удовлетворить нужды фермера. Он вернулся в свой дом, и Стив остался один в присутствии человека, от которого, как он чувствовал, зависело все его будущее. Он был взволнован, как деревенская девушка перед любовником. Через окна телеграфа он видел Хью, сидящего за столом с книгой перед ним. Присутствие книги напугало его. Он решил, что загадочный житель Миссури, должно быть, какой-то странный интеллектуальный гигант. Он был уверен, что тот, кто может часа за часом спокойно сидеть и читать в таком уединенном, изолированном месте, не может быть сделан из обычной глины. Пока он стоял в глубокой тени внутри старого здания и смотрел на человека, к которому пытался найти смелость подойти, на станцию подошел житель Бидвелла по имени Дик Спирсман и, войдя внутрь, поговорил с телеграфистом. Стив дрожал от беспокойства. Мужчина, пришедший на станцию, был страховым агентом, который также владел небольшой ягодной фермой на окраине города. У него был сын, который уехал на запад, чтобы занять землю в штате Канзас, и отец подумывал навестить его. Он пришел на вокзал, чтобы узнать о стоимости проезда на поезде, но когда Стив увидел, как он разговаривает с Хью, ему в голову пришла мысль, что Джон Кларк или Томас Баттерворт могли отправить его на станцию, чтобы он расследовал правду о случившемся. заявления, которые он сделал в банке. "Это было бы похоже на них, - пробормотал он про себя. "Они не пришли бы сами. Они пришлют кого-нибудь, кого, по их мнению, я не заподозрю. Черт возьми, они будут действовать осторожно.
   Дрожа от страха, Стив ходил взад и вперед по пустой фабрике. Свисающая паутина задела его лицо, и он отпрыгнул в сторону, как будто из темноты протянулась рука, чтобы коснуться его. В углах старого здания затаились тени, и в голову ему стали приходить искаженные мысли. Он свернул и закурил сигарету, а потом вспомнил, что огонек спички, вероятно, можно увидеть со станции. Он проклинал себя за неосторожность. Бросив сигарету на земляной пол, он растер ее каблуком. Когда наконец Дик Спирсмен исчез на дороге, ведущей в Бидвелл, вышел из старой фабрики и снова попал в Тернерс-Пайк, он почувствовал, что не в состоянии говорить о делах, но, тем не менее, должен действовать немедленно. Перед заводом он остановился на дороге и попытался вытереть носовым платком грязь с сиденья брюк. Затем он пошел к ручью и вымыл грязные руки. Мокрыми руками он поправил галстук и поправил воротник пальто. У него был вид человека, собирающегося попросить женщину стать его женой. Стремясь выглядеть как можно более важным и достойным, он прошел по перрону вокзала и в телеграф, чтобы противостоять Хью и разузнать раз и окончательно, какую судьбу уготовили ему боги.
  
  
  
   Это, несомненно, способствовало счастью Стива в загробной жизни, в те дни, когда он богател, а позже, когда он добивался общественных почестей, вносил свой вклад в предвыборные фонды и даже втайне мечтал попасть в Сенат Соединенных Штатов или стать губернатором. о своем состоянии он так и не узнал, как сильно он перехитрил себя в тот день своей юности, когда заключил свою первую деловую сделку с Хью на станции Уилинг в Пиклвилле. Позже интерес Хью к промышленным предприятиям Стивена Хантера взял на себя человек, столь же проницательный, как и сам Стив. Том Баттерворт, который зарабатывал деньги и умел зарабатывать деньги и обращаться с ними, управлял такими вещами для изобретателя, и шанс Стива был утерян навсегда.
   Однако это часть истории развития города Бидвелл, истории, которую Стив так и не понял. Когда в тот день он перестарался, он не знал, что натворил. Он заключил сделку с Хью и был счастлив избежать затруднительного положения, в которое, как он думал, он попал, когда слишком много разговаривал с двумя мужчинами в банке.
   Хотя отец Стива всегда очень верил в проницательность своего сына и, когда он разговаривал с другими мужчинами, представлял его как необычайно способного и недооцененного человека, наедине они не ладили. В доме Хантеров они ссорились и рычали друг на друга. Мать Стива умерла, когда он был маленьким мальчиком, а его единственная сестра, на два года старше его, всегда держалась дома и редко появлялась на улице. Она была полуинвалид. Какая-то непонятная нервная болезнь исказила ее тело, и лицо беспрестанно подергивалось. Однажды утром в сарае позади дома Хантера Стив, которому тогда было четырнадцать лет, смазывал свой велосипед маслом, когда появилась его сестра и остановилась, наблюдая за ним. На земле лежал небольшой гаечный ключ, и она подняла его. Внезапно и без предупреждения она начала бить его по голове. Ему пришлось сбить ее с ног, чтобы вырвать гаечный ключ из ее руки. После инцидента она месяц пролежала в постели.
   Элси Хантер всегда была источником несчастий для своего брата. По мере того, как он начал взрослеть в жизни, у Стива росла страсть к уважению своих товарищей. Это стало для него чем-то вроде навязчивой идеи, и, помимо прочего, он очень хотел, чтобы о нем думали как о человеке, в жилах которого течет хорошая кровь. Человек, которого он нанял, выяснил его родословную, и, за исключением его ближайших родственников, это показалось ему вполне удовлетворительным. Сестра, с ее искривленным телом и настойчиво подергивающимся лицом, казалось, постоянно глумилась над ним. Он почти боялся входить в ее присутствие. После того, как он начал богатеть, он женился на Эрнестине, дочери мыловара из Буффало, и когда ее отец умер, у нее тоже было много денег. Его собственный отец умер, и он завел собственное хозяйство. Это было в то время, когда на окраинах ягодных угодий и на холмах к югу от Бидвелла начали появляться большие дома. После смерти отца Стив стал опекуном своей сестры. Ювелиру осталось небольшое имение, и оно целиком находилось в руках сына. Элси жила с одной служанкой в небольшом городском домике и оказалась в положении полной зависимости от щедрости своего брата. В каком-то смысле можно сказать, что она жила своей ненавистью к нему. Когда он изредка приходил к ней домой, она его не видела. Слуга подошел к двери и сообщил, что она спит. Почти каждый месяц она писала письмо с требованием передать ей ее долю денег отца, но это не принесло никакого результата. Стив иногда говорил со знакомым о своих трудностях с ней. "Мне больше жаль эту женщину, чем я могу выразить", - заявил он. "Сделать бедную, страждущую душу счастливой - мечта всей моей жизни. Вы сами видите, что я обеспечиваю ей все жизненные удобства. У нас старая семья. От знатока в таких вопросах я узнал, что мы потомки некоего Хантера, придворного придворного короля Англии Эдуарда Второго. Наша кровь, возможно, стала немного жидкой. Вся жизненная сила семьи была сосредоточена во мне. Моя сестра меня не понимает, и это было причиной многих несчастий и горя в сердце, но я всегда буду выполнять свой долг перед ней".
   Ближе к вечеру весеннего дня, который был также самым насыщенным днем в его жизни, Стив быстро пошел по платформе станции Уилинг к двери телеграфа. Это было общественное место, но прежде чем войти, он остановился, еще раз поправил галстук, отряхнул одежду и постучал в дверь. Поскольку ответа не последовало, он тихо открыл дверь и заглянул внутрь. Хью сидел за столом, но не поднял глаз. Стив вошел и закрыл дверь. По случайности момент его появления стал также важным моментом в жизни человека, к которому он пришел. Ум юного изобретателя, так долго мечтательный и неуверенный, вдруг стал необычайно ясным и свободным. С ним случился один из моментов вдохновения, которые бывают у напряженных натур, напряженно работающих. Механическая проблема, которую он так старался решить, стала ясна. Это был один из моментов, которые впоследствии Хью считал оправданием своего существования, и в более поздней жизни он стал жить ради таких моментов. Кивнув Стиву, он встал и поспешил к зданию, которое "Уилинг" использовало в качестве грузового склада. Сын ювелира бежал за ним по пятам. На возвышении перед грузовым складом стояло странное на вид сельскохозяйственное орудие - машина для выкапывания картофеля из земли, полученная накануне и теперь ожидавшая доставки какому-то фермеру. Хью опустился на колени рядом с машиной и внимательно ее осмотрел. С его губ сорвались невнятные восклицания. Впервые в жизни он не смущался в присутствии другого человека. Двое мужчин, один почти гротескно высокий, другой низкорослый и уже склонный к полноте, уставились друг на друга. "Что ты выдумываешь? Я пришёл к тебе по этому поводу, - робко сказал Стив.
   Хью не ответил на вопрос прямо. Он перешел через узкую платформу к грузовому складу и начал грубо рисовать на стене здания. Затем он попытался объяснить свою машину для настройки растений. Он говорил об этом как о уже достигнутом. В данный момент он думал об этом именно так. "Я не думал об использовании большого колеса с рычагами, прикрепленными через равные промежутки времени", - рассеянно сказал он. "Теперь мне придется найти деньги. Это будет следующий шаг. Теперь необходимо будет изготовить рабочую модель станка. Я должен выяснить, какие изменения мне придется внести в свои расчеты.
   Двое мужчин вернулись на телеграф, и пока Хью слушал, Стив сделал свое предложение. Даже тогда он не понимал, что должна была делать машина, которую нужно было создать. Ему было достаточно того, что должна была быть изготовлена машина, и он захотел сразу же получить долю в ее собственности. Когда двое мужчин возвращались с грузового склада, его разум запомнился замечанием Хью о получении денег. Он снова испугался. "На заднем плане кто-то есть", - подумал он. "Теперь я должен сделать предложение, от которого он не сможет отказаться. Я не должен уходить, пока не заключу с ним сделку.
   Изрядно увлекшись своим беспокойством, Стив предложил из собственного кармана выделить деньги на изготовление модели машины. - Мы снимем в аренду старую фабрику по производству солений через дорогу, - сказал он, открывая дверь и указывая дрожащим пальцем. "Я могу получить это дешево. Я велю окна и пол. Потом найду человека, который вычертит модель машины. Элли Малберри может это сделать. Я достану его для тебя. Он может свести на нет все, если ты только покажешь ему то, что хочешь. Он наполовину сумасшедший и не хочет раскрыть нашу тайну. Когда модель будет готова, оставьте это мне, просто оставьте это мне".
   Потирая руки, Стив смело подошел к столу телеграфиста и, взяв лист бумаги, начал писать контракт. Оно предусматривало, что Хью должен был получать гонорар в размере десяти процентов. от продажной цены машины, которую он изобрел и которая должна была производиться компанией, которую организовал Стивен Хантер. В контракте также говорилось, что немедленно должна быть организована промоутерская компания и выделены деньги на экспериментальную работу, которую Хью еще предстоит провести. Житель Миссури должен был немедленно начать получать зарплату. Как подробно объяснил Стив, он не должен был ничем рисковать. Когда он будет готов, должны были быть наняты механики и выплачена им зарплата. Когда контракт был написан и прочитан вслух, была сделана его копия, и Хью, который снова был в невыразимом смущении, подписал свое имя.
   Взмахом руки Стив положил на стол небольшую стопку денег. - Это для начала, - сказал он и нахмурился, глядя на Джорджа Пайка, который в этот момент подошел к двери. Грузовой агент быстро ушел, и двое мужчин остались одни. Стив пожал руку своему новому партнеру. Он вышел, а потом снова вошел. - Вы понимаете, - загадочно сказал он. - Пятьдесят долларов - это твоя зарплата за первый месяц. Я был готов к тебе. Я принес это с собой. Просто оставь все мне, просто оставь это мне". Он снова вышел, и Хью остался один. Он видел, как молодой человек перешел пути к старой фабрике и прогуливался перед ней взад и вперед. Когда фермер подошел и крикнул на него, он не ответил, но, отступив на дорогу, окинул взглядом заброшенное старое здание, как генерал осматривал бы поле битвы. Затем он быстро пошел по дороге в сторону города, и фермер повернулся на сиденье фургона и посмотрел ему вслед.
   Хью Маквей тоже смотрел. Когда Стив ушел, он подошел к концу станционной платформы и посмотрел на дорогу, ведущую в город. Ему показалось чудесным, что он наконец-то заговорил с жителем Бидуэлла. Ему пришла часть подписанного им контракта, и он пошел на станцию, взял свою копию и положил ее в карман. Потом он вышел снова. Когда он перечитал ее и заново осознал, что ему должны платить прожиточный минимум, иметь время и помогать решать проблему, которая теперь стала чрезвычайно важной для его счастья, ему показалось, что он находился в присутствии некоего своего рода бог. Он вспомнил слова Сары Шепард о ярких и бдительных гражданах восточных городов и понял, что находился в присутствии такого существа, что он каким-то образом связался с таким существом в своей новой работе. Осознание полностью охватило его. Совершенно забыв о своих обязанностях телеграфиста, он закрыл контору и отправился гулять по лугам и небольшим участкам леса, которые все еще оставались на открытой равнине к северу от Пиклвилля. Он вернулся только поздно вечером, а когда вернулся, так и не разгадал загадку того, что произошло. Все, что он получил от этого, - это тот факт, что машина, которую он пытался создать, имела огромное и загадочное значение для цивилизации, в которой он пришел жить и частью которой он так страстно хотел стать. В этом факте ему казалось что-то почти священное. Им овладела новая решимость завершить и усовершенствовать свою установочную машину.
  
  
  
   Встреча по организации рекламной компании, которая, в свою очередь, запустит первое промышленное предприятие в городе Бидвелл, состоялась в подсобном помещении банка Бидвелл однажды днем в июне. Сезон ягод только что подошел к концу, и улицы были полны людей. В город приехал цирк, и в час дня состоялся парад. Перед магазинами в два длинных ряда стояли припряженные лошади, принадлежавшие приезжим сельским жителям. Встреча в банке состоялась только в четыре часа, когда банковские дела уже подошли к концу. День был жаркий и душный, и грозила гроза. О том, что в этот день должно состояться собрание, почему-то знал весь город, и, несмотря на волнение, вызванное приездом цирка, оно было у всех на уме. С самого начала своего жизненного пути Стив Хантер обладал способностью придавать атмосферу таинственности и важности всему, что он делал. Каждый видел работу механизма, с помощью которого был создан миф о нем самом, но, тем не менее, был впечатлен. Даже жители Бидуэлла, сохранившие способность смеяться над Стивом, не могли смеяться над тем, что он делал.
   За два месяца до того дня, когда состоялась встреча, город был на грани. Все знали, что Хью Маквей внезапно уступил свое место на телеграфе и что он занят каким-то предприятием со Стивом Хантером. "Ну, я вижу, что он сбросил маску, этот парень", - сказал Албан Фостер, суперинтендант школ Бидуэлла, говоря об этом вопросе преподобному Харви Оксфорду, священнику баптистской церкви.
   Стив позаботился о том, чтобы, хотя всем было любопытно, любопытство оставалось неудовлетворенным. Даже его отец остался в неведении. Между двумя мужчинами произошла острая ссора по этому поводу, но, поскольку у Стива было три тысячи долларов, оставленных ему матерью, и ему уже далеко за двадцать один год, его отец ничего не мог поделать.
   В Пиклвилле окна и двери в задней части заброшенной фабрики были заложены кирпичом, а над окнами и дверью в передней части, где был уложен пол, были установлены железные решетки, специально изготовленные Лью Твайнингом, кузнецом из Бидуэлла. Решетка над дверью запирала помещение на ночь и создавала на фабрике атмосферу тюрьмы. Каждый вечер перед сном Стив гулял в Пиклвилле. Зловещий вид здания ночью доставил ему особое удовлетворение. "Они узнают, что я задумал, когда я захочу", - сказал он себе. Элли Малберри днем работала на фабрике. Под руководством Хью он вырезал из кусков дерева различные формы, но понятия не имел, что делает. В общество телеграфиста не был принят никто, кроме недоумка и Стива Хантера. Когда Элли Малберри ночью вышла на Мейн-стрит, все его останавливали и задавали тысячу вопросов, но он только покачал головой и глупо улыбнулся. В воскресенье днем толпы мужчин и женщин шли по Тернерс-Пайк в Пиклвилл и стояли, глядя на пустующее здание, но никто не пытался войти. Решетки были на месте, а окна были задернуты. Над дверью, выходящей на дорогу, висела большая вывеска. "Держись подальше. Это означает вас", - гласила надпись.
   Четверо мужчин, встретивших Стива в банке, смутно знали, что совершенствуется какое-то изобретение, но не знали, что это такое. Они бесцеремонно обсуждали этот вопрос со своими друзьями, и это усиливало общее любопытство. Каждый пытался угадать, в чем дело. Когда Стива не было рядом, Джон Кларк и молодой Гордон Харт делали вид, что знают все, но производили впечатление людей, поклявшихся хранить тайну. Тот факт, что Стив им ничего не сказал, показался им своего рода оскорблением. "Молодой выскочка, я верю, но он блеф", - заявил банкир своему другу Тому Баттерворту.
   На Мейн-стрит старики и молодые люди, стоявшие по вечерам перед магазинами, также старались не обращать внимания на сына ювелира и важный вид, который он постоянно принимал. О нем тоже говорили как о молодом выскочке и болтуне, но после начала его связи с Хью Маквеем в их голосах пропало что-то убежденное. "Я прочитал в газете, что один человек из Толедо заработал тридцать тысяч долларов на своем изобретении. Он справился с задачей менее чем за сутки. Он просто подумал об этом. Это новый способ запечатывания консервных банок из-под фруктов", - рассеянно заметил мужчина в толпе перед аптекой Бёрди Спинк.
   В аптеке у пустой плиты судья Хэнби настойчиво говорил о временах, когда придут фабрики. Тем, кто слушал, он казался своего рода Иоанном Крестителем, взывающим о наступлении нового дня. Однажды майским вечером того же года, когда собралась хорошая публика, вошел Стив Хантер и купил сигару. Все замолчали. Берди Спинкс по какой-то загадочной причине был немного расстроен. В магазине произошло нечто такое, что, если бы там был кто-то, кто это записал, позже могло бы запомниться как момент, ознаменовавший наступление новой эры в Бидвелле. Аптекарь, протянув сигару, взглянул на молодого человека, имя которого так внезапно сошло у всех на устах и которого он знал с детства, а затем обратился к нему так, как никогда прежде не обращался ни к одному молодому человеку его возраста. от пожилого жителя города. - Что ж, добрый вечер, мистер Хантер, - почтительно сказал он. - И как ты себя чувствуешь сегодня вечером?
   Людям, встретившим его в банке, Стив описал машину для настройки завода и работу, которую она должна была выполнять. "Это самая совершенная вещь в своем роде, которую я когда-либо видел", - сказал он с видом человека, который всю жизнь проработал экспертом-исследователем машин. Затем, ко всеобщему изумлению, он предъявил листы с цифрами, оценивающими стоимость изготовления машины. Присутствовавшим казалось, что вопрос о целесообразности машины уже решен. Листы, покрытые фигурами, создавали впечатление, что фактическое начало производства уже близко. Не повышая голоса и как нечто само собой разумеющееся, Стив предложил присутствующим подписаться каждые три тысячи долларов на акции рекламной компании, эти деньги будут использованы для усовершенствования машины и ее практического использования в полях. в то время как организовывалась более крупная компания по строительству фабрики. За эти три тысячи долларов каждый из мужчин позже получит по шесть тысяч долларов в виде акций более крупной компании. Они сделают это на сто процентов. на свои первые инвестиции. Что касается его самого, то он владел изобретением, и оно было очень ценным. Он уже получил множество предложений от других мужчин из других мест. Он хотел остаться в своем городе и среди людей, которые знали его с детства. Он сохранит контрольный пакет акций более крупной компании, и это позволит ему заботиться о своих друзьях. Джону Кларку он предложил сделать казначеем промоутерской компании. Каждый мог видеть, что он будет подходящим человеком. Гордон Харт должен стать менеджером. Том Баттерворт мог бы, если бы нашел время, помочь ему в фактической организации более крупной компании. Он не предлагал ничего делать в мелочах. Большую часть акций придется продать фермерам, а также горожанам, и он не видел причин, по которым не следует платить определенную комиссию за продажу акций.
   Четверо мужчин вышли из задней комнаты банка как раз в тот момент, когда на Мейн-стрит разразился шторм, угрожавший весь день. Они вместе стояли у витрины и смотрели, как люди суетятся мимо магазинов, направляясь домой из цирка. Фермеры, запрыгнув в свои повозки, пустили лошадей рысью. Вся улица была заполнена кричащими и бегущими людьми. Для наблюдателя, стоящего у окна банка, Бидвелл, штат Огайо, мог бы показаться уже не тихим городком, наполненным людьми, живущими тихой жизнью и мыслящими спокойными мыслями, а крошечной частью какого-то гигантского современного города. Небо было необыкновенно черное, как от дыма мельницы. Спешащие люди могли быть рабочими, сбежавшими с мельницы в конце дня. По улице пронеслись облака пыли. Воображение Стива Хантера пробудилось. По какой-то причине черные облака пыли и бегущие люди давали ему огромное ощущение силы. Ему почти казалось, что он заполонил небо тучами и что что-то скрытое в нем испугало людей. Ему очень хотелось уйти от людей, которые только что согласились присоединиться к нему в его первом великом промышленном приключении. Он чувствовал, что в конце концов они были всего лишь марионетками, существами, которые он мог использовать, людьми, которых он увлекал за собой, как люди, бегущие по улицам, увлекались бурей. Он и буря были в каком-то смысле похожи друг на друга. У него возникло желание остаться наедине с бурей, идти достойно и прямо перед ее лицом, поскольку он чувствовал, что в будущем он будет ходить достойно и прямо перед лицом людей.
   Стив вышел из банка на улицу. Находившиеся внутри люди кричали на него, говоря, что он промокнет, но он не обратил внимания на их предупреждение. Когда он ушел и когда его отец быстро перебежал улицу в свой ювелирный магазин, трое мужчин, оставшихся в банке, переглянулись и засмеялись. Подобно слоняющимся возле аптеки Бёрди Спинкса, они хотели принизить его и были склонны обзывать его; но по каким-то причинам они не смогли этого сделать. С ними что-то случилось. Они посмотрели друг на друга с вопросом в глазах. Каждый ждал, пока заговорят остальные. - Что ж, что бы ни случилось, мы ничего не можем потерять, - наконец заметил Джон Кларк.
   И через мост в Тёрнерс-Пайк вышел Стив Хантер, зарождающийся промышленный магнат. По обширным полям, раскинувшимся вдоль дороги, ветер яростно несся, срывая листья с деревьев, неся с собой огромные массы пыли. Ему показалось, что торопливые черные тучи в небе напоминали клубы дыма, вырывающиеся из труб принадлежащих ему фабрик. В воображении он также видел, как его город стал городом, окутанным дымом его предприятий. Глядя на поля, проносимые бурей ветра, он понял, что дорога, по которой он шел, со временем станет городской улицей. "Совсем скоро я получу опцион на эту землю", - задумчиво сказал он. Им овладело приподнятое настроение, и когда он добрался до Пиклвилля, он не пошел в магазин, где работали Хью и Элли Малберри, а, повернувшись, пошел обратно в город, в грязи и под проливным дождем.
   Это было время, когда Стив хотел побыть один, почувствовать себя великим человеком в обществе. Он намеревался пойти на старую фабрику по производству солений и спастись от дождя, но, добравшись до железнодорожных путей, повернул назад, потому что внезапно понял, что в присутствии молчаливого, сосредоточенного изобретателя он никогда не мог чувствовать себя большим. Ему хотелось в этот вечер почувствовать себя большим, и поэтому, не обращая внимания на дождь и на свою шляпу, подхваченную ветром и унесенную в поле, он пошел по пустынной дороге, думая о великих мыслях. Там, где не было домов, он на мгновение остановился и поднял свои крошечные ручки к небу. "Я мужчина. Вот что я вам скажу, я мужчина. Что бы кто ни говорил, вот что я вам скажу: я мужчина, - крикнул он в пустоту.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА VII
  
   МОДЕРН _ ЛЮДИ И женщины, живущие в промышленных городах, подобны мышам, вышедшим с полей, чтобы жить в домах, им не принадлежащих. Они живут в темных стенах домов, куда проникает лишь тусклый свет, и их пришло так много, что они худеют и измождены от постоянного труда по добыче еды и тепла. За стенами толпами бегают мыши, много визга и болтовни. Время от времени смелая мышь встает на задние лапы и обращается к остальным. Он заявляет, что прорвется сквозь стены и победит богов, построивших дом. "Я убью их", - заявляет он. "Мыши будут править. Вы будете жить в свете и тепле. Будет пища для всех, и никто не останется голодным".
   Мышки, собравшиеся в темноте, вне поля зрения, в больших домах, визжат от восторга. Через некоторое время, когда ничего не происходит, они становятся грустными и подавленными. Их мысли возвращаются в то время, когда они жили в полях, но они не выходят из стен домов, потому что долгое проживание в толпе заставило их бояться тишины долгих ночей и пустоты неба. В домах воспитываются дети-великаны. Когда дети дерутся и кричат в домах и на улицах, темные пространства между стенами сотрясаются странными и ужасающими звуками.
   Мыши ужасно боятся. Время от времени одна-единственная мышь на мгновение ускользает от всеобщего страха. У такого человека появляется настроение и в глазах его появляется свет. Когда шум разносится по домам, он сочиняет о них истории. "Лошади солнца уже несколько дней тащат повозки по верхушкам деревьев", - говорит он и быстро оглядывается, чтобы проверить, услышан ли его. Когда он обнаруживает, что на него смотрит самка мыши, он убегает, взмахнув хвостом, а самка следует за ним. Пока другие мыши повторяют его слова и получают от этого небольшое утешение, он и самка мыши находят теплый темный угол и ложатся близко друг к другу. Именно из-за них продолжают рождаться мыши, обитающие в стенах домов.
   Когда первая маленькая модель машины для установки растений Хью Маквея была сведена к нулю слабоумной Элли Малберри, она заменила знаменитый корабль, плавающий в бутылке, который два или три года лежал на витрине ювелирного магазина Хантера. магазин. Элли чрезвычайно гордилась новым образцом своей работы. Работая под руководством Хью на верстаке в углу заброшенной фабрики по производству солений, он походил на странную собаку, которая наконец нашла хозяина. Он не обращал внимания на Стива Хантера, который с видом человека, хранящего в груди какую-то гигантскую тайну, входил и выходил через дверь двадцать раз в день, но не сводил глаз с молчаливого Хью, который сидел за столом и делал рисунки на листах бумаги. Элли отважно пытался следовать данным ему инструкциям и понять, что пытался сделать его хозяин, а Хью, не смущаясь присутствием недоумка, иногда часами пытался объяснить работу какой-то сложной части предложенного машина. Хью грубо мастерил каждую деталь из больших кусков картона, а Элли воспроизводила деталь в миниатюре. В глазах человека, который всю свою жизнь вырезал бессмысленные деревянные цепи, корзины из персиковых косточек и корабли, предназначенные для плавания в бутылках, начал проявляться разум. Любовь и понимание стали понемногу делать для него то, чего не могли сделать слова. Однажды, когда деталь, которую вылепил Хью, не работала, недоумок сам сделал модель детали, которая работала идеально. Когда Хью включил его в машину, он был так счастлив, что не мог усидеть на месте и ходил взад и вперед, воркуя от восторга.
   Когда модель машины появилась в витрине ювелирного магазина, умами людей овладел лихорадочный восторг. Каждый высказался либо за, либо против него. Произошло что-то вроде революции. Были образованы партии. Люди, которые не были заинтересованы в успехе изобретения и по природе вещей не могли этого делать, были готовы сражаться с любым, кто осмелился усомниться в его успехе. Среди фермеров, приехавших в город, чтобы увидеть новое чудо, было много тех, кто говорил, что машина не будет, не сможет работать. "Это непрактично", - сказали они. Уходя поодиночке и образуя группы, они шептали предупреждения. С их уст слетели сотни возражений. "Посмотрите на все колесики и шестеренки этой штуки", - сказали они. "Видите ли, это не сработает. Вы идете сейчас в поле, где есть камни и корни старых деревьев, может быть, торчащие из земли. Вот увидите. Дураки купят машину, да. Они потратят свои деньги. Они посадят растения. Растения погибнут. Деньги будут потрачены зря. Урожая не будет". Старики, которые всю свою жизнь выращивали капусту в сельской местности к северу от Бидуэлла и чьи тела были искалечены ужасным трудом на капустных полях, приковыляли в город, чтобы посмотреть на модель новой машины. Их мнения тревожно спрашивали купец, плотник, ремесленник, врач - все горожане. Почти все без исключения они с сомнением покачали головами. Стоя на тротуаре перед окном ювелира, они смотрели на машину, а затем, повернувшись к собравшейся вокруг толпе, с сомнением покачали головами. "А, - воскликнули они, - штука из колес и шестеренок, да? Что ж, юный Хантер ожидает, что это существо займет место мужчины. Он дурак. Я всегда говорил, что этот мальчик был дураком. Купцы и горожане, пыл которых несколько охладился неблагоприятным решением людей, знавших заводское дело, разошлись сами по себе. Они зашли в аптеку Берди Спинкса, но не слушали разговора судьи Хэнби. "Если машина заработает, город проснется", - заявил кто-то. "Это означает, что фабрики, приходят новые люди, строятся дома, закупаются товары". В их умах начали всплывать видения внезапно приобретенного богатства. Молодой Эд Холл, ученик плотника Бена Пилера, разозлился. "Черт возьми, - воскликнул он, - зачем слушать эти чертовы старые вопли о бедствиях? Долг города - выйти и подключить эту машину. Нам нужно проснуться здесь. Нам нужно забыть, что мы привыкли думать о Стиве Хантере. В любом случае, он увидел шанс, не так ли? и он взял его. Мне бы хотелось быть им. Я только хотел бы быть им. А как насчет того парня, который, как мы думали, был просто телеграфистом? Он нас всех ловко обманул, не так ли? Я говорю вам, что мы должны гордиться тем, что такие люди, как он и Стив Хантер, живут в Бидвелле. Это то что я сказал. Я говорю вам, что долг города - выйти и подключить их и эту машину. Если мы этого не сделаем, я знаю, что произойдет. Стив Хантер жив. Я подумал, может быть, он и был. Он отвезет это изобретение и этого своего изобретателя в какой-нибудь другой город или в город. Вот что он сделает. Черт побери, я говорю вам, что нам нужно выбраться и поддержать этих ребят. Это то что я сказал."
   В целом жители Бидуэлла согласились с молодым Холлом. Волнение не угасло, а росло с каждым днем все сильнее. Стив Хантер приказал плотнику прийти в магазин его отца и построить в витрине, выходящей на Мейн-стрит, длинный неглубокий ящик в форме поля. Он наполнил его измельченной землей, а затем с помощью веревок и шкивов, соединенных с часовым механизмом, машину протащили по полю. В резервуар наверху машины было помещено несколько десятков крошечных растений размером не больше булавки. Когда часовой механизм был запущен и натянулись струны, имитируя приложенную лошадиную силу, машина медленно поползла вперед, рука опустилась и проделала дыру в земле, растение упало в яму, и появились руки, похожие на ложки, и утрамбовали землю. корни растения. В верхней части машины находился бак, наполненный водой, и когда растение было установлено, порция воды, точно рассчитанная по количеству, стекала по трубе и оседала у корней растения.
   Вечер за вечером машина ползла вперед по крохотному полю, приводя растения в идеальный порядок. Этим занялся Стив Хантер; он больше ничего не делал; и ходили слухи о том, что в Бидуэлле будет создана крупная компания по производству этого устройства. Каждый вечер рассказывали новую сказку. Стив уехал на один день в Кливленд, и поговаривали, что Бидвелл упустит свой шанс, что люди с большими деньгами уговорили Стива перенести свой фабричный проект в город. Услышав, как Эд Холл ругает фермера, сомневающегося в практичности машины, Стив отвел его в сторону и заговорил с ним. "Нам понадобятся живые молодые люди, которые знают, как обращаться с другими мужчинами на должности суперинтенданта и тому подобное", - сказал он. "Я не даю никаких обещаний. Я только хочу вам сказать, что мне нравятся живые молодые люди, которые видят дырку в корзине. Мне нравится такой. Мне нравится видеть, как они поднимаются в этом мире".
   Стив услышал, как фермеры постоянно выражали свой скептицизм по поводу того, что растения, посаженные с помощью машины, вырастут до зрелости, и приказал плотнику построить еще одно крошечное поле в боковой витрине магазина. Он приказал переместить машину и установить растения на новом поле. Он позволил им вырасти. Когда некоторые растения начали проявлять признаки увядания, он тайно приходил ночью и заменял их более крепкими побегами, так что миниатюрное поле всегда показывало миру храбрый и энергичный вид.
   Бидвелл пришел к убеждению, что самой суровой из всех форм человеческого труда, практиковавшейся ее народом, пришел конец. Стив сделал и повесил на витрине большого листа, показывающего относительную стоимость посадки акра капусты с помощью машины и вручную, что уже называлось "старым способом". Тогда он официально объявил, что в Бидвелле будет создана акционерная компания и что каждый будет иметь шанс попасть в нее. Он напечатал в еженедельной газете статью, в которой рассказал, что ему поступило много предложений реализовать свой проект в городе или в других, более крупных городах. "Мистер. Маквей, знаменитый изобретатель, и я оба хотим придерживаться своего народа", - сказал он, несмотря на то, что Хью ничего не знал о статье и никогда не участвовал в жизни людей, к которым обращался. Был назначен день начала приема подписок на акции, и в частных беседах Стив шептался о том, что его ждет огромная прибыль. Этот вопрос обсуждался в каждом доме, и были составлены планы по сбору денег для покупки акций. Джон Кларк согласился предоставить взаймы определенный процент от стоимости городской собственности, а Стив получил долгосрочный опцион на всю землю, прилегающую к Тернерс-Пайку, вплоть до Пиклвилля. Когда город услышал об этом, он был полон удивления. "Ну и дела, - восклицали слоняющиеся перед магазином, - старый Бидвелл вырастет. Теперь посмотри на это, ладно? До Пиклвилля будут дома. Хью поехал в Кливленд, чтобы позаботиться о том, чтобы одна из его новых машин была изготовлена из стали и дерева и имела размер, который позволил бы ее реально использовать в полевых условиях. Он вернулся героем в глазах города. Его молчание позволило людям, которые не могли полностью забыть свое прежнее неверие в Стива, позволить своим разуму ухватиться за то, что они считали поистине героическим.
   Вечером, снова зайдя посмотреть на машину в витрине ювелирного магазина, толпы молодых и старых людей бродили по Тернерс-Пайк к станции Уилинг, где на смену Хью пришел новый человек. Они едва заметили пришедший вечерний поезд. Как преданные перед святыней, они с каким-то благоговением в глазах смотрели на старую фабрику по производству солений, и когда случайно Хью оказался среди них, не осознавая ощущения, которое он создавал, они стали смущен, поскольку его всегда смущало их присутствие. Каждый мечтал внезапно стать богатым благодаря силе человеческого ума. Они думали, что он всегда думает о великих мыслях. Конечно, Стив Хантер мог быть более чем наполовину блефом, ударом и притворством, но в отношении Хью не было никакого блефа и удара. Он не тратил время на слова. Он подумал, и из его мысли родились почти невероятные чудеса.
   В каждой части города Бидуэлл ощущался новый импульс к прогрессу. Старики, привыкшие к своему образу жизни и начавшие проводить свои дни в своего рода сонном подчинении идее постепенного угасания своей жизни, просыпались и вечером шли на Мейн-стрит, чтобы спорить со скептически настроенными фермерами. . Помимо Эда Холла, ставшего Демосфеном в вопросах прогресса и долга города пробудиться и придерживаться Стива Хантера и машины, на углах улиц выступало еще дюжина мужчин. Ораторские способности просыпались в самых неожиданных местах. Слухи передавались из уст в уста. Говорили, что через год у Бидвелла будет кирпичный завод, занимающий акры земли, что будут мощеные улицы и электрическое освещение.
   Как ни странно, самым настойчивым критиком нового духа в Бидвелле был человек, который, если машина окажется успешной, получит наибольшую выгоду от ее использования. Эзра Френч, непосвященный, отказался поверить. Под давлением Эда Холла, доктора Робинсона и других энтузиастов он обратился к слову того Бога, чье имя так часто было у него на устах. Похулитель Бога стал защитником Бога. - Видите ли, это невозможно сделать. Это не все в порядке. Случится что-то ужасное. Дождей не будет, и растения засохнут и умрут. Будет так, как это было в Египте в библейские времена", - заявил он. Старый фермер с вывихнутой ногой стоял перед толпой в аптеке и провозглашал истину Слова Божьего. "Разве в Библии не сказано, что люди должны работать и трудиться в поте лица своего?" - резко спросил он. "Может ли такая машина потеть? Ты знаешь, что это невозможно. И он тоже не может работать. Нет, сэр. Мужчины должны это сделать. Так было с тех пор, как Каин убил Авеля в Эдемском саду. Так задумал Бог, и ни один телеграфист или такой умный молодой парень, как Стив Хантер, - парни в таком городе - не могут предстать передо мной, чтобы изменить действие законов Бога. Это невозможно сделать, а если бы это можно было сделать, было бы нечестиво и безбожно пытаться это сделать. Я не буду иметь к этому никакого отношения. Это неправильно. Я так говорю, и все твои умные разговоры меня не изменят.
   Именно в 1892 году Стив Хантер организовал первое промышленное предприятие, пришедшее в Бидвелл. Она называлась "Bidwell Plant-Setting Machine Company", и в конце концов она обернулась провалом. Большой завод был построен на берегу реки, обращенном к центральным путям Нью-Йорка. Сейчас его занимает предприятие под названием Hunter Bicycle Company, и на промышленном языке это называется действующим, действующим предприятием.
   В течение двух лет Хью добросовестно работал, пытаясь усовершенствовать первое из своих изобретений. После того как рабочие модели наладчика были привезены из Кливленда, к Бидвеллу были наняты два обученных механика, которые приехали и работали с ним. На старом травильном заводе был установлен двигатель, установлены токарные и другие станки для изготовления инструментов. Долгое время Стив, Джон Кларк, Том Баттерворт и другие восторженные сторонники предприятия не сомневались в конечном результате. Хью хотел усовершенствовать машину, его сердце было настроено выполнить работу, которую он намеревался выполнить, но он сделал это тогда и, если уж на то пошло, он продолжал на протяжении всей своей жизни, лишь мало представлял себе значение в жизни людей. люди вокруг него, о том, что он сделал. День за днем, вместе с двумя городскими механиками и Элли Малберри, которая управляла упряжкой лошадей, которую предоставил Стив, он выезжал на арендованное поле к северу от фабрики. В сложном механизме развивались слабые места, и изготавливались новые, более прочные детали. Какое-то время машина работала идеально. Потом появились другие дефекты и пришлось усиливать и менять другие детали. Машина стала слишком тяжелой, чтобы с ней могла справиться одна бригада. Это не сработало бы, если почва была слишком влажной или слишком сухой. Он отлично работал как на мокром, так и на сухом песке, но ничего не делал с глиной. В течение второго года, когда завод был близок к завершению и было установлено много оборудования, Хью подошел к Стиву и рассказал ему о том, что, по его мнению, является ограничениями машины. Он был подавлен своей неудачей, но, работая с машиной, он чувствовал, что преуспел в самообразовании, чего он никогда не смог бы сделать, изучая книги. Стив решил, что фабрику следует запустить, а часть машин изготовить и продать. "Оставь двух мужчин, которые у тебя есть, и не разговаривай", - сказал он. "Машина может оказаться лучше, чем вы думаете. Никогда нельзя сказать. Я сделал так, чтобы им стоило сохранять спокойствие. Во второй половине дня того дня, когда он разговаривал с Хью, Стив позвал четырех человек, которые были связаны с ним в продвижении предприятия, в заднюю комнату банка и рассказал им о ситуации. "Мы здесь с чем-то столкнулись", - сказал он. "Если мы позволим слухам о неисправности этой машины выйти наружу, где мы окажемся? Это случай, когда выживает сильнейший".
   Стив объяснил свой план мужчинам в комнате. В конце концов, сказал он, ни у кого из них не было повода волноваться. Он взял их в эту штуку и предложил вытащить их. "Я именно такой человек", - сказал он напыщенно. В каком-то смысле, заявил он, он рад, что все сложилось так, как сложилось. Четверо мужчин вложили мало реальных денег. Все они честно старались что-то сделать для города, и он позаботится о том, чтобы все вышло хорошо. "Мы будем честны со всеми", - сказал он. "Акции компании все проданы. Мы изготовим несколько машин и продадим их. Если они окажутся неудачными, как думает этот изобретатель, то в этом не будет нашей вины. Завод, согласитесь, придется продать дешево. Когда эти времена наступят, нам пятерым придется спасать себя и будущее города. Машины, которые мы купили, - это, видите ли, станки для обработки железа и дерева, новейшие. Его можно использовать для изготовления чего-то другого. Если заводская машина выйдет из строя, мы просто купим завод по низкой цене и сделаем что-нибудь другое. Возможно, городу будет лучше, если весь контроль над запасами будет в наших руках. Видите ли, нам, немногим мужчинам, приходится здесь всем управлять. На наших плечах будет следить за тем, чтобы рабочая сила использовалась. Множество мелких держателей акций доставляют неудобства. Как мужчина к мужчине, я попрошу каждого из вас не продавать свои акции, но если кто-нибудь придет к вам и спросит о их стоимости, я ожидаю, что вы будете лояльны к нашему предприятию. Я начну искать что-нибудь вместо установочной машины, и когда магазин закроется, мы начнем работу снова. Не каждый день людям выпадает шанс продать себе прекрасный завод, полный нового оборудования, как мы можем сделать это примерно через год сейчас".
   Стив вышел из банка и оставил четверых мужчин смотреть друг на друга. Тогда его отец встал и вышел. Остальные мужчины, все связанные с банком, встали и пошли прочь. - Что ж, - сказал Джон Кларк несколько тяжеловесно, - он умный человек. Полагаю, в конце концов, нам предстоит остаться с ним и с городом. По его словам, необходимо использовать рабочую силу. Я не вижу, чтобы плотнику или фермеру было полезно иметь небольшой запас на фабрике. Это только отвлекает их от работы. У них глупые мечты разбогатеть, и они не занимаются своими делами. Для города было бы настоящей выгодой, если бы фабрикой владели несколько человек". Банкир закурил сигару и, подойдя к окну, посмотрел на главную улицу Бидвелла. Город уже изменился. На Мейн-стрит, прямо из окна банка, возводились три новых кирпичных здания. В город приехали жить рабочие, работавшие на строительстве фабрики, и строилось много новых домов. Повсюду дела кипели. Подписка на акции компании была превышена, и почти каждый день в банк приходили люди и говорили о желании купить еще. Только накануне пришел фермер с двумя тысячами долларов. Разум банкира начал выделять яд своего возраста. "В конце концов, именно такие люди, как Стив Хантер, Том Баттерворт, Гордон Харт и я, должны обо всем позаботиться, и чтобы быть в форме, чтобы сделать это, мы должны заботиться о себе", - произнес он в монологе. Он снова посмотрел на Мейн-стрит. Том Баттерворт вышел через парадную дверь. Он хотел побыть один и подумать о своем. Гордон Харт вернулся в пустую заднюю комнату и, стоя у окна, посмотрел в переулок. Его мысли текли в том же русле, что и мысли президента банка. Он также подумал о людях, которые хотели купить акции компании, обреченной на крах. Он начал сомневаться в суждении Хью Маквея в случае неудачи. "Такие люди всегда пессимисты", - сказал он себе. Из окна в задней части банка он мог видеть сквозь крыши ряда небольших сараев и жилую улицу, где строились два новых рабочих дома. Его мысли отличались от мыслей Джона Кларка только потому, что он был моложе. "Нескольким мужчинам молодого поколения, таким как Стив и я, придется взяться за дело", - пробормотал он вслух. "Нам нужны деньги, чтобы работать. Нам придется взять на себя ответственность за владение деньгами".
   У входа в банк Джон Кларк попыхивал сигарой. Он чувствовал себя солдатом, взвешивающим шансы на битву. Смутно он считал себя генералом, своего рода американским грантом промышленности. Жизнь и счастье многих людей, говорил он себе, зависят от четкой работы его мозга. "Ну, - подумал он, - когда в город приходят фабрики и он начинает расти так же, как растет этот город, никто не может это остановить. Человек, который думает об отдельных людях, маленьких людях с вложенными сбережениями, которые могут пострадать от промышленного краха, просто слабак. Мужчинам приходится сталкиваться с обязанностями, которые приносит жизнь. Те немногие люди, которые видят ясно, должны думать прежде всего о себе. Они должны спасти себя, чтобы спасти других".
  
  
  
   В Бидуэлле дела шли не покладая рук, и боги случая сыграли на руку Стиву Хантеру. Хью изобрел аппарат, позволяющий поднимать груженый вагон с углем с железнодорожных путей, поднимать его высоко в воздух и сбрасывать содержимое в желоб. С его помощью можно было с грохотом выгрузить целый вагон угля в трюм корабля или машинное отделение завода. Была изготовлена модель нового изобретения и получен патент. Затем Стив Хантер увез его в Нью-Йорк. За это он получил двести тысяч долларов наличными, половина из которых досталась Хью. Вера Стива в изобретательный гений жителей штата Миссури возобновилась и укрепилась. С чувством, почти близким к удовольствию, он ждал того момента, когда городу придется признать тот факт, что заводская машина потерпела неудачу и фабрику с ее новыми машинами придется выбросить на рынок. Он знал, что его соратники по раскрутке предприятия тайно продавали свои акции. Однажды он поехал в Кливленд и имел там долгую беседу с банкиром. Хью работал над кукурузоуборочной машиной и уже приобрел на нее вариант. "Возможно, когда придет время продавать фабрику, претендентов будет больше, чем один", - сказал он Эрнестине, дочери мыловара, которая вышла за него замуж через месяц после продажи устройства для разгрузки вагонов. Он возмутился, когда рассказал ей о неверности двух мужчин в банке и богатого фермера Тома Баттерворта. "Они продают свои акции и позволяют мелким акционерам терять свои деньги", - заявил он. "Я сказал им не делать этого. Теперь, если что-нибудь случится, что испортит их планы, они не будут меня винить.
   Почти год был потрачен на то, чтобы убедить жителей Бидвелла стать инвесторами. Затем все начало шевелиться. Заложен фундамент для строительства завода. Никто не знал о трудностях, с которыми пришлось столкнуться при попытке усовершенствовать машину, и ходили слухи, что в реальных полевых испытаниях она доказала свою полную практичность. Скептически настроенные фермеры, приезжавшие в город по субботам, смеялись над городскими энтузиастами. Поле, засеянное в один из кратких периодов, когда машина, находившая идеальные условия почвы, работала идеально, оставили расти. Как и тогда, когда он управлял крошечной моделью на витрине магазина, Стив не стал рисковать. Он поручил Эду Холлу пойти ночью и заменить погибшие растения. "Это достаточно справедливо", - объяснил он Эду. "Сотня причин может привести к гибели растений, но если они умрут, в этом будет виновата машина. Что станет с городом, если мы не поверим в то, что собираемся здесь производить?"
   Толпы людей, которые по вечерам гуляли по Тернерс-Пайку, чтобы посмотреть на поле с длинными рядами крепкой молодой капусты, беспокойно двигались и говорили о новых днях. С поля они пошли по железнодорожным путям к площадке завода. Кирпичные стены начали подниматься в небо. Начали поступать машины, которые размещались под временными навесами до тех пор, пока их можно было установить. В город прибыла передовая группа рабочих, и вечером на Мейн-стрит появились новые лица. То, что происходило в Бидвелле, происходило в городах по всему Среднему Западу. Промышленность продвигалась через угольные и железные районы Пенсильвании, в Огайо и Индиану и дальше на запад, в штаты, граничащие с рекой Миссисипи. Газ и нефть были обнаружены в Огайо и Индиане. За ночь поселки превратились в города. Безумие овладело умами людей. Такие деревни, как Лима и Финдли в Огайо, а также Манси и Андерсон в Индиане, за несколько недель превратились в небольшие города. В некоторые из этих мест, люди так стремились добраться до них и вложить свои деньги, курсировали экскурсионные поезда. Городские участки, которые за несколько недель до открытия нефти или газа можно было купить за несколько долларов, продали за тысячи. Богатство, казалось, струилось из самой земли. На фермах в Индиане и Огайо гигантские газовые скважины вырвали из-под земли буровую технику, и топливо, столь необходимое для современного промышленного развития, вылилось на открытое пространство. Остроумный человек, стоя перед одной из ревущих газовых скважин, воскликнул: "Папа, у Земли несварение желудка; у него газы в желудке. Его лицо будет покрыто прыщами".
   Поскольку до появления заводов не было рынка сбыта для газа, скважины освещались, и ночью огромные пламенные факелы освещали небо. Трубы прокладывались по поверхности земли, и за день работы рабочий зарабатывал достаточно, чтобы отапливать свой дом в тропическую жару всю зиму. Фермеры, владеющие нефтедобывающими землями, ложились спать вечером бедными и имели задолженность в банке, а утром просыпались богатыми. Они переехали в города и вложили свои деньги в фабрики, которые возникали повсюду. В одном округе на юге Мичигана за один год было получено более пятисот патентов на фермерские ограждения из плетеной проволоки, и почти каждый патент был магнитом, вокруг которого формировалась компания по производству заборов. Огромная энергия, казалось, вышла из груди земли и заразила людей. Тысячи самых энергичных людей средних штатов изнуряли себя созданием компаний, а когда компании терпели неудачу, немедленно создавали другие. В быстрорастущих городах люди, занимавшиеся организацией компаний, представляющих миллионный капитал, жили в домах, наспех построенных плотниками, которые до времени великого пробуждения занимались строительством амбаров. Это было время отвратительной архитектуры, время, когда мысль и обучение остановились. Без музыки, без поэзии, без красоты в своей жизни и порывах, целый народ, полный родной энергии и силы жизни, живший на новой земле, в беспорядке устремился в новую эпоху. Мужчина из Огайо, торговавший лошадьми, заработал миллион долларов на продаже патентов, которые он купил по цене фермерской лошади, взял жену в Европу и купил в Париже картину за пятьдесят тысяч долларов. В другом штате Среднего Запада человек, который продавал патентованные лекарства по всей стране, начал заниматься арендой нефти, сказочно разбогател, купил себе три ежедневные газеты и, не достигнув тридцати пяти лет, преуспел в сам избрав губернатора своего штата. В прославлении его энергии забыли о его непригодности как государственного деятеля.
   Во времена, предшествовавшие появлению промышленности, до времени безумного пробуждения, города Среднего Запада были сонными местами, посвященными занятиям старыми ремеслами, сельскому хозяйству и торговле. Утром жители города отправлялись работать в поля или заниматься столярным ремеслом, подковкой лошадей, изготовлением повозок, ремонтом сбруи, изготовлением обуви и одежды. Они читали книги и верили в Бога, рожденного в мозгах людей, вышедших из цивилизации, очень похожей на их собственную. На фермах и в городских домах мужчины и женщины работали вместе для достижения одних и тех же целей в жизни. Они жили в небольших каркасных домах, стоящих на равнине, похожих на коробки, но построенных очень прочно. Плотник, построивший фермерский дом, отличал его от сарая, поместив под карниз то, что он называл завитками, и построив спереди крыльцо с резными столбами. После того, как в одном из бедных домиков прожили долгое время, после того, как родились дети и умерли мужчины, после того, как мужчины и женщины страдали и вместе пережили минуты радости в крохотных комнатах под низкими крышами, произошла тонкая перемена. имело место. Дома стали почти красивыми в своей прежней человечности. Каждый из домов начал смутно отражать личности людей, живших в его стенах.
   В фермерских домах и домах на переулках деревень жизнь просыпалась с рассветом. За каждым домом был сарай для лошадей и коров, а также сараи для свиней и кур. Днем тишину нарушил хор ржаний, визгов и криков. Мальчики и мужчины вышли из домов. Они стояли на открытом пространстве перед амбарами и вытягивали тела, как сонные животные. Руки, вытянутые вверх, казалось, молили богов о хороших днях, и ясные дни наступили. Мужчины и мальчики подошли к насосу рядом с домом и вымыли лица и руки холодной водой. На кухне стоял запах и звук готовящейся еды. Женщины тоже были в движении. Мужчины зашли в сараи, чтобы покормить животных, а затем поспешили в дома, чтобы накормиться сами. Из сараев, где свиньи ели кукурузу, доносилось непрерывное хрюканье, а над домами воцарилась удовлетворенная тишина.
   После утренней еды мужчины и животные вместе отправлялись в поля и выполняли свои работы, а в домах женщины чинили одежду, складывали фрукты в банки на случай наступления зимы и разговаривали о женских делах. По улицам городов в ярмарочные дни ходили в рубахах с рукавами адвокаты, врачи, чиновники уездных судов и купцы. Маляр шел вместе с лестницей на плече. В тишине слышался стук молотков плотников, строящих новый дом для купеческого сына, женившегося на дочери кузнеца. В спящих умах пробудилось чувство тихого роста. Это было время пробуждения искусства и красоты в стране.
   Вместо этого проснулся гигант Индустрия. Мальчики, которые в школах читали о Линкольне, прошедшем несколько миль по лесу, чтобы взять свою первую книгу, и о Гарфилде, парне с тропинки, который стал президентом, начали читать в газетах и журналах людей, которые, развивая свои способности к получая и сохраняя деньги, он внезапно стал невероятно богатым. Наемные писатели называли этих людей великими, а у людей не было зрелости ума, с которой можно было бы противостоять силе часто повторяемых заявлений. Как дети, люди верили тому, что им говорили.
   Пока новый завод строился на тщательно сэкономленные деньги населения, молодые люди из Бидвелла уехали работать в другие места. После того как в соседних штатах были обнаружены нефть и газ, они отправились в быстрорастущие города и вернулись домой, рассказывая чудесные истории. В быстро развивающихся городах мужчины зарабатывали четыре, пять и даже шесть долларов в день. Тайком и когда никого из старших не было рядом, они рассказывали о приключениях, в которые попали в новых местах; о том, как, привлеченные потоком денег, женщины приезжали из городов; и время, которое они провели с этими женщинами. Юный Харли Парсонс, отец которого был сапожником и выучился кузнечному ремеслу, пошел работать на одно из новых нефтяных месторождений. Он приходил домой в модном шелковом жилете и удивлял своих товарищей, покупая и выкуривая сигары по десять центов. Его карманы были полны денег. "Я не собираюсь оставаться надолго в этом городе, можете на это поспорить", - заявил он однажды вечером, стоя в окружении группы поклонников перед магазином модных аксессуаров Фанни Твист на нижней Мейн-стрит. "Я был с китаянкой, итальянкой и с одной из Южной Америки". Он затянулся сигарой и сплюнул на тротуар. "Я стремлюсь получить от жизни все, что могу", - заявил он. "Я возвращаюсь и собираюсь записать пластинку. Прежде чем я закончу, я буду с женщиной любой национальности на земле, вот что я собираюсь сделать".
   Джозеф Уэйнсворт, изготовитель упряжи, который был первым человеком в Бидвелле, почувствовавшим прикосновение тяжелого пальца индустриализма, не мог преодолеть впечатления от разговора с Баттервортом, фермером, который попросил его отремонтировать упряжи, изготовленные машинами. на заводе. Он превратился в молчаливого недовольного человека и что-то бормотал, занимаясь своей работой в магазине. Когда Уилл Селлинджер, его ученик, бросил свое место и уехал в Кливленд, у него не было другого мальчика, и какое-то время он работал в магазине один. Его прозвали неприятным человеком, и зимними днями фермеры больше не приходили к нему бездельничать. Будучи человеком чувствительным, Джо чувствовал себя пигмеем, крохотным существом, идущим всегда рядом с гигантом, который мог в любой момент по своей прихоти уничтожить его. Всю свою жизнь он был несколько бесцеремонен со своими клиентами. "Если им не нравится моя работа, пусть идут к черту", - сказал он своим ученикам. "Я знаю свое дело, и мне не нужно никому здесь кланяться".
   Когда Стив Хантер организовал компанию Bidwell Plant-Setting Machine Company, производитель ремней безопасности вложил свои сбережения в тысячу двести долларов в акции компании. Однажды, когда фабрика строилась, он услышал, что Стив заплатил тысячу двести долларов за новый токарный станок, который только что прибыл грузом и был установлен на полу недостроенного здания. Промоутер сказал фермеру, что токарный станок справится с работой ста человек, и фермер пришел в магазин Джо и повторил это заявление. Это запомнилось Джо, и он пришел к выводу, что тысяча двести долларов, которые он вложил в акции, были использованы на покупку токарного станка. Это были деньги, которые он заработал за долгие годы усилий, и теперь на них можно было купить машину, способную выполнить работу сотни человек. Его деньги уже увеличились в сто раз, и он задавался вопросом, почему он не может быть доволен этим вопросом. В некоторые дни он был счастлив, а затем за его счастьем следовал странный приступ депрессии. Предположим, все-таки машина для настройки растений не сработает? Что же тогда можно было сделать с токарным станком, со станком, купленным на его деньги?
   Однажды вечером, после наступления темноты, ничего не сказав жене, он отправился по Тернерс-Пайк на старую фабрику в Пиклвилле, где Хью с полоумной Элли Малберри и двумя городскими механиками пытались исправить неисправности в машина для установки растений. Джо хотелось взглянуть на высокого худощавого человека с Запада, и у него возникла идея попытаться завязать с ним разговор и спросить его мнение о возможностях успеха новой машины. Человек века плоти и крови хотел идти в присутствии человека, принадлежавшего к новому веку железа и стали. Когда он добрался до фабрики, было темно, и в экспресс-грузовике перед станцией Уилинг сидели двое городских рабочих и курили свои вечерние трубки. Джо прошел мимо них к двери станции, а затем вернулся по платформе и снова сел в "Тернерс Пайк". Он побрел по тропинке вдоль дороги и вскоре увидел идущего к нему Хью Маквея. Это был один из вечеров, когда Хью, охваченный одиночеством и озадаченный тем, что его новое положение в городской жизни не приближает его к людям, отправился в город прогуляться по Мейн-стрит, наполовину надеясь, что кто-нибудь прорвет его смущения и вступить с ним в разговор.
   Когда изготовитель шлейки увидел Хью, идущего по тропинке, он прокрался в угол забора и, присев на корточки, наблюдал за человеком, как Хью наблюдал за французскими мальчиками, работавшими на капустных полях. Странные мысли пришли ему в голову. Он считал необычайно высокую фигуру перед ним чем-то ужасной. Он по-детски рассердился и на мгновение подумал, что если бы у него в руке был камень, то он бросил бы его в человека, работа мозга которого так расстроила его собственную жизнь. Затем, когда фигура Хью удалилась по тропинке, пришло другое настроение. "Я всю свою жизнь работал за тысячу двести долларов, за деньги, на которые можно купить одну машину, о которой этот человек ничего не думает", - пробормотал он вслух. "Возможно, я получу больше денег, чем вложил: Стив Хантер говорит, что, возможно, я получу. Если машины убьют индустрию изготовления упряжи, какая разница? Со мной все будет в порядке. Все, что нужно сделать, - это войти в новые времена, проснуться - вот билет. Со мной как со всеми: ничего не рискуй, ничего не приобретешь".
   Джо вылез из-за угла забора и украдкой пошел по дороге позади Хью. Его охватил пыл, и он подумал, что ему хотелось бы подползти поближе и коснуться пальцем края пальто Хью. Боясь сделать что-то столь смелое, его разум принял новый поворот. Он бежал в темноте по дороге в сторону города и, перейдя мост и дойдя до Центральных путей Нью-Йорка, повернул на запад и пошел по путям, пока не пришел к новой фабрике. В темноте недостроенные стены торчали в небо, а кругом лежали груды строительных материалов. Ночь была темной и облачной, но теперь луна начала пробиваться сквозь облака. Джо переполз через кучу кирпичей и через окно в здание. Он ощупывал стены, пока не наткнулся на груду железа, покрытую резиновым одеялом. Он был уверен, что это, должно быть, токарный станок, купленный на его деньги, машина, которая должна была выполнять работу ста человек и которая должна была сделать его комфортно богатым в старости. Никто не говорил о том, что в заводские цеха привезли какую-либо другую машину. Джо опустился на колени и обхватил руками тяжелые железные ножки машины. "Какая это сильная вещь! Его нелегко сломать", - подумал он. У него возникло желание сделать что-то, что, как он знал, было бы глупо: поцеловать железные ножки машины или произнести молитву, стоя перед ней на коленях. Вместо этого он поднялся на ноги и, снова вылезнув через окно, пошёл домой. Он почувствовал себя обновленным и полным новой смелости благодаря переживаниям ночи, но когда он добрался до своего дома и встал у двери снаружи, он услышал, как его сосед, Дэвид Чепмен, колесный мастер, работавший в вагонной мастерской Чарли Коллинза, молился в своей спальне перед открытым окном. Джо прислушался на мгновение, и по какой-то причине, которую он не мог понять, его вновь обретенная вера была разрушена тем, что он услышал. Дэвид Чепмен, набожный методист, молился за Хью Маквея и за успех его изобретения. Джо знал, что его сосед тоже вложил свои сбережения в акции новой компании. Он думал, что только он один сомневался в успехе, но было очевидно, что сомнения проникли и в ум колесного мастера. Умоляющий голос молящегося человека, нарушивший ночную тишину, прорвался и на мгновение полностью разрушил его уверенность. "О Боже, помоги этому человеку Хью Маквею устранить все препятствия, стоящие на его пути", - молился Дэвид Чепмен. "Сделайте машину для настройки растений успешной. Несите свет в темные места. О Господь, помоги Хью Маквею, твоему слуге, успешно построить машину для посадки растений".
   OceanofPDF.com
   КНИГА ТРЕТЬЯ
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА VIII
  
   Когда Кларе Баттерворт , дочери Тома Баттерворта, исполнилось восемнадцать лет, она окончила городскую среднюю школу . До лета своего семнадцатилетия она была высокой, сильной, мускулистой девушкой, застенчивой в присутствии незнакомцев и смелой с людьми, которых она хорошо знала. Глаза ее были необычайно нежны.
   Дом Баттерворта на Медина-роуд стоял позади яблоневого сада, а рядом с домом был еще один сад. Медина-роуд шла на юг от Бидвелла и постепенно поднималась вверх, к местности с невысокими холмами, и с боковой веранды дома Баттервортов открывался великолепный вид. Сам дом представлял собой большой кирпичный дом с куполом наверху и считался в то время самым претенциозным местом в уезде.
   За домом было несколько больших сараев для лошадей и скота. Большая часть сельскохозяйственных угодий Тома Баттерворта находилась к северу от Бидвелла, а некоторые из его полей находились в пяти милях от его дома; но так как он сам не обрабатывал землю, это не имело значения. Фермы сдавались в аренду мужчинам, которые работали на них на паях. Помимо фермерского бизнеса Том занимался и другими делами. Ему принадлежало двести акров земли на склоне холма возле его дома, и, за исключением нескольких полей и полоски леса, она была отведена под выпас овец и крупного рогатого скота. Молоко и сливки каждое утро доставлялись домовладельцам Бидвелла на двух фургонах, которыми управляли его сотрудники. В полумиле к западу от его дома на боковой дороге и на краю поля, где забивали скот для рынка Бидвелл, находилась бойня. Том владел им и нанимал людей, совершивших убийства. Ручей, спускавшийся с холмов через одно из полей за его домом, был перегорожен, а к югу от пруда находился ледяной дом. Он также снабжал город льдом. В его садах под деревьями стояло более сотни ульев, и каждый год он доставлял мед в Кливленд. Сам фермер, казалось, ничего не делал, но его проницательный ум всегда работал. Летом долгими сонными днями он разъезжал по округу, покупая овец и крупный рогатый скот, останавливаясь, чтобы обменять лошадей у какого-нибудь фермера, торгуясь за новые участки земли, и был постоянно занят. У него была одна страсть. Он любил быстрых лошадей, но не хотел доставлять себе удовольствие, владея ими. "Эта игра приводит только к неприятностям и долгам", - сказал он своему другу Джону Кларку, банкиру. "Пусть другие люди владеют лошадьми и разоряются, участвуя в гонках на них. Я пойду на скачки. Каждую осень я могу поехать в Кливленд на гоночную трассу. Если я схожу с ума по лошади, то могу поспорить на десять долларов, что она выиграет. Если он этого не сделает, я потеряю десять долларов. Если бы он принадлежал мне, возможно, я бы проиграл сотни из-за тренировок и всего такого". Фермер был высоким мужчиной с белой бородой, широкими плечами и довольно маленькими тонкими белыми руками. Он жевал табак, но, несмотря на привычку, тщательно содержал себя и свою белую бороду в чистоте. Жена его умерла, когда он был еще в полной силе жизни, но он не имел никакого отношения к женщинам. Его ум, как он однажды сказал одному из своих друзей, был слишком занят собственными делами и мыслями о прекрасных лошадях, которых он видел, чтобы заниматься такой чепухой.
   В течение многих лет фермер не обращал особого внимания на свою дочь Клару, которая была его единственным ребенком. На протяжении всего своего детства она находилась под опекой одной из его пяти сестер, все из которых, кроме той, которая жила с ним и вела его домашнее хозяйство, были в счастливом браке. Его собственная жена была довольно хрупкой женщиной, но его дочь унаследовала его физическую силу.
   Когда Кларе было семнадцать, у них с отцом произошла ссора, которая в конечном итоге разрушила их отношения. Ссора началась в конце июля. Лето на фермах было напряженным, и более дюжины человек работали в сараях, доставляя лед и молоко в город, а также на скотобойни в полумиле отсюда. Тем летом что-то случилось с девочкой. Часами она сидела в своей комнате в доме, читая книги, или лежала в гамаке в саду и смотрела сквозь развевающиеся листья яблонь на летнее небо. Свет, странно мягкий и манящий, иногда отражался в ее глазах. Ее фигура, прежде мальчишеская и сильная, начала меняться. Ходя по дому, она иногда улыбалась ничему. Тетка почти не замечала, что с ней происходило, но отец, который всю ее жизнь, казалось, почти не обращал внимания на ее существование, заинтересовался. В ее присутствии он начал чувствовать себя юношей. Как в дни ухаживаний за ее матерью и до того, как собственническая страсть уничтожила в нем его способность любить, он стал смутно чувствовать, что жизнь вокруг него полна значения. Иногда во второй половине дня, когда он отправлялся в одну из своих долгих поездок по стране, он просил дочь сопровождать его, и хотя ему было мало что сказать, в его отношении к просыпающейся девушке прокралась своего рода галантность. Пока она была с ним в коляске, он не жевал табак, а после одной или двух попыток предаваться этой привычке, не позволяя дыму дуть ей в лицо, отказался курить трубку во время поездок.
   До этого лета Клара всегда проводила месяцы, когда не было школы, в компании фермеров. Она каталась на повозках, посещала сараи, а когда ей надоело общество пожилых людей, пошла в город, чтобы провести день с одной из своих подруг среди городских девушек.
   Летом своего семнадцатого года она не делала ничего из этого. За столом она ела молча. Семья Баттервортов в то время управлялась по старомодному американскому плану, и рабочие с фермы, люди, которые возили фургоны со льдом и молоком, и даже люди, которые убивали и разделывали крупный рогатый скот и овец, ели за одним столом с Томом Баттервортом. , его сестра, которая работала экономкой, и его дочь. В доме работали три наемные девушки, и после того, как все было обслужено, они тоже приходили и занимали свои места за столом. Старшие мужчины среди служащих фермера, многие из которых знали ее с детства, имели привычку дразнить хозяйку дома. Они высказывали замечания относительно городских парней, молодых парней, которые работали клерками в магазинах или были учениками какого-нибудь торговца и один из которых, возможно, привел девочку домой ночью со школьной вечеринки или с одного из мероприятий, называемых "светскими вечеринками", проводившихся в городские церкви. После того, как они поели с той особой молчаливой и сосредоточенной манерой, свойственной голодным рабочим, рабочие с фермы откинулись на спинки стульев и подмигнули друг другу. Двое из них завели подробный разговор, касающийся какого-то случая из жизни девушки. Один из пожилых мужчин, проработавший на ферме много лет и имевший среди остальных репутацию остроумного человека, тихо усмехнулся. Он начал говорить, ни к кому конкретно не обращаясь. Звали этого человека Джим Прист, и хотя гражданская война разразилась в стране, когда ему было за сорок, он был солдатом. В Бидуэлле на него смотрели как на мошенника, но работодатель его очень любил. Двое мужчин часто часами беседовали о достоинствах хорошо известных рысистых лошадей. На войне Джим был так называемым наемным убийцей, и в городе шептались, что он также был дезертиром и прыгуном за головами. Он не ходил в город с другими мужчинами по субботам после обеда и никогда не пытался попасть в отделение ВАР в Бидуэлле. По субботам, когда другие рабочие с фермы мылись, брились и одевались в воскресную одежду, готовясь к еженедельному полету на В городе он позвал одного из них в сарай, сунул ему в руку четвертак и сказал: "Принеси мне полпинты и не забудь". В воскресенье днем он забирался на сеновал одного из сараев, выпивал свою еженедельную порцию виски, напивался и иногда не появлялся до тех пор, пока не пришло время идти на работу в понедельник утром. Осенью Джим взял свои сбережения и отправился на неделю на грандиозное гоночное собрание в Кливленде, где купил дорогой подарок дочери своего работодателя, а затем поставил остаток своих денег на скачки. Когда ему повезло, он остался в Кливленде, пил и кутил, пока его выигрыш не пропал.
   Именно Джим Прист всегда возглавлял приступы поддразнивания за столом, а летом, когда ей исполнилось семнадцать лет, когда она уже не была в настроении для таких шуток, именно Джим положил этой практике конец. За столом Джим откинулся на спинку стула, погладил свою рыжую щетинистую бороду, теперь быстро седеющую, посмотрел в окно поверх головы Клары и рассказал историю о попытке самоубийства со стороны молодого человека, влюбленного в Клару. Он рассказал, что молодой человек, продавец в магазине в Бидвелле, взял с полки пару брюк, привязал одну ногу к шее, а другую к кронштейну в стене. Затем он спрыгнул с прилавка и был спасен от смерти только потому, что городская девушка, проходившая мимо магазина, увидела его, ворвалась и зарезала. - Что ты об этом думаешь? воскликнул он. - Он был влюблен в нашу Клару, говорю вам.
   После рассказа сказки Клара встала из-за стола и выбежала из комнаты. Рабочие с фермы, к которым присоединился ее отец, от души рассмеялись. Ее тетушка погрозила пальцем Джиму Присту, виновнику торжества. - Почему бы тебе не оставить ее в покое? она спросила.
   "Она никогда не выйдет замуж, если останется здесь, где вы высмеиваете каждого молодого человека, обращающего на нее внимание". У двери Клара остановилась и, повернувшись, показала язык Джиму Присту. Раздался новый взрыв смеха. Стулья царапали пол, и мужчины толпой выходили из дома, чтобы вернуться к работе в сараях и на ферме.
   Летом, когда с ней произошла перемена, Клара сидела за столом и не слушала сказок, рассказанных Джимом Пристом. Она думала, что рабочие с фермы, которые так жадно ели, были вульгарными, чего у нее никогда раньше не возникало, и ей хотелось, чтобы ей не приходилось есть с ними. Однажды днем, лежа в гамаке в саду, она услышала, как несколько мужчин в соседнем сарае обсуждали перемену, произошедшую с ней. Джим Прист объяснял, что произошло. "Наше веселье с Кларой закончилось", - сказал он. "Теперь нам придется относиться к ней по-новому. Она больше не ребенок. Нам придется оставить ее в покое, иначе очень скоро она перестанет ни с кем из нас разговаривать. Такое случается, когда девушка начинает думать о том, чтобы быть женщиной. Сок начал подниматься по дереву.
   Озадаченная девушка лежала в гамаке и смотрела в небо. Она подумала о словах Джима Приста и попыталась понять, что он имел в виду. Ее охватила печаль, и на глаза навернулись слезы. Хотя она и не знала, что старик имел в виду под словами о соке и дереве, она отстраненно, подсознательно, понимала кое-что из значения этих слов и была благодарна за вдумчивость, которая привела его к говоря остальным, чтобы они прекратили дразнить ее за столом. Полуизношенный старый батрак с щетинистой бородой и сильным старым телом стал для нее фигурой, полной значимости. Она с благодарностью вспомнила, что, несмотря на все его поддразнивания, Джим Прист ни разу не сказал ничего, что могло бы ее как-то обидеть. В новом настроении, охватившем ее, это значило очень многое. Ей овладел еще больший голод по пониманию, любви и дружелюбию. Она не подумала обратиться к отцу или к тетке, с которой никогда не говорила ни о чем интимном и близком себе, а обратилась к грубому старику. Сто мелочей в характере Джима Приста, о которых она никогда раньше не задумывалась, остро пришли ей на ум. В сараях он никогда не обращался с животными плохо, как это иногда делали другие работники фермы. Когда по воскресеньям он был пьян и, шатаясь, ходил по сараям, он не бил лошадей и не ругался на них. Она задавалась вопросом, сможет ли она поговорить с Джимом Пристом, задать ему вопросы о жизни и людях и о том, что он имел в виду, говоря о соке и дереве. Хозяин фермы был стар и неженат. Она задавалась вопросом, любил ли он когда-нибудь в юности женщину. Она решила, что он это сделал. Его слова о соке, она была уверена, каким-то образом были связаны с идеей любви. Насколько сильными были его руки. Они были корявыми и грубыми, но было в них что-то невероятно мощное. Ей хотелось бы, чтобы старик был ее отцом. В юности, в темноте ночи или когда он был наедине с девушкой, возможно, в тихом лесу ближе к вечеру, когда солнце садилось, он положил руки ей на плечи. Он привлек к себе девушку. Он поцеловал ее.
   Клара быстро выпрыгнула из гамака и пошла под деревьями в саду. Ее поразили мысли о юности Джима Приста. Как будто она внезапно вошла в комнату, где мужчина и женщина занимались любовью. Щеки ее горели, а руки дрожали. Пока она медленно шла сквозь заросли травы и сорняков, росших между деревьями, сквозь которые пробился солнечный свет, пчелы, возвращавшиеся домой в ульи, тяжело нагруженные медом, толпами летали над ее головой. Было что-то пьянящее и целеустремленное в трудовой песне, доносившейся из ульев. Это проникло ей в кровь, и ее шаг ускорился. Слова Джима Приста, которые постоянно крутились у нее в голове, казались частью той же песни, которую пели пчелы. "Сок начал подниматься по дереву", - повторила она вслух. Какими значительными и странными казались эти слова! Это были те слова, которые влюбленный мог использовать, разговаривая со своей возлюбленной. Она прочитала много романов, но в них не было таких слов. Так было лучше. Лучше было услышать их из человеческих уст. Она снова подумала о молодости Джима Приста и смело пожалела, что он еще молод. Она сказала себе, что хотела бы видеть его молодым и женатым на красивой молодой женщине. Она остановилась у забора, выходившего на луг на склоне холма. Солнце казалось необычайно ярким, трава на лугу зеленее, чем она когда-либо видела. Две птицы на дереве неподалеку занимались любовью друг с другом. Самка бешено летала, и ее преследовал самец. В своем рвении он был настолько сосредоточен, что пролетел прямо перед лицом девушки, почти касаясь крылом ее щеки. Она вернулась через сад к амбарам и через один из них к открытой двери длинного сарая, который использовался для размещения фургонов и повозок, ее мысли были заняты идеей найти Джима Приста и, возможно, стоять рядом с ним. Его не было рядом, но на открытом пространстве перед сараем Джон Мэй, молодой человек двадцати двух лет, только что пришедший работать на ферму, смазывал колеса фургона. Он был повернут спиной, и, когда он управлял тяжелыми колесами телеги, под его тонкой хлопчатобумажной рубашкой можно было увидеть, как играют мускулы. "Вот так, должно быть, выглядел Джим Прист в молодости", - подумала девушка.
   Девушка с фермы хотела подойти к молодому человеку, поговорить с ним, задать ему вопросы о многих странных вещах в жизни, которых она не понимала. Она знала, что ни при каких обстоятельствах она не сможет сделать этого, что это был лишь бессмысленный сон, пришедший ей в голову, но сон был сладок. Однако она не хотела разговаривать с Джоном Мэем. В данный момент она переживала девичий период отвращения к тому, что она считала вульгарностью мужчин, работавших на этом месте. За столом они ели шумно и жадно, как голодные звери. Ей хотелось молодости, похожей на ее собственную юность, возможно, грубой и неуверенной, но стремящейся к неизведанному. Ей хотелось приблизиться к чему-то молодому, сильному, нежному, настойчивому, красивому. Когда работник фермы поднял глаза и увидел, что она стоит и пристально смотрит на него, она смутилась. Некоторое время два детеныша, такие непохожие друг на друга, стояли, глядя друг на друга, а затем, чтобы облегчить свое смущение, Клара начала играть в игру. Среди мужчин, работавших на ферме, она всегда считалась сорванцом. На сенокосах и в амбарах она боролась и игриво сражалась как со стариками, так и с молодыми людьми. Для них она всегда была привилегированным человеком. Она им нравилась, и она была дочерью босса. С ней нельзя было грубо обращаться, говорить или делать грубые вещи. Корзина с кукурузой стояла прямо у двери сарая, и, подбежав к ней, Клара взяла початок желтой кукурузы и бросила его в работника фермы. Он ударил в столб сарая прямо над его головой. Пронзительно смеясь, Клара вбежала в сарай среди повозок, а работник преследовал ее.
   Джон Мэй был очень решительным человеком. Он был сыном рабочего из Бидуэлла и два или три года работал при конюшне врача. Что-то произошло между ним и женой доктора, и он покинул это место, потому что у него было представление, что доктор становится подозрительный. Этот опыт научил его ценить смелость в общении с женщинами. С тех пор, как он пришел работать на ферму Баттервортов, его посещали мысли о девушке, которая, как он предполагал, бросила ему прямой вызов. Он был немного поражен ее смелостью, но не переставал задавать себе вопросы: она открыто предлагала ему преследовать ее. Этого было достаточно. Привычная неуклюжесть и неуклюжесть исчезли, и он легко перепрыгивал через вытянутые язычки повозок и тележек. Он поймал Клару в темном углу сарая. Не говоря ни слова, он крепко обнял ее и поцеловал сначала в шею, а затем в губы. Она лежала дрожащая и слабая в его руках, а он схватил воротник ее платья и разорвал его. Обнажились ее коричневая шея и твердая круглая грудь. Глаза Клары расширились от испуга. Силы вернулись в ее тело. Своим острым и твердым кулачком она ударила Джона Мэя по лицу; и когда он отступил, она быстро выбежала из сарая. Джон Мэй не понял. Он думал, что она однажды разыскивала его и вернется. "Она немного зеленая. Я был слишком быстр. Я напугал ее. В следующий раз я пойду полегче", - подумал он.
   Клара пробежала через сарай, затем медленно подошла к дому и поднялась наверх, в свою комнату. Фермерская собака последовала за ней вверх по лестнице и остановилась у ее двери, виляя хвостом. Она закрыла дверь перед его носом. В данный момент все, что жило и дышало, казалось ей грубым и безобразным. Щеки ее побледнели, она задернула шторы на окне и села на кровать, охваченная странным новым страхом перед жизнью. Она не хотела, чтобы даже солнечный свет попадал в ее присутствие. Джон Мэй последовал за ней через сарай и теперь стоял на скотном дворе, глядя на дом. Она видела его сквозь щели жалюзи и мечтала, чтобы можно было убить его жестом руки.
   Работник с фермы, полный мужской уверенности, ждал, пока она подойдет к окну и посмотрит на него сверху вниз. Ему было интересно, есть ли в доме еще кто-нибудь. Возможно, она поманит его. Что-то подобное произошло между ним и женой доктора, и так оно и вышло. Когда через пять-десять минут он не увидел ее, он вернулся к смазке колес телеги. "Это будет медленнее. Она застенчивая, зеленая девчонка, - сказал он себе.
   Однажды вечером, неделю спустя, Клара сидела на боковой веранде дома со своим отцом, когда Джон Мэй вошел в скотный двор. Был вечер среды, и рабочие с фермы не имели обыкновения выходить в город до субботы, но он был одет в воскресную одежду, побрился и намазал волосы маслом. По случаю свадьбы или похорон рабочие мажут волосы маслом. Это указывало на то, что должно произойти что-то очень важное. Клара взглянула на него, и, несмотря на охватившее ее чувство отвращения, глаза ее заблестели. После того случая в сарае ей удавалось избегать встречи с ним, но она не боялась. Он действительно научил ее чему-то. Внутри нее была сила, с помощью которой она могла покорять мужчин. Проницательность отца, которая была частью ее натуры, пришла ей на помощь. Ей хотелось посмеяться над глупыми притязаниями этого человека, выставить его дураком. Ее щеки покраснели от гордости за то, что она владеет ситуацией.
   Джон Мэй подошел почти к дому, а затем свернул на тропинку, ведущую к дороге. Он сделал жест рукой, и случайно Том Баттерворт, который смотрел в сторону Бидвелла через открытую местность, обернулся и увидел и движение, и ухмыляющуюся уверенную улыбку на лице фермера. Он встал и последовал за Джоном Мэем на дорогу, изумление и гнев боролись за него. Двое мужчин три минуты стояли, разговаривая, на дороге перед домом, а затем вернулись. Работник с фермы пошел в сарай, а затем вернулся по тропинке к дороге, неся под мышкой мешок с зерном, в котором лежала его рабочая одежда. Он не поднял глаз, проходя мимо. Фермер вернулся на крыльцо.
   Недоразумение, которое должно было разрушить начавшие складываться нежные отношения между отцом и дочерью, началось в тот же вечер. Том Баттерворт был в ярости. - пробормотал он и сжал кулаки. Сердце Клары тяжело билось. Почему-то она чувствовала себя виноватой, как будто была уличена в интриге с этим человеком. Ее отец долго молчал, а затем, как батрак, яростно и жестоко напал на нее. "Где ты был с этим парнем? Какое отношение ты имел к?" - резко спросил он.
   Некоторое время Клара не отвечала на вопрос отца. Ей хотелось закричать, ударить его кулаком по лицу, как она ударила мужчину в сарае. Затем ее разум изо всех сил пытался усвоить новую ситуацию. Тот факт, что ее отец обвинил ее в том, что она искала то, что произошло, заставил ее ненавидеть Джона Мэя менее сердечно. Ей было кого еще ненавидеть.
   В тот первый вечер Клара не обдумала все ясно, но, отрицая, что она когда-либо была где-либо с Джоном Мэем, расплакалась и побежала в дом. В темноте своей комнаты она начала думать о словах отца. По какой-то причине, которую она не могла понять, нападение на ее дух казалось более ужасным и непростительным, чем нападение на ее тело, совершенное работником фермы в сарае. Она начала смутно понимать, что молодого человека смутило ее присутствие в тот теплый солнечный день, как ее смутили слова, произнесенные Джимом Пристом, пение пчел в саду, занятия любовью птиц и ее собственных неопределенных мыслей. Он был сбит с толку, был глуп и молод. Его замешательству было оправдание. Это было понятно и с этим можно было справиться. Теперь она не сомневалась в своей способности справиться с Джоном Мэем. Что касается ее отца, то он мог с подозрением относиться к батраку, но почему он относился к ней с подозрением?
   Озадаченная девушка села в темноте на край кровати, и в ее глазах появился жесткий взгляд. Через некоторое время ее отец поднялся по лестнице и постучал в ее дверь. Он не вошел, а стоял в коридоре и разговаривал. Пока продолжался разговор, она сохраняла спокойствие, и это смутило человека, ожидавшего застать ее в слезах. То, что она не представлялась ему доказательством вины.
   Том Баттерворт, во многих отношениях проницательный и наблюдательный человек, никогда не понимал качеств своей собственной дочери. Он был очень собственническим человеком, и однажды, когда он только что женился, у него возникло подозрение, что между его женой и молодым человеком, который работал на ферме, где он тогда жил, было что-то неладное. Подозрение было необоснованным, но он отпустил мужчину и однажды вечером, когда его жена ушла в город за покупками и не вернулась в обычное время, он последовал за ней и, увидев ее на улице, зашел в магазин, чтобы избежать встречи. Она была в беде. Ее лошадь внезапно хромала, и ей пришлось идти домой пешком. Не давая ей увидеть себя, муж последовал за ней по дороге. Было темно, она услышала шаги на дороге позади себя и, испугавшись, пробежала последние полмили до своего дома. Он подождал, пока она вошла, а затем последовал за ней, притворившись, что только что вышел из сарая. Когда он услышал ее рассказ о несчастном случае с лошадью и о том, как она испугалась на дороге, ему стало стыдно; но так как лошадь, оставленная в ливрейной конюшне, на следующий день, казалось, была в порядке, когда он отправился за ней, он снова стал подозрительным.
   Стоя перед дверью комнаты дочери, фермер чувствовал то же, что и в тот вечер, когда он шел по дороге за женой. Когда на крыльце внизу он внезапно поднял голову и увидел жест работника с фермы, он также быстро взглянул на свою дочь. Она выглядела растерянной и, по его мнению, виноватой. "Ну, опять одно и то же, - с горечью подумал он, - как мать, как дочь - они обе одной масти". Быстро встав со стула, он последовал за молодым человеком на дорогу и отпустил его. - Иди сегодня вечером. Я не хочу снова видеть тебя здесь", - сказал он. В темноте перед комнатой девушки он думал о многих горьких вещах, которые хотел сказать. Он забыл, что она девочка, и разговаривал с ней так, как разговаривал бы со зрелой, утонченной и виноватой женщиной. "Пойдем, - сказал он, - я хочу знать правду. Если вы работали с этим фермером, вы начинаете с раннего возраста. Между вами что-нибудь произошло?"
   Клара подошла к двери и столкнулась с отцом. Ненависть к нему, рожденная в тот час и никогда не покидавшая ее, придавала ей силы. Она не знала, о чем он говорит, но остро чувствовала, что он, как и тот глупый молодой человек в сарае, пытается нарушить что-то очень ценное в ее натуре. - Я не знаю, о чем вы говорите, - сказала она спокойно, - но я знаю это. Я больше не ребенок. За последнюю неделю я стала женщиной. Если ты не хочешь, чтобы я был в твоем доме, если я тебе больше не нравлюсь, скажи это, и я уйду".
   Двое людей стояли в темноте и пытались посмотреть друг на друга. Клара была поражена своей собственной силой и словами, пришедшими к ней. Эти слова кое-что прояснили. Она чувствовала, что, если бы отец только взял ее на руки или сказал какое-нибудь ласковое понимающее слово, все можно было бы забыть. Жизнь можно было начать заново. В будущем она поймет многое из того, чего не понимала. Она и ее отец могли сблизиться друг с другом. Слезы выступили у нее на глазах, и рыдание затряслось в горле. Однако, поскольку ее отец не ответил на ее слова и повернулся, чтобы молча уйти, она с громким стуком закрыла дверь и потом пролежала без сна всю ночь, белая и разъяренная гневом и разочарованием.
   Той осенью Клара ушла из дома, чтобы поступить в колледж, но перед отъездом ей пришлось еще раз поругаться с отцом. В августе к Бидвеллу приехал молодой человек, который должен был преподавать в городских школах, и она встретила его на ужине, устроенном в подвале церкви. Он пошел с ней домой и пришел в следующее воскресенье днем, чтобы позвонить. Она представила молодого человека, стройного парня с черными волосами, карими глазами и серьезным лицом, своему отцу, который в ответ кивнул головой и ушел. Они с молодым человеком пошли по проселочной дороге и зашли в лес. Он был на пять лет старше ее и учился в колледже, но она чувствовала себя намного старше и мудрее. С ней случилось то, что случается со многими женщинами. Она чувствовала себя старше и мудрее всех мужчин, которых она когда-либо видела. Она решила, как в конце концов решает большинство женщин, что в мире есть два типа мужчин: добрые, нежные, благонамеренные дети, и те, которые, оставаясь детьми, одержимы глупым мужским тщеславием и воображают себя рожденными хозяевами жизни. Мысли Клары по этому поводу были не очень ясны. Она была молода, и ее мысли были неопределенными. Однако она была потрясена принятием жизни, и она была сделана из такого материала, который выдерживает удары, которые наносит жизнь.
   В лесу вместе с молодой школьной учительницей Клара начала эксперимент. Наступил вечер, и стало темно. Она знала, что ее отец будет в ярости, если она не вернётся домой, но ей было всё равно. Она побудила школьного учителя говорить о любви и отношениях мужчины и женщины. Она притворялась невиновной, которая ей не принадлежала. Школьницы знают много вещей, которые они не применяют к себе, пока с ними не произойдет что-то вроде того, что случилось с Кларой. Дочь фермера пришла в сознание. Она знала тысячу вещей, которых не знала еще месяц назад, и начала мстить мужчинам за их предательство. В темноте, пока они вместе шли домой, она соблазняла молодого человека поцеловать ее, а потом два часа лежала в его объятиях, совершенно уверенная в себе, стремясь без риска для себя узнать то, о чем она хотела знать. жизнь.
   Той ночью она снова поссорилась с отцом. Он пытался отругать ее за то, что она допоздна осталась с мужчиной, но она закрыла дверь перед его носом. В другой вечер она смело вышла из дома вместе со школьной учительницей. Они пошли по дороге к мосту, перекинутому через небольшой ручей. Джон Мэй, который все еще был уверен, что дочь фермера влюблена в него, в тот вечер последовал за школьным учителем к дому Баттервортов и ждал снаружи, намереваясь напугать соперника кулаками. На мосту произошло то, что прогнало школьного учителя. Джон Мэй подошел к двум людям и начал угрожать. Мост только что отремонтировали, и под рукой лежала куча маленьких камней с острыми краями. Клара взяла один из них и протянула школьному учителю. "Ударь его", - сказала она. "Не бойтесь. Он всего лишь трус. Ударь его камнем по голове".
   Трое людей стояли молча, ожидая, что что-то произойдет. Джон Мэй был сбит с толку словами Клары. Он думал, что она хочет, чтобы он преследовал ее. Он шагнул к школьному учителю, который уронил камень, который ему вложили в руку, и убежал. Клара пошла обратно по дороге к своему дому, сопровождаемая бормочущим батраком, который после ее речи на мосту не осмелился подойти. "Может быть, она блефовала. Может быть, она не хотела, чтобы этот молодой человек догадался о том, что между нами, - пробормотал он, спотыкаясь в темноте.
   В доме Клара полчаса сидела за столом в освещенной гостиной рядом с отцом, делая вид, что читает книгу. Она почти надеялась, что он скажет что-нибудь, что позволит ей напасть на него. Когда ничего не произошло, она поднялась наверх и легла спать, только чтобы снова провести ночь без сна и бледная от гнева при мысли о жестоких и необъяснимых вещах, которые жизнь, казалось, пыталась с ней сделать.
   В сентябре Клара покинула ферму, чтобы поступить в Государственный университет Колумбуса. Ее отправили туда, потому что у Тома Баттерворта была сестра, которая была замужем за производителем плугов и жила в столице штата. После случая с батраком и возникшего между ним и дочерью недопонимания ему стало неуютно с ней в доме, и он был рад ее отъезду. Он не хотел пугать сестру рассказом о случившемся и, когда писал, старался вести себя дипломатично. "Клара слишком много времени проводила среди грубых мужчин, работающих на моих фермах, и стала немного грубой", - писал он. "Возьми ее в руки. Я хочу, чтобы она стала больше похожа на леди. Познакомьте ее с нужными людьми. Втайне он надеялся, что она встретится и выйдет замуж за какого-нибудь молодого человека, пока ее нет. Две его сестры ушли в школу, и так получилось.
   За месяц до отъезда дочери фермер старался быть несколько человечнее и мягче в своем отношении к ней, но не сумел рассеять неприязнь к себе, глубоко укоренившуюся в ее натуре. За столом он отпускал шутки, над которыми бурно смеялись работники фермы. Затем он посмотрел на свою дочь, которая, казалось, не слушала его. Клара быстро поела и поспешила из комнаты. Она не поехала в гости к подругам в город, и молодая школьная учительница больше к ней не приходила. Долгими летними днями она гуляла в саду среди ульев или перелезала через забор и шла в лес, где часами сидела на упавшем бревне, глядя на деревья и небо. Том Баттерворт тоже поспешил покинуть свой дом. Он притворялся занятым и каждый день разъезжал по всей стране. Иногда ему казалось, что он был жесток и груб в обращении со своей дочерью, и он решал, что поговорит с ней по этому поводу и попросит ее простить его. Затем его подозрения вернулись. Он ударил лошадь кнутом и яростно поехал по пустынным дорогам. - Ну, что-то не так, - пробормотал он вслух. "Мужчины не просто смотрят на женщин и смело приближаются к ним, как тот молодой человек сделал с Кларой. Он сделал это на моих глазах. Ему была оказана некоторая поддержка". В нем проснулось старое подозрение. "Что-то было не так с ее матерью, и что-то не так с ней. Я буду рад, когда придет время ей выйти замуж и остепениться, чтобы я мог спустить ее с рук", - с горечью думал он.
   Вечером, когда Клара покинула ферму, чтобы сесть на поезд, который должен был ее увезти, ее отец сказал, что у него болит голова, на что он никогда раньше не жаловался, и велел Джиму Присту отвезти ее на станцию. . Джим отвез девушку на вокзал, позаботился о проверке ее багажа и подождал, пока придет ее поезд. Затем он смело поцеловал ее в щеку. - До свидания, маленькая девочка, - сказал он грубо. Клара была так благодарна, что не смогла ответить. В поезде она целый час тихо плакала. Грубая мягкость старого фермера во многом смягчила растущую горечь в ее сердце. Она чувствовала, что готова начать жизнь заново, и жалела, что не покинула ферму, не найдя лучшего взаимопонимания со своим отцом.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА IX
  
   ВУДБЕРНС _ _ _ ИЗ Колумбы были богаты по меркам своего времени. Они жили в большом доме, содержали две кареты и четырех слуг, но детей у них не было. Хендерсон Вудберн был небольшого роста, носил седую бороду, отличался аккуратностью и аккуратностью в обращении. Он был казначеем компании по производству плугов, а также казначеем церкви, которую посещали он и его жена. В юности его звали "Курица" Вудберн, и над ним издевались более крупные мальчики, а когда он стал мужчиной и после того, как его настойчивая проницательность и терпение привели его к положению некоторой власти в деловой жизни его родной страны, В городе он, в свою очередь, стал чем-то вроде хулигана для людей, стоящих под ним. Он думал, что его жена Присцилла происходила из лучшей семьи, чем его собственная, и немного боялся ее. Когда они не соглашались по какому-либо вопросу, она выражала свое мнение мягко, но твердо, а он некоторое время бунтовал, а затем сдавался. Жена после недоразумения обвила его шею руками и поцеловала его в лысину на макушке. . Потом эта тема была забыта.
   Жизнь в доме Вудбернов протекала без слов. После суеты и суеты фермы тишина дома еще долго пугала Клару. Даже когда она была одна в своей комнате, она ходила на цыпочках. Хендерсон Вудберн был поглощен своей работой и, вернувшись вечером домой, молча поужинал, а затем снова работал. Он принес домой бухгалтерские книги и бумаги из офиса и разложил их на столе в гостиной. Его жена Присцилла сидела в большом кресле под лампой и вязала детские чулки. Они, сказала она Кларе, предназначены для детей бедняков. На самом деле чулки никогда не покидали ее дома. В большом сундуке в ее комнате наверху лежали сотни пар, связанных за двадцать пять лет ее семейной жизни.
   Клара не была очень счастлива в доме Вудбернов, но, с другой стороны, и не была очень несчастна. За учебой в университете она училась сносно, а ближе к вечеру гуляла с однокурсницей, ходила на утренник в театр или читала книгу. Вечером она сидела с тетей и дядей, пока не могла больше выносить молчание, а затем уходила в свою комнату, где занималась, пока не пришло время ложиться спать. Время от времени она ходила с двумя пожилыми людьми на светские мероприятия в церковь, казначеем которой был Хендерсон Вудберн, или сопровождала их на обеды в домах других зажиточных и респектабельных бизнесменов. Несколько раз вечером к ним приходили молодые люди, сыновья людей, с которыми обедали Вудберны, или студенты университета. По такому случаю Клара и молодой человек сидели в гостиной дома и разговаривали. Через некоторое время они замолчали и смутились в присутствии друг друга. Из соседней комнаты Клара слышала шуршание бумаг, содержащих столбцы цифр, над которыми работал ее дядя. Спицы ее тети громко щелкнули. Молодой человек рассказывал историю о каком-то футбольном матче или, если он уже вышел в мир, рассказывал о своем опыте путешественника, продающего товары, произведенные или проданные его отцом. Все такие визиты начинались в один и тот же час, восемь часов, и молодой человек вышел из дома ровно в десять. Клара почувствовала, что ее торгуют и что они пришли посмотреть товар. Однажды вечером один из мужчин, парень со смеющимися голубыми глазами и курчавыми желтыми волосами, неосознанно сильно ее обеспокоил. Весь вечер он говорил так же, как говорили все, и встал со стула, чтобы уйти в положенный час. Клара проводила его до двери. Она протянула руку, которую он сердечно пожал. Затем он посмотрел на нее, и его глаза сверкнули. "Я хорошо провел время", сказал он. У Клары возникло внезапное и почти непреодолимое желание обнять его. Ей хотелось нарушить его уверенность, напугать его, поцеловав в губы или крепко сжав в своих объятиях. Быстро затворив дверь, она встала, положив руку на дверную ручку, дрожа всем телом. Тривиальные побочные продукты индустриального безумия ее возраста проявлялись в соседней комнате. Листы бумаги шуршали и щелкали спицы. Клара подумала, что ей хотелось бы позвать молодого человека обратно в дом, привести его в комнату, где бесконечно продолжалась бессмысленная деятельность, и там сделать что-то такое, что шокировало бы их и его так, как они никогда прежде не были потрясены. Она быстро побежала наверх. - Что со мной происходит? - с тревогой спросила она себя.
  
  
  
   Однажды майским вечером, на третьем курсе университета, Клара сидела на берегу крохотного ручья у рощицы, далеко на окраине пригородной деревни к северу от Колумбуса. Рядом с ней сидел молодой человек по имени Фрэнк Меткалф, которого она знала уже год и который когда-то учился в одном классе с ней. Он был сыном президента компании по производству плугов, казначеем которой был ее дядя. Пока они сидели вместе у ручья, дневной свет начал меркнуть и наступила темнота. Перед ними, через чистое поле, стоял завод, и Клара вспомнила, что давно прозвенел гудок и рабочие с завода разошлись по домам. Она забеспокоилась и вскочила на ноги. Молодой Меткалф, который говорил очень серьезно, встал и встал рядом с ней. "Я не могу жениться в течение двух лет, но мы можем быть помолвлены, и это будет все равно, что касается того, что правильно, а что неправильно в том, что я хочу и в чем нуждаюсь. Я не виноват, что не могу сейчас предложить тебе выйти за меня замуж, - заявил он. "Через два года я унаследую одиннадцать тысяч долларов. Моя тетя оставила это мне, а старый дурак пошел и починил это, чтобы я не получил его, если выйду замуж до того, как мне исполнится двадцать четыре года. Я хочу эти деньги. Я должен это получить, но и ты тоже мне нужен.
   Клара посмотрела в вечернюю темноту и ждала, пока он закончит свою речь. Весь день он произносил практически одну и ту же речь, снова и снова. - Ну, я ничего не могу поделать, я мужчина, - упрямо сказал он. "Я не могу с этим поделать, я хочу тебя. Ничего не могу поделать, моя тетя была старой дурой". Он начал объяснять, что необходимо оставаться холостым, чтобы получить одиннадцать тысяч долларов. "Если я не получу эти деньги, я буду таким же, как сейчас", - заявил он. "От меня ничего хорошего не будет". Он рассердился и, засунув руки в карманы, тоже смотрел через поле, в темноту. "Ничто не может меня удовлетворить", - сказал он. "Я ненавижу заниматься бизнесом своего отца и ненавижу ходить в школу. Всего через два года я получу деньги. Отец не может скрыть это от меня. Я возьму его и погашу. Я не знаю, что я буду делать. Возможно, я собираюсь в Европу, вот что я собираюсь сделать. Отец хочет, чтобы я остался здесь и работал в его офисе. К черту это. Я хочу путешествовать. Я буду солдатом или кем-то в этом роде. В любом случае я уйду отсюда, пойду куда-нибудь и сделаю что-нибудь захватывающее, что-нибудь живое. Ты можешь пойти со мной. Вырежем вместе. У тебя не хватило духу? Почему бы тебе не быть моей женщиной?"
   Юный Меткалф схватил Клару за плечо и попытался обнять ее. Какое-то мгновение они боролись, а потом он с отвращением отошел от нее и снова начал ругаться.
   Клара прошла через два или три пустыря и вышла на улицу с домами рабочих, мужчина следовал за ней по пятам. Наступила ночь, и люди на улице, обращенной к фабрике, уже закончили ужин. На дороге играли дети и собаки, а в воздухе висел сильный запах еды. На западе, через поля, проезжал пассажирский поезд, направлявшийся в город. Его свет образовывал дрожащие желтые пятна на фоне голубовато-черного неба. Клара задавалась вопросом, почему она пришла в это глухое место с Фрэнком Меткалфом. Он ей не нравился, но в нем было беспокойство, подобное беспокойству в ней самой. Он не хотел тупо смириться с жизнью, и это делало его братом самой себе. Хотя ему было всего двадцать два года, он уже заслужил дурную репутацию. Слуга в доме его отца родила от него ребенка, и стоило больших денег уговорить ее забрать ребенка и уйти, не устроив открытого скандала. За год до этого его исключили из университета за то, что он сбросил другого молодого человека с лестницы, и среди студенток шептались, что он часто сильно напивался. В течение года он пытался снискать расположение Клары, писал ей письма, присылал ей домой цветы, а встретив ее на улице, остановился, чтобы уговорить ее принять его дружбу. В майский день она встретила его на улице, и он умолял ее дать ему шанс поговорить с ней. Они встретились на перекрестке улиц, где машины проезжали в пригородные деревни, расположенные вокруг города. "Давай, - убеждал он, - давай покатаемся на трамвае, выйдем из толпы, я хочу с тобой поговорить". Он схватил ее за руку и буквально потащил к машине. "Подойди и послушай, что я скажу, - убеждал он, - тогда, если ты не хочешь иметь со мной ничего общего, хорошо. Ты можешь так сказать, и я оставлю тебя в покое. После того, как она сопровождала его до пригорода с рабочими домами, неподалеку от которого они провели день в полях, Клара обнаружила, что ему нечего ей навязывать, кроме потребностей своего тела. И все же она чувствовала, что он хотел сказать что-то такое, чего не было сказано. Он был беспокоен и недоволен своей жизнью, и в глубине души она так же относилась к своей жизни. В течение последних трех лет она часто задавалась вопросом, почему она пришла в школу и что она получит, изучая вещи по книгам. Прошли дни и месяцы, и она узнала некоторые довольно неинтересные факты, о которых раньше не знала. Как факты должны были помочь ей выжить, она не могла понять. Они не имели ничего общего с такими проблемами, как ее отношение к таким мужчинам, как Джон Мэй, рабочий с фермы, школьный учитель, который научил ее чему-то, держа ее на руках и целуя, и смуглый угрюмый молодой человек, который теперь шел рядом с ней и говорил о потребностях своего тела. Кларе казалось, что каждый дополнительный год, проведенный в университете, только подчеркивал его неадекватность. То же самое было и с книгами, которые она читала, и с мыслями и действиями пожилых людей по отношению к ней. Ее тетя и дядя мало разговаривали, но, казалось, считали само собой разумеющимся, что она хочет прожить такую же другую жизнь, как они. Она с ужасом думала о возможности выйти замуж за плуговщика или о какой-нибудь другой скучной жизненной необходимости и потом проводить свои дни в изготовлении чулок для не родившихся младенцев или в каком-нибудь другом столь же бесполезном проявлении своей неудовлетворенности. Она с содроганием осознала, что такие мужчины, как ее дядя, которые всю жизнь складывают ряды цифр или делают снова и снова какие-то чрезвычайно тривиальные вещи, не имеют никакого представления о каких-либо перспективах для своих женщин, кроме жизни в доме, физического служения им, носят, возможно, достаточно хорошую одежду, чтобы помочь им продемонстрировать процветание и успех, и, наконец, скатываются к глупому принятию скуки - принятию, против которого боролись и она, и страстный, извращенный мужчина рядом с ней.
   На третьем курсе университета Клара познакомилась с женщиной по имени Кейт Ченселлер, которая приехала в Колумбус со своим братом из города в Миссури, и именно эта женщина придала ее мыслям форму, которая действительно заставил ее задуматься о неадекватности своей жизни. Брат, прилежный, тихий человек, работал химиком на заводе где-то на окраине города. Он был музыкантом и хотел стать композитором. Однажды зимним вечером его сестра Кейт привела Клару в квартиру, где они жили, и все трое стали друзьями. Клара узнала там нечто такое, чего она еще не понимала и никогда не проникало ясно в ее сознание. Правда заключалась в том, что брат был похож на женщину, а Кейт Ченселлер, которая носила юбки и имела женское тело, по своей природе была мужчиной. Позже Кейт и Клара провели вместе много вечеров и говорили о многом, чего студентки обычно не затрагивают. Кейт была смелой, энергичной мыслительницей и стремилась нащупать собственную жизненную проблему, и много раз, когда они шли по улице или сидели вместе вечером, она забывала своего спутника и говорила о себе и трудностях своей жизни. позиция в жизни. "Это абсурдно, как все устроено", - сказала она. "Поскольку мое тело устроено определенным образом, я должен принимать определенные правила жизни. Правила были созданы не для меня. Мужчины производили их, как производят консервные ножи, по оптовой схеме. Она посмотрела на Клару и засмеялась. "Попытайтесь представить меня в маленькой кружевной шапочке, какую носит дома ваша тетя, и провожу дни, вяжу детские чулки", - сказала она.
   Обе женщины часами говорили о своей жизни и размышляли о различиях в своей природе. Этот опыт оказался чрезвычайно поучительным для Клары. Поскольку Кейт была социалисткой, а Колумбус быстро становился промышленным городом, она говорила о значении капитала и труда, а также о влиянии меняющихся условий на жизнь мужчин и женщин. С Кейт Клара могла разговаривать как с мужчиной, но антагонизм, который так часто существует между мужчиной и женщиной, не вмешался и не испортил их дружеское общение. Вечером, когда Клара пошла в дом Кэт, ее тетя послала карету, чтобы отвезти ее домой в девять. Кейт поехала с ней домой. Они добрались до дома Вудбернов и вошли внутрь. Кейт была смелой и свободной с Вудбернами, как и со своим братом и Кларой. "Ну, - сказала она, смеясь, - убери свои фигурки и вязание. Давай поговорим." Она сидела в большом кресле, скрестив ноги, и беседовала с Хендерсоном Вудберном о делах компании по производству плугов. Они обсудили относительные преимущества идей свободной торговли и протекционизма. Потом двое пожилых людей пошли спать, и Кейт поговорила с Кларой. "Твой дядя - старый бездельник", - сказала она. "Он ничего не знает о значении того, что делает в жизни". Когда она отправилась домой пешком через город, Клара была встревожена за свою безопасность. "Вы должны вызвать такси или позволить мне разбудить человека дяди; что-то может случиться", - сказала она. Кейт засмеялась и пошла прочь, шагая по улице, как мужчина. Иногда она засовывала руки в карманы юбки, похожие на карманы мужских брюк, и Кларе трудно было вспомнить, что она женщина. В присутствии Кейт она становилась смелее, чем когда-либо с кем-либо. Однажды вечером она рассказала историю о том, что случилось с ней в тот день, задолго до этого на ферме, в тот день, когда ее разум был воспламенен словами Джима Приста о соке, поднимающемся по дереву, и теплым чувственным красота дня, ей так хотелось сблизиться с кем-нибудь. Она объяснила Кейт, как ее так жестоко лишили внутреннего чувства, с которым, по ее мнению, все в порядке. "Это было похоже на удар в лицо от руки Бога", - сказала она.
   Кейт Ченселлер была взволнована, когда Клара рассказывала эту историю, и слушала ее с огненным светом, горящим в ее глазах. Что-то в ее манере побудило Клару рассказать и о своих экспериментах со школьной учительницей, и впервые у нее появилось чувство справедливости по отношению к мужчинам, разговаривая с женщиной, которая была наполовину мужчиной. "Я знаю, что это было нечестно", сказала она. "Я знаю это сейчас, когда говорю с тобой, но тогда я этого не знал. Со школьным учителем я был так же несправедлив, как со мной Джон Мэй и мой отец. Почему мужчинам и женщинам приходится воевать друг с другом? Почему битва между ними должна продолжаться?"
   Кейт ходила взад и вперед перед Кларой и ругалась, как мужчина. "О, черт, - воскликнула она, - мужчины такие дураки, и я полагаю, что женщины такие же дураки. Они оба слишком одно и то же. Я попадаю между ними. У меня тоже есть проблема, но я не буду о ней говорить. Я знаю, что собираюсь делать. Я собираюсь найти какую-нибудь работу и заняться ею". Она начала говорить о глупости мужчин в их подходе к женщинам. "Мужчины ненавидят таких женщин, как я", - сказала она. "Они не могут нас использовать, думают они. Какие дураки! Они должны наблюдать и изучать нас. Многие из нас проводят свою жизнь, любя других женщин, но у нас есть навыки. Будучи наполовину женщинами, мы знаем, как обращаться с женщинами. Мы не ошибаемся и не грубим. Мужчины хотят от вас определенного. Он деликатный и его легко убить. Любовь - самая чувствительная вещь на свете. Это как орхидея. Мужчины пытаются сорвать орхидеи щипцами для льда, дураки".
   Подойдя к Кларе, стоявшей у стола, и взяв ее за плечо, взволнованная женщина долго стояла и смотрела на нее. Затем она взяла шляпу, надела ее на голову и взмахом руки направилась к двери. "Вы можете положиться на мою дружбу", - сказала она. - Я не сделаю ничего, что могло бы сбить тебя с толку. Вам повезет, если вы сможете получить такую любовь или дружбу от мужчины".
   Клара продолжала думать о словах Кейт Ченселлер в тот вечер, когда она гуляла по улицам пригородной деревни с Фрэнком Меткалфом, а также позже, когда они оба сидели в машине, которая отвезла их обратно в город. За исключением другого студента по имени Филлип Граймс, который приходил к ней дюжину раз во время ее второго года обучения в университете, молодой Меткалф был единственным из примерно дюжины мужчин, которых она встретила после отъезда с фермы, которого привлекала ее. Филлип Граймс был стройным молодым человеком с голубыми глазами, желтыми волосами и не очень густыми усами. Он был родом из маленького городка на севере штата, где его отец издавал еженедельную газету. Придя к Кларе, он сел на краешек стула и быстро говорил. Его заинтересовал какой-то человек, которого он увидел на улице. "Я видел в машине старуху", - начал он. "У нее в руке была корзина. Он был заполнен продуктами. Она сидела рядом со мной и разговаривала вслух сама с собой". Гостья Клары повторила слова старухи в машине. Он размышлял о ней, задавался вопросом, какова ее жизнь. Поговорив о старухе минут десять или пятнадцать, он оставил эту тему и начал рассказывать о другом случае, на этот раз с человеком, который продавал фрукты на переходе улиц. С Филлипом Граймсом было невозможно говорить на личном уровне. Ничего, кроме его глаз, не было личным. Иногда он смотрел на Клару так, что я заставлял ее чувствовать, что с ее тела срывают одежду и что ее заставляют стоять обнаженной в комнате перед посетителем. Этот опыт, когда он пришел, не был полностью физическим. Это было лишь частично. Когда это произошло, Клара увидела, как вся ее жизнь обнажилась. "Не смотри на меня так", - сказала она однажды несколько резко, когда от его взгляда ей стало так не по себе, что она больше не могла молчать. Ее замечание отпугнуло Филлипа Граймса. Он тотчас встал, покраснел, пробормотал что-то о новой помолвке и поспешил прочь.
   В трамвае, направлявшемся домой рядом с Фрэнком Меткалфом, Клара думала о Филлипе Граймсе и задавалась вопросом, выдержал бы он испытание речью Кейт Ченселлер о любви и дружбе. Он смутил ее, но, возможно, в этом была ее собственная вина. Он вообще не настаивал на себе. Фрэнк Меткалф больше ничего не сделал. "Нужно уметь, - думала она, - найти где-нибудь мужчину, который уважает себя и свои желания, но понимает также желания и страхи женщины". Трамвай подпрыгивал над железнодорожными переездами и жилыми улицами. Клара посмотрела на своего спутника, который смотрел прямо перед собой, а затем повернулась и посмотрела в окно машины. Окно было открыто, и она могла видеть интерьеры домов рабочих вдоль улицы. Вечером при зажженных лампах они казались уютными и комфортными. Ее мысли вернулись к жизни в доме ее отца и его одиночеству. Два лета она избегала возвращения домой. В конце первого года обучения она сочла болезнь дяди предлогом для того, чтобы провести лето в Колумбусе, а в конце второго года нашла другое оправдание, чтобы не поехать. В этом году она почувствовала, что ей придется вернуться домой. Ей придется сидеть изо дня в день за фермерским столом вместе с фермерскими рабочими. Ничего не произойдет. Ее отец хранил молчание в ее присутствии. Ей надоест бесконечная болтовня городских девушек. Если бы кто-нибудь из городских парней стал уделять ей особое внимание, отец стал бы подозрительным, и это привело бы к обиде в ней самой. Она сделает то, чего не хочет. В домах по улицам, по которым проезжала машина, она видела передвигающихся женщин. Плакали дети, а мужчины выходили из дверей и стояли, разговаривая друг с другом, на тротуарах. Она вдруг решила, что слишком серьезно относится к проблеме своей жизни. "Надо выйти замуж, а потом все уладить", - сказала она себе. Она пришла к выводу, что загадочный, настойчивый антагонизм, существовавший между мужчинами и женщинами, целиком и полностью объясняется тем, что они не были женаты и не имели способа решения проблем, свойственного женатым людям, о котором весь день говорил Фрэнк Меткалф. Ей хотелось бы быть с Кейт Ченселлор, чтобы обсудить с ней эту новую точку зрения. Когда они с Фрэнком Меткалфом вышли из машины, она уже не торопилась идти домой, в дом своего дяди. Зная, что она не хочет выходить за него замуж, она думала, что, в свою очередь, она заговорит, что она попытается заставить его увидеть ее точку зрения, как весь день он пытался заставить ее увидеть свою точку зрения.
   В течение часа эти двое гуляли, и Клара разговаривала. Она забыла о прошедшем времени и о том, что не ужинала. Не желая говорить о браке, она говорила вместо этого о возможности дружбы между мужчиной и женщиной. Пока она говорила, ее мысли, казалось, прояснились. "Это все глупость, что ты поступаешь так, - заявила она. "Я знаю, насколько ты иногда неудовлетворен и несчастен. Я сам часто так себя чувствую. Иногда мне кажется, что я хочу брака. Я действительно думаю, что хочу с кем-то сблизиться. Я считаю, что каждый жаждет этого опыта. Мы все хотим чего-то, за что не готовы платить. Мы хотим украсть его или получить его от нас. Вот что со мной, и вот что с тобой".
   Они подошли к дому Вудбернов и, повернувшись, остановились на крыльце в темноте у входной двери. В задней части дома Клара увидела горящий свет. Ее тетя и дядя занимались вечным шитьем и вязанием. Они искали замену жизни. Это было то, против чего протестовал Фрэнк Меткалф, и это было настоящей причиной ее собственного постоянного тайного протеста. Она схватила его за лацкан пальто, намереваясь обратиться к нему с просьбой, внушить ему мысль о дружбе, которая что-то значила бы для них обоих. В темноте она не могла видеть его довольно тяжелого, угрюмого лица. Материнский инстинкт окреп в ней, и она думала о нем как о своенравном, недовольном мальчике, жаждущем любви и понимания, как она хотела, чтобы ее любил и понимал отец, когда жизнь в момент пробуждения ее женственности казалась уродливой и жестокой. . Свободной рукой она погладила рукав его пальто. Ее жест был неправильно понят мужчиной, который думал не о ее словах, а о ее теле и о своем желании обладать им. Он взял ее на руки и крепко прижал к своей груди. Она попыталась вырваться, но, хотя была сильной и мускулистой, обнаружила, что не может пошевелиться. Удерживая ее, дядя, который слышал, как двое людей поднялись по ступенькам к двери, распахнул ее. И он, и его жена несколько раз предупреждали Клару, чтобы она не имела ничего общего с молодым Меткалфом. Однажды, когда он прислал домой цветы, ее тетя убедила ее отказаться от их получения. "Он плохой, распутный, злой человек", - сказала она. - Не имейте с ним ничего общего. Когда он увидел свою племянницу в объятиях человека, который был предметом стольких дискуссий в его собственном доме и во всех респектабельных домах Колумбуса, Хендерсон Вудберн пришел в ярость. Он забыл тот факт, что молодой Меткалф был сыном президента компании, казначеем которой он был. Ему казалось, что ему было нанесено какое-то личное оскорбление со стороны обычного хулигана. "Уходи отсюда", - кричал он. "Что ты имеешь в виду, мерзкий злодей? Убирайся отсюда".
   Фрэнк Меткалф, вызывающе смеясь, пошел по улице, а Клара вошла в дом. Раздвижные двери, ведущие в гостиную, были распахнуты, и на нее лился свет висящей лампы. Ее волосы были растрепаны, а шляпа сдвинута набок. Мужчина и женщина уставились на нее. Спицы и лист бумаги, которые они держали в руках, наводили на мысль, чем они занимались, пока Клара получала очередной урок жизни. Руки ее тети дрожали, и спицы щелкали вместе. Ничего не было сказано, и растерянная и рассерженная девушка побежала по лестнице в свою комнату. Она заперлась и опустилась на колени на пол возле кровати. Она не молилась. Общение с Кейт Ченселлер дало ей еще один выход для ее чувств. Стуча кулаками по покрывалу, она выругалась. "Дураки, проклятые дураки, в мире нет ничего, кроме множества проклятых дураков".
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА X
  
   К ЛАРА БАТТЕРВОРТ _ ЛЕВЫЙ Бидвелл, штат Огайо, в сентябре того же года, когда компания Стива Хантера по монтажу оборудования перешла в руки получателя, а в январе следующего года этот предприимчивый молодой человек вместе с Томом Баттервортом купил завод. В марте была организована новая компания, которая сразу же приступила к производству кукурузорезной машины Хью, имевшей с самого начала успех. Крах первой компании и продажа завода произвели в городе фурор. Однако и Стив, и Том Баттерворты могли указать на тот факт, что они сохранили свои акции и потеряли свои деньги вместе со всеми остальными. Том действительно продал свои акции, потому что, как он объяснил, ему нужны были наличные деньги, но он продемонстрировал свою добросовестность, купив снова незадолго до краха. - Как ты думаешь, я бы сделал это, если бы знал, что случилось? - спросил он мужчин, собравшихся в магазинах. "Пойдите и посмотрите бухгалтерские книги компании. Давайте проведем расследование здесь. Вы обнаружите, что мы со Стивом придерживались остальных акционеров. Вместе с остальными мы потеряли деньги. Если кто-то и был нечестным и, увидев приближающуюся неудачу, пошел и выбрался из-под ног за счет кого-то другого, то это были не Стив и я. Отчеты компании покажут, что мы были в игре. Мы не виноваты, что установка для установки оборудования не работала.
   В задней комнате банка Джон Кларк и молодой Гордон Харт проклинали Стива и Тома, которые, как они заявили, продали их. Они не потеряли денег из-за неудачи, но, с другой стороны, и не получили ничего. Четверо мужчин подали заявку на покупку завода, когда он был выставлен на продажу, но, поскольку они не ожидали конкуренции, они предложили не очень много. Оно досталось адвокатской фирме из Кливленда, которая предложила немного больше, а позже было перепродано на частной продаже Стиву и Тому. Было начато расследование, и выяснилось, что Стив и Том владели крупными пакетами акций несуществующей компании, а банкиры практически не владели ими. Стив открыто заявил, что он уже давно знал о возможности банкротства, предупредил крупных акционеров и попросил их не продавать свои акции. "Пока я изо всех сил старался спасти компанию, чем они занимались?" - резко спросил он, и вопрос его повторялся в магазинах и домах людей.
   Правда в том, что город так и не узнал, заключалась в том, что с самого начала Стив намеревался заполучить растение себе, но в конце концов решил, что будет лучше взять с собой кого-нибудь. Он боялся Джона Кларка. Дня два-три он думал над этим делом и решил, что банкиру нельзя доверять. "Он слишком хороший друг Тома Баттерворта", - сказал он себе. "Если я расскажу ему свой план, он расскажет Тому. Я сам пойду к Тому. Он зарабатывает деньги и человек, который знает разницу между велосипедом и тачкой, если положить один из них к нему в постель".
   Однажды сентябрьским вечером Стив поехал к Тому домой поздно вечером. Ему не хотелось идти, но он был убежден, что так будет лучше. "Я не хочу сжигать за собой все мосты", - сказал он себе. "У меня должен быть хотя бы один друг среди солидных мужчин здесь, в городе. Мне придется иметь дело с этими негодяями, может быть, всю жизнь. Я не могу слишком сильно закрываться, по крайней мере, пока.
   Когда Стив добрался до фермы, он попросил Тома сесть в его багги, и двое мужчин отправились в длительную поездку. Лошадь, серый мерин с одним слепым глазом, нанятая по этому случаю у ливрея "Соседи", медленно шла через холмистую местность к югу от Бидвелла. Он вытащил сотни молодых людей с их возлюбленными. Медленно идя вперед, думая, возможно, о своей молодости и о тирании человека, сделавшего его мерином, он знал, что, пока светит луна и напряженная безмолвная тишина продолжает царить над двумя людьми в коляске, кнут не выйдет из гнезда, и от него не следует ожидать спешки.
   Однако в сентябрьский вечер серый мерин держал за собой такую ношу, какой он еще никогда не носил. Двое людей в багги в тот вечер не были глупыми, блуждающими возлюбленными, думавшими только о любви и позволявшими влиять на свое настроение красоте ночи, мягкости черных теней на дороге и нежному ночные ветры, пробиравшиеся по гребням холмов. Это были солидные бизнесмены, наставники нового века, люди, которым в будущем Америки и, возможно, всего мира, предстоит стать создателями правительств, формирующими общественное мнение, владельцами прессы. издатели книг, покупатели картин и, по доброте душевной, кормильцы случайных голодающих и непредусмотрительных поэтов, заблудившихся на других дорогах. В любом случае двое мужчин сидели в багги, а серый мерин бродил по холмам. На дороге лежали огромные брызги лунного света. По случайности именно в тот же вечер Клара Баттерворт ушла из дома, чтобы поступить в Государственный университет. Вспоминая доброту и нежность грубого старого батрака Джима Приста, привезшего ее на станцию, она лежала на своей полке в спальном вагоне и смотрела на дороги, омытые лунным светом, ускользавшие вдаль, как призраки. Она думала об отце в ту ночь и о недоразумении, возникшем между ними. На данный момент она была нежна от сожалений. "В конце концов, Джим Прист и мой отец, должно быть, очень похожи", - подумала она. "Они жили на одной ферме, ели одну и ту же еду; они оба любят лошадей. Между ними не может быть большой разницы". Всю ночь она думала об этом. Навязчивая идея, что весь мир находится в движущемся поезде и что, пока он быстро мчится, уносит людей мира в какой-то странный лабиринт непонимания, овладела ею. Оно было настолько сильным, что затронуло ее глубоко скрытое подсознание и заставило ее ужасно испугаться. Ей казалось, что стены спального вагона подобны стенам тюрьмы, отгородившей ее от красоты жизни. Стены, казалось, сомкнулись вокруг нее. Стены, как и сама жизнь, закрывали ее молодость и юношеское желание протянуть руку своей красоты к скрытой красоте в других. Она села на полке и подавила в себе желание разбить окно вагона и выпрыгнуть из быстро движущегося поезда в тихую ночь, залитую лунным светом. С девичьим великодушием она взяла на свои плечи ответственность за недоразумение, возникшее между нею и отцом. Позже она потеряла импульс, который заставил ее прийти к этому решению, но в ту ночь он сохранялся. Несмотря на ужас, вызванный галлюцинацией о движущихся стенках койки, которая, казалось, вот-вот раздавит ее и возвращалась раз за разом, это была самая прекрасная ночь, которую она когда-либо пережила, и она оставалась в ее памяти на протяжении всей жизни. ее жизнь. Фактически, позже она стала думать об этой ночи как о времени, когда для нее было бы особенно прекрасно и правильно отдаться возлюбленному. Хотя она и не знала об этом, поцелуй в щеку усатых губ Джима Приста, несомненно, имел какое-то отношение к этой мысли, когда она пришла.
   И пока девочка боролась со странностями жизни и пыталась прорваться сквозь воображаемые стены, лишающие ее возможности жить, ее отец тоже ехал сквозь ночь. Проницательным взглядом он следил за лицом Стива Хантера. Оно уже начало немного толстеть, но Том внезапно понял, что это лицо способного человека. Что-то в челюстях заставило Тома, который много имел дело с живым скотом, вспомнить о морде свиньи. "Человек добивается того, чего хочет. Он жадный", - подумал фермер. "Теперь он что-то задумал. Чтобы получить то, что он хочет, он даст мне шанс получить то, что я хочу. Он собирается сделать мне какое-то предложение по поводу завода. Он разработал план, как отгородиться от Гордона Харта и Джона Кларка, потому что ему не нужно слишком много партнеров. Хорошо, я пойду с ним. Любой из них сделал бы то же самое, если бы у них была такая возможность.
   Стив курил черную сигару и разговаривал. По мере того, как он становился более уверенным в себе и в делах, которые его поглощали, он также становился более гладким и убедительным в словах. Некоторое время он говорил о необходимости выживания и постоянного роста определенных людей в индустриальном мире. "Это необходимо для блага общества", - сказал он. "Несколько достаточно сильных мужчин - это хорошо для города, но если их меньше и они относительно сильнее, то еще лучше". Он повернулся и пристально посмотрел на своего спутника. "Ну, - воскликнул он, - мы там, в банке, говорили о том, что будем делать, если на фабрике дела пойдут прахом, но в схеме было слишком много людей. Тогда я этого не осознавал, но понимаю сейчас". Он стряхнул пепел с сигары и засмеялся. "Вы знаете, что они сделали, не так ли?" он спросил. "Я просил вас всех не продавать свои акции. Я не хотел огорчать весь город. Они бы ничего не потеряли. Я обещал довести их до конца, получить для них завод по низкой цене, помочь им заработать реальные деньги. Они играли в игру по-провинциальному. Некоторые мужчины могут думать о тысячах долларов, другим приходится думать о сотнях. Это все их умы достаточно велики, чтобы это постичь. Они ухватываются за небольшое преимущество и упускают большое. Вот что сделали эти люди".
   Долгое время они ехали молча. Том, который также продал свои акции, задавался вопросом, знает ли Стив. Он решил, что сделал. "Однако он решил разобраться со мной. Ему нужна кто-то, и он выбрал меня", - думал он. Он решил быть смелым. В конце концов, Стив был молод. Всего год или два назад он был всего лишь молодым выскочкой, и даже мальчишки на улице смеялись над ним. Том немного возмутился, но тщательно все обдумал, прежде чем заговорить. "Возможно, хотя он молод и невзрачен, он мыслит быстрее и проницательнее, чем любой из нас", - сказал он себе.
   "Вы говорите как человек, у которого что-то есть в рукаве", - сказал он, смеясь. "Если хотите знать, я продал свои акции так же, как и остальные. Я не собирался рисковать и оказаться проигравшим, если бы мог. Возможно, так принято в маленьком городке, но вы знаете кое-что, чего, возможно, я не знаю. Ты не можешь винить меня за то, что я соответствую своим требованиям. Я всегда верил в то, что выживает сильнейший, и у меня была дочь, которую нужно было содержать и отправить в колледж. Я хочу сделать из нее леди. У тебя еще нет детей, и ты моложе. Может быть, ты хочешь рискнуть, а я не хочу рисковать. Откуда мне знать, что ты задумал?"
   И снова они ехали молча. Стив приготовился к разговору. Он знал, что существует вероятность того, что кукурузоуборочная машина, изобретенная Хью, в свою очередь, может оказаться непрактичной и что в конце концов он может остаться с фабрикой в своих руках, и на ней нечего будет производить. Однако он не колебался. И снова, как и в тот день в банке, когда он столкнулся с двумя пожилыми мужчинами, он блефовал. - Ну, ты можешь войти или остаться, как хочешь, - сказал он немного резко. "Я собираюсь завладеть этим заводом, если смогу, и буду производить кукурузоуборочные машины. У меня уже есть обещанное количество заказов, которого хватит на год. Я не могу взять тебя с собой и рассказывать в городе, что ты был одним из тех, кто продал мелких инвесторов. У меня есть акции компании на сто тысяч долларов. Вы можете получить половину этого. Я возьму вашу расписку на пятьдесят тысяч. Вам никогда не придется его платить. Доходы новой фабрики вас очистят. Однако вам придется признаться во всем. Конечно, вы можете пойти за Джоном Кларком, выйти и начать открытую борьбу за фабрику сами, если хотите. У меня есть права на кукурузоуборочную машину, и я возьму ее где-нибудь в другом месте и изготовлю. Я не против сказать вам, что, если мы расстанемся, я прекрасно разрекламирую то, что вы, трое ребят, сделали с мелкими инвесторами после того, как я попросил вас не делать этого. Вы все можете остаться здесь и владеть своей пустой фабрикой и получать максимальное удовлетворение от любви и уважения, которые вы получаете от людей. Вы можете делать все, что захотите. Мне все равно. Мои руки чисты. Я не сделал ничего, чего мне было бы стыдно, и если ты хочешь пойти со мной, мы с тобой вместе сделаем в этом городе что-нибудь, чего нам ни одному из нас не придется стыдиться.
   Двое мужчин вернулись в фермерский дом Баттерворта, и Том вышел из багги. Он собирался сказать Стиву, чтобы он пошел к черту, но, пока они ехали по дороге, передумал. Молодой школьный учитель из Бидвелла, который несколько раз приезжал навестить свою дочь Клару, был в ту ночь за границей с другой молодой женщиной. Он сел в багги, обняв ее за талию, и медленно поехал через холмистую местность. Том и Стив проехали мимо них, и фермер, увидев в лунном свете женщину на руках мужчины, представил на ее месте свою дочь. Эта мысль привела его в ярость. "Я теряю шанс стать большим человеком в этом городе, чтобы перестраховаться и быть уверенным в деньгах, которые можно оставить Кларе, а все, о чем она заботится, - это развлекаться с какой-нибудь молодой шлюхой", - с горечью подумал он. Он начал считать себя обиженным и недооцененным отцом. Выйдя из багги, он на мгновение постоял у руля и внимательно посмотрел на Стива. - Я так же хорош в спорте, как и ты, - сказал он наконец. - Принесите свои запасы, и я передам вам записку. Вот и все, вы понимаете, будет: только моя заметка. Я не обещаю подкрепить его каким-либо залогом и не жду, что вы выставите его на продажу". Стив высунулся из багги и взял его за руку. - Я не продам твою записку, Том, - сказал он. "Я уберу это. Я хочу, чтобы партнер помог мне. Мы с тобой собираемся делать что-то вместе".
   Молодой промоутер поехал по дороге, а Том пошел в дом и лег спать. Как и его дочь, он не спал. На какое-то время он подумал о ней и в воображении снова увидел ее в коляске со школьным учителем, который держал ее на руках. Эта мысль заставила его беспокойно заерзать под простынями. - В любом случае, проклятые женщины, - пробормотал он. Чтобы развлечься, он думал о других вещах. "Я оформлю акт и передам Кларе три своих хозяйства", - проницательно решил он. "Если что-то пойдет не так, мы не останемся полностью разоренными. Я знаю Чарли Джейкобса в здании суда окружного центра. Если я немного смажу руку Чарли, я смогу зарегистрировать акт так, чтобы никто об этом не узнал.
  
  
  
   Последние две недели Клары в доме Вудбернов прошли в разгар борьбы, не менее напряженной, потому что не было сказано ни слова. И Хендерсон Вуд, и Берн, и его жена считали, что Клара должна им объяснить сцену у входной двери с Фрэнком Меткалфом. Когда она не предложила этого, они обиделись. Когда он распахнул дверь и столкнулся с двумя людьми, у производителя плугов сложилось впечатление, что Клара пытается вырваться из объятий Фрэнка Меткалфа. Он сказал жене, что не считает ее виновной в сцене на крыльце. Не будучи отцом девочки, он мог смотреть на дело холодно. "Она хорошая девочка", заявил он. "Во всем виноват этот зверь Фрэнк Меткалф. Осмелюсь предположить, что он последовал за ней домой. Сейчас она расстроена, но утром расскажет нам историю того, что произошло".
   Шли дни, а Клара ничего не говорила. В течение последней недели, проведенной в доме, она и двое пожилых людей почти не разговаривали. Молодая женщина почувствовала странное облегчение. Каждый вечер она ходила обедать с Кейт Ченселлер, которая, когда услышала историю о том дне в пригороде и об инциденте на крыльце, ушла, не зная об этом, и разговаривала с Хендерсоном Вудберном в его кабинете. После разговора фабрикант был озадачен и немного побаивался и Клары, и ее подруги. Он пытался рассказать об этом жене, но не очень ясно. "Я не могу этого понять", - сказал он. "Она из тех женщин, которых я не могу понять, эта Кейт. Она говорит, что Клара не виновата в том, что произошло между ней и Фрэнком Меткалфом, но не хочет рассказывать нам эту историю, потому что считает, что молодой Меткалф тоже не виноват. Хотя он вел себя уважительно и вежливо, слушая речь Кейт, он разозлился, когда попытался рассказать жене, что она сказала. "Боюсь, это была просто путаница", - заявил он. "Я рада, что у нас нет дочери. Если ни один из них не был виноват, что они задумали? Что происходит с женщинами нового поколения? Если уж на то пошло, что случилось с Кейт Ченселлер?
   Производитель плугов посоветовал жене ничего не говорить Кларе. "Давайте вымоем руки", - предложил он. "Через несколько дней она отправится домой, и мы ничего не будем говорить о ее возвращении в следующем году. Давайте будем вежливыми, но будем вести себя так, как будто ее не существует".
   Клара приняла новое отношение дяди и тети без комментариев. Днем она не вернулась из университета, а пошла на квартиру Кейт. Брат пришел домой и после ужина играл на пианино. В десять часов Клара пошла домой пешком, и Кейт сопровождала ее. Две женщины изо всех сил старались сесть на скамейку в парке. Они говорили о тысячах скрытых фаз жизни, о которых Клара раньше едва смела думать. Всю оставшуюся жизнь она считала эти последние недели в Колумбусе самым глубоким временем, которое она когда-либо пережила. В доме Вудбернов ей было неуютно из-за тишины и обиженного, обиженного выражения лица тети, но она не проводила там много времени. Утром в семь часов Хендерсон Вудберн позавтракал один и, сжимая в руках неизменно присутствовавший портфель с бумагами, поехал на плуговый завод. Клара и ее тетя молча позавтракали в восемь, а затем Клара тоже поспешила прочь. "Я выйду на обед и пойду к Кейт на ужин", - сказала она, уходя от тетушки, и сказала это не с видом просящего разрешения, как это было у нее в обычае перед Фрэнком Меткалфом. происшествие, а как человек, имеющий право распоряжаться своим временем. Только однажды тетке удалось нарушить холодный вид оскорбленного достоинства, который она приняла. Однажды утром она последовала за Кларой до входной двери и, наблюдая, как она спускалась по ступенькам с крыльца на аллею, ведущую на улицу, окликнула ее. Возможно, к ней пришло какое-то слабое воспоминание о бунтарском периоде ее собственной юности. Слезы выступили у нее на глазах. Для нее мир был местом ужаса, где волкоподобные люди бродили в поисках женщин, чтобы их сожрать, и она боялась, что с ее племянницей случится что-то ужасное. - Если ты не хочешь мне ничего говорить, ничего страшного, - смело сказала она, - но мне бы хотелось, чтобы ты почувствовал, что можешь это сделать. Когда Клара повернулась и посмотрела на нее, она поспешила объяснить. "Мистер. Вудберн сказал, что я не должна вас беспокоить и не буду, - быстро добавила она. Нервно складывая и раздвигая руки, она повернулась и посмотрела на улицу с видом испуганного ребенка, заглядывающего в логово зверей. "О Клара, будь хорошей девочкой", - сказала она. "Я знаю, что ты уже выросла, но, о Клара, будь осторожна! Не попадай в неприятности".
   Дом Вудбернов в Колумбусе, как и дом Баттервортов в сельской местности к югу от Бидвелла, располагался на холме. Улица довольно резко пошла в сторону по направлению к деловой части города и трамвайной линии, и утром, когда ее тетя заговорила с ней и попыталась своими слабыми руками вырвать несколько камней из строящейся стены между ними Клара спешила по улице под деревьями, чувствуя, что ей тоже хочется заплакать. Она не видела возможности объяснить тетушке новые мысли о жизни, которые у нее начали появляться, и не хотела причинить ей боль этой попыткой. "Как я могу объяснить свои мысли, если они не ясны в моей голове, когда я сам просто слепо бреду?" - спросила она себя. "Она хочет, чтобы я была хорошей", - подумала она. "Что бы она подумала, если бы я сказал ей, что пришел к выводу, что, судя по ее стандартам, я был слишком хорош? Какой смысл пытаться с ней поговорить, если я только причиню ей боль и усложню ситуацию еще больше?" Она дошла до перекрестка и оглянулась. Ее тетя все еще стояла у двери своего дома и смотрела на нее. Было что-то мягкое, маленькое, круглое, настойчивое, ужасно слабое и ужасно сильное одновременно в том совершенно женственном существе, которое она сделала из себя или что жизнь сделала из нее. Клара вздрогнула. Она не сделала символом фигуру своей тети, и ее разум не сформировал связь между жизнью тети и тем, кем она стала, как это сделало бы разум Кейт Ченселлер. Она увидела маленькую, круглую, плачущую женщину в детстве, идущую по обсаженным деревьями улицам города, внезапно увидела бледное лицо и выпученные глаза заключенного, который смотрит на него сквозь железные решетки городской тюрьмы. Клара испугалась, как испугался бы мальчик, и, как и мальчику, ей хотелось поскорее убежать. "Я должна думать о чем-то другом и о других женщинах, иначе все будет ужасно искажено", - сказала она себе. "Если я буду думать о ней и таких женщинах, как она, я начну бояться брака и хочу выйти замуж, как только найду подходящего мужчину. Это единственное, что я могу сделать. Что еще может сделать женщина?"
   Прогуливаясь вечером, Клара и Кейт постоянно говорили о новом положении, которого, по мнению Кейт, женщины вот-вот займут в мире. Женщина, которая по сути была мужчиной, хотела говорить о браке и осуждать его, но постоянно боролась с этим порывом в себе. Она знала, что если бы она позволила себе уйти, то сказала бы много вещей, которые, хотя и были достаточно правдивы в отношении ее самой, не обязательно были бы справедливы в отношении Клары. "То, что я не хочу жить с мужчиной или быть его женой, - это не очень хорошее доказательство того, что институт неправильный. Может быть, я хочу оставить Клару себе. Я думаю о ней больше, чем о ком-либо еще, кого я когда-либо встречал. Как я могу думать прямо о том, что она выйдет замуж за какого-то мужчину и притупится к вещам, которые для меня больше всего значат?" - спросила она себя. Однажды вечером, когда женщины шли от квартиры Кейт к дому Вудбернов, к ним подошли двое мужчин, которые хотели прогуляться с ними. Неподалеку был небольшой парк, и Кейт повела туда мужчин. - Пойдем, - сказала она, - мы с тобой не пойдем, но ты можешь посидеть с нами здесь на скамейке. Мужчины сели рядом с ними, и старший, мужчина с маленькими черными усами, сделал какое-то замечание по поводу ясности ночи. Молодой человек, сидевший рядом с Кларой, посмотрел на нее и засмеялся. Кейт сразу же приступила к делу. "Ну, ты захотел с нами погулять: зачем?" - резко спросила она. Она объяснила, что они делали. "Мы гуляли и говорили о женщинах и о том, что им делать со своей жизнью", - объяснила она. "Понимаете, мы выражали мнения. Я не говорю, что кто-то из нас сказал что-то очень мудрое, но мы хорошо проводили время и пытались чему-то научиться друг у друга. Что же ты можешь нам сказать? Ты прервал наш разговор и захотел пойти с нами: зачем? Вы хотели быть в нашей компании: теперь расскажите нам, какой вклад вы можете внести. Вы не можете просто приходить и гулять с нами, как дураки. Что вы можете предложить такого, что, по вашему мнению, позволит нам прервать разговор друг с другом и потратить время на разговоры с вами?"
   Мужчина постарше, с усами, повернулся и посмотрел на Кейт, затем встал со скамейки. Он отошел немного в сторону, а затем повернулся и сделал знак рукой своему спутнику. - Давай, - сказал он, - давай уйдем отсюда. Мы теряем время. Это холодный след. Это парочка интеллектуалов. Давай, пойдем.
   Две женщины снова пошли по улице. Кейт не могла не испытывать некоторой гордости за то, как она расправилась с мужчинами. Она говорила об этом до тех пор, пока они не подошли к двери дома Вудбернов, и, пока она шла по улице, Кларе показалось, что она немного развязна. Она стояла у двери и наблюдала за своей подругой, пока та не скрылась за углом. Вспышка сомнения в безошибочности метода Кейт с мужчинами пронеслась у нее в голове. Она внезапно вспомнила мягкие карие глаза младшего из двух мужчин в парке и задалась вопросом, что находится в глубине этих глаз. Возможно, в конце концов, если бы она была с ним наедине, у этого мужчины было бы что сказать столь же по делу, как и то, что они с Кейт говорили друг другу. "Кейт выставляла мужчин дураками, но ведь она была не очень-то справедливой", - думала она, входя в дом.
  
  
  
   Клара пробыла в Бидуэлле месяц, прежде чем осознала, какие перемены произошли в жизни ее родного города. На ферме дела шли, как всегда, за исключением того, что ее отец бывал там очень редко. Вместе со Стивом Хантером он глубоко углубился в проект по производству и продаже кукурузоуборочных машин и занимался большей частью продаж продукции фабрики. Почти каждый месяц он совершал поездки по городам Запада. Даже когда он был в Бидвелле, у него вошло в привычку останавливаться на ночь в городской гостинице. "Всегда бегать взад и вперед - слишком много хлопот", - объяснил он Джиму Присту, которого поручил руководить работой на ферме. Он хвастался перед стариком, который в течение стольких лет был почти партнером в его мелких делах. "Ну, мне бы не хотелось, чтобы что-то говорили, но я думаю, что было бы неплохо следить за тем, что происходит", - заявил он. "Стив в порядке, но бизнес есть бизнес. Мы имеем дело с большими делами, он и я. Я не говорю, что он попытается взять надо мной верх; Я просто говорю тебе, что в будущем мне придется большую часть времени проводить в городе, и я не смогу ни о чем думать здесь. Вы присматриваете за фермой. Не беспокойте меня подробностями. Просто расскажи мне об этом, когда нужно будет что-нибудь купить или продать".
   Клара прибыла в Бидуэлл ближе к вечеру теплого июньского дня. Холмистая местность, через которую ее поезд прибыл в город, была в полном расцвете своей летней красоты. На небольших участках равнины между холмами на полях созревало зерно. На улицах крошечных городков и на пыльных проселочных дорогах крестьяне в комбинезонах вставали в своих телегах и ругали лошадей, вставая на дыбы и гарцуя полупритворно испугавшись проходящего поезда. В лесах на склонах холмов открытые места среди деревьев выглядели прохладно и заманчиво. Клара прижалась щекой к окну машины и представила, как бродит по прохладному лесу с возлюбленным. Она забыла слова Кейт Ченселлер о независимом будущем женщин. Об этом, смутно подумала она, стоит думать только после того, как будет решена какая-то более насущная проблема. В чем именно заключалась проблема, она точно не знала, но знала, что речь идет о каком-то тесном теплом контакте с жизнью, которого она пока не могла установить. Когда она закрыла глаза, сильные теплые руки словно появились из небытия и коснулись ее раскрасневшихся щек. Пальцы рук были крепкими, как ветви деревьев. Они соприкасались с твердостью и нежностью ветвей деревьев, покачивающихся на летнем ветерке.
   Клара выпрямилась на своем месте и, когда поезд остановился в Бидвелле, сошла и с твердым деловым видом направилась к ожидающему ее отцу. Выйдя из страны грез, она приобрела что-то от решительного вида Кейт Ченселлер. Она посмотрела на отца, и сторонний наблюдатель мог подумать, что это двое незнакомцев, встретившихся с целью обсудить какое-то деловое соглашение. Над ними висел привкус чего-то вроде подозрения. Они сели в багги Тома, и, поскольку Мейн-стрит была разобрана с целью укладки кирпичного тротуара и рытья новой канализации, они ехали окольным путем через жилые улицы, пока не дошли до Медина-роуд. Клара посмотрела на отца и вдруг почувствовала себя очень настороженной. Ей казалось, что она далека от той зеленой, бесхитростной девушки, которая так часто гуляла по улицам Бидвелла; что ее разум и дух значительно расширились за три года ее отсутствия; и она задавалась вопросом, поймет ли ее отец перемену в ней. Она чувствовала, что любая из двух реакций с его стороны могла бы сделать ее счастливой. Мужчина мог внезапно повернуться и, взяв ее за руку, принять ее в общение, или он мог принять ее как женщину и свою дочь, поцеловав ее.
   Он не сделал ни того, ни другого. Они молча проехали через город, миновали небольшой мост и выехали на дорогу, ведущую к ферме. Тому было любопытно узнать о своей дочери, и ему было немного не по себе. С того вечера на крыльце фермерского дома, когда он обвинил ее в какой-то неназванной связи с Джоном Мэем, он чувствовал себя виноватым в ее присутствии, но сумел передать ей чувство вины. Пока она была в школе, ему было комфортно. Иногда он не думал о ней по месяцу. Теперь она написала, что не собирается возвращаться. Она не спрашивала его совета, но положительно сказала, что приедет домой, чтобы остаться. Ему было интересно, что случилось. Неужели у нее был еще один роман с мужчиной? Он хотел спросить, собирался спросить, но в ее присутствии обнаружил, что слова, которые он намеревался сказать, не сходили с его губ. После долгого молчания Клара начала задавать вопросы о ферме, о мужчинах, которые там работали, о здоровье тети, обычные вопросы по поводу возвращения домой. Ее отец ответил в общих чертах. "С ними все в порядке, - сказал он, - все и все в порядке".
   Дорога начала выходить из долины, в которой находился город, и Том остановил лошадь и, указывая кнутом, заговорил о городе. Он был рад, что молчание было нарушено, и решил ничего не говорить о письме, объявляющем об окончании ее школьной жизни. - Вот видите, - сказал он, указывая на то место, где над деревьями, росшими у реки, возвышалась стена нового кирпичного завода. "Мы строим новый завод. Мы собираемся делать там кукурузорезки. Старый завод уже слишком мал. Мы продали его новой компании, которая будет производить велосипеды. Мы со Стивом Хантером продали его. Мы получили вдвое больше, чем заплатили за него. Когда велосипедный завод откроется, мы с ним тоже будем контролировать его. Я говорю вам, что город на подъеме.
   Том хвастался своим новым положением в городе, а Клара повернулась и пристально посмотрела на него, а затем быстро отвела взгляд. Он был раздражен этим поступком, и румянец гнева залил его щеки. Сторона его характера, которую его дочь никогда раньше не видела, вышла на поверхность. Когда он был простым фермером, он был слишком проницательным, чтобы попытаться сыграть аристократа со своими фермерскими рабочими, но часто, прогуливаясь по амбарам или проезжая по проселочным дорогам и видя людей, работающих на его полях, он чувствовал как принц в присутствии своих вассалов. Теперь он говорил как принц. Именно это и испугало Клару. Вокруг него царила необъяснимая атмосфера царственного процветания. Когда она повернулась и посмотрела на него, она впервые заметила, как сильно изменилась и его личность. Как и Стив Хантер, он начал толстеть. Худая твердость его щек исчезла, челюсти стали тяжелее, даже руки изменили цвет. На левой руке он носил кольцо с бриллиантом, оно блестело на солнце. "Все изменилось", - заявил он, все еще указывая на город. "Хотите знать, кто это изменил? Ну, я имел к этому большее отношение, чем кто-либо другой. Стив думает, что он сделал все это, но это не так. Я человек, который сделал больше всего. Он организовал компанию по наладке машин, но это была неудача. Если серьезно, все снова пошло бы наперекосяк, если бы я не пошел к Джону Кларку, не поговорил с ним и не обманом заставил его дать нам деньги, когда мы этого хотели. Больше всего меня заботило также поиск большого рынка сбыта для наших кукурузорезок. Стив солгал мне и сказал, что продал их все за год. У него вообще ничего не было продано".
   Том ударил лошадь кнутом и быстро поехал по дороге. Даже когда подъем становился трудным, он не отпускал лошадь, а продолжал щелкать кнутом по спине. "Я другой человек, чем был, когда вы ушли", - заявил он. "Ты должен знать, что я большой человек в этом городе. Если вкратце подойти к нему, это почти мой город. Я собираюсь позаботиться обо всех в Бидвелле и дать каждому возможность заработать деньги, но теперь мой город совсем рядом, и вы, возможно, тоже знаете об этом".
   Смущенный своими словами, Том заговорил, чтобы скрыть свое смущение. То, что он очень хотел сказать, само собой было сказано. "Я рад, что ты пошла в школу и приготовилась стать леди", - начал он. "Я хочу, чтобы ты поженился как можно скорее. Я не знаю, встречали ли вы там кого-нибудь в школе или нет. Если да, и с ним все в порядке, то и со мной все в порядке. Я не хочу, чтобы ты вышла замуж за обычного человека, а за умного, образованного, джентльмена. Мы, Баттерворты, будем здесь все больше и больше. Если ты выйдешь замуж за хорошего человека, умного, я построю тебе дом; не просто маленький домик, а большое место, самое большое место, которое Бидвелл когда-либо видел". Они приехали на ферму, и Том остановил багги на дороге. Он крикнул мужчине на скотном дворе, который прибежал за ее сумками. Когда она вышла из повозки, он тут же развернул лошадь и быстро уехал. Тетушка, крупная, влажная женщина, встретила ее на ступеньках, ведущих к входной двери, и тепло обняла. Слова, которые только что произнес ее отец, бурно пронеслись в мозгу Клары. Она поняла, что целый год думала о замужестве, хотела, чтобы какой-нибудь мужчина подошел и заговорил о браке, но она не думала об этом так, как выразился ее отец. Мужчина говорил о ней так, как будто она была его собственностью, от которой нужно избавиться. Он был лично заинтересован в ее браке. Это было в каком-то смысле не личное, а семейное дело. Она поняла, что это была идея ее отца: она должна была выйти замуж, чтобы укрепить то, что он называл своим положением в обществе, помочь ему стать каким-то смутным существом, которое он называл большим человеком. Она задавалась вопросом, имел ли он кого-нибудь на примете, и не могла избежать небольшого любопытства относительно того, кто это мог быть. Ей никогда не приходило в голову, что ее брак может значить для ее отца что-то помимо естественного желания родителя, чтобы его ребенок был счастливым в браке. Она начала злиться при мысли о том, как ее отец подошел к этому вопросу, но ей все еще было любопытно узнать, зашел ли он так далеко, что придумал кого-нибудь на роль мужа, и она подумала, что она попытается узнать у тети. Странный работник с фермы вошел в дом со своими сумками, и она последовала за ним наверх, в комнату, которая всегда была ее собственной комнатой. Ее тетя подошла, пыхтя, следом за ней. Работник с фермы ушел, и она начала распаковывать вещи, а пожилая женщина с очень красным лицом села на край кровати. - Ты ведь не обручилась с мужчиной там, где училась в школе, не так ли, Клара? она спросила.
   Клара посмотрела на тетку и покраснела; затем внезапно и яростно рассердился. Бросив открытую сумку на пол, она выбежала из комнаты. У двери она остановилась и повернулась к удивленной и испуганной женщине. "Нет, я этого не делала", - яростно заявила она. "Это никого не касается, есть у меня или нет. Я пошел в школу, чтобы получить образование. Я не собиралась искать себе мужчину. Если ты послал меня за этим, почему ты не сказал об этом?"
   Клара поспешила из дома на скотный двор. Она обошла все сараи, но мужчин там не было. Даже странный работник с фермы, который принес ее сумки в дом, исчез, а стойла в конюшнях и коровниках опустели. Затем она пошла в сад и, перелезая через забор, прошла через луг и в лес, куда она всегда бежала, когда, будучи девочкой на ферме, она была обеспокоена или злилась. Она долго сидела на бревне под деревом и пыталась обдумать новую идею замужества, почерпнутую у нее из слов отца. Она все еще злилась и говорила себе, что уйдет из дома, поедет в какой-нибудь город и устроится на работу. Она подумала о Кейт Ченселлер, которая собиралась стать врачом, и попыталась представить себя пытающейся сделать что-то подобное. На учебу потребуются деньги. Она попыталась представить, как разговаривает с отцом по этому поводу, и эта мысль заставила ее улыбнуться. Она снова задалась вопросом, имел ли он в виду какого-нибудь определенного человека в качестве ее мужа и кто бы это мог быть. Она попыталась проверить знакомых отца среди молодых людей Бидвелла. "Наверное, сюда пришел какой-то новый человек, имеющий какое-то отношение к одному из заводов", - подумала она.
   Просидев долго на бревне, Клара встала и пошла под деревья. Воображаемый мужчина, навеянный ей словами отца, с каждым мгновением становился все более и более реальностью. Перед ее глазами плясали смеющиеся глаза молодого человека, который на мгновение задержался рядом с ней, пока Кейт Ченселлер разговаривала со своим спутником в тот вечер, когда им бросили вызов на улицах Колумбуса. Она вспомнила молодого школьного учителя, который держал ее на руках весь долгий воскресный день, и тот день, когда, будучи просыпающейся девушкой, она услышала, как Джим Прист разговаривал с рабочими в сарае о соке, который стекал по дереву. . День ускользнул, и тени деревьев удлинились. В такой день, находясь одна в тихом лесу, она не могла оставаться в том гневном настроении, в котором она вышла из дома. Над фермой ее отца царило страстное наступление лета. Перед ней, сквозь деревья, лежали желтые пшеничные поля, созревшие для скашивания; насекомые пели и танцевали в воздухе над ее головой; подул мягкий ветерок и издал негромкое пение в верхушках деревьев; за ее спиной среди деревьев болтала белка; и два теленка прошли по лесной тропинке и долго стояли, глядя на нее своими большими нежными глазами. Она встала и вышла из леса, пересекла падающий луг и подошла к ограде, окружавшей кукурузное поле. Джим Прист выращивал кукурузу и, увидев ее, оставил лошадей и подошел к ней. Он взял обе ее руки в свои и повел ее вверх и вниз. - Что ж, Лорд Всемогущий, я рад вас видеть, - сердечно сказал он. - Лорд Всемогущий, я рад вас видеть. Старый работник фермы вытащил из земли под забором длинную травинку и, прислонившись к верхней ограде, начал ее жевать. Он задал Кларе тот же вопрос, что и ее тетя, но его вопрос ее не рассердил. Она засмеялась и покачала головой. "Нет, Джим, - сказала она, - кажется, мне не удалось пойти в школу. Мне не удалось найти мужчину. Понимаете, меня никто не спрашивал.
   И женщина, и старик замолчали. Из-за верхушек молодой кукурузы они могли видеть склон холма и далекий город. Клара задавалась вопросом, здесь ли мужчина, за которого она должна выйти замуж. Возможно, ему также пришла в голову идея жениться на ней. Ее отец, решила она, способен на это. Он, очевидно, был готов пойти на все, чтобы она благополучно вышла замуж. Она задавалась вопросом, почему. Когда Джим Прист начал говорить, пытаясь объяснить свой вопрос, его слова странным образом вписывались в мысли, которые она имела о себе. "Теперь насчет женитьбы, - начал он, - вот видите, я никогда этого не делал. Я вообще не женился. Я не знаю, почему. Я хотел и не сделал. Я боялась спросить, может быть. Думаю, если ты это сделаешь, ты пожалеешь, что сделал, а если нет, то пожалеешь, что не сделал".
   Джим вернулся к своей команде, а Клара стояла у забора и смотрела, как он идет по длинному полю и поворачивает, чтобы вернуться по другой тропинке между рядами кукурузы. Когда лошади подошли к тому месту, где она стояла, он снова остановился и посмотрел на нее. "Думаю, ты теперь очень скоро поженишься", - сказал он. Лошади снова двинулись вперед, а он, придерживая культиватор одной рукой, оглянулся на нее через плечо. "Вы из тех, кто женится", - крикнул он. "Ты не такой, как я. Вы не просто думаете о вещах. Ты их делаешь. Очень скоро ты выйдешь замуж. Ты один из тех, кто это делает.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА XI
  
   я ж МНОГО ВЕЩИ Что случилось с Кларой Баттерворт за три года с того дня, когда Джон Мэй так грубо пресек ее первую нерешительную девичью попытку вырваться из жизни, то же самое произошло и с людьми, которых она оставила в Бидуэлле. За столь короткий промежуток времени ее отец, его деловой партнер Стив Хантер, городской плотник Бен Пилер, изготовитель шорных изделий Джо Уэйнсворт, почти каждый мужчина и женщина в городе стали чем-то иным по своей природе, чем мужчина или женщина, носящие то же самое. имя, которое она знала в детстве.
   Бену Пилеру было сорок лет, когда Клара поехала в школу в Колумбусе. Это был высокий, стройный, сутулый человек, который много работал и пользовался большим уважением среди горожан. Почти в любой день его можно было увидеть идущим по Мэйн-стрит в плотницком фартуке и с плотничьим карандашом, засунутым под кепку и балансирующим на ухе. Он зашел в хозяйственный магазин Оливера Холла и вышел с большой пачкой гвоздей под мышкой. Фермер, который думал о строительстве нового сарая, остановил его перед почтовым отделением, и в течение получаса двое мужчин обсуждали этот проект. Бен надел очки, достал карандаш из кепки и сделал какую-то пометку на обратной стороне упаковки гвоздей. "Я немного прикину; тогда я все обсужу с тобой", - сказал он. Весной, летом и осенью Бен всегда нанимал еще одного плотника и ученика, но когда Клара вернулась в город, он нанял четыре бригады по шесть человек в каждой и имел двух бригадиров, которые следили за работой и поддерживали ее ход, в то время как его сын который в другие времена тоже был бы плотником, стал бы продавцом, носил модные жилеты и жил в Чикаго. Бен зарабатывал деньги и в течение двух лет не забивал гвоздей и не держал в руке пилу. У него был офис в каркасном здании рядом с центральными железнодорожными путями Нью-Йорка, к югу от Мейн-стрит, и он нанимал бухгалтера и стенографистку. Помимо столярного дела он занялся еще одним делом. При поддержке Гордона Харта он стал торговцем лесоматериалами и покупал и продавал пиломатериалы под фирменным названием "Пилер и Харт". Почти каждый день машины с лесом разгружались и складывались под навесы во дворе позади его офиса. Он больше не был удовлетворен своим доходом рабочего, но под влиянием Гордона Харта потребовал также нестабильной прибыли от строительных материалов. Теперь Бен разъезжал по городу на машине под названием "бакборд" и целый день спешил с работы на работу. Теперь у него не было времени остановиться и поболтать на полчаса с будущим строителем сарая, и он не пришел в конце дня бездельничать в аптеку Берди Спинкса. Вечером он пошел в лесную контору, и из банка пришел Гордон Харт. Двое мужчин рассчитывали построить рабочие места: ряды рабочих домов, сараи рядом с одной из новых фабрик, большие каркасные дома для управляющих и других солидных людей новых предприятий города. Раньше Бен был рад время от времени выезжать за город на постройку сараев. Ему нравилась деревенская еда, сплетни с фермером и его людьми в полдень, а также поездки туда и обратно в город утром и вечером. Пока он был в деревне, ему удалось договориться о покупке зимнего картофеля, сена для лошади и, возможно, бочки сидра, который можно было пить зимними вечерами. Сейчас ему некогда было думать о таких вещах. Когда к нему пришел фермер, он покачал головой. "Попросите кого-нибудь другого заняться вашей работой", - посоветовал он. "Вы сэкономите деньги, наняв плотника для строительства сараев. Я не могу беспокоиться. Мне нужно построить слишком много домов". Бен и Гордон иногда работали на лесопилке до полуночи. В теплые тихие ночи сладкий запах свежеобрезанных досок наполнял воздух двора и проникал в открытые окна, но двое мужчин, сосредоточенные на своих фигурах, этого не замечали. Ранним вечером одна или две бригады вернулись во двор, чтобы закончить перевозку пиломатериалов на работу, где мужчинам предстояло работать на следующий день. Тишину нарушили голоса мужчин, разговаривавших и поющих, когда они загружали свои повозки. Потом со скрипом пошли вагоны, нагруженные досками. Когда двое мужчин устали и захотели спать, они заперли офис и прошли через двор к подъездной дорожке, ведущей на улицу, где они жили. Бен был нервным и раздражительным. Однажды вечером они нашли троих мужчин, спящих на куче досок во дворе, и выгнали их. Это дало обоим мужчинам повод задуматься. Гордон Харт пошел домой и перед сном решил, что не пропустит ни одного дня, не застраховав пиломатериалы во дворе более надежно. Бен не занимался делами достаточно долго, чтобы быстро прийти к столь разумному решению. Всю ночь он катался и кувыркался в своей постели. "Какой-нибудь бродяга с трубкой подожжет это место", - подумал он. "Я потеряю все деньги, которые заработал". Он долго не думал о простом способе нанять сторожа, чтобы отгонять сонных и бедных бродяг, и брать за пиломатериалы достаточно денег, чтобы покрыть дополнительные расходы. Он встал с постели и оделся, думая, что достанет из сарая ружье, вернется во двор и переночует. Потом он разделся и снова лег в постель. "Я не могу работать весь день и проводить там ночи", - подумал он обиженно. Когда он наконец заснул, ему приснилось, что он сидит в темноте на лесном складе с ружьем в руке. К нему подошел мужчина, выстрелил из пистолета и убил мужчину. С непоследовательностью, свойственной физическому аспекту сновидений, тьма рассеялась, и наступил дневной свет. Человек, которого он считал мертвым, был не совсем мертв. Хотя вся сторона его головы была оторвана, он все еще дышал. Его рот судорожно открывался и закрывался. Страшная болезнь овладела плотником. У него был старший брат, который умер, когда он был мальчиком, но лицо человека, лежащего на земле, было лицом его брата. Бен сел на кровати и закричал. "Помогите, ради бога, помогите! Это мой собственный брат. Разве ты не видишь, это Гарри Пилер? воскликнул он. Его жена проснулась и потрясла его. - В чем дело, Бен? - тревожно спросила она. "В чем дело?" "Это был сон", - сказал он и устало уронил голову на подушку. Его жена снова заснула, но он не спал остаток ночи. Когда на следующее утро Гордон Харт предложил идею страхования, он был в восторге. "Конечно, на этом все решено", - сказал он себе. "Видите ли, это достаточно просто. Это все решает.
   После того, как в Бидвелле начался бум, Джо Уэйнсворту было чем заняться в его магазине на Мейн-стрит. Многие бригады занимались перевозкой строительных материалов; из машин возили грузы тротуарного кирпича туда, где их нужно было уложить на Мейн-стрит; команды вытаскивали землю из места рытья новой канализации на Мейн-стрит и из свежевырытых подвалов домов. Никогда еще здесь не работало так много бригад и не приходилось так много ремонтировать упряжь. Ученик Джо покинул его, был унесен натиском молодых людей в те места, куда раньше пришел бум. В течение года Джо работал один, а затем нанял подмастерья, изготавливающего шорные изделия, который приходил в город пьяным и напивался каждую субботу вечером. Новый человек оказался странным персонажем. У него была способность зарабатывать деньги, но, похоже, он мало заботился о том, чтобы зарабатывать их для себя. Через неделю после приезда в город он знал в Бидвелле каждого. Его звали Джим Гибсон, и не успел он приступить к работе к Джо, как между ними возникла конкуренция. Конкурс касался вопроса о том, кто будет управлять магазином. Какое-то время Джо самоутверждался. Он рычал на людей, которые приносили сбрую для ремонта, и отказывался давать обещания относительно того, когда работа будет завершена. Несколько рабочих мест отобрали и отправили в близлежащие города. Тогда Джим Гибсон заявил о себе. Когда один из возниц, приехавший в город со стрелой, пришел с тяжелой рабочей упряжью на плече, он пошел ему навстречу. Ремень с грохотом швырнул на пол, и Джим осмотрел его. "О, черт, это легкая работа", - заявил он. "Мы исправим это в один миг. Если хочешь, можешь получить его завтра днем.
   Какое-то время Джим взял за правило приходить туда, где Джо стоял за работой, и советоваться с ним относительно цен, которые взимаются за работу. Затем он вернулся к клиенту и взял больше, чем предлагал Джо. Через несколько недель он вообще отказался консультироваться с Джо. "Ты никуда не годишься", - воскликнул он, смеясь. "Я не знаю, чем вы занимаетесь в бизнесе". Старый шорник с минуту смотрел на него, а затем пошел к своему верстаку и принялся за работу. - Бизнес, - пробормотал он, - что я знаю о бизнесе? Я изготовитель упряжи, да.
   После того как Джим пришел к нему на работу, Джо за год заработал почти вдвое больше, чем он потерял в результате краха завода по наладке машин. Деньги не были вложены в акции какого-либо завода, а лежали в банке. И все же он не был счастлив. Весь день Джим Гибсон, которому Джо никогда не осмеливался рассказывать истории о своем триумфе в качестве рабочего и перед которым он не хвастался, как раньше перед своими учениками, говорил о своей способности завоевывать расположение клиентов. Он заявил, что на последнем месте, где он работал до приезда в Бидвелл, ему удалось продать немало комплектов упряжи ручной работы, которые на самом деле были изготовлены на фабрике. "Все не так, как в старые времена, - сказал он, - все меняется. Раньше мы продавали упряжь только фермерам или возницам прямо в наших городах, у которых были свои лошади. Мы всегда знали людей, с которыми вели дела, и всегда будем знать их. Теперь все по-другому. Видите ли, те мужчины, которые сейчас приехали в этот город на работу, ну, в следующем месяце или в следующем году они будут где-то еще. Все, что их волнует нас с вами, это то, сколько работы они могут получить за один доллар. Конечно, они много говорят о честности и тому подобном, но это всего лишь их болтовня. Они думают, что, возможно, мы купимся на это, и они получат больше за те деньги, которые они платят. Вот что они задумали".
   Джим изо всех сил старался донести до работодателя свою версию того, как следует управлять магазином. Каждый день он часами говорил по этому поводу. Он пытался уговорить Джо поставить запас фабричного снаряжения, но, когда ему это не удалось, разозлился. "О дьявол!" - воскликнул он. "Неужели ты не понимаешь, против чего ты имеешь дело? Заводы обязательно победят. Зачем? Послушайте, никто, кроме какого-нибудь старого замшелого человека, всю жизнь работавшего с лошадьми, не сможет отличить упряжь, сшитую вручную, от машинной. Машинное можно продать дешевле. Выглядит нормально, и фабрики могут изготовить много безделушек. Это цепляет молодых ребят. Это хороший бизнес. Быстрые продажи и прибыль - вот в чем суть". Джим засмеялся, а затем сказал что-то, от чего у Джо по спине пробежала дрожь. "Если бы у меня были деньги и стабильность, я бы открыл магазин в этом городе и показался бы вам", - сказал он. - Я чуть не выгнал тебя. Проблема со мной в том, что я бы не стал заниматься бизнесом, если бы у меня были деньги. Я попробовал это однажды и заработал деньги; потом, когда я немного продвинулся вперед, я закрыл магазин и напился. Мне было плохо целый месяц. Когда я работаю на кого-то другого, со мной все в порядке. Я напиваюсь по субботам, и это меня удовлетворяет. Я люблю работать и интриговать ради денег, но когда я их получу, мне от этого не будет никакой пользы, и никогда не будет. Я хочу, чтобы ты закрыл глаза и дал мне шанс. Это все, что я прошу. Просто закрой глаза и дай мне шанс".
   Весь день Джо сидел верхом на лошади своего изготовителя упряжи, а когда он был не на работе, смотрел через грязное окно в переулок и пытался понять идею Джима о том, каким должен быть отношение изготовителя упряжи к своим клиентам теперь, когда наступили новые времена. приходить. Он чувствовал себя очень старым. Хотя Джиму было столько же лет, сколько ему самому, он казался очень молодым. Он начал немного бояться этого человека. Он не мог понять, почему деньги, почти две с половиной тысячи долларов, которые он положил в банк за те два года, что Джим был с ним, казались такими неважными, а тысяча двести долларов, которые он медленно заработал после двадцати лет работы, казались такими важными. . Поскольку в магазине всегда было много ремонтных работ, он не ходил домой обедать, а каждый день носил в магазин несколько сэндвичей в кармане. В полдень, когда Джим ушел в свой пансион, он был один, и если никто не входил, он был счастлив. Ему казалось, что это лучшее время дня. Каждые несколько минут он подходил к входной двери, чтобы выглянуть наружу. Тихая главная улица, на которую выходил его магазин с тех пор, как он был молодым человеком, только что вернувшимся домой после своих торговых приключений, и которая всегда была таким сонным местом в летний полдень, теперь напоминала поле битвы из от которого армия отступила. На улице, где должна была прокладываться новая канализация, была проделана огромная дыра. Толпы рабочих, большинство из которых были чужаками, пришли на Мейн-стрит с фабрик, расположенных у железнодорожных путей. Они стояли группами в нижней части Мейн-стрит, возле табачного магазина Уаймера. Некоторые из них зашли в салон Бена Хэда выпить по стаканчику пива и вышли, вытирая усы. Мужчины, рывшие канализацию, иностранцы, итальянцы, как он слышал, сидели на берегу сухой земли посреди улицы. Их ведра с обедом держали между ног, и во время еды они разговаривали на странном языке. Он вспомнил тот день, когда приехал в Бидвелл со своей невестой, девушкой, которую он встретил во время своего торгового путешествия и которая ждала его, пока он не освоил свое ремесло и не открыл собственный магазин. Он поехал за ней в штат Нью-Йорк и вернулся в Бидвелл в полдень такого же летнего дня. Народу здесь было немного, но все его знали. В тот день каждый был его другом. Бёрди Спинкс выбежал из аптеки и настоял, чтобы он и его невеста пошли с ним домой поужинать. Каждый хотел, чтобы они пришли к нему на ужин. Это было счастливое, радостное время.
   Шорник всегда сожалел, что его жена не родила ему детей. Он ничего не говорил и всегда делал вид, что не хочет их, а теперь, наконец, порадовался, что они не пришли. Он вернулся к своей скамейке и принялся за работу, надеясь, что Джим опоздает с обеда. В магазине было очень тихо после уличной суеты, которая его так сбила с толку. Это было, подумал он, похоже на уединение, почти на церковь, когда подходишь к двери и заглядываешь в будний день. Однажды он сделал это, и пустая, тихая церковь понравилась ему больше, чем церковь с проповедником и множеством людей в ней. Он рассказал об этом жене. "Это было похоже на вечерний магазин, когда я закончил работу, а мальчик пошел домой", - сказал он.
   Изготовитель шлейки выглянул в открытую дверь своего магазина и увидел Тома Баттерворта и Стива Хантера, идущих по Мейн-стрит и увлеченно беседующих. У Стива в уголке рта была зажата сигара, а на Томе был модный жилет. Он снова подумал о деньгах, которые потерял на заводе по установке машин, и пришел в ярость. Полдень был испорчен, и он был почти рад, когда Джим вернулся после полуденного обеда.
   Поза, в которой он оказался в магазине, позабавила Джима Гибсона. Он усмехнулся про себя, обслуживая приходящих клиентов и работая на скамейке. Однажды, вернувшись по Мейн-стрит после полуденного обеда, он решил провести эксперимент. "Если я потеряю работу, какая разница?" - спросил он себя. Он остановился в салуне и выпил виски. Придя в мастерскую, он начал ругать своего хозяина, угрожать ему, как будто он был его учеником. Внезапно войдя, он подошел к тому месту, где работал Джо, и грубо хлопнул его по спине. "Ну, взбодрись, старый папочка", - сказал он. "Изгоните из себя уныние. Я устал от твоего бормотания и рычания на что-то.
   Сотрудник отступил назад и посмотрел на своего работодателя. Если бы Джо приказал ему покинуть магазин, он бы не удивился и, как он сказал позже, когда рассказал об инциденте бармену Бена Хеда, его бы это не особо волновало. Тот факт, что ему было все равно, несомненно, спас его. Джо испугался. На мгновение он был так зол, что не мог говорить, а затем вспомнил, что, если Джим уйдет от него, ему придется ждать торгов и торговаться со странными возницами по поводу ремонта рабочей упряжи. Склонившись над скамейкой, он целый час работал молча. Затем, вместо того чтобы потребовать объяснений по поводу грубой фамильярности, с которой Джим с ним обращался, он начал объяснять. "Теперь послушай, Джим, - умолял он, - не обращай на меня никакого внимания. Здесь делайте, что хотите. Не обращай на меня внимания".
   Джим ничего не сказал, но на его лице осветилась улыбка триумфа. Поздно вечером он вышел из магазина. "Если кто-нибудь войдет, скажите им подождать. Я не останусь надолго, - нагло сказал он. Джим вошел в салун Бена Хеда и рассказал бармену, чем закончился его эксперимент. Позже эту историю рассказывали от магазина к магазину по главной улице Бидвелла. "Он был похож на мальчика, которого поймали за руку в кастрюле с вареньем", - объяснил Джим. "Я не могу понять, что с ним. Если бы я был в его туфлях, я бы выгнал Джима Гибсона из магазина. Он сказал мне не обращать на него никакого внимания и управлять магазином, как мне заблагорассудится. Что вы об этом думаете? А что вы думаете об этом для человека, у которого есть собственный магазин и есть деньги в банке? Говорю вам, я не знаю, как это, но я больше не работаю на Джо. Он работает на меня. Однажды ты придешь в магазин с непринужденной обстановкой, и я буду командовать им вместо тебя. Говорю вам, я не знаю, как это произошло, но я, как черт, хозяин магазина.
   Весь Бидвелл смотрел на себя и задавал себе вопросы. Эд Холл, который раньше был учеником плотника и зарабатывал всего несколько долларов в неделю у своего хозяина Бена Пилера, теперь был бригадиром на кукурузорезной фабрике и каждую субботу вечером получал зарплату в двадцать пять долларов. Это было больше денег, чем он когда-либо мечтал заработать за неделю. В выходные дни он одевался в воскресную одежду и брился в парикмахерской Джо Троттера. Затем он пошел по Мэйн-стрит, перебирая деньги в кармане и почти опасаясь, что внезапно проснется и обнаружит, что все это был сон. Он зашел в табачную лавку Уаймера за сигарой, и старый Клод Уаймер пришел его обслужить. Вечером второй субботы после того, как он получил новую должность, табачный магазин, довольно подобострастный человек, назвал его мистером Холлом. Подобное произошло впервые, и это его немного расстроило. Он засмеялся и пошутил над этим. "Не становитесь высокомерными", - сказал он и повернулся, чтобы подмигнуть мужчинам, слоняющимся в магазине. Позже он задумался об этом и пожалел, что не принял новый титул без протеста. "Ну, я бригадир, и многие молодые ребята, которых я всегда знал и с которыми дурачился, будут работать под моим началом", - сказал он себе. "Я не могу с ними заморачиваться".
   Эд шел по улице, остро чувствуя важность своего нового места в обществе. Другие молодые ребята на фабрике получали полтора доллара в день. В конце недели он получил двадцать пять долларов, почти в три раза больше. Деньги были показателем превосходства. В этом не могло быть никаких сомнений. С самого детства он слышал, как пожилые люди уважительно отзывались о людях, владеющих деньгами. "Идите в мир", - говорили они молодым людям, когда они говорили серьезно. Между собой они не делали вид, что не хотят денег. "Деньги заставляют кобылу идти", - говорили они.
   Эд пошел по Мейн-стрит к центральным путям Нью-Йорка, затем свернул с улицы и скрылся на станции. Вечерний поезд уже прошел, и место опустело. Он вошел в тускло освещенную приемную. Масляная лампа, приспущенная и прикрепленная к стене кронштейном, образовывала в углу небольшой круг света. Комната напоминала церковь ранним утром зимнего дня: холодная и тихая. Он поспешно подошел к свету и, вынув из кармана пачку денег, пересчитал ее. Затем он вышел из комнаты и пошел по платформе вокзала почти до Мейн-стрит, но остался неудовлетворен. Импульсивно он снова вернулся в приемную и поздно вечером по пути домой остановился там, чтобы окончательно пересчитать деньги перед тем, как лечь спать.
   Питер Фрай был кузнецом, и его сын работал клерком в отеле "Бидвелл". Это был высокий молодой человек с вьющимися желтыми волосами, слезящимися голубыми глазами и курившим сигареты - привычка, которая оскорбляла ноздри людей его времени. Его звали Джейкоб, но его в насмешку называли Физзи Фраем. Мать молодого человека умерла, и он питался в отеле, а ночью спал на раскладушке в офисе отеля. Он имел страсть к ярким галстукам и жилеткам и все время безуспешно пытался привлечь внимание городских девушек. Когда он и его отец встретились на улице, они не разговаривали друг с другом. Иногда отец останавливался и смотрел на сына. "Как получилось, что я стал отцом такой вещи?" - пробормотал он вслух.
   Кузнец был широкоплечим, грузного телосложения человеком с густой черной бородой и потрясающим голосом. В молодости он пел в методистском хоре, но после смерти жены перестал ходить в церковь и начал использовать свой голос в других целях. Он курил короткую глиняную трубку, почерневшую от времени и которую по ночам не было видно на фоне его черной курчавой бороды. Дым клубами выходил изо рта и, казалось, поднимался из живота. Он был подобен вулканической горе, и люди, слонявшиеся по аптеке Берди Спинкса, называли его Дымным Питом.
   Дымчатый Пит во многом напоминал гору, склонную к извержениям. Он не напивался, но после смерти жены у него появилась привычка каждый вечер выпивать две-три порции виски. Виски разжигало его разум, и он ходил взад и вперед по Мейн-стрит, готовый поссориться с каждым, на кого попадется взгляд. Он повадился ругаться на своих сограждан и отпускать непристойные шутки в их адрес. Все его немного побаивались, и он каким-то странным образом стал блюстителем городской морали. Сэнди Феррис, маляр, спился и не содержал семью. Смоки Пит оскорблял его на улицах и на глазах у всех мужчин. "Дерьмо ты, согреваешь живот виски, пока твои дети мерзнут, почему бы тебе не попробовать стать мужчиной?" - крикнул он маляру, который, шатаясь, вышел в переулок и от опьянения заснул в ларьке ливрейного сарая Клайд Нейборс. Кузнец держался у маляра до тех пор, пока весь город не подхватил его крик и салонам не стало стыдно принять его обычай. Он был вынужден реформироваться.
   Однако кузнец не допускал дискриминации в выборе жертв. В нем не было духа реформатора. Купец из Бидуэлла, который всегда пользовался большим уважением и был старейшиной в своей церкви, однажды вечером отправился в администрацию округа и попал там в компанию печально известной женщины, известной во всем графстве как Нелл Хантер. Они вошли в небольшую комнату в задней части салона и были замечены двумя молодыми людьми из Бидвелла, которые отправились в администрацию округа, чтобы провести вечер приключений. Когда торговец по имени Пен Бек понял, что его заметили, он испугался, что история о его неосмотрительности донесется до его родного города, и оставил женщину, чтобы присоединиться к молодым людям. Он не был пьющим человеком, но сразу же начал покупать выпивку для своих товарищей. Все трое сильно напились и поздно вечером поехали домой на машине, которую молодые люди наняли для этого случая в компании Clyde Neighbours. По дороге купец все пытался объяснить свое присутствие в обществе женщины. "Ничего об этом не говорите", - призвал он. "Это было бы неправильно понято. У меня есть друг, сына которого забрала женщина. Я пытался заставить ее оставить его в покое.
   Двое молодых людей были рады, что застали торговца врасплох. "Все в порядке", - заверили они его. "Будь хорошим парнем, и мы не скажем ни твоей жене, ни служителю твоей церкви". Когда у них было все напитки, которые они могли унести, они посадили торговца в повозку и начали хлестать лошадь. Они проехали половину пути до Бидвелла и все уснули пьяным сном, когда лошадь испугалась чего-то на дороге и убежала. Багги перевернулось, и их всех выбросило на дорогу. У одного из молодых людей была сломана рука, а пальто Пен Бека едва не разорвалось пополам. Он оплатил счет молодого человека у врача и договорился с компанией "Клайд Нейборс" о возмещении ущерба коляске.
   История о приключении купца долгое время не просачивалась, а когда и произошла, но ее знали немногие близкие друзья юноши. Затем это достигло ушей Смоки Пита. В тот день, когда он услышал это, он с трудом мог дождаться вечера. Он поспешил в салун Бена Хеда, выпил две рюмки виски, а затем остановился с туфлями перед аптекой Берди Спинкса. В половине седьмого Пен Бек свернул на Мейн-стрит со стороны Черри-стрит, где он жил. Когда он был более чем в трех кварталах от толпы мужчин перед аптекой, ревущий голос Смоки Пита начал его расспрашивать. - Ну, Пенни, мой мальчик, так ты пошел ночевать среди дам? он крикнул. - Ты дурачился с моей девушкой, Нелл Хантер, в окружном центре. Я хотел бы знать, что вы имеете в виду. Вам придется дать мне объяснение.
   Купец остановился и остановился на тротуаре, не в силах решить, встретиться ли со своим мучителем лицом к лицу или бежать. Это было как раз в тихую вечернюю пору, когда городские домохозяйки закончили вечернюю работу и остановились отдохнуть у кухонных дверей. Пен Беку казалось, что голос Смоки Пита можно услышать за милю. Он решил встретиться лицом к лицу и при необходимости сразиться с кузнецом. Когда он торопливо подошел к группе перед аптекой, голос Смоки Пита рассказал историю дикой ночи торговца. Он вышел из толпы мужчин перед магазином и, казалось, обращался ко всей улице. Продавцы, торговцы и покупатели выбежали из магазинов. "Ну, - воскликнул он, - так ты устроила ночь с моей девушкой Нелл Хантер. Когда ты сидел с ней в задней комнате салона, ты не знал, что я был там. Меня спрятали под столом. Если бы ты сделал что-нибудь большее, чем укусил ее за шею, я бы вышел и призвал тебя ко времени.
   Смоки Пит разразился громким смехом и замахал руками людям, собравшимся на улице и недоумевающим, в чем дело. Для него это было одно из самых восхитительных мест в его жизни. Он пытался объяснить людям, о чем говорит. "Он был с Нелл Хантер в задней комнате салуна в окружном центре", - крикнул он. "Эдгар Дункан и Дэйв Олдэм видели его там. Он пришел с ними домой, и лошадь убежала. Он не прелюбодействовал. Я не хочу, чтобы вы думали, что это произошло. Все, что произошло, это то, что он укусил мою лучшую девушку, Нелл Хантер, в шею. Вот что меня так бесит. Мне не нравится, когда он ее кусает. Она моя девушка и принадлежит мне".
   Кузнец, предшественник современного репортера городской газеты в любви к выступлению в центре сцены, чтобы вытащить на всеобщее обозрение несчастья своих собратьев, не закончил своей тирады. Купец, белый от гнева, подскочил и ударил его в грудь своим маленьким и довольно толстым кулаком. Кузнец сбил его в канаву, а позже, когда его арестовали, гордо отправился в кабинет мэра города и заплатил штраф.
   Враги Смоки Пита говорили, что он уже много лет не принимал ванну. Он жил один в небольшом каркасном доме на окраине города. За его домом было большое поле. Сам дом был невыразимо грязным. Когда в город пришли фабрики, Том Баттерворт и Стив Хантер купили поле, намереваясь разрезать его на участки под застройку. Они хотели купить дом кузнеца и в конце концов добились его, заплатив высокую цену. Он согласился переехать в течение года, но после того, как деньги были выплачены, раскаялся и пожалел, что не продавал. По городу начал ходить слух, связывающий имя Тома Баттерворта с именем Фанни Твист, городской модистки. Говорили, что богатую фермершу видели поздно ночью выходящей из своего магазина. Кузнец также услышал еще одну историю, о которой шептались на улицах. Луиза Тракер, дочь фермера, которую однажды видели пробирающейся по боковой улице в компании молодого Стива Хантера, уехала в Кливленд, и говорили, что она стала владелицей процветающего дома с дурной славой. Было заявлено, что деньги Стива были использованы для открытия ее бизнеса. Эти две истории давали неограниченные возможности для расширения сознания кузнеца, но пока он готовился сделать то, что он называл тем, что уничтожил двух мужчин на виду и слухе всего города, произошло событие, которое расстроило его планы. Его сын Физзи Фрай оставил место клерка в отеле и пошел работать на завод по производству кукурузоуборочных машин. Однажды его отец увидел, как он в полдень возвращался с фабрики вместе с дюжиной других рабочих. Молодой человек был в комбинезоне и курил трубку. Увидев отца, он остановился, а когда остальные пошли дальше, объяснил свое внезапное преображение. "Я сейчас в магазине, но пробуду там недолго", - гордо сказал он. "Вы знаете, что Том Баттерворт остановился в отеле? Что ж, он дал мне шанс. Мне пришлось остаться в магазине на некоторое время, чтобы что-то узнать. После этого у меня будет шанс стать клерком по доставке. Тогда я буду путником в дороге". Он посмотрел на отца, и его голос сорвался. "Вы не очень много обо мне думали, но я не так уж и плох", - сказал он. "Я не хочу быть неженкой, но я не очень сильная. Я работал в отеле, потому что больше ничего не мог сделать".
   Питер Фрай пошел домой, но не смог есть еду, которую он приготовил для себя на крошечной плите на кухне. Он вышел на улицу и долго стоял, глядя на коровье пастбище, которое Том Баттерворт и Стив Хантер купили и которое, по их мнению, должно было стать частью быстро растущего города. Сам он не принимал участия в новых порывах, охвативших город, за исключением того, что воспользовался провалом первой промышленной попытки города, чтобы выкрикивать оскорбления в адрес тех горожан, которые потеряли свои деньги. Однажды вечером он и Эд Холл подрались из-за этого дела на Мейн-стрит, и кузнецу пришлось заплатить еще один штраф. Теперь он задавался вопросом, что с ним случилось. Очевидно, он ошибся насчет своего сына. Ошибся ли он насчет Тома Баттерворта и Стива Хантера?
   Озадаченный мужчина вернулся в свою мастерскую и весь день работал молча. Его сердце было настроено на создание драматической сцены на Мейн-стрит, когда он открыто напал на двух самых выдающихся людей города, и он даже представлял, что его, скорее всего, посадят в городскую тюрьму, где у него будет возможность кричать через железные решетки на граждан, собравшихся на улице. Ожидая такого события, он приготовился атаковать репутацию других людей. Он никогда не нападал на женщин, но, если бы его посадили в тюрьму, он намеревался это сделать. Джон Мэй однажды сказал ему, что дочь Тома Баттерворта, которая целый год отсутствовала в колледже, отослали, потому что она мешала семье. Джон Мэй утверждал, что несет ответственность за ее состояние. По его словам, несколько работников Тома на ферме были в близких отношениях с девушкой. Кузнец сказал себе, что если он попадет в беду из-за публичного нападения на отца, то у него будет право рассказать все, что он знает о дочери.
   В тот вечер кузнец не появился на Мейн-стрит. Возвращаясь с работы домой, он увидел Тома Баттерворта, стоящего со Стивом Хантером перед почтовым отделением. В течение нескольких недель Том проводил большую часть времени вдали от города, появлялся в городе лишь на несколько часов и его не видели на улицах по вечерам. Кузнец ждал, чтобы поймать обоих мужчин на улице одновременно. Теперь, когда эта возможность представилась, он начал бояться, что не осмелится ею воспользоваться. "Какое я имею право портить шансы моему мальчику?" - спросил он себя, тяжело шагая по улице к своему дому.
   В тот вечер шел дождь, и впервые за многие годы Смоки Пит не вышел на Мейн-стрит. Он говорил себе, что дождь задержал его дома, но эта мысль не удовлетворяла его. Весь вечер он беспокойно ходил по дому и в половине девятого лег спать. Однако он не спал, а лежал в брюках и с трубкой во рту, пытаясь думать. Каждые несколько минут он вынимал трубку изо рта, выпускал облако дыма и злобно ругался. В десять часов фермер, которому принадлежало коровье пастбище за домом и который до сих пор держал там своих коров, увидел, как его сосед бродил под дождем по полю и говорил то, что планировал сказать на Мейн-стрит в слух всего города.
   Фермер тоже рано лег спать, но в десять часов решил, что, поскольку дождь продолжает идти и становится несколько холодно, ему лучше встать и пустить коров в коровник. Он не оделся, накинул на плечи одеяло и вышел без света. Он опустил решетку, отделяющую поле от скотного двора, а затем увидел и услышал Смоки Пита в поле. Кузнец ходил взад и вперед в темноте, а когда фермер стоял у забора, начал говорить громким голосом. - Ну, Том Баттерворт, ты дурачишься с Фанни Твист, - крикнул он в тишину и пустоту ночи. "Ты пробираешься в ее магазин поздно ночью, да? Стив Хантер организовал Луизу Тракер бизнес в доме в Кливленде. Вы с Фанни Твист собираетесь открыть здесь дом? Это следующее промышленное предприятие, которое мы построим здесь, в этом городе?"
   Изумленный фермер стоял под дождем в темноте, слушая слова соседа. Коровы прошли через ворота и вошли в коровник. Его босые ноги были холодными, и он поочередно затягивал их под одеяло. Десять минут Питер Фрай ходил взад и вперед по полю. Однажды он подошел совсем близко к фермеру, который присел у забора и прислушался, полный изумления и испуга. Он смутно видел, как высокий старик шагает и размахивает руками. Сказав много горьких и ненавистных слов в адрес двух самых выдающихся людей Бидвелла, он начал оскорблять дочь Тома Баттерворта, называя ее сукой и собачьей дочерью. Фермер дождался, пока Смоки Пит вернулся в свой дом, и, когда он увидел свет на кухне и ему показалось, что он также видит, как его сосед готовит еду на плите, он снова пошел в свой дом. Сам он никогда не ссорился с Смоки Питом и был этому рад. Он также был рад, что поле позади его дома было продано. Он намеревался продать остальную часть своей фермы и переехать на запад, в Иллинойс. "Этот человек сумасшедший", - сказал он себе. "Кто, кроме сумасшедшего, мог бы так говорить в темноте? Полагаю, мне следует сообщить о нем и посадить его под замок, но, наверное, я забуду то, что слышал. Человек, который так говорит о хороших, респектабельных людях, сделал бы что угодно. Однажды ночью он может поджечь мой дом или что-то в этом роде. Наверное, я просто забуду то, что услышал".
   OceanofPDF.com
   КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА XII
  
   ПОСЛЕ _ ТО УСПЕХ Из-за своей машины для резки кукурузы и устройства для разгрузки угольных вагонов, которые принесли ему сто тысяч долларов наличными, Хью не мог оставаться той изолированной фигурой, которой он был все первые несколько лет своей жизни в сообществе Огайо. Со всех сторон к нему тянулись руки мужчины: и не одна женщина думала, что хотела бы быть его женой. Все люди живут за стеной непонимания, которую сами же и построили, и большинство людей умирает молча и незаметно за этой стеной. Время от времени человек, отрезанный от своих собратьев особенностями своей натуры, погружается в занятие чем-то безличным, полезным и прекрасным. Слухи о его деятельности разносятся по стенам. Его имя выкрикивают и уносят ветром в крохотную ограду, в которой живут другие люди и в которой они по большей части поглощены выполнением какой-то мелкой задачи для обеспечения своего собственного комфорта. Мужчины и женщины перестают жаловаться на несправедливость и неравенство жизни и задаются вопросом о человеке, имя которого они услышали.
   Имя Хью Маквея разносилось от Бидвелла, штат Огайо, до ферм по всему Ближнему Западу. Его машина для резки кукурузы называлась McVey Corn-Cutter. Имя было напечатано белыми буквами на красном фоне сбоку машины. Мальчики-фермеры в штатах Индиана, Иллинойс, Айова, Канзас, Небраска и во всех великих штатах, выращивающих кукурузу, видели это и в минуты отдыха задавались вопросом, что за человек изобрел машину, которой они управляют. Репортер из Кливленда приехал в Бидвелл и поехал в Пиклвилл, чтобы увидеться с Хью. Он написал рассказ, рассказывающий о ранней бедности Хью и его попытках стать изобретателем. Когда репортер поговорил с Хью, он обнаружил, что изобретатель настолько смущен и необщителен, что отказался от попыток получить репортаж. Затем он пошел к Стиву Хантеру, который разговаривал с ним целый час. Эта история сделала Хью поразительно романтической фигурой. В истории говорилось, что его люди вышли из гор Теннесси, но они не были белыми бедняками. Было высказано предположение, что они принадлежали к лучшему английскому племени. Ходил рассказ о том, как в детстве Хью изобрел своего рода двигатель, который доставлял воду из долины в горное поселение; другой о том, что он увидел часы в магазине в городе Миссури и позже сделал деревянные часы для своих родителей; и рассказ о том, как он пошел в лес с отцовским ружьем, застрелил дикую свинью и нес ее на плече по склону горы, чтобы получить деньги на покупку школьных учебников. После того, как рассказ был напечатан, менеджер по рекламе кукурузорезной фабрики однажды пригласил Хью поехать с ним на ферму Тома Баттерворта. Из грядок было вынесено много бушелей кукурузы, и на земле, на краю поля, выросла огромная гора кукурузы. За кукурузной горой виднелось кукурузное поле, которое только-только распускалось. Хью велели подняться на гору и сесть там. Потом его сфотографировали. Его разослали в газеты по всему Западу вместе с копиями биографии, вырезанными из кливлендской газеты. Позже и фотография, и биография были использованы в каталоге, описывающем кукурузорезку Маквея.
   Срезка кукурузы и помещение ее в тряски на время шелушения - тяжелая работа. В последнее время стало известно, что большая часть кукурузы, выращиваемой на землях прерий Средней Америки, не срезается. Кукурузу оставляют стоять на полях, и поздней осенью люди проходят через нее, чтобы собрать желтые колосья. Рабочие бросают кукурузу себе на плечи в повозку, которую ведет мальчик, который следует за ними в их медленном движении, а затем ее утаскивают в кроватки. Когда поле убрано, скот загоняют туда и всю зиму грызут сухие стебли кукурузы и втаптывают стебли в землю. Весь день в широких западных прериях, когда наступают серые осенние дни, вы можете видеть, как люди и лошади медленно пробираются по полям. Как крошечные насекомые, они ползают по необъятным ландшафтам. За ними поздней осенью и зимой, когда прерии покрыты снегом, приходит скот. Их привозят с далекого Запада в вагонах для перевозки скота, и после того, как они весь день грызли кукурузные ножи, отвозят в сараи и набивают до отказа кукурузой. Когда они становятся толстыми, их отправляют в огромные загоны для убийств в Чикаго, гигантском городе в прериях. Тихими осенними ночами, стоя на дорогах прерий или на скотном дворе одного из фермерских домов, вы можете услышать шелест сухих стеблей кукурузы, а затем грохот тяжелых тел животных, идущих вперед и грызущих кукурузу. и топтать кукурузу.
   Раньше методы сбора кукурузы были другими. В операции тогда, как и сейчас, была поэзия, но она была задана в другом ритме. Когда кукуруза созрела, люди выходили на поля с тяжелыми кукурузными ножами и срезали стебли кукурузы близко к земле. Стебли срезали правой рукой, размахивая кукурузным ножом, и несли на левой руке. Весь день мужчина нес тяжелую ношу стеблей, с которых свисали желтые колосья. Когда груз становился невыносимо тяжелым, его переносили на копну, а когда вся кукуруза была срезана на определенном участке, копну закрепляли, связывая ее просмоленной веревкой или жестким стеблем, скрученным вместо веревки. Когда стрижка была закончена, длинные ряды стеблей встали на полях, как часовые, и люди, совершенно утомленные, поползли по домам и спать.
   Машина Хью взяла на себя всю тяжелую часть работы. Он срезал кукурузу у земли и связал ее в снопы, которые упали на платформу. За машиной следовали двое мужчин: один управлял лошадьми, а другой прикладывал пучки стеблей к амортизаторам и связывал готовые амортизаторы. Мужчины шли, курили трубки и разговаривали. Лошади остановились, и возница посмотрел на прерии. Руки его не болели от усталости, и у него было время подумать. Чудо и тайна открытых пространств немного запали ему в кровь. Вечером, когда работа была окончена, скотина накормлена и устроилась в хлевах, он не сразу ложился спать, а иногда выходил из дома и стоял на мгновение под звездами.
   Это сделал мозг сына горца, бедного белого человека из речного города, для жителей равнин. Мечты, которые он так старался отогнать от себя и которые, как говорила ему женщина из Новой Англии Сара Шепард, приведут к его уничтожению, воплотились в жизнь. Машина для разгрузки автомобилей, проданная за двести тысяч долларов, дала Стиву Хантеру деньги на покупку завода по производству машин для установки оборудования, а вместе с Томом Баттервортом на начало производства кукурузорезок, повлияло на жизнь меньшего числа людей, но оно разнесло имя Миссури в другие места, а также создало новый вид поэзии на железнодорожных станциях и вдоль рек в глубине городов, где загружаются корабли. Городскими ночами, когда вы лежите в своих домах, вы можете внезапно услышать долгий гулкий рев. Это гигант, прочистивший горло вагоном угля. Хью Маквей помог освободить гиганта. Он все еще делает это. В Бидуэлле, штат Огайо, он все еще занимается этим, изобретая новые изобретения, разрезая путы, связывавшие гиганта. Он единственный человек, которого не отвлекла от своей цели сложность жизни.
   Однако это едва не произошло. После прихода к нему успеха тысячи маленьких голосов начали звать его. Мягкие женские руки тянулись из окружавшей его массы людей, из старых жителей и новых жителей города, который рос вокруг заводов, где производились его машины во все большем количестве. На улице Тернерс-Пайк, ведущей к его мастерской в Пиклвилле, постоянно строились новые дома. Помимо Элли Малберри, в его экспериментальной мастерской теперь работала дюжина механиков. Они помогли Хью с новым изобретением - устройством для погрузки сена, над которым он работал, а также изготовили специальные инструменты для использования на заводе по производству кукурузоуборочных комбайнов и новом заводе по производству велосипедов. В самом Пиклвилле построили дюжину новых домов. В домах жили жены механиков, и время от времени одна из них приходила к мужу в мастерскую Хью. Ему становилось все легче и легче разговаривать с людьми. Рабочие, сами не умевшие много говорить, не находили его привычное молчание странным. Они были более искусны в использовании инструментов, чем Хью, и считали скорее случайностью, что он сделал то, чего они не сделали. Поскольку на этом пути он разбогател, они также попробовали свои силы в изобретениях. Один из них сделал запатентованную дверную петлю, которую Стив продал за десять тысяч долларов, оставив себе половину денег за свои услуги, как он сделал в случае с устройством для разгрузки автомобилей Хью. В полдень мужчины спешили по домам поесть, а затем возвращались, чтобы бездельничать перед фабрикой и курить полуденные трубки. Говорили о заработке, о ценах на продукты, о целесообразности покупки дома на условиях частичной оплаты. Иногда они говорили о женщинах и о своих приключениях с женщинами. Хью сидел один за дверью магазина и слушал. Вечером, ложась спать, он думал о том, что они сказали. Он жил в доме, принадлежавшем миссис Маккой, вдове работника железнодорожного участка, погибшего в железнодорожной катастрофе, у которой была дочь. Дочь, Роуз Маккой, преподавала в сельской школе и большую часть года отсутствовала дома с утра понедельника до позднего вечера пятницы. Хью лежал в постели, думая о том, что его рабочие говорили о женщинах, и слышал, как старая экономка ходит по лестнице. Иногда он вставал с кровати и садился у открытого окна. Поскольку она была женщиной, чья жизнь затронула его больше всего, он часто думал о школьной учительнице. Дом Маккоя, небольшой каркасный дом с частоколом, отделяющим его от Тернерс-Пайк, стоял задней дверью, обращенной к железной дороге Уилинг. Работники железной дороги помнили своего бывшего коллегу Майка Маккоя и хотели быть добрыми к его вдове. Иногда они сбрасывали полуистлевшие шпалы через забор на картофельную грядку за домом. Ночью, когда мимо проезжали тяжело нагруженные поезда с углем, тормозники перебрасывали через забор большие куски угля. Вдова просыпалась всякий раз, когда проходил поезд. Когда один из тормозников бросил кусок угля, он закричал, и его голос был слышен сквозь грохот вагонов с углем. "Это для Майка", - крикнул он. Иногда один из кусков выбивал штакетник из забора, и на следующий день Хью снова ставил его обратно. Когда поезд проехал, вдова встала с постели и принесла уголь в дом. "Я не хочу выдать мальчиков, оставив их валяться при дневном свете", - объяснила она Хью. По воскресеньям утром Хью брал поперечную пилу и разрезал шпалы на отрезки, которые можно было использовать в кухонной плите. Постепенно его место в доме Маккоев определилось, и когда он получил сто тысяч долларов и все, даже мать и дочь, ожидали, что он переедет, он этого не сделал. Он безуспешно пытался уговорить вдову брать больше денег на его содержание, и когда эта попытка не увенчалась успехом, жизнь в доме Маккоя пошла так же, как и тогда, когда он был телеграфистом, получая сорок долларов в месяц.
   Весной или осенью, сидя ночью у окна, и когда всходила луна и пыль в Тернерс-Пайке становилась серебристо-белой, Хью думал о Роуз Маккой, спящей в доме какого-нибудь фермера. Ему не пришло в голову, что она тоже может бодрствовать и думать. Он представил, как она неподвижно лежит в постели. Дочь рабочего отделения была стройной женщиной лет тридцати с усталыми голубыми глазами и рыжими волосами. В юности ее кожа была сильно покрыта веснушками, а нос все еще был веснушчатым. Хотя Хью этого не знал, она когда-то была влюблена в Джорджа Пайка, агента станции Уилинг, и день свадьбы был назначен. Затем возникли трудности в отношении религиозных убеждений, и Джордж Пайк женился на другой женщине. Именно тогда она стала школьной учительницей. Она была немногословной женщиной, и они с Хью никогда не оставались наедине, но когда Хью сидел у окна осенними вечерами, она лежала без сна в комнате фермерского дома, где жила в пансионе во время школьного сезона, и думала его. Она подумала, что, если бы Хью остался телеграфистом с зарплатой в сорок долларов в месяц, между ними что-то могло бы произойти. Потом у нее появились другие мысли, вернее, ощущения, мало связанные с мыслями. В комнате, где она лежала, было очень тихо, и полоска лунного света проникала в окно. В сарае позади фермерского дома она слышала, как шевелится скот. Свинья хрюкнула, и в наступившей тишине она услышала, как фермер, лежавший в соседней комнате со своей женой, тихо похрапывал. Роуз была не очень сильна, и физическое тело не контролировало ее характер, но она была очень одинока и думала, что, как и жена фермера, ей хотелось бы, чтобы рядом с ней лежал мужчина. Тепло разлилось по ее телу, а губы стали сухими, так что она смочила их языком. Если бы у вас была возможность незаметно пробраться в комнату, вы могли бы принять ее за котенка, лежащего у плиты. Она закрыла глаза и предалась мечтам. В своем сознании она мечтала стать женой холостяка Хью Маквея, но глубоко внутри нее была еще одна мечта, мечта, основанная на воспоминании о ее единственном физическом контакте с мужчиной. Когда они были помолвлены, Джордж часто целовал ее. Однажды весенним вечером они пошли посидеть вместе на травянистом берегу у ручья в тени фабрики по производству солений, тогда опустевшей и молчаливой, и чуть не перешли к поцелуям. Почему больше ничего не произошло, Роуз точно не знала. Она протестовала, но ее протест был слабым и не выражал того, что она чувствовала. Джордж Пайк отказался от своих попыток навязать ей любовь, потому что они должны были пожениться, и он не считал правильным делать то, что он считал использованием девушки.
   Во всяком случае, он воздержался, и долгое время спустя, пока она лежала в фермерском доме, сознательно думая о холостяцком пансионе своей матери, ее мысли становились все менее и менее отчетливыми, и когда она уснула, к ней вернулся Джордж Пайк. Она беспокойно ерзала в постели и бормотала слова. Грубые, но нежные руки касались ее щек и играли в волосах. Когда ночь наступила, и положение луны изменилось, полоса лунного света осветила ее лицо. Одна из ее рук протянулась вверх и, казалось, ласкала лунные лучи. Усталость исчезла с ее лица. "Да, Джордж, я люблю тебя, я принадлежу тебе", - прошептала она.
   Если бы Хью смог прокрасться, как лунный луч, к спящей школьной учительнице, он неизбежно полюбил бы ее. Также он, возможно, понял бы, что лучше всего подходить к людям прямо и смело, как он подходил к механическим проблемам, которыми были наполнены его дни. Вместо этого он сидел у окна в лунную ночь и думал о женщинах как о существах, совершенно не похожих на него самого. Слова, сказанные Сарой Шепард пробуждающемуся мальчику, всплыли в его памяти. Он думал, что женщины предназначены для других мужчин, но не для него, и говорил себе, что ему не нужна женщина.
   А потом в "Пайке Тернера" что-то произошло. Мальчик-фермер, который был в городе и вез в своей коляске дочь соседа, остановился перед домом. Длинный товарный поезд, медленно пробиравшийся мимо станции, преграждал проход по дороге. В одной руке он держал поводья, а другую обхватил за талию своего спутника. Две головы искали друг друга, и губы встретились. Они прижались друг к другу. Та же луна, что освещала Роуз Маккой в далеком фермерском доме, освещала открытое место, где влюбленные сидели в коляске на дороге. Хью пришлось закрыть глаза и побороть в себе почти непреодолимый физический голод. Его разум все еще протестовал, что женщины не для него. Когда его воображение представило ему спящую в постели школьную учительницу Роуз Маккой, он увидел в ней лишь целомудренное белое существо, которому следует поклоняться издалека и к которому нельзя приближаться, по крайней мере, самому. Он снова открыл глаза и посмотрел на влюбленных, чьи губы все еще слились вместе. Его длинное сгорбленное тело напряглось, и он выпрямился на стуле. Затем он снова закрыл глаза. Грубый голос нарушил тишину. "Это для Майка", - крикнул он, и большой кусок угля, брошенный из поезда, перелетел через картофельный грядку и ударился о заднюю часть дома. Внизу он слышал, как старая миссис Маккой встает с постели, чтобы забрать приз. Поезд проехал, и влюбленные в багги отдалились друг от друга. В тишине ночи Хью слышал равномерный стук копыт лошади фермерского мальчика, которая уносила его и его женщину во тьму.
   Два человека, жившие в доме с почти кончившей свою жизнь старухой и сами слабо пытавшиеся дотянуться до жизни, так и не дошли ни до чего вполне определенного по отношению друг к другу. Однажды субботним вечером поздней осенью в Бидвелл приехал губернатор штата. После парада должен был состояться политический митинг, и губернатор, который был кандидатом на переизбрание, должен был обратиться к народу со ступеней ратуши. Выдающиеся граждане должны были стоять на ступеньках рядом с губернатором. Там должны были быть Стив и Том, и они просили Хью приехать, но он отказался. Он попросил Роуз Маккой пойти с ним на собрание, и в восемь часов они вышли из дома и пошли в город. Затем они стояли в толпе в тени здания магазина и слушали речь. К изумлению Хью, было упомянуто его имя. Губернатор говорил о процветании города, косвенно намекая, что оно произошло благодаря политической проницательности партии, представителем которой он был, а затем упомянул нескольких лиц, также частично ответственных за это. "Вся страна движется вперед к новым триумфам под нашим знаменем, - заявил он, - но не каждому сообществу так повезло, как я нахожу вас здесь. Работников нанимают за хорошую зарплату. Жизнь здесь плодотворна и счастлива. Вам повезло, что среди вас есть такие бизнесмены, как Стивен Хантер и Томас Баттерворт; а в изобретателе Хью Маквее вы видите одного из величайших умов и самых полезных людей, которые когда-либо жили, чтобы помочь снять бремя с плеч труда. То, что его мозг делает для труда, наша партия делает по-другому. Защитный тариф действительно является отцом современного процветания".
   Оратор сделал паузу, и в толпе раздались аплодисменты. Хью схватил школьную учительницу за руку и потащил ее в переулок. Домой они шли молча, но когда подошли к дому и уже собирались войти, школьный учитель заколебался. Она хотела попросить Хью пройтись с ней в темноте, но ей не хватило смелости осуществить свое желание. Когда они стояли у ворот и высокий мужчина с вытянутым серьезным лицом смотрел на нее сверху вниз, она вспомнила слова говорящего. "Как он мог обо мне заботиться? Как такому человеку, как он, может быть дело до такой невзрачной школьной учительницы, как я? - спросила она себя. Вслух она сказала совсем другое. Когда они шли по Тернерс-Пайку, она решила, что смело предложит прогуляться под деревьями по Тернерс-Пайку за мостом, и сказала себе, что позже приведет его к месту у ручья, в тени реки. старая фабрика по производству солений, где они с Джорджем Пайком так близко стали любовниками. Вместо этого она на мгновение помедлила у ворот, а затем неловко рассмеялась и вошла. "Ты должен гордиться. Я был бы горд, если бы обо мне могли так говорить. Я не понимаю, почему вы продолжаете жить здесь, в таком дешевом домике, как наш, - сказала она.
   Тёплым весенним воскресным вечером в тот год, когда Клара Баттерворт вернулась жить в Бидвелл, Хью предпринял, что было для него почти отчаянной попыткой подойти к школьному учителю. День был дождливый, и Хью провел часть его дома. Он пришел из магазина в полдень и пошел в свою комнату. Когда она была дома, школьный учитель занимал соседнюю комнату. Мать, которая редко выходила из дома, в тот день уехала за город навестить брата. Дочь приготовила ужин для себя и Хью, и он попытался помочь ей вымыть посуду. Тарелка выпала из его рук, и ее разбитие, казалось, нарушило молчаливое, смущенное настроение, овладевшее ими. Несколько минут они были детьми и вели себя как дети. Хью взял еще одну тарелку, и школьный учитель сказал ему отложить ее. Он отказался. "Ты неуклюжий, как щенок. Я не понимаю, как тебе вообще удается что-то делать в этом твоем магазине.
   Хью попытался удержать тарелку, которую пытался отобрать школьный учитель, и несколько минут они изо всех сил смеялись. Ее щеки покраснели, и Хью подумал, что она выглядит очаровательно. К нему пришел импульс, которого у него никогда раньше не было. Ему хотелось кричать во всю глотку, швырять тарелку в потолок, сметать со стола всю посуду и слышать, как она падает на пол, играть, как какое-то огромное животное, потерявшееся в крошечном мире. Он посмотрел на Роуз, и его руки задрожали от силы странного импульса. Пока он стоял и смотрел, она взяла тарелку из его рук и пошла на кухню. Не зная, что еще делать, он надел шляпу и пошел гулять. Позже он пошел в мастерскую и попробовал работать, но рука его дрожала, когда он пытался держать инструмент, и аппарат для погрузки сена, над которым он работал, внезапно показался ему очень тривиальной и неважной вещью.
   В четыре часа Хью вернулся в дом и обнаружил, что он явно пуст, хотя дверь, ведущая в Тернерс-Пайк, была открыта. Дождь прекратился, и солнце с трудом пробивалось сквозь облака. Он поднялся наверх в свою комнату и сел на край кровати. К нему пришло убеждение, что дочь хозяина дома находится в своей комнате по соседству, и хотя эта мысль нарушила все его представления о женщинах, которые он когда-либо имел по отношению к себе, он решил, что она ушла в свою комнату, чтобы быть рядом с ним. когда он вошел. Он почему-то знал, что, если он подойдет к ее двери и постучит, она не удивится и не откажет ему в приеме. Он снял туфли и осторожно поставил их на пол. Затем он на цыпочках вышел в небольшой коридор. Потолок был настолько низким, что ему пришлось наклониться, чтобы не удариться о него головой. Он поднял руку, намереваясь постучать в дверь, но затем потерял храбрость. Несколько раз он выходил в переднюю с тем же намерением и каждый раз бесшумно возвращался в свою комнату. Он сел в кресло у окна и стал ждать. Прошел час. Он услышал шум, который указывал на то, что школьная учительница лежала на своей кровати. Затем он услышал шаги на лестнице и вскоре увидел, как она вышла из дома и пошла по Тернерс-Пайк. Она пошла не в город, а через мост, мимо его магазина, в сельскую местность. Хью скрылся из виду. Он задавался вопросом, куда она могла пойти. "Дороги грязные. Почему она выходит? Она боится меня?" - спросил он себя. Когда он увидел, как она повернулась на мосту и оглянулась на дом, его руки снова задрожали. "Она хочет, чтобы я последовал за ней. Она хочет, чтобы я пошел с ней", - подумал он.
   Хью вскоре вышел из дома и пошел по дороге, но не встретил школьного учителя. Она действительно пересекла мост и пошла по берегу ручья на дальнем берегу. Затем она снова перешла по упавшему бреву и остановилась у стены фабрики по производству солений. У стены рос куст сирени, и она скрылась за ним. Когда она увидела Хью на дороге, ее сердце забилось так сильно, что ей стало трудно дышать. Он пошел по дороге и вскоре скрылся из виду, и великая слабость овладела ею. Хотя трава была мокрой, она села на землю у стены здания и закрыла глаза. Позже она закрыла лицо руками и заплакала.
   Озадаченный изобретатель вернулся в свой пансион только поздно вечером, а когда вернулся, то был невыразимо рад, что не постучал в дверь комнаты Роуз Маккой. Во время прогулки он решил, что сама мысль о том, что она хотела его, родилась в его собственном мозгу. "Она милая женщина", - повторял он себе снова и снова во время прогулки и думал, что, придя к такому выводу, он отмел в ней все возможности чего-либо еще. Он устал, когда вернулся домой и сразу же пошел спать. Старуха вернулась домой из деревни, а ее брат сидел в своей коляске и кричал школьной учительнице, которая вышла из ее комнаты и побежала вниз по лестнице. Он слышал, как две женщины принесли в дом что-то тяжелое и бросили это на пол. Брат-фермер подарил миссис Маккой мешок картошки. Хью подумал о матери и дочери, стоящих вместе внизу, и был невыразимо рад, что не поддался своему импульсу к смелости. "Она бы ей сейчас рассказала. Она хорошая женщина и рассказала бы ей сейчас", - подумал он.
   В два часа того же дня Хью встал с постели. Несмотря на убеждение, что женщины не для него, он обнаружил, что не может спать. Что-то, что светилось в глазах школьной учительницы, когда она боролась с ним за обладание тарелкой, все звала его, и он встал и подошел к окну. Тучи уже рассеялись с неба, и ночь стала ясной. У соседнего окна сидела Роуз Маккой. Она была одета в ночную рубашку и смотрела вдоль Тернерс-Пайка на место, где Джордж Пайк, начальник станции, жил со своей женой. Не давая себе времени подумать, Хью опустился на колени и протянул свою длинную руку через пространство между двумя окнами. Его пальцы почти коснулись затылка женщины и жаждали поиграть с массой рыжих волос, ниспадавших ей на плечи, когда его снова одолело смущение. Он быстро отдернул руку и выпрямился в комнате. Его голова ударилась о потолок, и он услышал, как окно соседней комнаты тихо опустилось. Сознательным усилием он взял себя в руки. "Она хорошая женщина. Помни, она хорошая женщина", - прошептал он про себя и, снова забравшись в постель, не позволил себе задержаться на мыслях школьной учительницы, а заставил их обратиться к нерешенным проблемам, с которыми ему еще предстояло столкнуться. прежде чем он смог завершить работу над устройством для погрузки сена. "Займись своим делом и больше не ходи по этой дороге", - сказал он, как будто обращаясь к другому человеку. "Помни, она хорошая женщина, и ты не имеешь на это права. Это все, что вам нужно сделать. Помните, что вы не имеете права, - добавил он с ноткой приказа в голосе.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА XIII
  
   Х УГХ ПЕРВЫЙ ПИЛА Клара Баттерворт, один июльский день, когда она провела дома целый месяц. Однажды поздно вечером она пришла в его магазин вместе со своим отцом и человеком, который был нанят для управления новым заводом по производству велосипедов. Все трое вышли из багги Тома и зашли в магазин, чтобы увидеть новое изобретение Хью - устройство для погрузки сена. Том и мужчина по имени Альфред Бакли прошли в заднюю часть магазина, и Хью остался наедине с женщиной. Она была одета в легкое летнее платье, щеки ее пылали. Хью стоял на скамейке у открытого окна и слушал, как она рассказывала о том, как сильно изменился город за три года ее отсутствия. "Это ваше дело, все так говорят", - заявила она.
   Клара ждала возможности поговорить с Хью. Она начала задавать вопросы о его работе и о том, что из этого выйдет. "Когда все делают машины, что же делать людям?" она спросила. Казалось, она считала само собой разумеющимся, что изобретатель глубоко размышлял над темой промышленного развития, о которой Кейт Ченселлер часто говорила целый вечер. Услышав, что о Хью говорили как о человеке с великим мозгом, она захотела увидеть, как работает этот мозг.
   Альфред Бакли часто приходил в дом ее отца и хотел жениться на Кларе. Вечером двое мужчин сидели на крыльце фермерского дома и говорили о городе и о великих делах, которые там предстоит сделать. Они говорили о Хью, и Бакли, энергичный, разговорчивый парень с длинной челюстью и беспокойными серыми глазами, приехавший из Нью-Йорка, предложил схемы его использования. Клара поняла, что существует план, как получить контроль над будущими изобретениями Хью и тем самым получить преимущество над Стивом Хантером.
   Все это озадачило Клару. Альфред Бакли предложил ей выйти за него замуж, но она отложила это дело. Предложение было формальным, совсем не тем, чего она ожидала от мужчины, которого собиралась взять в партнеры на всю жизнь, но в тот момент Клара была очень серьезно настроена на брак. Мужчина из Нью-Йорка приезжал в дом ее отца несколько вечеров в неделю. Она никогда с ним не гуляла, и они никоим образом не приближались друг к другу. Казалось, он был слишком занят работой, чтобы говорить о личном, и предложил жениться, написав ей письмо. Клара получила письмо на почте, и это ее так расстроило, что она почувствовала, что не может какое-то время встретиться с кем-нибудь из своих знакомых. "Я недостойна тебя, но хочу, чтобы ты была моей женой. Я буду работать на тебя. Я здесь новенький и вы меня не очень хорошо знаете. Все, о чем я прошу, - это привилегия доказать свои заслуги. Я хочу, чтобы ты стала моей женой, но прежде чем я осмелюсь прийти и попросить тебя оказать мне столь великую честь, я чувствую, что должна доказать, что я достойна этого", - говорилось в письме.
   В тот день, когда она получила письмо, Клара поехала в город одна, а позже села в свой багги и поехала на юг, мимо фермы Баттерворта, в сторону холмов. Она забыла пойти домой на обед или ужин. Лошадь медленно шла трусцой, протестуя и пытаясь повернуть назад на каждом перекрестке, но она продолжала идти и добралась домой только в полночь. Когда она добралась до фермерского дома, ее ждал отец. Он пошел с ней на скотный двор и помог отпрячь лошадь. Ничего не было сказано, и после минутного разговора, не имеющего ничего общего с предметом, занимавшим их обоих, она поднялась наверх и попыталась все обдумать. Она пришла к убеждению, что ее отец имел какое-то отношение к предложению руки и сердца, что он знал об этом и ждал ее возвращения домой, чтобы посмотреть, как это подействовало на нее.
   Клара написала ответ, который был столь же уклончивым, как и само предложение. "Я не знаю, хочу ли я жениться на тебе или нет. Мне придется с вами познакомиться. Однако я благодарю вас за предложение руки и сердца, и когда вы почувствуете, что пришло подходящее время, мы поговорим об этом", - написала она.
   После обмена письмами Альфред Бакли чаще, чем прежде, приходил в дом ее отца, но ближе они с Кларой не познакомились. Он разговаривал не с ней, а с ее отцом. Хотя она и не знала об этом, слух о том, что она выйдет замуж за человека из Нью-Йорка, уже распространился по городу. Она не знала, кто рассказал эту историю: ее отец или Бакли.
   Летними вечерами на крыльце фермерского дома двое мужчин говорили о прогрессе, о городе и о той роли, которую они принимают и надеются сыграть в его будущем развитии. Житель Нью-Йорка предложил Тому план. Он должен был пойти к Хью и предложить контракт, дающий этим двоим право выбора на все его будущие изобретения. Когда изобретения будут завершены, они должны были финансироваться в Нью-Йорке, и двое мужчин отказались от производства и гораздо быстрее заработали деньги в качестве промоутеров. Они колебались, потому что боялись Стива Хантера и потому, что Том боялся, что Хью не поддержит их план. "Я бы не удивился, если бы у Стива уже был с ним такой контракт. Если он этого не сделает, он дурак, - сказал пожилой мужчина.
   Вечер за вечером двое мужчин разговаривали, а Клара сидела в глубокой тени позади крыльца и слушала. Вражда, существовавшая между ней и отцом, казалось, была забыта. Мужчина, который предложил ей выйти за него замуж, не смотрел на нее, а ее отец смотрел. Бакли говорил большую часть времени и говорил о бизнесменах Нью-Йорка, уже известных на Ближнем Западе как финансовые гиганты, как если бы они были его друзьями на всю жизнь. "Они выполнят все, что я их попрошу", - заявил он.
   Клара пыталась думать об Альфреде Бакли как о муже. Как и Хью Маквей, он был высоким и худощавым, но в отличие от изобретателя, которого она видела два или три раза на улице, он не был небрежно одет. В нем было что-то гладкое, что-то, что напоминало воспитанную собаку, возможно, гончую. Во время разговора он наклонялся вперед, как борзая, преследующая кролика. Его волосы были аккуратно разделены пробором, а одежда облегала его, как шкура животного. Он носил бриллиантовую булавку для шарфа. Ей казалось, что его длинная челюсть постоянно виляет. Через несколько дней после получения его письма она решила, что не хочет его в мужья, и была убеждена, что он не хочет ее. Она была уверена, что весь вопрос о замужестве каким-то образом был предложен ее отцом. Когда она пришла к такому выводу, она одновременно разозлилась и была как-то странно тронута. Она не интерпретировала это как страх перед какой-то неосторожностью с ее стороны, а думала, что ее отец хотел, чтобы она вышла замуж, потому что хотел, чтобы она была счастлива. Когда она сидела в темноте на крыльце фермерского дома, голоса двух мужчин стали неразборчивыми. Как будто ее разум вышел из тела и, как живое существо, путешествовал по миру. Перед ней встали десятки мужчин, которых она видела и к которым случайно обращалась, молодые люди, посещавшие школу в Колумбусе, и городские мальчики, с которыми она ходила на вечеринки и танцы, когда была маленькой девочкой. Она отчетливо видела их фигуры, но вспоминала их в какой-то выгодный момент своего соприкосновения с ними. В Колумбусе жил молодой человек из городка на южной окраине штата, один из тех, кто всегда влюблен в женщину. В первый год обучения в школе он заметил Клару и не мог решить, лучше ли ему обратить внимание на нее или на маленькую черноглазую городскую девочку, которая училась у них в классе. Несколько раз он спускался с холма колледжа и шел по улице с Кларой. Они стояли на перекрестке улиц, где она обычно садилась на машину. Несколько машин проехали мимо, стоя вместе у куста, росшего у высокой каменной стены. Они говорили о пустяках, о комедийном клубе, организованном в школе, о шансах на победу футбольной команды. Молодой человек был одним из актеров спектакля, поставленного комедийным клубом, и рассказал Кларе о своих впечатлениях на репетициях. Пока он говорил, его глаза засияли, и ему казалось, что он смотрит не на ее лицо или тело, а на что-то внутри нее. Какое-то время, возможно, минут пятнадцать, существовала вероятность того, что эти два человека полюбят друг друга. Затем молодой человек ушел, и позже она увидела, как он прогуливался под деревьями на территории колледжа с маленькой черноглазой городской девчонкой.
   Летними вечерами, сидя на крыльце в темноте, Клара думала об этом инциденте и о десятках других быстротечных контактов, которые она установила с мужчинами. Голоса двух мужчин, говорящих о зарабатывании денег, продолжались и продолжались. Всякий раз, когда она выходила из своего интроспективного мира мыслей, длинная челюсть Альфреда Бакли виляла. Он все время был в работе, упорно, настойчиво что-то убеждал ее отца. Кларе было трудно думать о своем отце как о кролике, но мысль о том, что Альфред Бакли похож на собаку, осталась с ней. "Волк и волкодав", - рассеянно подумала она.
   Кларе было двадцать три года, и она казалась себе зрелой. Она не собиралась больше тратить время на посещение школы и не хотела быть профессиональной женщиной, как Кейт Ченселлер. Было что-то, чего она хотела, и каким-то образом какой-то мужчина, она не знала, что это будет за мужчина, был заинтересован в этом вопросе. Она очень жаждала любви, но могла получить ее от другой женщины. Кейт Ченселлер бы она понравилась. Она не осознавала того факта, что их дружба была чем-то большим, чем дружба. Кате нравилось держать Клару за руку, ей хотелось целовать и ласкать ее. Это влечение было подавлено самой Кэт, в ней шла борьба, и Клара смутно сознавала это и уважала Кэт за это.
   Почему? В первые недели того лета Клара задавала себе этот вопрос дюжину раз. Кейт Ченселлер научила ее думать. Когда они были вместе, Кейт и думала, и говорила, но теперь у разума Клары появился шанс. За ее желанием мужчины что-то скрывалось. Ей хотелось чего-то большего, чем ласки. В ней был творческий импульс, который не мог проявиться, пока с ней не занялся любовью мужчина. Мужчина, которого она хотела, был всего лишь инструментом, который она искала, чтобы реализовать себя. Несколько раз за эти вечера в присутствии двух мужчин, которые говорили только о том, чтобы заработать деньги на продуктах чужого ума, она почти вытесняла свой ум на конкретную мысль о женщинах, и тогда он снова затуманивался.
   Клара устала думать и прислушалась к разговору. Имя Хью Маквея звучало в настойчивом разговоре как рефрен. Это закрепилось в ее сознании. Изобретатель не был женат. Благодаря социальной системе, в которой она жила, это и это только сделало его возможным для ее целей. Она начала думать об изобретателе, и ее разум, уставший от игр с собственной фигурой, заиграл о фигуре высокого, серьезного мужчины, которого она видела на Мейн-стрит. Когда Альфред Бакли уехал в город на ночь, она поднялась наверх в свою комнату, но не легла в постель. Вместо этого она погасила свет и села у открытого окна, выходившего на фруктовый сад и откуда ей был виден небольшой участок дороги, проходящей мимо фермерского дома в сторону города. Каждый вечер перед отъездом Альфреда Бакли на крыльце происходила небольшая сценка. Когда гостья встала, чтобы уйти, ее отец под каким-то предлогом пошел в дом или за угол дома на скотный двор. "Я попрошу Джима Приста запрячь вашу лошадь", - сказал он и поспешил прочь. Клара осталась в обществе человека, который притворялся, будто хочет на ней жениться, и который, как она была убеждена, не хотел ничего подобного. Она не смущалась, но чувствовала его смущение и наслаждалась этим. Он произнес официальные речи.
   - Что ж, ночь прекрасна, - сказал он. Клара обняла мысль, что ему некомфортно. "Он принял меня за зеленую деревенскую девушку, впечатленную им, потому что он из города и хорошо одет", - подумала она. Иногда ее отец отсутствовал пять или десять минут, и она не говорила ни слова. Когда ее отец вернулся, Альфред Бакли пожал ему руку, а затем повернулся к Кларе, очевидно, теперь уже совсем расслабившись. - Боюсь, мы вам наскучили, - сказал он. Он взял ее руку и, наклонившись, церемонно поцеловал ее тыльную сторону. Ее отец отвернулся. Клара поднялась наверх и села у окна. Она слышала, как двое мужчин продолжали разговаривать на дороге перед домом. Через некоторое время хлопнула входная дверь, в дом вошел ее отец, и гостья уехала. Все стихло, и она еще долго слышала, как копыта лошади Альфреда Бакли быстро стучали по дороге, ведущей в город.
   Клара подумала о Хью Маквее. Альфред Бакли отзывался о нем как о человеке из глубинки с некоторой долей гениальности. Он постоянно твердил о том, что они с Томом могут использовать этого человека в своих целях, и она задавалась вопросом, допускают ли оба мужчины такую же большую ошибку в отношении изобретателя, как и в отношении нее. Тихой летней ночью, когда стук лошадиных копыт затих и отец перестал шевелиться по дому, она услышала другой звук. Завод по производству кукурузоуборочных машин был очень занят и работал в ночную смену. Когда ночь была тихой или когда из города на холм дул легкий ветерок, от множества машин, работающих по дереву и стали, доносился низкий грохот, за которым через равные промежутки времени следовало ровное дыхание парового двигателя.
   Женщина у окна, как и все остальные в ее городе и во всех городах Среднего Запада, была тронута идеей романтики промышленности. Мечты мальчика из Миссури, с которым он сражался, силой его настойчивости извернулись в новое русло и выразились в определенных вещах: в машинах для уборки кукурузы, в машинах для разгрузки угольных вагонов и для уборки сена из поле и погрузка его на повозки без помощи человеческих рук были еще мечтами и способны вызывать сны у других. Они разбудили в сознании женщины сны. Фигуры других мужчин, которые крутились в ее голове, ускользнули, и осталась одна фигура. Ее разум придумывал истории, касающиеся Хью. Она прочитала абсурдную историю, напечатанную в кливлендской газете, и она захватила ее воображение. Как и любой другой гражданин Америки, она верила в героев. В книгах и журналах она читала о героических людях, которые выбрались из бедности благодаря какой-то странной алхимии и соединили в своих полных людях все добродетели. Широкая, богатая земля требовала гигантских фигур, и умы людей создали эти фигуры. Линкольн, Грант, Гарфилд, Шерман и полдюжины других мужчин были чем-то большим, чем просто людьми в сознании поколения, пришедшего сразу после дней их потрясающих выступлений. Промышленность уже создавала новый набор полумифических фигур. Фабрика, работавшая в ночное время в городке Бидуэлл, стала в сознании женщины, сидевшей у окна фермерского дома, не фабрикой, а могучим животным, могучим звероподобным существом, которого Хью приручил и стал полезным для своих собратьев. Ее разум устремился вперед и приняла приручение зверя как нечто само собой разумеющееся. Голод ее поколения нашел в ней голос. Как и всем, ей хотелось героев, и героем стал Хью, с которым она никогда не разговаривала и о котором ничего не знала. Ее отец, Альфред Бакли, Стив Хантер и остальные, в конце концов, были пигмеями. Ее отец был интриганом; он даже планировал выдать ее замуж, возможно, для реализации своих собственных планов. На самом деле его планы были настолько неэффективны, что ей не нужно было на него злиться. Среди них был только один человек, который не был интриганом. Хью был тем, кем она хотела быть. Он был творческой силой. В его руках мертвые неодушевленные вещи становились творческой силой. Он был тем, кем она хотела видеть не себя, а, возможно, сына. Мысль, наконец высказанная определенно, испугала Клару, и она поднялась со стула у окна и приготовилась лечь спать. Что-то внутри ее тела болело, но она не позволяла себе продолжать думать о том, что ее посещало.
   В тот день, когда она пошла со своим отцом и Альфредом Бакли в магазин Хью, Клара поняла, что хочет выйти замуж за человека, которого увидит там. Мысль в ней не выражалась, а спала, как семя, только что посаженное в плодородную почву. Она сама добилась того, чтобы ее отвезли на фабрику, а также сумела оставить ее с Хью, пока двое мужчин пошли посмотреть на недостроенный погрузчик для сена в задней части магазина.
   Она начала разговаривать с Хью, когда все четверо стояли на лужайке перед магазином. Они вошли внутрь, а ее отец и Бакли прошли через заднюю дверь. Она остановилась возле скамейки, и, продолжая говорить, Хью был вынужден остановиться и встать рядом с ней. Она задавала вопросы, делала ему туманные комплименты, а пока он изо всех сил пытался завязать разговор, она изучала его. Чтобы скрыть свое замешательство, он отвернулся и посмотрел в окно на Тернерс-Пайк. Его глаза, решила она, были красивыми. Они были несколько малы, но было в них что-то серое и облачное, и серая облачность придавала ей уверенности в человеке за глазами. Она могла, как она чувствовала, доверять ему. В его глазах было что-то похожее на то, что наиболее благодарно ее собственной природе, на небо, увиденное над открытой местностью или над рекой, убегающей прямо вдаль. Волосы Хью были грубыми, как грива лошади, а нос - как нос лошади. Он, решила она, очень похож на лошадь; честная, сильная лошадь, лошадь, очеловеченная таинственным, голодным существом, выражавшим себя в его глазах. "Если мне придется жить с животным; "Если, как однажды сказала Кейт Ченселлер, мы, женщины, должны решить, с каким еще животным нам жить, прежде чем мы сможем стать людьми, я бы предпочла жить с сильной, доброй лошадью, чем с волком или волкодавом", - поймала она себя на мысли .
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА XIV
  
   Х УГХ ИМЕЛ НЕТ подозрение, что Клара рассматривала его как возможного мужа. Он ничего о ней не знал, но после того, как она ушла, стал думать. Она была женщиной, приятной на вид, и сразу же заняла в его сознании место Роуз Маккой. Все нелюбимые мужчины и многие любимые полуподсознательно играют фигурами многих женщин, как женское сознание играет фигурами мужчин, видя их во многих ситуациях, смутно лаская их, мечтая о более близких контактах. У Хью тяга к женщинам возникла поздно, но с каждым днем она становилась все активнее. Когда он разговаривал с Кларой и пока она оставалась в его присутствии, он смущался больше, чем когда-либо прежде, потому что он сознавал ее больше, чем когда-либо какую-либо другую женщину. По секрету он не был тем скромным человеком, каким себя считал. Успех его кукурузоуборочной машины и машины для разгрузки автомобилей, а также уважение, доходившее почти до поклонения, которое он иногда видел в глазах жителей городка в Огайо, питали его тщеславие. Это было время, когда вся Америка была одержима одной идеей, и для жителей Бидуэлла нет ничего более важного, необходимого и жизненно важного для прогресса, чем то, что сделал Хью. Он не ходил и не говорил, как другие жители города, его тело было слишком большим и свободно сложенным, но втайне он не хотел отличаться от других даже физически. Время от времени появлялась возможность испытать физическую силу: нужно было поднять железный прут или раскачать в цехе часть какой-нибудь тяжелой машины. В ходе такого испытания он обнаружил, что может поднять почти вдвое больше груза, с которым может справиться другой. Двое мужчин крякали и напрягались, пытаясь поднять с пола тяжелую штангу и положить ее на скамейку. Он пришел и выполнил работу один и без видимых усилий.
   В своей комнате ночью, ближе к вечеру или вечером летом, когда он гулял по проселочным дорогам, он иногда чувствовал острый голод к признанию своих заслуг со стороны товарищей и, не имея никого, кто мог бы его похвалить, хвалил себя. Когда губернатор штата хвалил его перед толпой и когда он заставил Роуз Маккой уйти, потому что ему казалось нескромным оставаться и слышать такие слова, он обнаружил, что не может заснуть. Пролежав в постели часа два-три, он встал и тихонько выполз из дома. Он был похож на человека, который, имея немузыкальный голос, поет про себя в ванной, а вода издает громкий плеск. В ту ночь Хью захотел стать оратором. Блуждая в темноте по Тернерс-Пайку, он представлял себя губернатором штата, обращающимся к множеству людей. В миле к северу от Пиклвилля у дороги росли густые заросли, и Хью остановился и обратился к молодым деревьям и кустам. В темноте масса кустов напоминала толпу, стоящую по стойке смирно и прислушивающуюся. Ветер дул и играл в густой сухой растительности, и было слышно, как множество голосов шептали слова поддержки. Хью сказал много глупостей. Выражения, которые он слышал из уст Стива Хантера и Тома Баттерворта, пришли ему в голову и были повторены его губами. Он говорил о быстром росте города Бидвелл, как если бы это было настоящим благословением, о фабриках, домах счастливых, довольных людей, о наступлении промышленного развития как о чем-то вроде визита богов. Достигнув вершины эгоизма, он крикнул: "Я сделал это. Я сделал это."
   Хью услышал приближающийся по дороге багги и убежал в чащу. Фермер, который уехал в город на вечер и остался после политического собрания, чтобы поговорить с другими фермерами в салуне Бена Хеда, пошел домой, спящий в своей коляске. Его голова кивала вверх и вниз, отяжелевшая от паров, поднимавшихся от множества стаканов пива. Хью вышел из чащи, чувствуя себя несколько пристыженным. На следующий день он написал письмо Саре Шепард и рассказал ей о своих успехах. "Если вам или Генри нужны деньги, я могу предоставить вам все, что вы хотите", - написал он и не устоял перед искушением рассказать ей что-нибудь о том, что губернатор сказал о его работе и своих мыслях. "В любом случае, они, должно быть, думают, что я чего-то значу, вне зависимости от того, делаю я это или нет", - сказал он задумчиво.
   Осознав свою значимость в окружающей его жизни, Хью захотел прямой, человеческой оценки. После неудачной попытки, которую он и Роуз предприняли, чтобы прорваться сквозь стену смущения и сдержанности, разделявшую их, он совершенно определенно знал, что хочет женщину, и идея, однажды закрепившаяся в его голове, выросла до гигантских размеров. . Все женщины становились интересными, и он голодными глазами смотрел на жен рабочих, которые иногда подходили к дверям магазина, чтобы перекинуться словечком со своими мужьями, на молодых фермерских девушек, которые проезжали по Тернерс-Пайку летними днями, городских девушек, которые заходили туда. Вечерняя улица Бидуэлла, светловолосые и темноволосые женщины. Поскольку он хотел женщину более сознательно и решительно, он стал больше бояться отдельных женщин. Его успех и общение с рабочими мастерской сделали его менее застенчивым в присутствии мужчин, но женщины были другими. В их присутствии он стыдился своих тайных мыслей о них.
   В тот день, когда он остался наедине с Кларой, Том Баттерворт и Альфред Бакли пробыли в задней части магазина почти двадцать минут. День был жаркий, и на лице Хью выступили капельки пота. Его рукава были закатаны до локтей, а руки и волосатые руки были покрыты магазинной грязью. Он поднял руку, чтобы вытереть пот со лба, оставив длинный черный след. Затем он заметил, что, пока она говорила, женщина смотрела на него сосредоточенно, почти расчетливо. Как будто он был лошадью, а она - покупателем, осматривающим его, чтобы убедиться, что он здоров и добродушен. Пока она стояла рядом с ним, ее глаза сияли, а щеки пылали. Пробуждающееся, напористое мужское начало в нем нашептывало, что румянец на ее щеках и сияющие глаза о чем-то говорят. Этот урок ему преподал небольшой и совершенно неудовлетворительный опыт общения со школьной учительницей в его пансионе.
   Клара уехала из магазина вместе со своим отцом и Альфредом Бакли. Том вел машину, а Альфред Бакли наклонился вперед и заговорил. "Вы должны выяснить, есть ли у Стива вариант использования нового инструмента. Было бы глупо спрашивать прямо и выдавать себя. Этот изобретатель глуп и тщеславен. Эти ребята всегда такие. Они кажутся тихими и проницательными, но всегда выпускают кота из мешка. Надо как-то ему польстить. Женщина могла бы узнать все, что он знает, за десять минут. Он повернулся к Кларе и улыбнулся. Было что-то бесконечно дерзкое в неподвижном зверином взгляде его глаз. - Мы берем тебя в наши планы, твой отец и я, да? он сказал. "Вы должны быть осторожны, чтобы не выдать нас, когда будете говорить с этим изобретателем".
   Из витрины своего магазина Хью смотрел на затылки трех человек. Верх багги Тома Баттерворта был опущен, и когда он говорил, Альфред Бакли наклонился вперед, и его голова исчезла. Хью подумал, что Клара, должно быть, похожа на ту женщину, которую мужчины имеют в виду, когда говорят о леди. У дочери фермера было чутье на одежду, и в сознании Хью возникла идея аристократизма через одежду. Он подумал, что платье, которое она носила, было самой стильной вещью, которую он когда-либо видел. Подруга Клары, Кейт Ченселлер, хоть и была мужественной в своем платье, но обладала чутьем стиля и преподала Кларе несколько ценных уроков. "Любая женщина может хорошо одеваться, если умеет", - заявила Кейт. Она научила Клару изучать и подчеркивать с помощью одежды достоинства своего тела. Рядом с Кларой Роуз Маккой выглядела неряшливо и заурядно.
   Хью подошел к задней части своего магазина, туда, где был водопроводный кран, и вымыл руки. Затем он подошел к скамейке и попытался приступить к работе, которую делал. Через пять минут он снова пошел мыть руки. Он вышел из магазина и остановился у небольшого ручья, который струился под кустами ивы и исчезал под мостом под Тернерс-Пайком, а затем вернулся за пальто и оставил работу на день. Инстинкт заставил его снова пройти мимо ручья, он встал на колени на траве на берегу и снова вымыл руки.
   Растущее тщеславие Хью питалось мыслью, что Клара интересуется им, но оно еще не было достаточно сильным, чтобы поддержать эту мысль. Он совершил долгую прогулку, пройдя две или три мили на север от магазина вдоль Тернерс-Пайк, а затем по перекрестку дороги между кукурузными и капустными полями туда, где он мог, пересечь луг, попасть в лес. Целый час он сидел на бревне на опушке леса и смотрел на юг. Вдали, над крышами домов города, он увидел белое пятнышко на фоне зелени - фермерский дом Баттерворта. Почти сразу он решил, что то, что он увидел в глазах Клары и что было сестрой того, что он видел в глазах Роуз Маккой, не имело к нему никакого отношения. Мантия тщеславия, которую он носил, упала и оставила его обнаженным и грустным. - Чего она от меня хочет? - спросил он себя и встал из-за бревна, чтобы посмотреть критическими глазами на свое длинное костлявое тело. Впервые за два-три года он подумал о словах, которые так часто повторяла в его присутствии Сара Шепард в первые несколько месяцев после того, как он покинул отцовскую хижину на берегу реки Миссисипи и пришел работать на железнодорожную станцию. Она называла его народ ленивыми мужланами и бедным белым мусором и критиковала его склонность к мечтам. Борьбой и трудом он победил мечты, но не смог ни победить свою родословную, ни изменить тот факт, что по сути своей он был бедным белым отбросом. С содроганием отвращения он снова увидел себя мальчиком в рваной одежде, пахнущей рыбой, лежащим глупо и полусонно в траве на берегу реки Миссисипи. Он забывал величие снов, которые иногда посещали его, и помнил только стаи мух, которые, привлеченные грязью своей одежды, кружились над ним и над пьяным отцом, спящим рядом с ним.
   Комок подступил к горлу, и на мгновение его охватила жалость к самому себе. Затем он вышел из леса, пересек поле и своей своеобразной, длинной, шаркающей походкой, благодаря которой он с удивительной быстротой передвигался по земле, снова пошел по дороге. Если бы поблизости был ручей, у него бы возникло искушение сорвать с себя одежду и нырнуть в него. Мысль о том, что он когда-либо сможет стать мужчиной, который каким-либо образом будет привлекателен для такой женщины, как Клара Баттерворт, казалась величайшей глупостью на свете. "Она леди. Чего она от меня хочет? Я ей не подхожу. Я ей не подхожу, - сказал он вслух, бессознательно переходя на диалект отца.
   Хью гулял весь день, а вечером вернулся в свой магазин и работал до полуночи. Он работал так энергично, что удалось разрешить ряд сложных проблем в конструкции сенозагрузочного аппарата.
   На второй вечер после встречи с Кларой Хью отправился на прогулку по улицам Бидвелла. Он подумал о работе, которой занимался весь день, а затем о женщине, которую, как он решил, он ни при каких обстоятельствах не сможет завоевать. С наступлением темноты он отправился за город и в девять вернулся по железнодорожным путям мимо кукурузорезной фабрики. Завод работал день и ночь, и новый завод, также расположенный рядом с путями и недалеко от него, был почти готов. За новым заводом располагалось поле, которое Том Баттерворт и Стив Хантер купили и разложили на улицах с домами рабочих. Дома были построены дешево и некрасиво, и во всех направлениях царил огромный беспорядок; но Хью не видел беспорядка и уродства зданий. Зрелище, представшее перед ним, усилило его угасающее тщеславие. Что-то от свободной шаркающей походки пошло наперекосяк, и он расправил плечи. "То, что я здесь сделал, что-то значит. Со мной все в порядке", - подумал он и уже почти дошел до старого кукурузоуборочного комбината, когда из боковой двери вышли несколько человек и, встав на рельсы, прошли перед ним.
   На кукурузорезном заводе произошло нечто, взволновавшее мужчин. Эд Холл, суперинтендант, подшутил над своими земляками. Он надел комбинезон и пошел работать за верстаком в длинной комнате вместе с примерно пятьюдесятью другими мужчинами. "Я собираюсь тебя показать", - сказал он, смеясь. "Ты смотришь на меня. Мы опоздали с работой, и я собираюсь вас пригласить.
   Гордость рабочих была задета, и в течение двух недель они работали как демоны, пытаясь превзойти босса. Ночью, когда подсчитывался объем проделанной работы, над Эдом смеялись. Потом они услышали, что на заводе будет введена сдельная оплата, и испугались, что им будут платить по шкале, рассчитанной по объему работы, выполненной за две недели бешеных усилий.
   Рабочий, спотыкавшийся по путям, проклял Эда Холла и людей, на которых он работал. "Я потерял шестьсот долларов из-за поломки установочной машины, и это все, что я получаю, потому что надо мной разыгрывает такой молодой отстой, как Эд Холл", - проворчал голос. Другой голос подхватил припев. В тусклом свете Хью увидел говорящего, человека с согнутой спиной, выращенного на капустных полях и приехавшего в город в поисках работы. Хотя он и не узнал его, он уже слышал этот голос раньше. Он исходил от сына выращивающего капусту Эзры Френча, и это был тот самый голос, который он однажды слышал, жалуясь ночью, когда французские мальчики ползли по капустному полю в лунном свете. Теперь мужчина сказал что-то, что испугало Хью. "Ну, - заявил он, - это надо мной шутка. Я бросил папу и причинил ему боль; теперь он больше не примет меня обратно. Он говорит, что я лодырь и никуда не годюсь. Я думал, что приеду в город на фабрику и мне здесь будет легче. Теперь я женился и должен придерживаться своей работы, что бы они ни делали. В деревне я работал как собака несколько недель в году, а здесь мне, наверное, придется так работать все время. Так обстоят дела. Я подумал, что это очень смешно - все эти разговоры о том, что работать на фабрике так легко. Я бы хотел, чтобы старые времена вернулись. Я не понимаю, как этот изобретатель или его изобретения когда-либо помогли нам, рабочим. Папа был прав насчет него. Он сказал, что изобретатель ничего не сделает для рабочих. Он сказал, что телеграфиста лучше будет смолить и оперить. Думаю, папа был прав".
   Развязность шага Хью исчезла, и он остановился, чтобы позволить мужчинам пройти по путям вне поля зрения и слышимости. Когда они отошли немного, началась ссора. Каждый мужчина чувствовал, что другие должны нести некоторую ответственность за его предательство в споре с Эдом Холлом, и обвинения летали туда и обратно. Один из мужчин швырнул тяжелый камень, который побежал по путям, и прыгнул в канаву, заросшую сухими сорняками. Он издал тяжелый грохот. Хью услышал тяжелые шаги. Он испугался, что мужчины собираются напасть на него, перелез через забор, пересек скотный двор и вышел на пустую улицу. Пытаясь понять, что произошло и почему мужчины разозлились, он встретил Клару Баттерворт, которая стояла и, очевидно, ждала его под уличным фонарем.
  
  
  
   Хью шел рядом с Кларой, слишком озадаченный, чтобы попытаться понять новые импульсы, наполнившие его разум. Она объяснила свое присутствие на улице тем, что приехала в город, чтобы отправить письмо, и намеревалась пойти домой по боковой дороге. "Ты можешь пойти со мной, если просто хочешь прогуляться", - сказала она. Оба шли молча. Мысли Хью, не привыкшего путешествовать по широким кругам, были сосредоточены на его спутнике. Казалось, жизнь вдруг повела его по странным дорогам. За два дня он ощутил больше новых эмоций и прочувствовал их глубже, чем мог себе представить человек. Час, который он только что пережил, был необычайным. Он покинул свой пансион грустный и подавленный. Потом он пришел на фабрику, и его охватила гордость за то, чего, по его мнению, он достиг. Теперь стало очевидно, что рабочие на фабриках недовольны, что-то не так. Он задавался вопросом, узнает ли Клара, что случилось, и расскажет ли ему, если он спросит. Он хотел задать много вопросов. "Вот для чего мне нужна женщина. Я хочу, чтобы рядом со мной был кто-то, кто разбирается в вещах и расскажет мне о них", - думал он. Клара промолчала, и Хью решил, что он ей, как и жалующемуся рабочему, спотыкающемуся по путям, не нравится. Мужчина сказал, что ему бы хотелось, чтобы Хью никогда не приезжал в город. Возможно, каждый в Бидвелле втайне чувствовал то же самое.
   Хью больше не гордился собой и своими достижениями. Его охватило недоумение. Когда они с Кларой выехали из города на проселочную дорогу, он начал думать о Саре Шепард, которая была дружелюбна и добра к нему, когда он был мальчиком, и хотел, чтобы она была с ним, или, еще лучше, чтобы Клара заняла такую же позицию. к нему она взяла. Если бы Кларе вздумалось ругаться, как это сделала Сара Шепард, он бы почувствовал облегчение.
   Вместо этого Клара шла молча, думая о своих делах и планируя использовать Хью в своих целях. Для нее это был трудный день. Ближе к вечеру между ней и ее отцом произошла сцена, и она ушла из дома и приехала в город, потому что больше не могла выносить его присутствия. Увидев приближающегося к ней Хью, она остановилась под уличным фонарем, чтобы дождаться его. "Я могла бы все исправить, если бы он предложил мне выйти за него замуж", - думала она.
   Новая трудность, возникшая между Кларой и ее отцом, была чем-то, к чему она не имела никакого отношения. Тома, считавшего себя таким проницательным и хитрым, взял на работу городской житель Альфред Бакли. Во второй половине дня в город приехал федеральный офицер, чтобы арестовать Бакли. Мужчина оказался известным мошенником, разыскиваемым в нескольких городах. В Нью-Йорке он входил в банду, распространявшую фальшивые деньги, а в других штатах его разыскивали за мошенничество с женщинами, на двух из которых он женился незаконно.
   Арест был подобен выстрелу в Тома, произведенному членом его собственной семьи. Он почти стал думать об Альфреде Бакли как о члене своей семьи, и, быстро ехав по дороге домой, он глубоко сожалел о своей дочери и намеревался попросить ее простить его за то, что он предал ее. ложная позиция. То, что он открыто не участвовал ни в одном из планов Бакли, не подписывал никаких документов и не писал писем, которые выдавали бы заговор, в который он вступил против Стива, наполняло его радостью. Он намеревался проявить щедрость и даже, если понадобится, признаться Кларе в своей неосмотрительности, заговорив о возможном браке, но когда он добрался до фермерского дома, провел Клару в гостиную и закрыл дверь, он передумал. . Он рассказал ей об аресте Бакли, а затем начал возбужденно ходить взад и вперед по комнате. Ее хладнокровие приводило его в ярость. "Не сиди там, как моллюск!" он крикнул. "Разве ты не знаешь, что произошло? Разве ты не знаешь, что ты опозорен, опозорил мое имя?"
   Разгневанный отец объяснил, что половина города знала о ее помолвке с Альфредом Бакли, и когда Клара заявила, что они не помолвлены и что она никогда не собиралась выходить за этого человека замуж, его гнев не утих. Он сам прошептал это предложение о городе, сказал Стиву Хантеру, Гордону Харту и двум или трем другим, что Альфред Бакли и его дочь, несомненно, сделают то, что он называл "поладить", и они, конечно, сказали их жены. Тот факт, что он предал свою дочь в безобразное положение, глодал его сознание. - Полагаю, негодяй сам это сказал, - сказал он в ответ на ее заявление и снова дал волю гневу. Он посмотрел на свою дочь и пожалел, что она не сын, чтобы он мог ударить кулаками. Его голос превратился в крик, и его можно было услышать на скотном дворе, где работали Джим Прист и молодой фермер. Они остановили работу и прислушались. "Она что-то задумала. Думаешь, какой-то мужчина втянул ее в беду? - спросил молодой фермер.
   В доме Том выразил свое старое недовольство дочерью. "Почему ты не вышла замуж и не остепенилась, как порядочная женщина?" он крикнул. "Скажи мне, что. Почему ты не женился и не остепенился? Почему ты всегда попадаешь в неприятности? Почему ты не женился и не остепенился?"
  
  
  
   Клара шла по дороге рядом с Хью и думала, что всем ее бедам придет конец, если он предложит ей стать его женой. Потом ей стало стыдно за свои мысли. Когда они миновали последний уличный фонарь и приготовились ехать окольным путем по темной дороге, она повернулась и посмотрела на вытянутое серьезное лицо Хью. Традиция, из-за которой он отличался от других мужчин в глазах жителей Бидвелла, начала влиять на нее. С тех пор, как она вернулась домой, она слышала, как люди говорили о нем с чем-то вроде благоговения в голосах. Она знала, что выход замуж за городского героя поставил бы ее на высокое место в глазах народа. Это было бы для нее триумфом и восстановило бы ее авторитет не только в глазах ее отца, но и в глазах всех остальных. Казалось, все считали, что ей следует выйти замуж; даже Джим Прист так говорил. Он сказал, что она из тех, кто выходит замуж. Вот ее шанс. Она задавалась вопросом, почему она не хочет его брать.
   Клара написала своей подруге Кейт Ченселлер письмо, в котором заявила о своем намерении уйти из дома и пойти на работу, и пришла в город пешком, чтобы отправить его по почте. На Мейн-стрит, когда она шла сквозь толпу мужчин, пришедших погулять накануне перед магазинами, сила слов отца о связи ее имени с именем Бакли-мошенника впервые поразила ее. . Мужчины собрались в группы и оживленно разговаривали. Без сомнения, они обсуждали арест Бакли. Ее собственное имя, без сомнения, обсуждалось. Щеки ее горели, и острая ненависть к человечеству овладела ею. Теперь ее ненависть к другим пробудила в ней почти благоговейное отношение к Хью. К тому времени, как они прошли вместе пять минут, все мысли об использовании его в своих целях улетучились. "Он не похож на отца, Хендерсона Вудберна или Альфреда Бакли", - сказала она себе. "Он не строит планы и не искажает вещи, пытаясь получить лучшее от кого-то другого. Он работает, и благодаря его усилиям дела достигаются". Ей на ум пришла фигура фермера Джима Приста, работающего на кукурузном поле. "Работает крестьянин, - подумала она, - и кукуруза растет. Этот человек выполняет свою работу в своем магазине и помогает городу расти".
   В присутствии отца в течение дня Клара оставалась спокойной и, по-видимому, равнодушной к его тираде. В городе в присутствии мужчин, которые, как она была уверена, нападали на ее героиню, она злилась и была готова к драке. Теперь ей хотелось положить голову Хью на плечо и заплакать.
   Они подошли к мосту недалеко от того места, где дорога поворачивала и вела к дому ее отца. Это был тот самый мост, к которому она пришла со школьным учителем и по которому следовал Джон Мэй в поисках драки. Клара остановилась. Она не хотела, чтобы кто-нибудь в доме знал, что Хью шел с ней домой. "Отец так хочет, чтобы я вышла замуж, что завтра поедет к нему", - подумала она. Она положила руки на перила моста и, наклонившись, уткнулась лицом между ними. Хью стоял позади нее, поворачивая голову из стороны в сторону и потирая руки о штанины, вне себя от смущения. Рядом с дорогой, недалеко от моста, было ровное болотистое поле, и после минуты молчания тишину нарушили голоса множества лягушек. Хью стало очень грустно. Представление о том, что он большой человек и заслуживает того, чтобы у него была женщина, с которой можно было бы жить и понимать его, полностью исчезло. На данный момент ему хотелось быть мальчиком и положить голову на плечо женщины. Он смотрел не на Клару, а на себя. В тусклом свете его нервно шарившие руки, его длинное, рыхло сложенное тело, все, что было связано с его личностью, казалось некрасивым и совершенно непривлекательным. Он мог видеть маленькие твердые руки женщины, лежавшие на перилах моста. Они были, думал он, как и все, что связано с ее личностью, стройными и прекрасными, так же как все, что связано с его собственной личностью, было некрасиво и безобразно.
   Клара очнулась от овладевшего ею задумчивого настроения и, пожав Хью руку и объяснив, что не хочет, чтобы он шел дальше, ушла. Когда он подумал, что она уже ушла, она вернулась. "Вы услышите, что я была помолвлена с тем Альфредом Бакли, который попал в беду и был арестован", - сказала она. Хью не ответил, и ее голос стал резким и немного вызывающим. "Вы услышите, что мы собирались пожениться. Я не знаю, что ты услышишь. Это ложь, - сказала она и, повернувшись, поспешила прочь.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА XV
  
   Х УГХ И С ЛАРА поженились менее чем через неделю после первой совместной прогулки. Цепь обстоятельств, затронувшая их жизни, привела их к браку, и возможность близости с женщиной, по которой так жаждал Хью, пришла к нему с быстротой, от которой у него закружилась голова.
   Был вечер среды, пасмурно. Пообедав в молчании со своей хозяйкой, Хью двинулся по Тернерс-Пайку в сторону Бидуэлла, но, почти добравшись до города, повернул обратно. Он вышел из дома, намереваясь пройти через город к Медина-роуд и к женщине, которая теперь занимала такое большое место в его мыслях, но ему не хватило смелости. Каждый вечер в течение почти недели он гулял и каждый вечер почти в одном и том же месте возвращался. Он почувствовал отвращение и рассердился на себя и пошел в свой магазин, идя посреди дороги и поднимая облака пыли. Люди проходили по тропинке под деревьями на обочине дороги и поворачивались, чтобы посмотреть на него. Рабочий с толстой женой, которая пыхтела, идя рядом с ним, обернулся и начал ругаться. - Вот что я тебе скажу, старушка, мне не следовало жениться и заводить детей, - ворчал он. "Посмотрите на меня, затем посмотрите на этого парня. Он идет туда, думая о великих мыслях, которые сделают его все богаче и богаче. Мне приходится работать за два доллара в день, и очень скоро я состарюсь и выброшу на свалку. Я мог бы стать таким же богатым изобретателем, как он, если бы дал себе шанс".
   Рабочий пошел дальше, ворча на жену, которая не обратила внимания на его слова. Ее дыхание требовалось для ходьбы, а что касается брака, о нем уже позаботились. Она не видела причин тратить слова по этому поводу. Хью пошел в магазин и остановился, прислонившись к дверному косяку. Два-три рабочих возились возле задней двери и зажгли газовые лампы, висевшие над верстаками. Они не видели Хью, и их голоса разносились по пустому зданию. Один из них, старик с лысой головой, развлекал своих товарищей, изображая Стива Хантера. Он закурил сигару и, надев шляпу, слегка наклонил ее набок. Выпятив грудь, он ходил взад и вперед, говоря о деньгах. "Вот сигара за десять долларов", - сказал он, протягивая длинную сигару одному из рабочих. "Я покупаю их тысячами, чтобы раздать. Я заинтересован в улучшении жизни рабочих в моем родном городе. Вот что занимает все мое внимание".
   Остальные рабочие засмеялись, а человечек продолжал скакать взад и вперед и говорить, но Хью его не слышал. Он угрюмо смотрел на людей, идущих по дороге в город. Наступала темнота, но он все еще мог видеть смутные фигуры, шагающие вперед. За литейным цехом завода по производству кукурузоуборочных машин заканчивалась ночная смена, и внезапный яркий свет заиграл в тяжелом облаке дыма, нависшем над городом. Колокола церквей стали созывать людей на вечерние молитвенные собрания по средам. Какой-то предприимчивый гражданин начал строить дома для рабочих на поле за магазином Хью, и они были заняты итальянскими рабочими. Их толпа прошла мимо. То, что когда-нибудь станет жилым кварталом, росло на поле рядом с грядкой капусты, принадлежавшей Эзре Френчу, который сказал, что Бог не позволит людям менять поле своих трудов.
   Итальянец прошел под фонарем возле станции Уилинг. На шее он носил ярко-красный носовой платок и был одет в яркую рубашку. Как и другие жители Бидуэлла, Хью не любил видеть иностранцев. Он их не понимал и, увидев, как они группами ходят по улицам, немного испугался. Долг человека, думал он, походить как можно больше на всех своих собратьев, потеряться в толпе, а эти люди не были похожи на других людей. Они любили цвета и во время разговора быстро жестикулировали руками. Итальянец на дороге был с женщиной своей расы и в сгущающейся темноте положил руку ей на плечо. Сердце Хью начало биться быстрее, и он забыл свои американские предрассудки. Ему хотелось бы быть рабочим, а Кларе - дочерью рабочего. Тогда, подумал он, он, возможно, найдет в себе смелость пойти к ней. Его воображение, оживленное пламенем желания и идущее в новых руслах, позволило ему в эту минуту представить себя на месте молодого итальянца, идущего по дороге с Кларой. Она была одета в ситцевое платье, и ее мягкие карие глаза смотрели на него, полные любви и понимания.
   Трое рабочих завершили работу, для которой вернулись на работу после ужина, выключили свет и подошли к передней части магазина. Хью отошел от двери и спрятался, стоя в густой тени у стены. Его мысли о Кларе были настолько реалистичны, что он не хотел, чтобы в них вмешивались.
   Рабочие вышли из дверей цеха и стояли, разговаривая. Лысый мужчина рассказывал историю, которую остальные жадно слушали. "Это по всему городу", - сказал он. "Судя по тому, что я слышал от всех, это не первый раз, когда она попадает в такой беспорядок. Старый Том Баттерворт утверждал, что отослал ее в школу три года назад, но теперь говорят, что это неправда. Говорят, что она была в пути к одному из фермеров своего отца и ей пришлось уехать из города. Мужчина засмеялся. "Господи, если бы Клара Баттерворт была моей дочерью, она была бы в прекрасном положении, не так ли?" - сказал он, смеясь. "А так с ней все в порядке. Сейчас она ушла и связалась с этим мошенником Бакли, но деньги ее отца все исправят. Будет ли у нее ребенок, никто не узнает. Возможно, она уже родила ребенка. Говорят, она обычная для мужчин.
   Пока мужчина говорил, Хью подошел к двери и остановился в темноте, прислушиваясь. Какое-то время слова не проникали в его сознание, а потом он вспомнил, что сказала Клара. Она сказала что-то об Альфреде Бакли и что будет история, связывающая ее имя с его именем. Она была горяча и зла и объявила эту историю ложью. Хью не знал, о чем идет речь, но было очевидно, что за границей ходит история, скандальная история, касающаяся ее и Альфреда Бакли. Им овладел горячий, безличный гнев. "Она в беде - вот мой шанс", - подумал он. Его высокая фигура выпрямилась, и, когда он шагнул в дверь магазина, его голова резко ударилась о дверной косяк, но он не почувствовал удара, который в другое время мог бы сбить его с ног. За всю свою жизнь он никогда никого не бил кулаками и никогда не чувствовал желания это сделать, но теперь жажда ударить и даже убить полностью овладела им. С криком ярости он взмахнул кулаком, и старик, говоривший без чувств, упал в заросли сорняков, росших возле двери. Хью развернулся и ударил второго мужчину, который упал через открытую дверь в магазин. Третий мужчина убежал в темноту по Тернерс-Пайку.
   Хью быстро пошел в город и по Мейн-стрит. Он увидел Тома Баттерворта, идущего по улице со Стивом Хантером, но свернул за угол, чтобы избежать встречи. "Мой шанс пришел", - продолжал он говорить себе, спеша по Медина-роуд. "У Клары какие-то проблемы. Мой шанс пришел".
   К тому времени, когда он добрался до двери дома Баттервортов, вновь обретенная храбрость Хью почти покинула его, но прежде чем она совсем ушла, он поднял руку и постучал в дверь. По счастливой случайности Клара пришла открыть его. Хью снял шляпу и неловко повертел ее в руках. "Я пришел сюда, чтобы попросить тебя выйти за меня замуж", - сказал он. "Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Ты сделаешь это?"
   Клара вышла из дома и закрыла дверь. Вихрь мыслей пронесся в ее мозгу. На мгновение ей захотелось рассмеяться, но затем то, что было в ней от проницательности отца, пришло ей на помощь. "Почему бы мне не сделать это?" она думала. "Вот мой шанс. Этот человек сейчас взволнован и расстроен, но я могу его уважать. Это лучший брак, который мне когда-либо представится. Я его не люблю, но, возможно, это придет. Возможно, именно так заключаются браки".
   Клара протянула руку и положила ее на плечо Хью. - Что ж, - сказала она нерешительно, - подожди здесь минутку.
   Она вошла в дом и оставила Хью стоять в темноте. Он ужасно боялся. Ему казалось, что все тайные желания его жизни вдруг и прямо выразились. Он чувствовал себя обнаженным и стыдился. "Если она выйдет и скажет, что выйдет за меня замуж, что я буду делать? Что мне тогда делать? - спросил он себя.
   Когда она вышла, на Кларе была шляпа и длинное пальто. "Пойдем", - сказала она и повела его вокруг дома и через скотный двор к одному из сараев. Она вошла в темное стойло, вывела лошадь и с помощью Хью вытащила повозку из сарая на скотный двор. - Если мы собираемся это сделать, то нет смысла откладывать это, - сказала она дрожащим голосом. "Мы могли бы с таким же успехом пойти в администрацию округа и сделать это немедленно".
   Лошадь была запряжена, и Клара села в повозку. Хью забрался и сел рядом с ней. Она уже собиралась выезжать со скотного двора, когда Джим Прист внезапно вышел из темноты и схватил лошадь за голову. Клара взяла в руку кнут и подняла его, чтобы ударить лошадь. Отчаянная решимость не мешать ее браку с Хью овладела ею. "Если понадобится, я отвезу этого человека вниз", - подумала она. Джим подошел и остановился рядом с багги. Он посмотрел мимо Клары на Хью. "Я подумал, может быть, это был тот самый Бакли", - сказал он. Он положил руку на приборную панель коляски, а другую положил Кларе на руку. "Теперь ты женщина, Клара, и я думаю, ты знаешь, что делаешь. Думаю, ты знаешь, что я твой друг, - медленно сказал он. - У тебя были проблемы, я знаю. Я не мог не услышать, что твой отец сказал тебе о Бакли, он говорил так громко. Клара, я не хочу, чтобы у тебя были проблемы.
   Работник с фермы отошел от повозки, затем вернулся и снова положил руку Кларе на плечо. Тишина, царившая на скотном дворе, продолжалась до тех пор, пока женщина не почувствовала, что может говорить без перерыва в голосе.
   "Я не пойду очень далеко, Джим", сказала она, нервно смеясь. "Это мистер Хью Маквей, и мы едем в администрацию округа, чтобы пожениться. Мы вернемся домой до полуночи. Ты поставь для нас свечу в окно.
   Резко ударив лошадь, Клара быстро проехала мимо дома и выехала на дорогу. Она свернула на юг, в холмистую местность, через которую лежала дорога к административному центру округа. Пока лошадь быстро шла рысью, голос Джима Приста позвал ее из темноты скотного двора, но она не остановилась. День и вечер были пасмурными, ночь темной. Она была этому рада. Пока лошадь быстро шла вперед, она повернулась и посмотрела на Хью, который очень чопорно сидел на сиденье коляски и смотрел прямо перед собой. Длинное лошадиное лицо миссурийца с огромным носом и глубоко морщинистыми щеками облагородилось мягким мраком, и нежное чувство охватило ее. Когда он предложил ей стать его женой, Клара бросилась, как дикий зверь, в поисках добычи, и то, что в ней было похоже на ее отца, твердое, проницательное и сообразительное, заставило ее решить довести дело до конца. один раз. Теперь ей стало стыдно, и ее нежное настроение лишило ее жесткости и проницательности. "У нас с этим мужчиной есть тысяча вещей, которые мы должны сказать друг другу, прежде чем торопимся жениться", - подумала она и почти собиралась повернуть лошадь и поехать назад. Она задавалась вопросом, слышал ли Хью также истории, связывающие ее имя с именем Бакли, истории, которые, она была уверена, теперь передавались из уст в уста по улицам Бидуэлла, и какая версия этой истории дошла до него. "Может быть, он пришел предложить замужество, чтобы защитить меня", - подумала она и решила, что, если он пришел ради этого, она пользуется несправедливым преимуществом. "Это то, что Кейт Ченселлер назвала бы "совершить с мужчиной грязную и подлую шутку", - сказала она себе; но едва пришла эта мысль, она наклонилась вперед и, тронув лошадь кнутом, погнала его еще быстрее по дороге.
   В миле к югу от фермерского дома Баттерворта дорога в окружной центр пересекала гребень холма, самой высокой точки графства, и с дороги открывался великолепный вид на местность, лежащую на юге. Небо начало проясняться, и когда они достигли точки, известной как Обзорный холм, луна прорвалась сквозь клубок облаков. Клара остановила лошадь и повернулась, чтобы посмотреть на склон холма. Внизу виднелись огни фермерского дома ее отца, куда он пришел молодым человеком и куда давным-давно привел свою невесту. Далеко под фермерским домом скопление огней очерчивало быстро растущий город. Решимость, которая поддерживала Клару до сих пор, снова пошатнулась, и у нее подступил ком к горлу.
   Хью тоже повернулся, чтобы посмотреть, но не увидел темной красоты страны, украшенной ночными драгоценностями огней. Женщина, которую он так страстно желал и которой так боялся, отвернулась от него, и он осмелился взглянуть на нее. Он видел резкий изгиб ее груди, и в тусклом свете ее щеки, казалось, сияли красотой. Ему пришла в голову странная мысль. В неуверенном свете ее лицо, казалось, двигалось независимо от тела. Оно приблизилось к нему, а затем отодвинулось. Однажды ему показалось, что смутно видимая белая щека коснется его собственной. Он ждал, затаив дыхание. Пламя желания пробежало по его телу.
   Мысли Хью перенеслись сквозь годы, в его детство и юность. В речном городке, когда он был мальчиком, плотовщики и прихлебатели городских салунов, которые иногда приезжали провести день на берегу реки с его отцом Джоном Маквеем, часто говорили о женщинах и браке. Лежа на сожженной траве под теплым солнечным светом, они разговаривали, а полусонный мальчик слушал. Голоса доносились до него словно из облаков или из ленивых вод великой реки, а разговоры женщин пробуждали в нем детские похоти. Один из мужчин, высокий молодой человек с усами и с темными кругами под глазами, ленивым, протяжным голосом рассказал историю о приключении, произошедшем с женщиной однажды ночью, когда плот, на котором он работал, пришвартовался неподалеку. город Сент-Луис, и Хью слушал с завистью. Пока он рассказывал эту историю, молодой человек немного очнулся от оцепенения, и когда он засмеялся, другие мужчины, лежащие вокруг, смеялись вместе с ним. "В конце концов, я взял над ней верх", - хвастался он. "После того, как все закончилось, мы вошли в небольшую комнату в задней части салона. Я воспользовался своим шансом, и когда она заснула, сидя в кресле, я вытащил из ее чулка восемь долларов".
   Той ночью, сидя в коляске рядом с Кларой, Хью думал о себе, лежащем на берегу реки в летние дни. Там к нему приходили сны, иногда гигантские сны; но приходили и уродливые мысли и желания. Возле хижины отца всегда стоял резкий прогорклый запах гниющей рыбы и рои мух наполняли воздух. Там, в чистой местности Огайо, на холмах к югу от Бидуэлла, ему казалось, что запах гниющей рыбы вернулся, что он был в его одежде, что он каким-то образом проник в его природу. Он поднял руку и провел ею по лицу, бессознательно возвращаясь к постоянному движению, когда он смахивал мух с его лица, когда он полусонно лежал у реки.
   Маленькие похотливые мысли продолжали приходить к Хью и заставляли его стыдиться. Он беспокойно заерзал на сиденье коляски, и в горле у него подступил ком. Он снова посмотрел на Клару. "Я бедный белый", - подумал он. "Не подобает мне жениться на этой женщине".
   С возвышенности на дороге Клара смотрела вниз на дом своего отца и внизу на огни города, который уже так далеко распространился по сельской местности, и вверх через холмы к ферме, где она провела свое детство и где как сказал Джим Прист, "сок начал подниматься по дереву". Она полюбила мужчину, который должен был стать ее мужем, но, как и городские мечтатели, видела в нем нечто немного нечеловеческое, человека почти гигантского по своим размерам. Многое из того, что Кейт Ченселлер сказала, когда две развивающиеся женщины гуляли и разговаривали по улицам Колумбуса, вспомнилось ей. Когда они снова двинулись по дороге, она беспрестанно беспокоила лошадь, постукивая ее кнутом. Как и Кейт, Клара хотела быть честной и честной. "Женщина должна быть честной и честной, даже с мужчиной", - сказала Кейт. "Мужчина, который у меня будет в мужья, простой и честный", - подумала она. "Если в городе есть что-то нечестное и несправедливое, он не имеет к этому никакого отношения". Немного понимая, что Хью трудно выразить то, что он, должно быть, чувствует, она хотела помочь ему, но когда она обернулась и увидела, что он не смотрит на нее, а беспрерывно смотрит в темноту, гордость заставила ее замолчать. "Мне придется подождать, пока он будет готов. Я уже слишком многое взял в свои руки. Я выдержу этот брак, но когда дело дойдет до чего-нибудь еще, ему придется начать", - сказала она себе, и у нее комок подступил к горлу и слезы навернулись на глаза.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА XVI
  
   А С ОН СТОЯЛ Один на скотном дворе, взволнованный мыслью о приключении, в которое отправились Клара и Хью, Джим Прист вспомнил Тома Баттерворта. Более тридцати лет Джим работал на Тома, и их объединял один сильный импульс - общая любовь к прекрасным лошадям. Не раз эти двое мужчин проводили вместе день на трибуне осеннего собрания в Кливленде. Поздним утром в такой день Том обнаружил, что Джим бродит от стойла к стойлу, наблюдая, как лошадей натирают и готовят к дневным скачкам. В великодушном настроении он купил своему сотруднику обед и усадил его на большую трибуну. Весь день двое мужчин наблюдали за гонками, курили и ссорились. Том утверждал, что Бад Доббл, жизнерадостный, драматичный и красивый, был величайшим из всех скаковых гонщиков, а Джим Прист презирал Бада Добла. Для него был только один человек из всех водителей, которыми он искренне восхищался, Поп Гирс, проницательный и молчаливый. - Этот твой Гирс вообще не водит машину. Он просто сидит там, как палка, - проворчал Том. "Если лошадь может победить, она будет ехать за ней. Мне нравится видеть водителя. Теперь вы посмотрите на этого Добла. Вы смотрите, как он ведет лошадь через перегон.
   Джим посмотрел на своего работодателя с чем-то вроде жалости в глазах. "Ха", воскликнул он. "Если у тебя нет глаз, ты не сможешь видеть".
   В жизни фермера было две сильные любви: дочь его работодателя и скакун Гирс. "Гирс, - заявил он, - был человеком, рожденным старым и мудрым". Он часто видел Гирса на трассе утром перед какой-нибудь важной гонкой. Возница сидел на перевернутом ящике на солнце перед одним из конюшен. Вокруг него слышались подшучивающие разговоры всадников и конюхов. Были сделаны ставки и поставлены задачи. На близлежащих трассах тренировались лошади, не участвовавшие в этот день в скачках. Топот их копыт звучал как музыка, от которой у Джима защипало кровь. Негры смеялись, а лошади высовывали головы из дверей стойла. Жеребцы громко ржали, и копыта какого-то нетерпеливого коня стучали по стенкам стойла.
   Все в киосках говорили о событиях дня, и Джим, прислонившись к передней части одного из киосков, слушал, полный счастья. Ему хотелось бы, чтобы судьба сделала его гонщиком. Затем он посмотрел на Попа Гирса, молчаливого, который часами сидел, тупой и неразговорчивый, на кормушке, слегка постукивая по земле гоночным кнутом и жевая соломинку. Воображение Джима пробудилось. Однажды он видел другого молчаливого американца, генерала Гранта, и был полон восхищения им.
   Это был великий день в жизни Джима, день, когда он увидел, как Грант собирался принять капитуляцию Ли в Аппоматтоксе. Произошло сражение с солдатами Союза, преследовавшими бегущих повстанцев из Ричмонда, и Джим, заполучив бутылку виски и испытывая хроническую неприязнь к сражениям, сумел уползти в лес. Вдалеке он услышал крики и вскоре увидел нескольких мужчин, яростно мчащихся по дороге. Это Грант со своими помощниками направлялся к месту, где ждал Ли. Они подъехали к тому месту, где Джим сидел, прислонившись спиной к дереву, с бутылкой между ног; потом остановился. Тогда Грант решил не принимать участие в церемонии. Его одежда была покрыта грязью, а борода была лохматой. Он знал Ли и знал, что тот будет одет по этому случаю. Он был именно таким человеком; он был человеком, приспособленным для исторических картин и событий. Грант не был. Он велел своим помощникам идти к тому месту, где ждал Ли, рассказал им, что нужно сделать, затем перепрыгнул лошадь через канаву и поехал по тропинке под деревьями к тому месту, где лежал Джим.
   Это было событие, которое Джим никогда не забывал. Он был очарован мыслью о том, что этот день значил для Гранта, и его очевидным безразличием. Он молча сидел у дерева, и когда Грант слез с лошади и подошел ближе, идя теперь по тропинке, где солнечный свет просачивался сквозь деревья, он закрыл глаза. Грант подошел к тому месту, где он сидел, и остановился, видимо, думая, что он мертв. Его рука потянулась вниз и взяла бутылку виски. На мгновение между ними, Грантом и Джимом, что-то возникло. Они оба поняли эту бутылку виски. Джим подумал, что Грант собирается выпить, и приоткрыл глаза. Затем он закрыл их. Пробка выпала из бутылки, и Грант крепко сжал ее в руке. Издалека послышался оглушительный крик, который был подхвачен и разнесен далекими голосами. Дерево, казалось, качалось вместе с ним. "Готово. Война окончена, - подумал Джим. Затем Грант протянул руку и разбил бутылку о ствол дерева над головой Джима. Осколок разлетающегося стекла порезал ему щеку, и пошла кровь. Он открыл глаза и посмотрел прямо в глаза Гранту. Какое-то время двое мужчин смотрели друг на друга, и громкий крик снова прокатился по стране. Грант поспешно пошел по тропинке туда, где оставил свою лошадь, и оседлав ее, уехал.
   Стоя на гоночной трассе и глядя на Гирса, Джим думал о Гранте. Затем его мысли вернулись к другому герою. "Какой человек!" он думал. "Здесь он ездит из города в город и с гоночной трассы на гоночную трассу всю весну, лето и осень, и он никогда не теряет головы, никогда не волнуется. Выиграть скачки - то же самое, что выиграть сражения. Когда я дома вспахиваю кукурузу летними днями, этот Гирс где-то на какой-то трассе, а вокруг собрались и ждут люди. Для меня это было бы все равно, что быть все время пьяным, но ведь он не пьян. Виски могло сделать его глупым. Это не могло его опьянить. Вот он сидит сгорбившись, как спящая собака. Он выглядит так, как будто его ничто на свете не заботит, и он просидит так три четверти тяжелейшего забега, ожидая, используя каждый маленький участок твердой твердой почвы на трассе, спасая свою лошадь, наблюдая, наблюдая. его лошадь тоже ждет. Какой человек! Он выводит лошадь на четвертое место, на третье, на второе. Толпа на трибуне, такие ребята, как Том Баттерворт, не видели, что он делает. Он сидит неподвижно. Ей-богу, что за мужчина! Он ждет. Он выглядит полусонным. Если ему не нужно этого делать, он не прилагает никаких усилий. Если лошадь способна побеждать без посторонней помощи, она сидит неподвижно. Люди кричат и вскакивают со своих мест на трибуне, и если у этого Бада Добла есть лошадь, участвующая в скачках, он наклоняется вперед, дуясь, кричит на свою лошадь и выставляет себя напоказ.
   "Ха, этот Гирс! Он ждет. Он думает не о людях, а о лошади, которой управляет. Когда придет время, как раз подходящее время, Гирс даст знать лошади. В этот момент они едины, как мы с Грантом за бутылкой виски. Между ними что-то происходит. Что-то внутри человека говорит: "Сейчас", и это сообщение передается по поводьям в мозг лошади. Он летит ему в ноги. Есть спешка. Голова лошади только что выдвинулась вперед на несколько дюймов - не слишком быстро, ничего лишнего. Ха, этот Гирс! Бад Доббл, ха!
   В ночь свадьбы Клары, после того как она и Хью исчезли на окружной дороге, Джим поспешил в сарай и, выведя лошадь, вскочил ему на спину. Ему было шестьдесят три года, но он умел садиться на лошадь, как молодой человек. Яростно направляясь к Бидуэллу, он думал не о Кларе и ее приключениях, а о ее отце. Для обоих мужчин правильный брак означал для женщины успех в жизни. Ничто другое не имело бы большого значения, если бы это было достигнуто. Он подумал о Томе Баттерворте, который, как он говорил себе, возился с Кларой так же, как Бад Доббл часто возился с лошадью на скачках. Он сам был похож на Попа Гирса. Все это время он знал и понимал кобылицу Клару. Теперь она прошла; она выиграла гонку жизни.
   "Ха, этот старый дурак!" - прошептал Джим про себя, быстро ехав по темной дороге. Когда лошадь с грохотом пробежала по небольшому деревянному мосту и подъехала к первому из домов города, он почувствовал себя так, словно пришел объявить о победе, и почти ожидал, что из темноты раздастся громкий крик, как он пришел в момент победы Гранта над Ли.
   Джим не смог найти своего работодателя ни в отеле, ни на Мейн-стрит, но вспомнил историю, которую он слышал шепотом. Фанни Твист, модистка, жила в маленьком каркасном доме на Гарфилд-стрит, далеко на восточной окраине города, и он поехал туда. Он смело постучал в дверь, и появилась женщина. "Мне нужно увидеть Тома Баттерворта", - сказал он. "Это важно. Речь идет о его дочери. С ней что-то случилось".
   Дверь закрылась, и вскоре из-за угла дома появился Том. Он был в ярости. Лошадь Джима стояла на дороге, и он подошел прямо к ней и взял повод. - Что ты имеешь в виду, говоря прийти сюда? - резко спросил он. "Кто тебе сказал, что я здесь? Зачем тебе приходить сюда и выставлять себя напоказ? Что с тобой? Ты пьян или сошел с ума?"
   Джим слез с лошади и сообщил Тому эту новость. Некоторое время они стояли, глядя друг на друга. "Хью Маквей... Хью Маквей, черт возьми, ты прав, Джим?" - воскликнул Том. - Никаких осечек, а? Она действительно пошла и сделала это? Хью Маквей, да? Черт возьми!
   - Они сейчас едут в администрацию округа, - тихо сказал Джим. "Осечка! Не в этой жизни." Его голос потерял прохладный, тихий тон, который он так часто мечтал сохранить в чрезвычайных ситуациях. - Я полагаю, они вернутся к двенадцати или часу, - сказал он нетерпеливо. "Мы должны их взорвать, Том. Мы должны устроить этой девушке и ее мужу самый большой взрыв, который когда-либо видели в этом округе, и у нас есть всего около трех часов, чтобы подготовиться к нему".
   "Слезай с лошади и дай мне толчок", - скомандовал Том. Крякнув от удовлетворения, он прыгнул на спину лошади. Запоздалый порыв развратничать, который час назад заставил его ползти по закоулкам и переулкам к двери дома Фанни Твист, полностью исчез, и на его место пришел дух делового человека, человека, который, как и он сам часто хвастался, заставлял вещи двигаться и поддерживал их в движении. - Послушай, Джим, - резко сказал он, - в этом городе три ливрейных конюшни. Вы задействуете каждую лошадь, которая у них есть на ночь. Припрячьте лошадей к любому виду снаряжения, которое только сможете найти: багги, сурреям, рессорным фургонам и чему угодно. Пусть они уберут водителей с улиц, где угодно. Затем пусть их всех приведут к дому Бидвелл и подержат для меня. Когда вы это сделаете, вы пойдете в дом Генри Хеллера. Думаю, ты сможешь его найти. Ты нашел этот дом, где я был достаточно быстр. Он живет на Кампус-стрит, сразу за новой баптистской церковью. Если он пошел спать, ты его разбудишь. Скажите ему, чтобы он собрал свой оркестр и попросил принести всю живую музыку, которая у него есть. Скажи ему, чтобы он как можно быстрее привел своих людей в Бидвелл-хаус.
   Том поехал по улице, а Джим Прист бежал по пятам лошади. Пройдя немного, он остановился. "Не позволяй никому суетиться с тобой сегодня вечером по поводу цен, Джим", - крикнул он. "Скажи всем, что это для меня. Скажи им, что Том Баттерворт заплатит столько, сколько они просят. Сегодня нет предела, Джим. Вот это слово, нет предела".
   Пожилым жителям Бидуэлла, тем, кто жил там, когда дела каждого горожанина были делом города, этот вечер запомнится надолго. Новые люди, итальянцы, греки, поляки, румыны и многие другие странноговорящие темнокожие люди, пришедшие с приходом фабрик, в этот вечер, как и во все другие, продолжали свою жизнь. Они работали в ночную смену на заводе по производству кукурузорезных машин, на литейном заводе, велосипедном заводе или на новом большом заводе инструментальных станков, который только что переехал в Бидвелл из Кливленда. Те, кто не был на работе, слонялись по улицам или бесцельно бродили по салунам и из них. Их жены и дети были размещены в сотнях новых каркасных домов на улицах, которые теперь раздвигались во всех направлениях. В те дни в Бидуэлле новые дома, казалось, вырастали из земли, как грибы. Утром на Тернер-Пайке или на любой из дюжины дорог, ведущих из города, было поле или фруктовый сад. На деревьях в саду висели зеленые яблоки, готовые созреть. Кузнечики пели в высокой траве под деревьями.
   Затем появился Бен Пилер с толпой людей. Деревья были срублены, и песня кузнечика затихла под грудами досок. Раздался сильный крик и стук молотков. К огромному количеству новых домов, уже построенных энергичным плотником и его партнером Гордоном Хартом, прибавилась целая улица одинаковых, одинаково уродливых домов.
   Для людей, живших в этих домах, волнение Тома Баттерворта и Джима Приста ничего не значило. Они работали полуугрюмо, стремясь заработать достаточно денег, чтобы вернуть их на родину. На новом месте их не приняли, как они надеялись, как братьев. Брак или смерть там ничего для них не значили.
   Однако для старых горожан, тех, кто помнил Тома, когда он был простым фермером и когда на Стива Хантера смотрели с презрением как на хвастливого молодого шлюху, ночь была наполнена волнением. Мужчины бегали по улицам. Водители стегали лошадей по дорогам. Том был повсюду. Он был подобен генералу, отвечавшему за оборону осажденного города. Поваров всех трех городских отелей отправили обратно на кухни, официантов нашли и поспешили в дом Баттервортов, а оркестру Генри Хеллера было приказано немедленно отправиться туда и начать играть самую живую музыку.
   Том пригласил на свадебную вечеринку всех мужчин и женщин, которых видел. Был приглашен хозяин гостиницы с женой и дочерью, а двум или трем хранителям магазинов, пришедшим в гостиницу за припасами, было предложено прийти и повелено прийти. А еще были рабочие с фабрик, конторщики и управляющие, новые люди, которые никогда не видели Клару. Были приглашены также они, а также городские банкиры и другие солидные люди, имеющие деньги в банках, которые были вкладчиками в предприятия Тома. "Наденьте лучшую одежду, которая у вас есть в мире, и пусть ваши женщины сделают то же самое", - сказал он, смеясь. - Тогда поспеши ко мне домой, как только сможешь. Если у вас нет возможности туда добраться, приходите в Бидвелл Хаус. Я вытащу тебя.
   Том не забыл, что для того, чтобы его свадьба прошла так, как он хотел, ему нужно будет подавать напитки. Джим Прист ходил из бара в бар. "Какое у тебя вино, хорошее вино? Сколько у тебя есть?" - спрашивал он в каждом месте. Стив Хантер хранил в подвале своего дома шесть ящиков шампанского на случай, если в город приедет какой-нибудь важный гость, губернатор штата или конгрессмен. Он чувствовал, что в таких случаях именно от него зависит, чтобы город, по его словам, "гордился собой". Когда он услышал, что происходит, он поспешил в Бидвелл-хаус и предложил отправить весь свой запас вина в дом Тома, и его предложение было принято.
  
  
  
   У Джима Приста возникла идея. Когда все гости собрались и когда фермерская кухня заполнилась поварами и официантами, которые спотыкались друг о друга, он поделился своей идеей с Томом. Он объяснил, что есть кратчайший путь через поля и переулки к дороге, ведущей в центр округа, в трех милях от дома. "Я пойду туда и спрячусь", - сказал он. - Когда они придут, ничего не подозревая, я выеду верхом и приеду сюда на полчаса раньше них. Вы заставляете всех в доме прятаться и молчать, когда они въезжают во двор. Мы погасим весь свет. Мы подарим этой паре сюрприз на всю жизнь".
   Джим спрятал в кармане литровую бутылку вина и, уезжая по заданию, время от времени останавливался, чтобы немного выпить. Пока его лошадь рысью шла по переулкам и полям, лошадь, которая везла Клару и Хью домой из их приключений, навострила уши и вспомнила об удобном стойле, наполненном сеном, в сарае Баттерворта. Лошадь быстро шла рысью, и Хью в коляске рядом с Кларой терялся в той же густой тишине, которая весь вечер лежала на нем, как плащ. В какой-то мере он был обижен и чувствовал, что время бежит слишком быстро. Часы и проходящие события были подобны водам реки во время паводка, а он был подобен человеку в лодке без весел, которого беспомощно несло вперед. Иногда ему казалось, что к нему пришла смелость, и он полуобернулся к Кларе и открыл рот, надеясь, что слова сорвутся с его губ, но тишина, охватившая его, была подобна болезни, хватку которой невозможно сломить. Он закрыл рот и облизал губы языком. Клара видела, как он это делал несколько раз. Он стал казаться ей звериным и уродливым. "Неправда, что я думал о ней и просил ее стать моей женой только потому, что хотел женщину", - успокаивал себя Хью. "Я был одинок, всю свою жизнь я был одинок. Я хочу найти путь к чьему-то сердцу, и она - единственная".
   Клара тоже промолчала. Она была злая. "Если он не хотел жениться на мне, то почему он меня спросил? Зачем он пришел?" - спросила она себя. "Ну, я женат. Я сделала то, о чем мы, женщины, всегда думаем", - сказала она себе, и ее мысли сделали другой поворот. Эта мысль напугала ее, и дрожь страха пробежала по ее телу. Затем ее мысли обратились к защите Хью. "Это не его вина. Мне не следовало так торопить события. Возможно, я вообще не создана для замужества", - подумала она.
   Дорога домой затянулась на неопределенное время. Тучи рассеялись с неба, вышла луна, и звезды посмотрели на двух растерянных людей. Чтобы облегчить чувство напряжения, охватившее ее сознание, Клара прибегла к уловке. Ее глаза искали дерево или огни фермерского дома далеко впереди, и она пыталась считать удары копыт лошади, пока они не дошли до него. Ей хотелось поскорее вернуться домой и в то же время с ужасом предвкушала ночь наедине с Хью в темном фермерском доме. Ни разу во время поездки домой она не вынула кнут из гнезда и не заговорила с лошадью.
   Когда наконец лошадь энергично пересекла гребень холма, с которого открывался такой великолепный вид на местность внизу, ни Клара, ни Хью не оглянулись. Они ехали, склонив головы, каждый пытался найти в себе смелость встретить возможности ночи.
  
  
  
   В фермерском доме Том и его гости ждали в напряжении, освещенном винным светом, и наконец Джим Прист, крича, выехал из переулка к двери. "Они идут, они идут", - кричал он, и десять минут спустя, после того как Том дважды вышел из себя и проклял девушек-официанток из городских отелей, склонных хихикать, в доме стало тихо и темно. и скотный двор. Когда все стихло, Джим Прист прокрался на кухню и, спотыкаясь о ноги гостей, подошел к окну и поставил зажженную свечу. Затем он вышел из дома и лег на спину под кустом во дворе. В доме он раздобыл себе вторую бутылку вина, и когда Клара с мужем свернули у ворот и въехали на скотный двор, единственным звуком, нарушавшим напряженную тишину, было тихое бульканье находящегося в пути вина. ему в горло.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА XVII
  
   А С В БОЛЬШИНСТВО В старых американских домах кухня в задней части фермерского дома Баттерворта была большой и удобной. Большая часть жизни дома проходила там. Клара сидела у глубокого окна, выходившего на небольшой овраг, где весной по краю скотного двора бежал небольшой ручей. Тогда она была тихим ребенком и любила часами сидеть незамеченной и не потревоженной. Позади нее была кухня с теплыми, насыщенными запахами и мягкими, быстрыми и настойчивыми шагами ее матери. Ее глаза закрылись, и она уснула. Потом она проснулась. Перед ней лежал мир, в который могла проникнуть ее фантазия. Через ручей перед ее глазами пролегал небольшой деревянный мост, и по нему весной лошади уходили в поля или в сараи, где их запрягали в повозки с молоком или льдом. Звук копыт стучавших по мосту лошадей был подобен грому, гремели упряжи, кричали голоса. За мостом налево шла тропинка, а вдоль нее стояли три домика, где коптили ветчину. Мужчины выходили из сараев с мясом на плечах и заходили в домики. Зажглись костры, и дым лениво пополз вверх по крышам. В поле, находившееся за коптильнями, пришел человек пахать. Ребенок, свернувшись калачиком на подоконнике, был счастлив. Когда она закрыла глаза, ей представились образы, подобные стадам белых овец, выбегающих из зеленого леса. Хотя позже она стала сорванцом и носилась по ферме и сараям, и хотя всю свою жизнь она любила почву и ощущение того, что все растет и готовится еда для голодных ртов, в ней было, даже когда ребенок, жажда жизни духа. Во сне к ней приходили женщины в красивых платьях и с кольцами на руках, чтобы откинуть со лба мокрые, спутанные волосы. По маленькому деревянному мостику перед ее глазами проходили чудесные мужчины, женщины и дети. Дети побежали вперед. Они кричали ей. Она думала о них как о братьях и сестрах, которым предстоит переехать жить в фермерский дом и заставить старый дом звенеть от смеха. Дети побежали к ней с протянутыми руками, но так и не дошли до дома. Мост расширился. Оно растянулось у них под ногами так, что они вечно бежали вперед по мосту.
   А за детьми шли мужчины и женщины, иногда вместе, иногда шли одни. Они не были похожи на детей, принадлежащих ей. Подобно женщинам, пришедшим потрогать ее горячий лоб, они были красиво одеты и ходили с величественным достоинством.
   Ребенок вылез из окна и встал на пол кухни. Ее мать заторопилась. Она была лихорадочно активна и часто не слышала, когда ребенок говорил. "Я хочу знать о своих братьях и сестрах: где они, почему они не приходят сюда?" - спросила она, но мать не услышала, а если и услышала, то ей нечего было сказать. Иногда она останавливалась, чтобы поцеловать ребенка, и на глазах у нее выступали слезы. Затем что-то, готовящееся на кухонной плите, потребовало внимания. - Выбегайте на улицу, - поспешно сказала она и снова вернулась к своей работе.
  
  
  
   Со стула, в котором Клара сидела на свадебном пиру, обеспеченного энергией ее отца и энтузиазмом Джима Приста, она могла через плечо отца видеть кухню фермерского дома. Как в детстве, она закрыла глаза и мечтала о другом пиршестве. С нарастающим чувством горечи она осознала, что всю свою жизнь, все свое девичество и молодость, она ждала этой, своей брачной ночи, и что теперь, наступив, то событие, которого она так долго и волнующе ждала который ей так часто снился, превратился в повод для проявления уродства и пошлости. Ее отец, единственный человек в комнате, хоть как-то связанный с ней, сидел на другом конце длинного стола. Тетка уехала в гости, и в переполненной, шумной комнате не было женщины, к которой она могла бы обратиться за пониманием. Она посмотрела через плечо отца прямо на широкое сиденье у окна, где провела столько часов своего детства. Ей снова захотелось братьев и сестер. "Прекрасные мужчины и женщины из снов должны были прийти в это время, вот о чем были сны; но, как нерожденные дети, которые бежали с протянутыми руками, они не могут перебраться через мост в дом", - смутно подумала она. "Я бы хотела, чтобы мама была жива или чтобы Кейт Ченселлер была здесь", - прошептала она про себя, подняв глаза и взглянув на отца.
   Клара чувствовала себя животным, загнанным в угол и окруженным врагами. Ее отец сидел на пиру между двумя женщинами, миссис Стив Хантер, склонной к полноте, и худощавой женщиной по имени Боулз, женой гробовщика из Бидвелла. Они постоянно перешептывались, улыбались и кивали головами. Хью сидел на противоположной стороне того же стола, и когда он поднял глаза от тарелки с едой, стоявшей перед ним, он мог видеть мимо головы крупной женщины мужественного вида гостиную фермерского дома, где стоял еще один стол, также заполненный с гостями. Клара отвернулась от отца и посмотрела на мужа. Это был всего лишь высокий мужчина с вытянутым лицом, который не мог поднять глаз. Его длинная шея торчала из жесткого белого воротника. Для Клары он в тот момент был существом без личности, человеком, которого поглотила толпа за столом, так же усердно поглощавшая еду и вино. Когда она посмотрела на него, казалось, что он много выпил. Его стакан постоянно наполнялся и опорожнялся. По предложению женщины, сидевшей рядом с ним, он выполнил задачу опорожнить его, не поднимая глаз, а Стив Хантер, сидевший по другую сторону стола, наклонился и снова наполнил его. Стив, как и ее отец, прошептал и подмигнул. "В ночь моей свадьбы я был в восторге, как шляпник. Это хорошая вещь. Это придает мужчине смелости, - объяснил он женщине мужественного вида, которой рассказывал с большим вниманием к деталям историю своей собственной брачной ночи.
   Клара больше не смотрела на Хью. То, что он сделал, казалось, ее не волновало. Боулз, гробовщик из Бидвелла, поддался влиянию вина, которое лилось свободно с тех пор, как прибыли гости, и теперь поднялся на ноги и начал говорить. Его жена дернула его за пальто и попыталась заставить его вернуться на свое место, но Том Баттерворт отдернул ее руку. "Ах, оставьте его в покое. Ему есть что рассказать, - сказал он женщине, которая покраснела и закрыла лицо платком. - Ну, это факт, так оно и было, - заявил громким голосом гробовщик. - Видите ли, рукава ее ночной рубашки были завязаны в тугие узлы ее негодяями-братьями. Когда я попыталась их расстегнуть зубами, то проделала в рукавах большие дыры".
   Клара схватилась за подлокотник своего кресла. "Если я проведу ночь, не показав этим людям, как сильно я их ненавижу, то у меня все получится", - мрачно подумала она. Она смотрела на блюда, наполненные едой, и ей хотелось разбить их одну за другой о головы гостей отца. В качестве облегчения для себя она снова посмотрела мимо головы отца и через дверной проем на кухню.
   В большой комнате три-четыре повара усердно занимались приготовлением еды, а официантки то и дело приносили дымящиеся блюда и ставили их на столы. Она думала о жизни своей матери, о жизни, которую она вела в этой комнате, замужем за человеком, который был ее собственным отцом и который, без сомнения, если бы обстоятельства не сделали его богатым человеком, был бы доволен, увидев свою дочь. привела в такую же другую жизнь.
   "Кейт была права насчет мужчин. Они чего-то хотят от женщин, но какое им дело до того, какую жизнь мы ведем после того, как они получат то, что хотят?" подумала она мрачно.
   Чтобы еще больше отделиться от пирующей, смеющейся толпы, Клара старалась продумать подробности жизни матери. "Это была жизнь зверя", - подумала она. Как и она сама, ее мать пришла в дом с мужем в ночь ее свадьбы. Был еще один такой праздник. Страна тогда была молодой, и люди по большей части были отчаянно бедны. Выпивка все равно была. Она слышала, как ее отец и Джим Прист говорили о запоях своей юности. Мужчины пришли так же, как и сейчас, а с ними пришли женщины, женщины, огрубевшие от образа жизни, который они вели. Свиней забивали, а дичь привозили из леса. Мужчины пили, кричали, дрались и разыгрывали розыгрыши. Клара задавалась вопросом, осмелится ли кто-нибудь из мужчин и женщин в комнате подняться наверх, в ее спальню, и завязать узлы на ее ночной одежде. Они сделали это, когда ее мать пришла в дом как невеста. Потом они все ушли, и ее отец повел невесту наверх. Он был пьян, и ее собственный муж Хью теперь напивался. Ее мать подчинилась. Ее жизнь была историей подчинения. Кейт Ченселлер сказала, что так живут замужние женщины, и жизнь ее матери подтвердила истинность этого утверждения. На кухне фермерского дома, где теперь усердно трудились три или четыре повара, она всю свою жизнь прожила одна. Из кухни она сразу поднялась наверх и легла спать с мужем. Раз в неделю, по субботам, после обеда она отправлялась в город и оставалась там достаточно долго, чтобы купить продукты для готовки еще на неделю. "Ее, должно быть, продолжали идти, пока она не упала замертво", - подумала Клара, и ее мысли снова повернулись, добавив: "И многие другие, как мужчины, так и женщины, должно быть, были вынуждены обстоятельствами служить моему отцу в том же слепом положении". способ. Все это было сделано для того, чтобы он мог процветать и иметь деньги, на которые он мог бы совершать пошлые поступки".
   Мать Клары родила на свет только одного ребенка. Она задавалась вопросом, почему. Тогда она задавалась вопросом, станет ли она матерью ребенка. Руки ее больше не сжимали подлокотники стула, а лежали перед ней на столе. Она посмотрела на них, и они были сильными. Она сама была сильной женщиной. После того как пир заканчивался и гости разошлись, Хью, воодушевленный напитками, которые он продолжал употреблять, поднимался к ней наверх. Какой-то поворот ее разума заставил ее забыть о муже, и в воображении она почувствовала, что на темной дороге на опушке леса на нее вот-вот нападет незнакомый человек. Мужчина пытался обнять ее и поцеловать, но ей удалось схватить его за горло. Руки ее, лежавшие на столе, судорожно дернулись.
   В большой столовой фермерского дома и в гостиной, где сидел второй стол гостей, продолжался свадебный пир. Позже, когда она думала об этом, Клара всегда вспоминала свой свадебный пир как конное развлечение. Что-то в характерах Тома Баттерворта и Джима Приста, подумала она, проявилось в ту ночь. Шутки, которые разносились по столу, были лошадиными, и Кларе показалось, что женщины, сидевшие за столами, тяжелые и похожие на кобыл.
   Джим не подошел к столу, чтобы посидеть с остальными, его даже не пригласили, но весь вечер он появлялся и появлялся и имел вид конферансье. Войдя в столовую, он остановился у двери и почесал голову. Затем он вышел. Он словно сказал себе: "Ну, все в порядке, все идет хорошо, все живо, видишь ли". Всю свою жизнь Джим пил виски и знал свои пределы. Его система пьющего человека всегда была довольно простой. В субботу днем, когда работа в сараях была закончена и остальные работники ушли, он садился на ступеньки кукурузной кроватки с бутылкой в руке. Зимой он сидел у кухонного огня в маленьком домике под яблоневым садом, где спал он и другие сотрудники. Он сделал большой глоток из бутылки, а затем, держа ее в руке, некоторое время сидел, размышляя о событиях своей жизни. Виски сделало его несколько сентиментальным. После долгой выпивки он подумал о своей юности в городке в Пенсильвании. Он был одним из шести детей, все мальчики, и в раннем возрасте умерла его мать. Джим подумал о ней, а затем о своем отце. Когда он сам приехал на запад, в Огайо, а затем, когда он был солдатом Гражданской войны, он презирал своего отца и чтил память своей матери. На войне он оказался физически неспособен устоять перед врагом во время боя. Когда послышался грохот орудий и остальные солдаты его роты мрачно выстроились в ряд и пошли вперед, у него что-то случилось с ногами, и он захотел убежать. Желание было в нем столь велико, что хитрость выросла в его мозгу. Улучив свой шанс, он притворился, будто его застрелили, и упал на землю, а когда остальные ушли, уполз и спрятался. Он обнаружил, что вполне возможно полностью исчезнуть и появиться в другом месте. Призыв вступил в силу, и многие мужчины, которым не нравилась идея войны, были готовы платить большие суммы мужчинам, которые шли вместо них. Джим занялся вербовкой и дезертирством. Все вокруг него говорили о необходимости спасения страны, и четыре года он думал только о спасении своей шкуры. Затем внезапно война закончилась, и он стал батраком. Работая всю неделю в поле, а иногда по вечерам, лежа в постели при восходе луны, он думал о своей матери, о благородстве и самопожертвовании ее жизни. Он хотел быть таким же другим. Выпив две-три рюмки из бутылки, он восхищался своим отцом, который в пенсильванском городке имел репутацию лжеца и негодяя. После смерти матери его отцу удалось жениться на вдове, владевшей фермой. "Старик был ловким человеком", - сказал он вслух, опрокидывая бутылку и делая еще один большой глоток. "Если бы я остался дома, пока не получу больше понимания, мы со стариком вместе могли бы что-нибудь сделать". Он допивал бутылку и уходил спать на сено, а если была зима, то бросался на одну из нар в бараке. Он мечтал стать тем, кто пойдет по жизни, выбивая у людей деньги, живя своим умом, получая от каждого лучшее.
   До свадьбы Клары Джим ни разу не пробовал вина, а поскольку оно не вызывало желания спать, он считал себя не затронутым. "Это как подслащенная вода", - сказал он, входя в темноту скотного двора и выливая в горло еще полбутылки. "Эта штука не имеет никакого эффекта. Пить его - все равно, что пить сладкий сидр".
   Джим пришел в веселое настроение и прошел через переполненную кухню в столовую, где собрались гости. В этот момент довольно буйный смех и рассказы прекратились, и все стало тихо. Он волновался. "Дела идут не очень хорошо. У Клары вечеринка становится морозной, - думал он обиженно. Он начал танцевать тяжелоступающую джигу на небольшом открытом месте у кухонной двери, и гости перестали разговаривать, чтобы посмотреть. Они кричали и хлопали в ладоши. Раздался гром аплодисментов. Гости, сидевшие в гостиной и не видевшие спектакля, встали и столпились в дверном проеме, соединявшем две комнаты. Джим стал необычайно смелым, и когда одна из молодых женщин, которых Том нанял в этот момент официантками, прошла мимо с большим блюдом с едой, он быстро развернулся и взял ее на руки. Блюдо полетело по полу и разбилось о ножку стола, и молодая женщина вскрикнула. Фермерская собака, пробравшаяся на кухню, ворвалась в комнату и громко залаяла. Оркестр Генри Хеллера, спрятанный под лестницей, ведущей на верхнюю часть дома, начал яростно играть. Странный животный пыл охватил Джима. Ноги его быстро летали, а тяжелые ступни с грохотом стучали по полу. Молодая женщина в его руках кричала и смеялась. Джим закрыл глаза и закричал. Он чувствовал, что свадьба до этого момента была неудачной и что он превратил ее в успех. Поднявшись на ноги, мужчины кричали, хлопали в ладоши и били кулаками по столу. Когда оркестр подошел к концу танца, Джим стоял перед гостями, раскрасневшийся и торжествующий, держа женщину на руках. Несмотря на ее сопротивление, он крепко прижал ее к своей груди и поцеловал в глаза, щеки и рот. Затем отпустив ее, он подмигнул и сделал жест, призывающий к тишине. "В брачную ночь кому-то нужно иметь смелость немного заняться любовью", - сказал он, многозначительно глядя на то место, где сидел Хью, опустив голову и глядя на бокал вина, стоявший у его локтя. .
  
  
  
   Было уже два часа дня, когда пир подошел к концу. Когда гости начали расходиться, Клара постояла минуту одна и попыталась взять себя в руки. Что-то внутри нее казалось холодным и старым. Если она часто думала, что ей нужен мужчина и что жизнь замужней женщины положит конец ее проблемам, то в тот момент она так не думала. "Прежде всего я хочу женщину", - подумала она. Весь вечер ее разум пытался схватить и удержать почти забытую фигуру матери, но она была слишком расплывчатой и призрачной. С матерью она никогда не гуляла и не разговаривала поздно ночью по улицам городов, когда мир спал и когда мысли рождались в ней самой. "Ведь, - подумала она, - ко всему этому могла принадлежать и мать". Она посмотрела на людей, готовящихся к отбытию. Несколько мужчин собрались группой у двери. Один из них рассказал историю, над которой остальные громко рассмеялись. У стоявших вокруг женщин были покрасневшие и, как подумала Клара, грубые лица. "Они вступили в брак, как скот", - сказала она себе. Ее разум, выбегая из комнаты, начал ласкать память о ее единственной подруге, Кейт Ченселлер. Часто поздним весенним вечером, когда они с Кейт гуляли вместе, между ними происходило что-то очень похожее на занятие любовью. Они пошли тихо, и наступил вечер. Внезапно они остановились на улице, и Кейт обняла Клару за плечи. На мгновение они стояли так близко друг к другу, и в глазах Кейт появился странный нежный и в то же время голодный взгляд. Это длилось всего мгновение, и когда это произошло, обе женщины были несколько смущены. Кейт засмеялась и, взяв Клару за руку, потащила ее по тротуару. "Пойдем как черт", - сказала она, - "давай, давай прибавим скорость".
   Клара прижала руки к глазам, словно пытаясь затмить происходящее в комнате. "Если бы я могла быть с Кэт в этот вечер, я могла бы прийти к мужчине, верящему в возможную сладость брака", - думала она.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА XVIII
  
   ДЖИМ ПРИСТ _ _ БЫЛ очень пьяный, но настоял на том, чтобы посадить упряжку в карету Баттерворта и отвезти ее, нагруженную гостями, в город. Все над ним смеялись, но он подъехал к двери фермерского дома и громким голосом заявил, что знает, что делает. Трое мужчин сели в карету и яростно избили лошадей, и Джим отправил их галопом прочь.
   Когда представилась возможность, Клара молча вышла из жаркой столовой и через дверь на крыльцо в задней части дома. Дверь кухни была открыта, и городские официантки и повара собирались уходить. Одна из девушек вышла в темноту в сопровождении мужчины, очевидно, одного из гостей. Они оба выпили и какое-то время стояли в темноте, прижавшись телами друг к другу. "Я бы хотел, чтобы это была наша брачная ночь", - прошептал мужской голос, и женщина рассмеялась. После долгого поцелуя они вернулись на кухню.
   Появилась фермерская собака и, подойдя к Кларе, лизнула ей руку. Она обошла дом и остановилась в темноте возле куста, где загружались экипажи. Ее отец со Стивом Хантером и его женой пришли и сели в карету. Том был в экспансивном и щедром настроении. "Знаешь, Стив, я говорил тебе и еще нескольким людям, что моя Клара помолвлена с Альфредом Бакли", - сказал он. "Ну, я ошибся. Все это было ложью. Правда в том, что я отколол себе рот, не поговорив с Кларой. Я видел их вместе, и время от времени Бакли приходил сюда по вечерам, хотя он приходил только тогда, когда я был здесь. Он сказал мне, что Клара обещала выйти за него замуж, и я, как дурак, поверил ему на слово. Я даже никогда не спрашивал. Вот каким дураком я был, и я был еще большим дураком, если пошел рассказывать эту историю. Все это время Клара и Хью были помолвлены, о чем я даже не подозревал. Они рассказали мне об этом сегодня вечером.
   Клара стояла у куста, пока ей не показалось, что последний из гостей ушел. Ложь, которую сказал ее отец, казалась лишь частью пошлости вечера. У кухонной двери официанток, поваров и музыкантов загружали в автобус, отъехавший от Бидвелл-хауса. Она пошла в столовую. Место гнева в ней заняла печаль, но когда она увидела Хью, гнев вернулся. По всей комнате валялись груды тарелок, наполненных едой, и воздух был пропитан запахом еды. Хью стоял у окна и смотрел на темный двор фермы. Он держал шляпу в руке. - Ты можешь убрать шляпу, - резко сказала она. - Ты забыл, что ты женат на мне и что ты теперь живешь здесь, в этом доме? Она нервно рассмеялась и подошла к кухонной двери.
   Ее мысли все еще цеплялись за прошлое и за те дни, когда она была ребенком и провела так много часов на большой, тихой кухне. Что-то должно было произойти, что заберет ее прошлое, уничтожит его, и эта мысль испугала ее. "Я не была очень счастлива в этом доме, но были определенные моменты, определенные чувства, которые у меня были", - думала она. Переступив порог, она на мгновение постояла на кухне спиной к стене и с закрытыми глазами. В ее сознании пронеслась толпа фигур: полная и решительная фигура Кейт Ченселлер, которая умела любить молча; колеблющаяся, спешащая фигура ее матери; ее отец в молодости, пришедший после долгой поездки, чтобы согреть руки у кухонного огня; сильная женщина с суровым лицом из города, которая когда-то работала у Тома кухаркой и, как сообщалось, была матерью двоих внебрачных детей; и фигуры ее детства воображают, что они идут к ней по мосту, одетые в красивые одежды.
   За этими фигурами стояли другие фигуры, давно забытые, но теперь остро запомнившиеся: фермерские девушки, пришедшие на работу днем; бродяги, которых кормили у кухонной двери; молодые работники фермы, которые внезапно исчезли из рутины фермерской жизни и больше никогда их не видели, молодой человек с красным носовым платком на шее, который поцеловал ее, когда она стояла, прижавшись лицом к окну.
   Однажды к Кларе пришла ночевать городская школьница. После ужина обе девушки прошли на кухню и остановились у окна, глядя наружу. Что-то произошло внутри них. Движимые общим порывом, они вышли на улицу и долго шли под звездами по тихим проселочным дорогам. Они пришли в поле, где люди жгли кустарник. Там, где был лес, теперь было только пень и фигуры людей, несущих охапки сухих ветвей деревьев и бросающих их в огонь. Огонь вспыхивал яркими красками в сгущающейся темноте, и по какой-то неясной причине обе девушки были глубоко тронуты видом, звуком и ароматом ночи. Фигуры мужчин, казалось, танцевали взад и вперед в свете. Инстинктивно Клара подняла лицо вверх и посмотрела на звезды. Она осознавала их, их красоту и бескрайнюю красоту ночи, как никогда раньше. Ветер запел в деревьях далекого леса, смутно видневшегося далеко за полями. Звук был мягким и настойчивым и проник в ее душу. В траве у ее ног насекомые подпевали тихой, далекой музыке.
   Как живо Клара теперь помнила ту ночь! Оно резко вернулось, когда она стояла с закрытыми глазами на деревенской кухне и ждала завершения приключения, в которое она отправилась. Вместе с этим пришли и другие воспоминания. "Сколько у меня было мимолетных мечтаний и полувидений красоты!" она думала.
   Все в жизни, что, как она думала, могло каким-то образом вести к красоте, теперь казалось Кларе ведущим к безобразию. "Как много я пропустила", - пробормотала она и, открыв глаза, вернулась в столовую и заговорила с Хью, все еще стоящим и глядящим в темноту.
   - Пойдем, - резко сказала она и пошла вверх по лестнице. Они молча поднялись по лестнице, оставив яркий свет в комнатах внизу. Они подошли к двери, ведущей в спальню, и Клара открыла ее. "Мужчине и его жене пора идти спать", - сказала она тихим хриплым голосом. Хью последовал за ней в комнату. Он подошел к стулу у окна, сел, снял туфли и сел, держа их в руке. Он смотрел не на Клару, а в темноту за окном. Клара распустила волосы и стала расстегивать платье. Она сняла верхнее платье и бросила его на стул. Затем она подошла к ящику и, вытащив его, поискала ночное платье. Она разозлилась и бросила несколько вещей на пол. "Проклятие!" - взрывным голосом сказала она и вышла из комнаты.
   Хью вскочил на ноги. Вино, которое он выпил, не подействовало, и Стив Хантер разочарованный был вынужден вернуться домой. Весь вечер его охватило что-то покрепче вина. Теперь он знал, что это такое. Весь вечер мысли и желания крутились в его мозгу. Теперь они все исчезли. - Я ей этого не позволю, - пробормотал он и, быстро подбежав к двери, тихо закрыл ее. Все еще держа туфли в руке, он пролез в окно. Он собирался прыгнуть в темноту, но случайно его ноги в чулках оказались на крыше фермерской кухни, выходившей из задней части дома. Он быстро сбежал с крыши и прыгнул, приземлившись в зарослях кустов, которые оставили длинные царапины на его щеках.
   В течение пяти минут Хью бежал в сторону города Бидвелл, затем повернулся и, перелезая через забор, пошел через поле. Ботинки все еще были крепко зажаты в его руке, и поле было каменистым, но он не замечал и не осознавал боли от ушибленных ног или от разорванных мест на щеках. Стоя в поле, он слышал, как Джим Прист ехал домой по дороге.
   "Моя красавица лежит над океаном,
   Моя красавица лежит над морем,
   Моя красавица лежит над океаном,
   О, верни мне мою красавицу".
  
   пел фермерский работник.
   Хью прошел через несколько полей и, подойдя к небольшому ручью, сел на берегу и надел туфли. "Я имел свой шанс и упустил его", - с горечью подумал он. Несколько раз он повторил эти слова. "У меня был шанс, но я его упустил", - сказал он снова, остановившись у забора, разделяющего поля, по которым он шел. При этих словах он остановился и прижал руку к горлу. У него вырвалось полусдержанное рыдание. "У меня был шанс, но я его упустил", - сказал он снова.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА XIX
  
   О Н ТО ДЕНЬ после пира, организованного Томом и Джимом, именно Том вернул Хью жить с его женой. На следующее утро пожилой мужчина пришел в фермерский дом с тремя женщинами из города, которые, как он объяснил Кларе, должны были убрать беспорядок, оставленный гостями. Дочь была глубоко тронута тем, что сделал Хью, и в тот момент сильно любила его, но не захотела сообщить отцу о своих чувствах. "Полагаю, это вы его напоили, вы и ваши друзья", - сказала она. - Во всяком случае, его здесь нет.
   Том ничего не сказал, но когда Клара рассказала историю исчезновения Хью, быстро уехал. "Он придет в лавку", - подумал он и пошел туда, оставив впереди свою лошадь привязанной к столбу. В два часа его зять медленно перешел мост Тернерс-Пайк и подошел к магазину. Он был без шапки, его одежда и волосы были покрыты пылью, а в глазах был взгляд затравленного зверя. Том встретил его с улыбкой и не задавал вопросов. - Пойдем, - сказал он и, взяв Хью за руку, повел его к коляске. Отвязав лошадь, он остановился, чтобы зажечь сигару. "Я собираюсь на одну из моих нижних ферм. Клара подумала, что ты захочешь пойти со мной, - вежливо сказал он.
   Том подъехал к дому Маккоев и остановился.
   - Тебе лучше немного прибраться, - сказал он, не глядя на Хью. "Вы заходите, бреетесь и переодеваетесь. Я еду в город. Мне нужно сходить в магазин".
   Проехав небольшое расстояние по дороге, Том остановился и закричал. "Вы могли бы собрать свои вещи и взять их с собой", - крикнул он. - Вам понадобятся ваши вещи. Сегодня мы сюда не вернемся.
   Двое мужчин провели вместе весь тот день, а вечером Том отвел Хью на ферму и остался ужинать. "Он был немного пьян", - объяснил он Кларе. "Не будь с ним строгим. Он был немного пьян".
   И для Клары, и для Хью тот вечер был самым тяжелым в их жизни. После того как слуги ушли, Клара села под лампой в столовой и притворилась, что читает книгу, а Хью в отчаянии тоже попытался читать.
   И снова пришло время подняться наверх, в спальню, и снова Клара пошла впереди. Она подошла к двери комнаты, из которой сбежал Хью, и, открыв ее, отступила в сторону. Затем она протянула руку. - Спокойной ночи, - сказала она, прошла по коридору, вошла в другую комнату и закрыла дверь.
   Опыт Хью со школьным учителем повторился во вторую ночь в фермерском доме. Он снял обувь и приготовился ко сну. Затем он выполз в прихожую и тихонько подошел к двери комнаты Клары. Несколько раз он шел по устланному ковром коридору и один раз его рука лежала на ручке двери, но каждый раз он падал духом и возвращался в свою комнату. Хотя он и не знал об этом, Клара, как и Роуз Маккой в тот другой раз, ожидала, что он придет к ней, и опустилась на колени прямо у двери, ожидая, надеясь и опасаясь прихода этого человека.
   В отличие от школьного учителя, Клара хотела помочь Хью. Брак, возможно, дал ей этот импульс, но она не последовала ему, и когда наконец Хью, потрясенный и пристыженный, прекратил борьбу с самим собой, она встала и пошла к своей постели, где бросилась на землю и заплакала, как Хью Накануне вечером плакал, стоя во тьме полей.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА XX
  
   Я Т БЫЛ А Жаркий, пыльный день, прошла неделя после свадьбы Хью с Кларой, и Хью работал в своем магазине в Бидуэлле. Сколько дней, недель и месяцев он уже проработал там, думая железом - извращенным, вертевшимся, замученным следовать за извилистыми поворотами своего ума - целый день стоя возле верстака рядом с другими рабочими - перед ним всегда маленькие кучки колеса, полосы необработанного железа и стали, деревянные бруски, атрибуты изобретательского ремесла. Рядом с ним, теперь, когда к нему пришли деньги, становилось все больше и больше рабочих, людей, которые ничего не изобретали, которые были незаметны в общественной жизни, которые не женились на дочери богатого человека.
   Утром другие рабочие, умелые ребята, знавшие, как никогда не знал Хью, науку своего ремесла, пробирались через дверь мастерской в его присутствие. Им было немного неловко перед ним. Величие его имени звучало в их умах.
   Многие из рабочих были мужьями, отцами семейств. Утром они с радостью вышли из дома, но все же несколько неохотно пришли в магазин. Проходя по улице мимо других домов, они курили утреннюю трубку. Были сформированы группы. Многие ноги бродили по улице. У дверей магазина каждый мужчина остановился. Раздался резкий стук. Чаши для трубок были выбиты о порог. Прежде чем войти в магазин, каждый мужчина оглядел открытую местность, простиравшуюся на север.
   Уже неделю Хью был женат на женщине, которая еще не стала его женой. Она принадлежала и до сих пор принадлежала миру, который, как он думал, находился за пределами возможностей его жизни. Разве она не была молода, сильна и стройна? Разве она не облачилась в невероятно красивую одежду? Одежда, которую она носила, была ее символом. Для него она была недостижима.
   И все же она согласилась стать его женой, стояла с ним перед человеком, сказавшим слова о чести и послушании.
   Затем последовали два ужасных вечера: когда он вернулся с ней в фермерский дом и обнаружил, что в их честь устроили свадебный пир, и в тот вечер, когда старый Том привел его в фермерский дом побежденным, напуганным человеком, который надеялся, что женщина протягивала руку, успокаивала его.
   Хью был уверен, что упустил великую возможность в своей жизни. Он женился, но его брак не был браком. Он попал в положение, из которого не было возможности выбраться. "Я трус", - подумал он, глядя на других рабочих в цехе. Они, как и он сам, были женатыми мужчинами и жили в доме с женщиной. Ночью они смело пошли навстречу женщине. Он не сделал этого, когда представилась возможность, и Клара не смогла прийти к нему. Он мог это понять. Его руки построили стену, и прошедшие дни превратились в огромные камни, положенные на вершину стены. То, чего он не сделал, с каждым днем становилось все более и более невозможным.
   Том, забрав Хью обратно к Кларе, все еще был обеспокоен исходом их приключения. Каждый день он приходил в магазин, а вечером навещал их в фермерском доме. Он витал вокруг, словно птица-мать, чье потомство преждевременно вытолкали из гнезда. Каждое утро он приходил в магазин поговорить с Хью. Он шутил о семейной жизни. Подмигнув стоявшему неподалеку мужчине, он фамильярно положил руку Хью на плечо. "Ну, как проходит семейная жизнь? Мне кажется, ты немного бледный, - сказал он, смеясь.
   Вечером он пришел на ферму и сидел, обсуждая свои дела, развитие и рост города и свое участие в нем. Не слыша его слов, Клара и Хью сидели молча, делая вид, что слушают, радуясь его присутствию.
   Хью пришел в магазин в восемь. В другие дни, в течение всей этой долгой недели ожидания, Клара отвозила его на работу, и они оба молча ехали по Медина-роуд и по людным улицам города; но в то утро он пошел.
   На Медина-роуд, недалеко от моста, где он когда-то стоял с Кларой и где он видел ее в ярости, произошло нечто пустяковое. Птица-самец преследовала самку среди кустов у дороги. Два пернатых живых существа, ярко раскрашенных и полных жизни, раскачивались и пикировали в воздух. Они были похожи на движущиеся шары света, входящие и выходящие из темно-зеленой листвы. В них было безумие, буйство жизни.
   Хью обманом заставили остановиться на обочине. Клубок вещей, которые заполняли его разум: колеса, шестерни, рычаги, все сложные части машины для погрузки сена, вещи, которые жили в его голове, пока его рука не превратила их в факты, были развеяны, как пыль. Мгновение он наблюдал за живыми буйными тварями, а затем, как будто дернувшись на тропинку, по которой блуждали его ноги, поспешил вперед, к лавке, глядя, как он идет не в ветви деревьев, а вниз, на пыль дорога.
   В магазине Хью все утро пытался обставить склад своего ума, вернуть в него вещи, так безрассудно унесенные ветром. В десять вошел Том, немного поговорил, а затем улетел. "Ты все еще здесь. Моя дочь все еще имеет тебя. Ты не убежал опять, - как бы говорил он себе.
   День потеплел, и небо, видимое через витрину магазина возле скамейки, на которой Хью пытался работать, было затянуто тучами.
   В полдень рабочие ушли, но Клара, которая в другие дни приходила отвезти Хью на ферму на обед, не появилась. Когда в магазине все стихло, он прекратил работу, вымыл руки и надел пальто.
   Он подошел к двери магазина, а затем вернулся к скамейке. Перед ним лежало железное колесо, над которым он работал. Он предназначался для привода какой-то сложной части сенозагрузочной машины. Хью взял его в руку и понес в заднюю часть лавки, где стояла наковальня. Без сознания и почти не осознавая, что он сделал, он положил его на наковальню и, взяв в руку огромные сани, перемахнул им над головой.
   Нанесенный удар был потрясающим. В это Хью вложил весь свой протест против того гротескного положения, в которое его поставил брак с Кларой.
   Удар ни к чему не привел. Сани опустились, и сравнительно хрупкое металлическое колесо скрутилось, деформировалось. Он вырвался из-под головы саней, пролетел мимо головы Хью и вылетел через окно, разбив оконное стекло. Осколки разбитого стекла с резким звоном упали на кучу искореженных кусков железа и стали, лежавших возле наковальни...
   Хью в тот день не обедал, не пошел на ферму и не вернулся на работу в магазин. Он шел, но на этот раз не шел по проселочным дорогам, где птицы-самцы и самки шныряют в кусты и выскакивают из них. Им овладело сильное желание узнать что-то сокровенное и личное о мужчинах и женщинах и о жизни, которую они вели в своих домах. Он гулял при дневном свете взад и вперед по улицам Бидвелла.
   Справа, за мостом, выходящим на Тернерс-роуд, вдоль берега реки шла главная улица Бидвелла. В этом направлении холмы на юге страны спускались к берегу реки, и там был высокий обрыв. На обрыве и позади него, на пологом склоне холма, было построено множество самых претенциозных новых домов зажиточных граждан Бидвелла. Напротив реки стояли самые большие дома, на участках которых были посажены деревья и кустарники, а на улицах вдоль холма, все менее и менее претенциозных по мере удаления от реки, строились и строились другие дома, длинные ряды домов, длинные улицы с домами, домами из кирпича, камня и дерева.
   Хью пошел от реки обратно в этот лабиринт улиц и домов. Какой-то инстинкт привел его туда. Именно сюда приезжали жить и строить себе дома мужчины и женщины Бидвелла, которые преуспели и женились. Его тесть предложил купить ему дом на берегу реки, и это уже много значило для Бидвелла.
   Ему хотелось увидеть женщин, которые, как Клара, обзавелись мужьями, какими они были. "Я насмотрелся на мужчин", - подумал он с полуобиженностью, продолжая идти дальше.
   Весь день он гулял по улицам, проходя взад и вперед перед домами, в которых женщины жили со своими мужчинами. Отстраненное настроение овладело им. Целый час он стоял под деревом, лениво наблюдая за рабочими, строящими очередной дом. Когда один из рабочих заговорил с ним, он ушел и вышел на улицу, где люди укладывали цементное покрытие перед построенным домом.
   Тайком он продолжал искать женщин, жаждая увидеть их лица. "Что они задумали? Я бы хотел это выяснить", - казалось, говорил его разум.
   Женщины вышли из дверей домов и прошли мимо него, пока он медленно шел. Другие женщины в каретах ездили по улицам. Это были хорошо одетые женщины и, казалось, уверенные в себе. "Со мной все в порядке. Для меня все решено и устроено", - казалось, говорили они. Все улицы, по которым он шел, казалось, рассказывали историю устроенных и устроенных вещей. Дома говорили об одном и том же. "Я - дом. Я не создан, пока все не улажено и не устроено. Я имею в виду именно это", - сказали они.
   Хью очень устал. Ближе к вечеру маленькая ясноглазая женщина - без сомнения, она была одной из гостей на его свадебном пиру - остановила его. "Вы планируете купить или застроить по-нашему, мистер Маквей?" она спросила. Он покачал головой. - Я осматриваюсь, - сказал он и поспешил прочь.
   Гнев занял в нем место недоумения. Женщины, которых он видел на улицах и в дверях домов, были такими же женщинами, как и его собственная женщина Клара. У них были женатые мужчины - "не лучше меня", - сказал он себе, осмелев.
   У них были женатые мужчины, и с ними что-то случилось. Кое-что уладилось. Они могли жить на улицах и в домах. Их браки были настоящими браками, и он имел право на настоящий брак. Не так уж многого можно было ожидать от жизни.
   "Клара тоже имеет на это право", - подумал он, и его ум начал идеализировать браки мужчины и женщины. "Повсюду я вижу их, аккуратных, хорошо одетых, красивых женщин, таких как Клара. Как они счастливы!
   "Перья у них взъерошены", - сердито подумал он. "С ними было то же самое, что с той птицей, которую я видел, преследуемой среди деревьев. Было преследование и предварительная попытка побега. Было предпринято усилие, которое не было усилием, но здесь взъерошились перья".
   Когда мысли привели его в полуотчаянное настроение, Хью вышел с улиц ярких, уродливых, недавно построенных, свежепокрашенных и обставленных домов и направился в город. Ему позвонили несколько мужчин, направлявшихся домой в конце рабочего дня. "Надеюсь, вы подумываете о покупке или застройке по-нашему", - сердечно сказали они.
  
  
  
   Начался дождь и наступила темнота, но Хью не пошел домой к Кларе. Ему не казалось, что он сможет провести с ней еще одну ночь в доме, лежа без сна, слушая тихий ночной шум, ожидая - для храбрости. Он не мог просидеть под лампой еще один вечер, притворяясь, что читает. Он не мог пойти с Кларой вверх по лестнице только для того, чтобы оставить ее с холодным "спокойной ночи" наверху лестницы.
   Хью прошел по Медина-роуд почти до дома, а затем вернулся обратно и вышел в поле. Там было низкое болотистое место, где вода доходила ему до ботинок, а после того, как он пересек его, оказалось поле, заросшее переплетением виноградной лозы. Ночь стала настолько темной, что он ничего не мог видеть, и тьма царила в его душе. Часами он шел вслепую, но ему не приходило в голову, что, как он ждал, ненавидя ожидание, ждала и Клара; что и для нее это было время испытаний и неопределенности. Ему казалось, что ее путь был прост и легок. Она была белым и чистым существом, ожидающим - чего? за смелостью прийти к нему, чтобы посягнуть на ее белизну и чистоту.
   Это был единственный ответ на вопрос, который Хью мог найти в себе. Уничтожение того, что было белым и чистым, было необходимой вещью в жизни. Это то, что люди должны делать, чтобы жизнь продолжалась. Что касается женщин, то они должны быть белыми и чистыми - и ждать.
  
  
  
   Переполненный внутренней обидой, Хью наконец отправился на ферму. Мокрый, тяжело волоча ноги, он свернул с Медина-роуд и обнаружил, что дом темен и явно пуст.
   Затем возникла новая и загадочная ситуация. Когда он переступил порог и вошел в дом, он понял, что Клара здесь.
   В тот день она не отвезла его утром на работу и не поехала за ним в полдень, потому что не хотела смотреть на него при свете дня, не хотела снова видеть недоуменный, испуганный взгляд в его глазах. Она хотела, чтобы он остался один в темноте, ждала темноты. Теперь в доме было темно, и она ждала его.
   Как это было просто! Хью вошел в гостиную, двинулся вперед, в темноту, и нашел вешалку для шляп у стены возле лестницы, ведущей в спальни наверху. Он снова отказался от того, что он, без сомнения, назвал бы мужественностью в себе, и надеялся только на то, что сможет избежать присутствия, которое он чувствовал в комнате, прокрасться наверх к своей кровати, лежать без сна, слушая шум, и с тоской ожидая еще один день впереди. Но когда он положил свою мокрую шляпу на один из колышков вешалки и обнаружил нижнюю ступеньку, погрузив ногу в темноту, его позвал голос.
   - Подойди сюда, Хью, - сказала Клара мягко и твердо, и, как мальчик, пойманный за запрещенным поступком, он подошел к ней. "Мы вели себя очень глупо, Хью", - услышал он тихий ее голос.
  
  
  
   Хью подошел к Кларе, сидящей в кресле у окна. С его стороны не было ни протеста, ни попытки избежать последовавших за этим занятий любовью. Некоторое время он стоял молча и видел под собой в кресле ее белую фигуру. Это было похоже на что-то еще далекое, но стремительно летящее к нему, как птица, вверх к нему. Ее рука поднялась и легла в его руку. Оно казалось невероятно большим. Оно было не мягким, а твердым и твердым. Когда ее рука на мгновение легла в его руку, она встала и встала рядом с ним. Потом рука вышла из его и коснулась, погладила его мокрую шерсть, мокрые волосы, щеки. "Моя плоть, должно быть, белая и холодная", - подумал он и больше не думал.
   Радость охватила его, радость, которая вышла из его внутренних частей, когда она подошла к нему из кресла. Дни, недели он думал о своей проблеме как о мужской проблеме, его поражение было мужским поражением.
   Теперь не было ни поражения, ни проблемы, ни победы. Сам по себе он не существовал. Внутри него самого родилось что-то новое или что-то, что всегда жило с ним, ожило. Это не было неловко. Оно не боялось. Это было так же быстро и уверенно, как полет самца птицы сквозь ветви деревьев, и оно преследовало в ней что-то легкое и стремительное, что-то, что могло бы лететь сквозь свет и тьму, но лететь не слишком быстро, что-то такое, что ему не нужно бояться того, что он мог бы понять без необходимости понимания, как понимают необходимость дыхания в тесном месте.
   Со смехом, таким же мягким и уверенным, как и ее собственный, Хью взял Клару на руки. Через несколько минут они поднялись по лестнице, и Хью дважды споткнулся на лестнице. Это не было важно. Его длинное неуклюжее тело было чем-то вне его самого. Он мог споткнуться и упасть много раз, но то новое, что он нашел, то, что внутри него самого откликнулось на то, что внутри оболочки, которым была его жена Клара, не споткнулось. Он вылетел, как птица, из тьмы на свет. В тот момент он думал, что начавшийся таким образом стремительный полет жизни будет длиться вечно.
   OceanofPDF.com
   КНИГА ПЯТАЯ
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА XXI
  
   Я Т БЫЛ А летняя ночь в Огайо, и пшеница на длинных плоских полях, простиравшихся к северу от города Бидвелл, созрела для скашивания. Между пшеничными полями лежали кукурузные и капустные поля. На кукурузных полях зеленые стебли возвышались, как молодые деревца. Напротив полей лежали белые дороги, когда-то тихие дороги, тихие и пустые в ночное время, а часто и в течение многих часов дня, ночная тишина, лишь изредка нарушаемая топотом копыт лошадей, направляющихся домой, и тишиной дней, скрипящие вагоны. Летним вечером по дороге ехал молодой работник фермы в своей повозке, на которую он потратил летнюю зарплату, долгое лето потного труда на жарких полях. Копыта его лошади мягко стучали по дороге. Его возлюбленная сидела рядом с ним, и он никуда не торопился. Весь день он работал на жатве и завтра снова будет работать. Это не было важно. Для него ночь длилась до тех пор, пока петухи на изолированных фермах не приветствовали рассвет. Он забыл о лошади, и ему было все равно, куда повернуть. Все дороги для него вели к счастью.
   Вдоль длинных дорог тянулась бесконечная вереница полей, время от времени прерываемых полосой леса, где тени деревьев падали на дороги и образовывали лужи чернильной черноты. В высокой сухой траве по углам забора пели насекомые; по молодым капустным полям бегали кролики, улетая, как тени в лунном свете. Капустные поля тоже были прекрасны.
   Кто написал или воспел красоту кукурузных полей в Иллинойсе, Индиане, Айове или обширных капустных полей Огайо? На капустных полях широкие внешние листья опадают, создавая фон для изменчивых нежных цветов почвы. Листья сами по себе буйны по цвету. С наступлением сезона они меняются от светлого к темно-зеленому, появляются и исчезают тысячи оттенков пурпурного, синего и красного.
   В тишине спали капустные поля у дорог Огайо. Еще не успели промчаться по дорогам автомобили, их мигающие огни - тоже красивые, если их увидеть идущим по дороге летней ночью, - еще не сделали дороги продолжением городов. Акрон, ужасный город, еще не начал раскатывать свои бесчисленные миллионы резиновых обручей, наполненных каждый своей порцией сжатого божьего воздуха и наконец заключенного в тюрьму, как фермеры, ушедшие в города. Детройт и Толедо еще не начали высылать свои сотни тысяч автомобилей, чтобы они кричали и кричали ночами напролет на проселочных дорогах. Уиллис все еще работал механиком в городе Индиана, а Форд по-прежнему работал в мастерской по ремонту велосипедов в Детройте.
   Это была летняя ночь в штате Огайо, и светила луна. Лошадь деревенского врача торопливо шла по дорогам. Тихо и через длинные промежутки времени продвигались пешком люди. Работник с фермы, лошадь которого была хромой, шел в сторону города. Мастер по ремонту зонтов, заблудившийся на дороге, спешил к огням далекого города. В Бидвелле, месте, которое в другие летние ночи было сонным городком, наполненным сплетничающими сборщиками ягод, все кипело.
   Перемены и то, что люди называют ростом, витали в воздухе. Возможно, в воздухе витала своего рода революция, тихая, настоящая революция, которая росла вместе с ростом городов. В ту тихую летнюю ночь в оживленном, шумном городе Бидвелл произошло нечто, поразившее людей. Что-то произошло, а потом через несколько минут повторилось снова. Виляли головами, печатались специальные выпуски ежедневных газет, огромный человеческий улей был взволнован, под невидимой крышей города, который так внезапно стал городом, семена самосознания были посеяны в новую почву, в американскую почву.
   Однако прежде чем все это началось, произошло еще кое-что. Первый автомобиль проехал по улицам Бидвелла и выехал на залитые лунным светом дороги. Машиной управлял Том Баттерворт, в ней сидели его дочь Клара с мужем Хью Маквеем. За неделю до этого Том привез машину из Кливленда, и механик, который ехал с ним, научил его искусству вождения. Теперь он ехал один и смело. Рано вечером он выбежал на ферму, чтобы взять дочь и зятя на первую прогулку. Хью сел рядом с ним, и после того, как они двинулись в путь и покинули город, Том повернулся к нему. "А теперь смотри, как я наступаю ей на хвост", - гордо сказал он, впервые используя моторный сленг, который он перенял от механика из Кливленда.
   Пока Том посылал машину по дороге, Клара сидела одна на заднем сиденье, не впечатленная новым приобретением отца. Она была замужем уже три года и чувствовала, что еще не знает человека, за которого вышла замуж. История всегда была одной и той же: моменты света, а затем снова тьма. Новая машина, которая двигалась по дорогам с поразительно возросшей скоростью, могла изменить весь облик мира, как заявлял ее отец, но она не изменила некоторые факты ее жизни. "Я неудачница как жена или Хью невозможен как муж?" - спросила она себя, наверное, в тысячный раз, когда машина, выехав на длинный участок чистой, прямой дороги, словно подпрыгнула и понеслась по воздуху, как птица. "Во всяком случае, я вышла замуж за мужа, и все же у меня нет мужа, я была в объятиях мужчины, но у меня нет любовника, я взяла жизнь в свои руки, но жизнь ускользнула из моих пальцев".
   Как и ее отец, Хью казался Кларе поглощенным только вещами вне себя, внешней коркой жизни. Он был похож на ее отца и в то же время непохож на него. Она была сбита с толку им. Было что-то в мужчине, которого она хотела, но не могла найти. "Виновата, должно быть, я", - сказала она себе. "С ним все в порядке, а что со мной?"
   После той ночи, когда он сбежал с ее свадебного ложа, Клара не раз думала, что произошло чудо. Иногда это случалось. В ту ночь, когда он пришел к ней из-под дождя, это произошло. Там была стена, которую удар мог разрушить, и она подняла руку, чтобы нанести удар. Стена была разрушена, а затем построена заново. Даже когда она лежала ночью на руках у мужа, стена поднималась во тьме спальной комнаты.
   В такие ночи над фермерским домом царила густая тишина, и они с Хью, по привычке, молчали. В темноте она подняла руку и коснулась лица и волос мужа. Он лежал неподвижно, и у нее создалось впечатление, что какая-то великая сила удерживает его, удерживает ее. Острое чувство борьбы наполнило комнату. Воздух был тяжелым от этого.
   Когда прозвучали слова, они не нарушили тишину. Стена осталась.
   Слова, которые пришли, были пустыми, бессмысленными словами. Хью внезапно заговорил. Он рассказал о своей работе в мастерской и о своем прогрессе в решении какой-то сложной механической проблемы. Если бы это случилось вечером, когда двое людей вышли из освещенного дома, где они сидели вместе, каждое ощущение темноты помогло бы им обоим попытаться снести стену. Они прошли по переулку, мимо сараев и по маленькому деревянному мостику через ручей, протекавший через скотный двор. Хью не хотел говорить о работе в мастерской, но не мог найти слов для другого разговора. Они подошли к забору, где переулок поворачивал и откуда можно было видеть склон холма и город. Он не смотрел на Клару, а смотрел вниз, на склон холма, и слова о механических трудностях, которые занимали его весь день, бежали и шли. Когда позже они вернулись в дом, он почувствовал небольшое облегчение. "Я сказал слова. Что-то достигнуто", - подумал он.
  
  
  
   И вот, спустя три года замужней женщины, Клара села в мотор с отцом и мужем и вместе с ними стремительно мчалась сквозь летнюю ночь. Машина ехала по холмистой дороге от фермы Баттерворта, через дюжину жилых улиц города, а затем выехала на длинные прямые дороги богатой равнинной местности на севере. Он обогнул город, как голодный волк мог бы бесшумно и быстро окружить освещенный огнем лагерь охотника. Кларе машина показалась волком, смелым, хитрым и в то же время напуганным. Его огромный нос пробивал беспокойный воздух тихих дорог, пугая лошадей, нарушая тишину настойчивым мурлыканьем, заглушая пение насекомых. Свет фар также нарушал ночной сон. Они врывались на скотные дворы, где птицы спали на нижних ветвях деревьев, играли на стенах сараев, загоняли скот по полям и скакали во тьму, и ужасно пугали диких животных, рыжих белок и бурундуков, которые живут в придорожных заборах в Огайо. страна. Клара возненавидела машину и начала ненавидеть все машины. Мысли о машинах и их изготовлении, решила она, были причиной неспособности ее мужа разговаривать с ней. Бунт против всего механического импульса ее поколения начал овладевать ею.
   И пока она ехала, в городе Бидуэлл началось еще одно, еще более ужасное восстание против машины. На самом деле это началось еще до того, как Том на своем новом моторе покинул ферму Баттерворта, это началось еще до того, как взошла летняя луна, еще до того, как серая мантия ночи легла на плечи холмов к югу от фермерского дома.
   Джим Гибсон, подмастерье, работавший в магазине Джо Уэйнсворта, был вне себя в ту ночь. Он только что одержал великую победу над своим работодателем и хотел отпраздновать это событие. Несколько дней он рассказывал в салонах и магазине историю своей ожидаемой победы, и вот она случилась. Пообедав в своем пансионе, он пошел в салон и выпил. Затем он пошел в другие салоны и выпил другие напитки, после чего с важным видом побрел по улицам к двери магазина. Хотя по своей натуре он был духовным хулиганом, Джим не испытывал недостатка в энергии, и магазин его работодателя был полон работы, требующей внимания. В течение недели он и Джо каждый вечер возвращались к своим рабочим местам. Джим хотел приехать, потому что какое-то внутреннее влияние заставляло его любить мысль о том, чтобы работа всегда была в движении, а Джо - потому что Джим заставил его прийти.
   В этот вечер в оживленном, суетливом городе происходило много событий. Система проверки сдельной работы, введенная суперинтендантом Эдом Холлом на заводе по производству кукурузоуборочных машин, привела к первой промышленной забастовке Бидвелла. Недовольные рабочие не были организованы, и забастовка была обречена на провал, но она глубоко взволновала город. Однажды, неделю назад, совершенно неожиданно около пятидесяти или шестидесяти человек решили уйти. "Мы не будем работать на такого человека, как Эд Холл", - заявили они. "Он устанавливает шкалу цен, а затем, когда мы доводим себя до предела, чтобы заработать достойную дневную зарплату, он снижает шкалу". Покинув магазин, мужчины толпой направились на Мейн-стрит, и двое или трое из них, неожиданно обретя красноречие, начали произносить речи на углах улиц. На следующий день забастовка распространилась, и магазин был закрыт на несколько дней. Затем из Кливленда приехал профсоюзный организатор, и в день его приезда по улице распространилась новость о том, что должны быть привлечены штрейкбрехеры.
   И в этот вечер многих приключений в и без того неспокойную жизнь общины был внесен еще один элемент. На углу Мейн-стрит и Мак-Кинли-стрит, сразу за тем местом, где три старых здания сносили, чтобы освободить место для строительства нового отеля, появился человек, который забрался на ящик и напал, а не цены на сдельную работу по завод кукурузоуборочных машин, а вся система, которая строила и содержала фабрики, где размер заработной платы рабочих мог устанавливаться по прихоти или необходимости одного человека или группы людей. Пока человек на ящике говорил, рабочие в толпе, американцы по происхождению, начали качать головами. Они отошли в сторону и, собравшись группами, обсуждали слова незнакомца. - Вот что я вам скажу, - сказал маленький старичок, нервно подергивая свои седеющие усы, - я бастую и за то, чтобы продержаться до тех пор, пока Стив Хантер и Том Баттерворт не уволят Эда Холла, но мне это не нравится. своего рода разговор. Я скажу тебе, что делает этот человек. Он нападает на наше правительство, вот что он делает". Рабочие с ворчанием разошлись по домам. Правительство было для них священным делом, и они не хотели, чтобы их требования о лучшей шкале заработной платы были сбиты с толку разговорами анархистов и социалистов. Многие из рабочих Бидвелла были сыновьями и внуками пионеров, открывших землю, где огромные разросшиеся города теперь превращались в города. Они или их отцы участвовали в великой Гражданской войне. В детстве они дышали почтением к правительству из самого воздуха городов. Все великие люди, о которых говорилось в учебниках, были связаны с правительством. В Огайо были Гарфилд, Шерман, боец Макферсон и другие. Линкольн и Грант приехали из Иллинойса. Какое-то время казалось, что сама земля этой среднеамериканской страны извергает великих людей так же, как сейчас она извергает газ и нефть. Правительство оправдало себя людьми, которых оно произвело.
   И теперь среди них появились люди, не питавшие никакого почтения к правительству. То, о чем оратор впервые осмелился сказать открыто на улицах Бидвелла, уже обсуждалось в магазинах. Новые люди, иностранцы, пришедшие из многих стран, принесли с собой странные доктрины. Они начали заводить знакомства среди американских рабочих. "Ну, - сказали они, - у вас здесь были великие люди; без сомнения, да; но теперь у вас появился новый тип великих людей. Эти новые люди не рождаются из людей. Они рождаются из капитала. Что такое великий человек? Он тот, у кого есть сила. Разве это не факт? Что ж, вы, ребята, должны понять, что в наши дни власть приходит с обладанием деньгами. Кто такие большие люди в этом городе? - не какой-нибудь юрист или политик, умеющий произносить хорошую речь, а люди, владеющие фабриками, на которых вам приходится работать. Ваши Стив Хантер и Том Баттерворт - великие люди этого города".
   Социалист, пришедший выступить на улицах Бидуэлла, был шведом, и с ним приехала его жена. Пока он говорил, его жена рисовала на доске цифры. Старая история о хитрости, из-за которой горожане потеряли свои деньги в компании по производству машин, возрождалась и повторялась снова и снова. Швед, крупный мужчина с тяжелыми кулаками, называл видных горожан ворами, которые хитростью ограбили своих собратьев. Когда он стоял на ложе рядом со своей женой и, подняв кулаки, выкрикивал грубые приговоры, осуждающие капиталистический класс, мужчины, ушедшие разгневанные, вернулись, чтобы послушать. Оратор объявил себя таким же рабочим, как и они сами, и, в отличие от религиозных спасителей, время от времени выступавших на улицах, не просил денег. "Я такой же рабочий, как и вы", - кричал он. "И моя жена, и я работаем, пока не накопим немного денег. Потом мы приедем в какой-нибудь городок и будем сражаться с капиталом, пока нас не арестуют. Мы боремся уже много лет и будем продолжать бороться, пока живы".
   Когда оратор выкрикивал свои предложения, он поднимал кулак, словно собираясь нанести удар, и выглядел мало чем отличаясь от одного из своих предков, скандинавов, которые в древние времена плавали повсюду по неизведанным морям в поисках любимых сражений. Жители Бидуэлла начали его уважать. "В конце концов, то, что он говорит, звучит как здравый смысл", - заявили они, качая головами. "Может быть, Эд Холл не хуже всех остальных. Мы должны сломать систему. Это факт. На днях нам придется разрушить систему".
  
  
  
   Джим Гибсон подошел к двери магазина Джо в половине седьмого. Несколько мужчин стояли на тротуаре, и он остановился и встал перед ними, намереваясь еще раз рассказать историю своего триумфа над своим работодателем. Внутри магазина Джо уже сидел за своим столом и работал. Мужчины, двое из них были забастовщиками с завода кукурузоуборочных машин, горько жаловались на то, что им трудно содержать свои семьи, а третий мужчина, парень с большими черными усами, который курил трубку, начал повторять некоторые аксиомы из Что касается индустриализма и классовой войны, он позаимствовал у оратора-социалиста. Джим прислушался на мгновение, а затем, повернувшись, положил большой палец на ягодицы и пошевелил пальцами. "О, черт, - усмехнулся он, - о чем вы, дураки, говорите? Вы собираетесь создать профсоюз или вступить в социалистическую партию. О чем ты говоришь? Профсоюз или партия не смогут помочь человеку, который не может позаботиться о себе".
   Бушующий и полупьянный шорник стоял в открытой двери магазина и еще раз подробно рассказывал историю своего триумфа над хозяином. Затем пришла другая мысль, и он заговорил о тысяче тысячах долларов, которые Джо потерял на акциях компании по производству оборудования. "Он потерял свои деньги, а вы, ребята, потерпите поражение в этой борьбе", - заявил он. "Вы все ошибаетесь, ребята, когда говорите о профсоюзах или о вступлении в социалистическую партию. Важно то, что человек может сделать для себя. Персонаж имеет значение. Да, сэр, характер делает человека таким, какой он есть.
   Джим постучал ему в грудь и огляделся по сторонам.
   "Посмотри на меня", - сказал он. "Я был пьяницей и пьяницей, когда приехал в этот город; пьяница, вот какой я был и вот какой я есть. Я пришел в этот магазин работать, а теперь, если хочешь знать, спроси любого в городе, кто управляет этим местом. Социалист говорит, что деньги - это сила. Ну, здесь есть человек, у которого есть деньги, но держу пари, что у меня есть власть.
   Хлопнув себя по коленям, Джим от души рассмеялся. Неделю назад в магазин пришел путешественник, чтобы продавать сбрую, изготовленную машинным способом. Джо приказал этому человеку уйти, и Джим перезвонил ему. Он разместил заказ на восемнадцать комплектов ремней безопасности и заставил Джо подписать заказ. Шлейка прибыла сегодня днем и теперь висела в магазине. "Теперь оно висит в магазине", - крикнул Джим. "Иди и посмотри сам".
   Джим торжествующе расхаживал взад и вперед перед мужчинами на тротуаре, и его голос разносился по магазину, где Джо сидел на своей упряжной лошади под качающейся лампой, усердно работая. "Говорю вам, характер - это то, что имеет значение", - кричал ревущий голос. "Видите ли, я такой же рабочий, как и вы, ребята, но я не вступаю ни в профсоюз, ни в социалистическую партию. Я добиваюсь своего. Мой босс Джо там сентиментальный старый дурак, вот кто он. Всю свою жизнь он шил шлейки вручную и считает, что это единственный способ. Он утверждает, что гордится своей работой, вот что он утверждает".
   Джим снова рассмеялся. "Знаете, что он сделал на днях, когда этот путешественник вышел из магазина и после того, как я заставил его подписать этот приказ?" он спросил. "Плакал, вот что он сделал. Ей-богу, он это сделал - сидел и плакал".
   Джим снова засмеялся, но рабочие на тротуаре не присоединились к его веселью. Подойдя к одному из них, тому, который заявил о намерении вступить в профсоюз, Джим начал его ругать. "Думаешь, ты сможешь лизнуть Эда Холла со Стивом Хантером и Томом Баттервортом за его спиной, а?" - резко спросил он. "Ну, вот что я тебе скажу: ты не можешь. Все профсоюзы мира вам не помогут. Тебя лизнут - за что?
   "Почему? Потому что Эд Холл похож на меня, вот почему. У него есть характер, вот что у него есть".
   Устав от своего хвастовства и молчания публики, Джим хотел было войти в дверь, но когда один из рабочих, бледный мужчина лет пятидесяти с седеющими усами, заговорил, он повернулся и прислушался. - Ты отстой, отстой и подхалим, вот кто ты есть, - сказал бледный мужчина дрожащим от страсти голосом.
   Джим пробежал сквозь толпу мужчин и ударом кулака сбил говорящего на тротуар. Двое других рабочих, казалось, собирались вступиться за своего павшего брата, но когда, несмотря на их угрозы, Джим остался на своем, они заколебались. Они пошли помочь бледному рабочему подняться на ноги, а Джим вошел в мастерскую и закрыл дверь. Забравшись на лошадь, он отправился на работу, а мужчины пошли по тротуару, все еще угрожая сделать то, чего они не сделали, когда представилась возможность.
   Джо молча работал рядом со своим сотрудником, и ночь начала сгущаться над взволнованным городом. Сквозь грохот множества голосов на улице можно было услышать громкий голос оратора-социалиста, занявшего вечернюю позицию на ближайшем углу. Когда на улице стало совсем темно, старый шорник слез с лошади и, подойдя к входной двери, тихонько открыл ее и оглядел улицу. Затем он снова закрыл ее и пошел в заднюю часть магазина. В руке он держал нож для изготовления сбруи в форме полумесяца с необычайно острым круглым лезвием. Жена шорника умерла годом ранее, и с тех пор он плохо спал по ночам. Часто по неделе он вообще не спал, а лежал всю ночь с широко раскрытыми глазами, думая странные, новые мысли. Днем, когда Джима не было дома, он иногда часами точил лунообразный нож на куске кожи; и на следующий день после случая с заказом фабричной портупеи он зашел в хозяйственный магазин и купил дешевый револьвер. Он точил нож, пока Джим разговаривал с рабочими снаружи. Когда Джим начал рассказывать историю своего унижения, он перестал шить сломанную упряжь в тисках и, встав, достал нож из тайника под кучей кожи на скамейке, чтобы несколько раз подержать его лезвие. ласкающие поглаживания.
   Держа нож в руке, Джо шаркающими шагами направился к тому месту, где сидел Джим, поглощенный своей работой. Над магазином, казалось, окутала задумчивая тишина, и даже снаружи, на улице, все шумы внезапно прекратились. Походка старого Джо изменилась. Когда он проходил позади лошади, на которой сидел Джим, в его фигуру вошла жизнь, и он пошел мягкой, кошачьей походкой. Радость сияла в его глазах. Словно предупрежденный о чем-то надвигающемся, Джим повернулся и открыл рот, чтобы зарычать на своего работодателя, но его слова так и не сорвались с его губ. Старик сделал странный полушаг-полупрыжк мимо лошади, и нож хлестнул по воздуху. Одним ударом ему удалось практически отделить голову Джима Гибсона от его тела.
   В магазине не было ни звука. Джо швырнул нож в угол и быстро пробежал мимо лошади, на которой вертикально сидело тело Джима Гибсона. Затем тело с грохотом упало на пол, и по дощатому полу послышался резкий стук каблуков. Старик запер входную дверь и нетерпеливо слушал. Когда все снова стихло, он пошел искать брошенный нож, но не смог его найти. Взяв нож Джима со скамейки под висящей лампой, он перешагнул через тело и забрался на лошадь, чтобы выключить свет.
   Джо целый час оставался в магазине с мертвецом. Восемнадцать комплектов упряжи, отправленные с фабрики в Кливленде, были получены этим утром, и Джим настоял, чтобы их распаковали и повесили на крючки вдоль стен магазина. Он заставил Джо помочь повесить ремни безопасности, и теперь Джо снимал их один. Один за другим их положили на пол, и старик ножом Джима разрезал каждую лямку на мелкие кусочки, которые образовали на полу кучу мусора, доходившую ему до пояса. Сделав это, он снова прошел в заднюю часть лавки, снова почти неосторожно переступив через мертвеца, и вынул револьвер из кармана пальто, висевшего у двери.
   Джо вышел из магазина через заднюю дверь и, тщательно заперев ее, прокрался через переулок на освещенную улицу, где взад и вперед ходили люди. Следующим местом после него была парикмахерская, и когда он спешил по тротуару, вышли двое молодых людей и окликнули его. "Эй, - кричали они, - ты сейчас веришь в фабричные ремни безопасности, Джо Уэйнсворт? Эй, что ты скажешь? Вы продаете шлейку фабричного производства?
   Джо не ответил, а, сойдя с тротуара, пошел по дороге. Мимо прошла группа итальянских рабочих, быстро разговаривая и жестикулируя. По мере того, как он углублялся в сердце растущего города, мимо оратора-социалиста и профсоюзного организатора, обращавшегося к толпе мужчин на другом углу, его походка становилась кошачьей, как это было в тот момент, когда нож сверкнул в горло Джима Гибсона. Толпы людей пугали его. Он вообразил, что его напала толпа и повесила на фонарном столбе. Голос рабочего оратора перекрыл шум голосов на улице. "Мы должны взять власть в свои руки. Мы должны продолжать собственную битву за власть", - заявил голос.
   Швейник свернул за угол и оказался на тихой улице, нежно поглаживая рукой револьвер в боковом кармане пальто. Он намеревался покончить с собой, но не хотел умирать в одной комнате с Джимом Гибсоном. По-своему он всегда был очень чувствительным человеком и боялся только того, что на него нападут грубые руки прежде, чем он закончит вечернюю работу. Он был совершенно уверен, что если бы его жена была жива, она бы поняла, что произошло. Она всегда понимала все, что он делал и говорил. Он вспомнил свои ухаживания. Его жена была деревенской девушкой, и по воскресеньям, после свадьбы, они вместе ходили проводить день в лес. После того как Джо привез свою жену в Бидвелл, они продолжили практику. Один из его клиентов, зажиточный фермер, жил в пяти милях к северу от города, и на его ферме росла буковая роща. Почти каждое воскресенье в течение нескольких лет он брал из ливрейной конюшни лошадь и возил туда свою жену. После ужина в фермерском доме они с фермером час болтали, пока женщины мыли посуду, а затем он взял жену и пошел в буковый лес. Под раскидистыми ветвями деревьев не рос подлесок, и когда оба человека какое-то время молчали, около них приходили сотни белок и бурундуков, чтобы болтать и играть. Джо принес в кармане орехи и разбросал их. Дрожащие зверюшки приблизились, а затем, взмахнув хвостами, убежали. Однажды мальчик с соседней фермы пришел в лес и застрелил одну из белок. Это произошло как раз в тот момент, когда Джо и его жена вышли из фермерского дома и увидели, как раненая белка повисла на ветке дерева, а затем упала. Он лежал у его ног, а его жене стало плохо, и она прислонилась к нему в поисках поддержки. Он ничего не сказал, но уставился на дрожащее существо на земле. Когда он лежал неподвижно, мальчик подошел и подобрал его. Тем не менее Джо ничего не сказал. Взяв жену под руку, он подошел к тому месту, где они обычно сидели, и полез в карман, чтобы разбросать по земле орехи. Крестьянский мальчик, почувствовавший упрек в глазах мужчины и женщины, вышел из леса. Внезапно Джо начал плакать. Ему было стыдно и он не хотел, чтобы жена это видела, а она делала вид, что не видела.
   В ночь, когда он убил Джима, Джо решил, что пойдет на ферму и в буковый лес и там покончит с собой. Он поспешил мимо длинного ряда темных магазинов и складов в недавно построенном районе города и вышел на улицу, где жил его дом. Он увидел идущего к нему человека и вошел на лестницу здания магазина. Мужчина остановился под уличным фонарем, чтобы закурить сигару, и изготовитель шлейки узнал его. Это был Стив Хантер, который побудил его вложить тысячу двести долларов в акции компании по производству машиностроительного оборудования, человек, который принес Бидвеллу новые времена, человек, который стоял у истоков всех таких инноваций, как машиностроение. - изготовленные жгуты. Джо в холодном гневе убил своего сотрудника Джима Гибсона, но теперь им овладел новый вид гнева. Что-то танцевало перед его глазами, и руки его дрожали так, что он боялся, что вынутый им из кармана пистолет упадет на тротуар. Оно дрогнуло, когда он поднял его и выстрелил, но случай пришел ему на помощь. Стив Хантер наклонился вперед к тротуару.
   Не остановившись, чтобы подобрать выпавший из его руки револьвер, Джо взбежал по лестнице и попал в темный пустой зал. Он нащупал стену и вскоре подошел к другой лестнице, ведущей вниз. Он вывел его в переулок, и, пройдя по нему, он вышел возле моста, который вел через реку, на то, что в прежние времена называлось Тернерс-Пайк, дорогу, по которой он проехал со своей женой к ферме и буку. лес.
   Но одна вещь теперь озадачивала Джо Уэйнсворта. Он потерял свой револьвер и не знал, как ему пережить собственную смерть. "Надо как-нибудь это сделать", - подумал он, когда наконец, спустя почти три часа, упорно бредя и прячась в полях, чтобы избежать упряжек, идущих по дороге, он добрался до букового леса. Он пошел посидеть под деревом недалеко от того места, где он так часто сидел тихими воскресными днями рядом с женой. "Отдохну немного, а потом подумаю, как мне это сделать", - устало думал он, обхватив голову руками. "Я не должен идти спать. Если они меня найдут, они причинят мне боль. Они причинят мне боль прежде, чем у меня появится шанс покончить с собой. Они причинят мне боль прежде, чем у меня появится шанс покончить с собой, - повторял он снова и снова, обхватив голову руками и осторожно покачиваясь вперед и назад.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА XXII
  
   Т ОН МАШИНА УПРАВЛЯЕМЫЙ Том Баттерворт остановился в каком-то городе, и Том вышел из него, чтобы набить карманы сигарами и, между прочим, насладиться удивлением и восхищением горожан. Он был в приподнятом настроении, и слова лились из него. Как урчал мотор под капотом, так мурлыкал и выбрасывал слова мозг под седеющей старой головой. Он разговаривал с бездельниками перед аптеками в городах, и, когда машина снова завелась и они оказались на открытой местности, его голос, высокий тон, чтобы его можно было услышать сквозь урчание двигателя, стал пронзительным. Ударив пронзительный тон нового века, голос продолжал и продолжал.
   Но голос и стремительная машина не взволновали Клару. Она старалась не слышать голоса и, устремив взгляд на мягкий пейзаж, протекающий под луной, пыталась думать о других временах и местах. Она думала о ночах, когда она гуляла с Кейт Ченселлер по улицам Колумбуса, и о тихой поездке, которую она совершила с Хью в тот вечер, когда они поженились. Ее мысли вернулись в детство, и она вспомнила долгие дни, которые она провела, катаясь со своим отцом по той же долине, переходя от фермы к ферме, чтобы торговаться и торговаться при покупке телят и свиней. Ее отец тогда не разговаривал, но иногда, когда они уезжали далеко и направлялись домой в угасающем вечернем свете, к нему приходили слова. Она вспомнила один летний вечер после смерти матери, когда отец часто брал ее с собой в поездки. Они остановились на ужин в доме фермера, а когда снова отправились в путь, взошла луна. Что-то в духе ночи взволновало Тома, и он рассказал о своей мальчишеской жизни в новой стране, о своих отцах и братьях. "Мы много работали, Клара", - сказал он. "Вся страна была новой, и каждый акр, который мы засеяли, нужно было расчистить". Разум преуспевающего фермера погрузился в воспоминания, и он рассказал о мелочах, касающихся его жизни в детстве и молодости; дни рубки дров в одиночестве в тихом белом лесу, когда наступала зима и наступало время доставать дрова и бревна для новых хозяйственных построек, скатки бревен, к которым приходили соседние фермеры, когда были сложены и подожжены большие кучи бревен, которые место можно освободить для посадки растений. Зимой мальчик пошел в школу в деревне Бидвелл и, поскольку уже тогда он был энергичным, напористым юношей, уже намеревавшимся добиться успеха в мире, он расставлял ловушки в лесу и на берегах ручьев и ходил по ловушкам. очередь по дороге в школу и из школы. Весной он отправил свои шкуры в растущий город Кливленд, где они были проданы. Он рассказал о деньгах, которые он получил, и о том, как он наконец скопил достаточно, чтобы купить собственную лошадь.
   В тот вечер Том говорил о многих других вещах: об орфографии в городской школе, о чистке и танцах в сараях, о вечере, когда он катался на коньках по реке и впервые встретил свою жену. - Мы сразу понравились друг другу, - сказал он мягко. "На берегу реки развели костер, и после того, как я покатался с ней на коньках, мы пошли и сели погреться.
   "Мы хотели пожениться друг с другом прямо сейчас", - сказал он Кларе. "Я шел с ней домой после того, как нам надоело кататься на коньках, и после этого я не думал ни о чем, кроме как обзавестись собственной фермой и собственным домом".
   Пока дочь сидела в моторе и слушала пронзительный голос отца, который теперь говорил только о производстве машин и денег, другой мужчина, тихо разговаривавший в лунном свете, пока лошадь медленно бежала по темной дороге, казался очень далеким. Все такие люди казались очень далекими. "Все стоящее очень далеко", - с горечью подумала она. "Машины, которые люди так стремятся создать, ушли очень далеко от старых милых вещей".
   Мотор мчался по дорогам, и Том подумал о своем давнем желании владеть быстрыми скаковыми лошадьми и управлять ими. "Раньше я сходил с ума от быстрых лошадей", - кричал он зятю. "Я этого не делал, потому что владение быстрыми лошадьми означало пустую трату денег, но я все время думал об этом. Я хотел идти быстро: быстрее, чем кто-либо другой". В каком-то экстазе он дал мотору еще газа и увеличил скорость до пятидесяти миль в час. Горячий летний воздух, превращенный в сильный ветер, свистел над его головой. "Где сейчас будут эти чертовы скаковые лошади, - крикнул он, - где будет ваша Мод С. или ваш JIC, пытающиеся догнать меня в этой машине?"
   Желтые пшеничные поля и поля молодой кукурузы, уже высокие и под легким ветерком, шепотом дувшим в лунном свете, проносились мимо, похожие на квадраты на шахматной доске, созданные для забавы ребенка какого-то великана. Автомобиль промчался через мили малоземельной страны, через главные улицы городов, где люди выбегали из магазинов, чтобы постоять на тротуарах и посмотреть на новое чудо, через спящие участки леса - остатки великих лесов в над которыми Том работал мальчиком, - и по деревянным мостам над небольшими ручьями, вдоль которых росли спутанные массы ягод бузины, теперь желтых и благоухающих цветами.
   В одиннадцать часов, проехав уже около девяноста миль, Том повернул машину обратно. Бегая более степенно, он снова заговорил о механических триумфах эпохи, в которой он жил. - Я привез вас с собой, вас и Клару, - гордо сказал он. "Я вот что тебе скажу, Хью, мы со Стивом Хантером быстро помогли тебе во многих отношениях. Вы должны отдать должное Стиву за то, что он что-то увидел в вас, и вы должны отдать должное мне за то, что я вложил свои деньги обратно в ваши мозги. Я не хочу брать на себя ответственность Стива. Кредита хватит на всех. Все, что я могу сказать о себе, это то, что я видел дырку в бублике. Да, сэр, я не был настолько слеп. Я видел дырку в бублике.
   Том остановился, чтобы зажечь сигару, а затем снова поехал. - Вот что я тебе скажу, Хью, - сказал он. - Я бы не сказал этого никому, кроме членов моей семьи, но правда в том, что я тот человек, который руководит большими делами там, в Бидуэлле. Город теперь станет городом, могучим большим городом. Городам в этом штате, таким как Колумбус, Толедо и Дейтон, лучше позаботиться о себе. Я человек, который всегда помогал Стиву Хантеру сохранять устойчивость и двигаться прямо по трассе, поскольку эта машина движется, держа мою руку за рулем.
   "Вы ничего об этом не знаете, и я не хочу, чтобы вы говорили, но в Бидвелле происходят новые события", - добавил он. "Когда я был в Чикаго в прошлом месяце, я встретил человека, который делал резиновые багги и велосипедные шины. Я поеду с ним, и мы собираемся открыть завод по производству автомобильных шин прямо в Бидуэлле. Шинный бизнес обязательно станет одним из крупнейших в мире, и это не причина, по которой Bidwell не должен стать крупнейшим шинным центром, когда-либо известным в мире". Хотя машина теперь работала тихо, голос Тома снова стал пронзительным. "Сотни тысяч таких автомобилей будут проноситься по каждой дороге в Америке", - заявил он. "Да, сэр, они будут; и если я правильно подсчитаю, Бидвелл станет величайшим шинным городом в мире.
   Том долго ехал молча, а когда снова начал говорить, у него было новое настроение. Он рассказал историю жизни в Бидуэлле, которая глубоко взволновала и Хью, и Клару. Он был зол, и если бы в машине не было Клары, он бы стал яростно ругаться.
   "Я хотел бы повесить людей, которые устраивают беспорядки в магазинах города", - вырвался он. "Вы понимаете, кого я имею в виду, я имею в виду рабочих, которые пытаются создать проблемы Стиву Хантеру и мне. Там каждый вечер на улице разговаривают социалисты. Я скажу тебе, Хью, законы этой страны неправильны. Минут десять он говорил о трудностях с рабочей силой в цехах.
   "Им лучше быть осторожными", - заявил он и был так зол, что его голос повысился до чего-то вроде подавленного крика. "Сейчас мы изобретаем новые машины довольно быстро", - воскликнул он. "Совсем скоро мы будем выполнять всю работу машинами. Тогда что будем делать? Мы выгоним всех рабочих и позволим им бастовать, пока они не заболеют, вот что мы сделаем. Они могут сколько угодно говорить о своем дурацком социализме, но мы им, дуракам, покажем".
   Его гневное настроение прошло, и когда машина свернула на последний пятнадцатимильный участок дороги, ведущей в Бидвелл, он рассказал историю, которая так глубоко взволновала его пассажиров. Тихо посмеиваясь, он рассказал о борьбе изготовителя упряжи из Бидвелла, Джо Уэйнсворта, с целью предотвратить продажу машинной упряжи в обществе, а также о своем опыте общения со своим сотрудником Джимом Гибсоном. Том услышал эту историю в баре Бидвелл-хауса, и она произвела на него глубокое впечатление. "Я вот что вам скажу, - заявил он, - я собираюсь связаться с Джимом Гибсоном. Вот такой человек обращается с рабочими. Я услышал о нем только сегодня вечером, но собираюсь увидеться с ним завтра.
   Откинувшись на спинку сиденья, Том от души рассмеялся, рассказывая о путешественнике, который посетил магазин Джо Уэйнсворта, и о размещении заказа на фабрично изготовленную упряжь. Каким-то неуловимым образом он чувствовал, что, когда Джим Гибсон положил на лавку в магазине заказ на упряжь и силой своей личности заставил Джо Уэйнсворта подписать его, он оправдал всех таких людей, как он сам. В воображении он жил в этот момент вместе с Джимом, и, как и в случае с Джимом, этот инцидент пробудил в нем склонность к хвастовству. "Да ведь многие дешевые рабочие коньки не могут сбить таких людей, как я, так же, как Джо Уэйнсворт не смог бы сбить этого Джима Гибсона", - заявил он. "Нет у них характера, понимаешь, вот в чем дело, у них нет характера". Том коснулся какого-то механизма, связанного с двигателем автомобиля, и тот внезапно рванул вперед. "Предположим, один из профсоюзных лидеров стоял там на дороге", - воскликнул он. Хью инстинктивно наклонился вперед и всмотрелся в темноту, сквозь которую, как огромная коса, прорезали огни машины, а на заднем сиденье Клара приподнялась на ноги. Том закричал от восторга, и когда машина двинулась по дороге, его голос стал торжествующим. "Проклятые дураки!" воскликнул он. "Они думают, что смогут остановить машины. Пусть попробуют. Они хотят продолжать свой старый, рукотворный путь. Пусть они посмотрят. Пусть они присмотрят за такими людьми, как Джим Гибсон и я".
   Спускаясь по небольшому склону дороги, машина выстрелила и сделала широкий поворот, а затем прыгающий, танцующий свет, убежавший далеко впереди, открыл зрелище, которое заставило Тома вытянуть ногу и нажать на тормоза.
   На дороге и в самом центре круга света, словно разыгрывая сцену на сцене, боролись трое мужчин. Когда машина остановилась так внезапно, что Клару и Хью выкинули из своих мест, борьба подошла к концу. Одна из борющихся фигур, маленький человек без пальто и шляпы, отскочил от остальных и побежал к забору на обочине дороги, отделяющему его от рощицы. Крупный, широкоплечий мужчина прыгнул вперед и, схватив за хвост пальто убегающего мужчины, потащил его обратно в круг света. Его кулак выстрелил и попал маленькому человеку прямо в рот. Он упал как мертвый, лицом вниз в дорожную пыль.
   Том медленно повел машину вперед, и ее фары продолжали светиться над тремя фигурами. Из маленького кармана сбоку на водительском сиденье он достал револьвер. Он быстро направил машину к месту рядом с группой на дороге и остановился.
   "Как дела?" - резко спросил он.
   Эд Холл, директор фабрики, человек, нанесший удар, сваливший маленького человека, вышел вперед и рассказал о трагических событиях вечера в городе. Директор фабрики вспомнил, что мальчиком он однажды несколько недель работал на ферме, частью которой был лес у дороги, и что по воскресеньям днем на ферму приходил шорник с женой и двумя люди пошли гулять в то самое место, где его только что нашли. "У меня было предчувствие, что он будет здесь", - хвастался он. "Я понял. Толпы двинулись из города во всех направлениях, но я выбрался один. Потом я случайно увидел этого парня и просто ради компании взял его с собой". Он поднял руку и, глядя на Тома, постучал его по лбу. "Сломанный, - заявил он, - он всегда был. Один мой знакомый видел его однажды в том лесу, - сказал он, указывая на него. "Кто-то подстрелил белку, и он воспринял это так, будто потерял ребенка. Тогда я сказал, что он сумасшедший, и он наверняка доказал, что я был прав".
   По слову отца Клара села на переднее сиденье на колени Хью. Ее тело дрожало, и она похолодела от страха. Когда ее отец рассказал историю триумфа Джима Гибсона над Джо Уэйнсвортом, ей страстно хотелось убить этого буйного парня. Теперь дело было сделано. В ее сознании изготовитель шорных изделий стал символом всех мужчин и женщин в мире, которые тайно восстали против поглощения века машинами и продуктами машин. Он выступал как фигура протеста против того, кем стал ее отец и кем, по ее мнению, стал ее муж. Она хотела убить Джима Гибсона, и это было сделано. В детстве она часто ходила в магазин Уэйнсворта со своим отцом или каким-нибудь фермером и теперь отчетливо помнила тишину и покой этого места. При мысли о том же месте, которое теперь стало местом отчаянного убийства, ее тело задрожало так, что она вцепилась в руки Хью, пытаясь удержаться на ногах.
   Эд Холл взял на руки бессмысленную фигуру старика на дороге и наполовину швырнул ее на заднее сиденье машины. Для Клары это было так, как будто его грубые, непонимающие руки были на ее собственном теле. Машина быстро двинулась по дороге, и Эд еще раз рассказал историю ночных событий. "Говорю вам, мистер Хантер в очень плохом состоянии, он может умереть", - сказал он. Клара повернулась, чтобы посмотреть на мужа, и подумала, что произошедшее его совершенно не затронуло. Его лицо было спокойным, как лицо ее отца. Голос директора фабрики продолжал объяснять свою роль в приключениях вечера. Не обращая внимания на бледного рабочего, потерявшегося в тени в углу заднего сиденья, он говорил так, как будто в одиночку предпринял и осуществил поимку убийцы. Как он позже объяснил жене, Эд чувствовал, что поступил глупо, не придя один. "Я знал, что смогу с ним справиться", - объяснил он. "Я не боялся, но я понял, что он сумасшедший. Это заставило меня почувствовать себя неуверенно. Когда они собирались толпой, чтобы выйти на охоту, я говорю себе: пойду один. Я говорю себе: готов поспорить, что он отправился в тот лес на ферме Ригли, куда он и его жена ходили по воскресеньям. Я начал, а потом увидел другого мужчину, стоящего на углу, и заставил его пойти со мной. Он не хотел приходить, и мне хотелось бы пойти одному. Я мог бы с ним справиться, и вся слава досталась бы мне".
   В машине Эд рассказал историю ночи на улицах Бидвелла. Кто-то видел, как Стива Хантера застрелили на улице, и заявил, что это сделал изготовитель шлейки, а затем сбежал. Толпа пришла в магазин шорной продукции и нашла тело Джима Гибсона. На полу цеха лежали разрезанные на кусочки заводские сбруи. "Он, должно быть, пробыл там час или два на работе, остался там с человеком, которого убил. Это самая безумная вещь, которую когда-либо делал человек".
   Мастер шлейки, лежавший на полу машины, куда его бросил Эд, пошевелился и сел. Клара повернулась, чтобы посмотреть на него, и вздрогнула. Рубаха его была разорвана так, что в неясном свете были ясно видны тонкая старая шея и плечи, а лицо было залито засохшей и теперь черной от пыли кровью. Эд Холл продолжил рассказ о своем триумфе. "Я нашел его там, где сказал себе, что найду. Да, сэр, я нашел его там, где сказал себе, что найду.
   Машина подъехала к первому из домов города, длинным рядам дешевых каркасных домов, стоящих на месте, где когда-то был огород Эзры Френча, где Хью ползал по земле в лунном свете, решая стоявшие перед ним механические проблемы. в здании своей заводостроительной машины. Внезапно обезумевший и испуганный мужчина присел на пол машины, приподнялся на руках и рванулся вперед, пытаясь перепрыгнуть через борт. Эд Холл схватил его за руку и дернул назад. Он отдернул руку, чтобы нанести еще один удар, но голос Клары, холодный и полный страсти, остановил его. "Если ты тронешь его, я убью тебя", - сказала она. "Что бы он ни делал, не смей ударить его снова".
   Том медленно вел машину по улицам Бидвелла к дверям полицейского участка. Весть о возвращении убийцы забежала вперед, и собралась толпа. Хотя было уже два часа ночи, в магазинах и салонах еще горел свет, и на каждом углу стояли толпы. С помощью полицейского Эд Холл, осторожно устремив один глаз на переднее сиденье, где сидела Клара, начал уводить Джо Уэйнсворта. "Давай, мы не причиним тебе вреда", - сказал он успокаивающе и вытащил своего человека из машины, когда тот вырвался. Вернувшись на заднее сиденье, сумасшедший повернулся и посмотрел на толпу. С его губ сорвался рыдание. Мгновение он стоял, дрожа от испуга, а затем, обернувшись, впервые увидел Хью, человека, по следам которого он когда-то прокрался в темноте в Тернерс-Пайке, человека, который изобрел машину, с помощью которой доходы жизнь была сметена. "Это был не я. Ты сделал это. Ты убил Джима Гибсона, - закричал он и, прыгнув вперед, впился пальцами и зубами в шею Хью.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА XXIII
  
   О НЭ ДЕНЬ В В октябре, через четыре года после своей первой поездки на автомобиле с Кларой и Томом, Хью отправился в командировку в город Питтсбург. Он покинул Бидвелл утром и прибыл в стальной город в полдень. В три часа его дела были закончены, и он был готов вернуться.
   Хотя он еще не осознавал этого, карьера Хью как успешного изобретателя подверглась серьезному испытанию. Умение ехать прямо к точке и полностью погрузиться в происходящее перед ним было утеряно. Он поехал в Питтсбург, чтобы заняться отливкой новых деталей для машины для погрузки сена, но то, что он делал в Питтсбурге, не имело никакого значения для людей, которые будут производить и продавать этот достойный и экономичный инструмент. Хотя он и не подозревал об этом, молодой человек из Кливленда, нанятый Томом и Стивом, уже сделал то, к чему Хью без особого энтузиазма стремился. Машина была закончена и готова к продаже в октябре три года назад, и после неоднократных испытаний юрист подал официальную заявку на патент. Затем выяснилось, что житель Айовы уже подал заявку и получил патент на аналогичное устройство.
   Когда Том пришел в магазин и рассказал ему, что произошло, Хью был готов отказаться от всего этого дела, но Том не думал об этом. "Дьявол!" он сказал. "Вы думаете, мы собираемся тратить впустую все эти деньги и труд?"
   Чертежи машины человека из Айовы были получены, и Том поручил Хью выполнить то, что он называл "обойти" патенты другого человека. "Сделайте все, что в ваших силах, и мы продолжим", - сказал он. "Понимаете, у нас есть деньги, а это означает власть. Внесите все возможные изменения, а затем мы продолжим реализацию наших производственных планов. Мы проведем этого парня через суд. Мы будем драться с ним до тех пор, пока ему не надоест сражаться, а потом выкупим его по дешевке. Я разыскал этого парня, у него нет денег, и к тому же он пьяница. Вы идете вперед. Мы исправим этого парня.
   Хью отважно пытался идти по дороге, указанной ему тестем, и отказался от других планов по восстановлению машины, которую он считал завершенной и вышедшей из строя. Он делал новые детали, менял другие детали, изучал чертежи машины человека из Айовы, делал все, что мог, для выполнения своей задачи.
   Ничего не произошло. На его пути стояла сознательная решимость не посягать на работу жителя Айовы.
   Потом что-то произошло. Вечером, сидя один в своей мастерской после долгого изучения чертежей чужой машины, он откладывал их в сторону и сидел, глядя в темноту за кругом света, отбрасываемого его лампой. Он забыл о машине и подумал о неизвестном изобретателе, человеке, находящемся далеко за лесами, озерами и реками, который месяцами работал над той же проблемой, которая занимала его мысли. Том сказал, что у этого человека нет денег и он пьяница. Его можно было победить, купив дешево. Он сам работал над орудием поражения этого человека.
   Хью вышел из лавки и пошел прогуляться, а проблема, связанная с приданием новой формы железным и стальным частям сенозагрузочного аппарата, снова осталась нерешенной. Мужчина из Айовы стал для Хью отчетливой, почти понятной личностью. Том сказал, что выпил, напился. Его собственный отец был пьяницей. Однажды человек, тот самый человек, который был орудием его собственного приезда в Бидвелл, принял как должное, что он пьяница. Он задавался вопросом, не сделал ли его таковым какой-то поворот жизни.
   Думая о мужчине из Айовы, Хью начал думать о других мужчинах. Он думал об отце и о себе. Когда он стремился вырваться из грязи, мух, нищеты, рыбного запаха, призрачных мечтаний своей жизни у реки, отец часто пытался вернуть его в эту жизнь. В воображении он видел перед собой развратного человека, который его вырастил. Летними днями в речном городке, когда Генри Шепарда не было дома, его отец иногда приходил на станцию, где он работал. Он начал зарабатывать немного денег, и его отец хотел, чтобы они покупали выпивку. Почему?
   В сознании Хью возникла проблема, проблема, которую нельзя было решить с помощью дерева и стали. Он шел и думал об этом, когда ему следовало делать новые детали для сенозагрузочного аппарата. Он мало жил жизнью воображения, боялся жить этой жизнью, его предупреждали и снова предостерегали от такой жизни. Призрачная фигура неизвестного изобретателя из штата Айова, который был ему братом, работал над теми же проблемами и пришел к тем же выводам, ускользнул, а за ним последовала почти столь же призрачная фигура его отца. Хью попытался подумать о себе и своей жизни.
   Какое-то время это казалось простым и легким выходом из новой и сложной задачи, которую он поставил перед своим умом. Его собственная жизнь была вопросом истории. Он знал о себе. Пройдя далеко за город, он повернулся и пошел обратно к своему магазину. Его путь пролегал через новый город, выросший с тех пор, как он приехал в Бидвелл. Тернерс-Пайк, бывшая проселочной дорогой, по которой летними вечерами влюбленные прогуливались до станции Уилинг, а Пиклвилл теперь превратился в улицу. Вся эта часть нового города была отдана под дома рабочих, кое-где были построены магазины. Дом вдовы Маккой исчез, а на его месте оказался склад, черный и тихий под ночным небом. Как мрачна улица поздней ночью! Сборщики ягод, которые когда-то вечером шли по дороге, теперь исчезли навсегда. Подобно сыновьям Эзры Френча, они, возможно, стали рабочими на фабрике. Когда-то вдоль дороги росли яблони и вишни. Они роняли свои цветы на головы бродячих влюбленных. Они также исчезли. Однажды Хью прокрался по дороге вслед за Эдом Холлом, который шел, обнимая девушку за талию. Он слышал, как Эд жаловался на свою судьбу и взывал о новых временах. Именно Эд Холл ввел сдельную систему оплаты труда на фабриках Бидвелла и спровоцировал забастовку, в ходе которой были убиты три человека и посеялись недовольства среди сотен молчаливых рабочих. Эту забастовку выиграли Том и Стив, и с тех пор они одержали победу в более крупной и серьезной забастовке. Эд Холл теперь возглавлял новый завод, строящийся вдоль путей Уилинг. Он толстел и процветал.
   Когда Хью пришел в свою мастерскую, он зажег лампу и снова достал рисунки, которые пришел из дома изучать. Они незаметно лежали на столе. Он посмотрел на свои часы. Было два часа. "Клара, возможно, проснулась. Мне пора домой, - смутно подумал он. Теперь у него была собственная машина, и она стояла на дороге перед магазином. Войдя в машину, он поехал в темноту через мост, выехал из Тернерс-Пайка и пошел по улице, вдоль которой располагались фабрики и железнодорожные разъезды. Некоторые заводы работали и горели огнями. Сквозь освещенные окна он мог видеть людей, стоящих вдоль скамеек и склонившихся над огромными железными машинами. В тот вечер он пришел из дома, чтобы изучить работу неизвестного человека из далекого штата Айова, чтобы попытаться обойти этого человека. Потом он пошел гулять и думать о себе и своей жизни. "Вечер прошел зря. Я ничего не сделал", - мрачно подумал он, пока его машина поднималась по длинной улице, застроенной домами более богатых горожан, и свернула на короткий участок Медина-роуд, все еще оставшийся между городом и фермерским домом Баттерворта.
  
  
  
   В тот день, когда он отправился в Питтсбург, Хью добрался до станции, где ему предстояло сесть на поезд домой, в три, а поезд отправился только в четыре. Он вошел в большую приемную и сел на скамейку в углу. Через некоторое время он встал и, подойдя к ларьку, купил газету, но не стал ее читать. Она лежала нераспечатанной на скамейке рядом с ним. Станция была заполнена мужчинами, женщинами и детьми, которые беспокойно перемещались. Пришел поезд, и толпа людей уехала, унесенная в отдаленные уголки страны, а на станцию с соседней улицы пришли новые люди. Он посмотрел на тех, кто выходил в депо. "Может быть, кто-то из них собирается в тот город в Айове, где живет этот парень", - подумал он. Странно, как мысли о неизвестном человеке из Айовы цеплялись за него.
   Однажды тем же летом, всего несколькими месяцами ранее, Хью отправился в город Сандаски, штат Огайо, с той же миссией, которая привела его в Питтсбург. Сколько деталей для сенопогрузочной машины было отлито и потом выброшено! Работу они сделали, но он каждый раз решал, что посягнул на чужую машину. Когда это произошло, он не посоветовался с Томом. Что-то внутри него предостерегало его от этого. Он уничтожил деталь. "Это было не то, чего я хотел", - сказал он Тому, который разочаровался в зяте, но не выразил открыто своего недовольства. "Ну, ну, он потерял бодрость духа, женитьба лишила его жизни. Нам придется привлечь к работе кого-нибудь еще, - сказал он Стиву, который полностью оправился от раны, полученной от рук Джо Уэйнсворта.
   В тот день, когда он отправился в Сандаски, Хью пришлось несколько часов ждать поезда, идущего домой, и он отправился прогуляться по берегу залива. Его внимание привлекли несколько ярких камней, он подобрал несколько из них и положил в карманы. На вокзале в Питтсбурге он вынул их и подержал в руке. В окно проник свет, длинный, косой свет, игравший на камнях. Его блуждающий, беспокойный ум был пойман и удержан. Он перекатывал камни взад и вперед. Цвета смешались, а затем снова разделились. Когда он поднял глаза, женщина и ребенок на ближайшей скамейке, также привлеченные ярким кусочком цвета, который он держал в руке, словно пламя, пристально смотрели на него.
   Он растерялся и вышел из вокзала на улицу. "Какой же я стал глупый, играя цветными камнями, как ребенок", - думал он, но в то же время осторожно складывал камни в карманы.
   С той ночи, когда на него напали в моторе, Хью ощущал некую необъяснимую внутреннюю борьбу, как это продолжалось в тот день на вокзале в Питтсбурге и в ту ночь в магазине, когда он нашел сам не может сосредоточить свое внимание на отпечатках машины жителя Айовы. Бессознательно и совершенно без намерения он вышел на новый уровень мысли и действия. Он был бессознательным работником, деятелем, а теперь становился кем-то другим. Время сравнительно простой борьбы с определенными вещами, с железом и сталью, прошло. Он боролся за то, чтобы принять себя, понять себя, связать себя с окружающей его жизнью. Бедный белый, сын побежденного мечтателя у реки, который опережал своих товарищей по пути механического развития, все еще опережал своих собратьев из растущих городов Огайо. Борьба, которую он вел, была борьбой, которую придется вести всем и каждому его собратьям другого поколения.
   Хью сел в поезд, направлявшийся домой, в четыре часа и вошел в дымящийся вагон. Несколько искаженный и извращенный фрагмент мысли, весь день крутившийся в его голове, остался с ним. "Какая разница, если новые детали, которые я заказал для машины, придется выбросить?" он думал. "Если я никогда не закончу машину, ничего страшного. Тот, который сделал человек из Айовы, работает.
   Долгое время он боролся с этой мыслью. У Тома, Стива и всех людей Бидвелла, с которыми он был связан, была философия, в которую эта мысль не вписывалась. "Когда возьмешь руку свою на плуг, не оборачивайся назад", - говорили они. Их язык был полон подобных высказываний. Попытаться что-то сделать и потерпеть неудачу было величайшим преступлением, грехом против Святого Духа. В отношении Хью к завершению работ, которые помогут Тому и его деловым партнерам "обойти" патент человека из Айовы, был бессознательный вызов всей цивилизации.
   Поезд из Питтсбурга проследовал через север Огайо до развязки, где Хью должен был сесть на другой поезд до Бидвелла. По пути лежали крупные процветающие города Янгстаун, Акрон, Кантон, Массильон - все промышленные города. В коптильне сидел Хью и снова играл цветными камнями, которые держал в руке. В камнях его разум нашел облегчение. Свет постоянно играл вокруг них, а их цвет менялся и менялся. На камни можно было смотреть и отдыхать от мыслей. Подняв глаза, он выглянул в окно машины. Поезд проезжал через Янгстаун. Его глаза скользили по грязным улицам с рабочими домами, тесно сгруппировавшимися вокруг огромных мельниц. Тот же свет, который играл над камнями в его руке, начал играть и в его сознании, и на мгновение он стал не изобретателем, а поэтом. Революция внутри действительно началась. В нем написалась новая декларация независимости. "Боги разбросали города, как камни, по равнине, но камни не имеют цвета. Они не горят и не меняются на свету", - подумал он.
   Двое мужчин, сидевших на сиденьях в поезде, идущем на запад, начали разговаривать, и Хью слушал. У одного из них сын учился в колледже. "Я хочу, чтобы он стал инженером-механиком", - сказал он. - Если он этого не сделает, я помогу ему заняться бизнесом. Это век механики и век бизнеса. Я хочу, чтобы он добился успеха. Я хочу, чтобы он соответствовал духу времени".
   Поезд Хью должен был прибыть в Бидвелл в десять, но прибыл только в половине одиннадцатого. Он пошел от станции через город к ферме Баттерворта.
   В конце первого года брака у Клары родилась дочь, и незадолго до его поездки в Питтсбург она сообщила ему, что снова беременна. "Может быть, она сидит. Мне пора домой", - подумал он, но, добравшись до моста возле фермерского дома, моста, на котором он стоял рядом с Кларой в тот первый раз, когда они были вместе, он сошел с дороги и присел на упавшее бревно. на краю рощицы.
   "Как тиха и спокойна ночь!" - подумал он и, наклонившись вперед, закрыл руками свое длинное, обеспокоенное лицо. Он задавался вопросом, почему к нему не приходит мир и покой, почему жизнь не оставляет его в покое. "Ведь я прожил простую жизнь и сделал хорошее дело", - думал он. "Некоторые вещи, которые они сказали обо мне, достаточно правдивы. Я изобрел машины, экономящие бесполезный труд, я облегчил труд людей".
   Хью пытался удержать эту мысль, но она не удерживалась у него в голове. Все мысли, которые давали его разуму покой и покой, улетели, как птицы, увиденные вечером на далеком горизонте. Так было с той ночи, когда на него внезапно и неожиданно напал сумасшедший мастер шлейки в моторе. До этого его разум часто был неспокойным, но он знал, чего хочет. Он хотел мужчин и женщин и тесного общения с мужчинами и женщинами. Часто его проблема была еще проще. Ему нужна была женщина, которая любила бы его и лежала бы рядом с ним по ночам. Он хотел уважения своих товарищей в городе, куда он приехал, чтобы прожить свою жизнь. Он хотел добиться успеха в конкретной задаче, которую взял на себя.
   Нападение на него безумного изготовителя шлейки поначалу казалось решило все его проблемы. В тот момент, когда испуганный и отчаявшийся человек впился зубами и пальцами в шею Хью, что-то случилось с Кларой. Именно Клара с поразительной силой и быстротой оторвала сумасшедшего. Весь тот вечер она ненавидела своего мужа и отца, а потом вдруг полюбила Хью. В ней уже были живы семена ребенка, и когда тело ее мужчины подверглось яростному нападению, он тоже стал ее ребенком. Быстро, как тень по поверхности реки в ветреный день, произошла перемена в ее отношении к мужу. Весь этот вечер она ненавидела новый век, который, как ей казалось, так идеально олицетворялся в двух мужчинах, которые говорили о создании машин, в то время как красота ночи уносилась во тьму вместе с облаком пыли, поднятым в воздух. летающий мотор. Она ненавидела Хью и сочувствовала мертвому прошлому, которое он и другие подобные ему люди разрушали, прошлому, которое было представлено фигурой старого изготовителя шорных изделий, который хотел делать свою работу вручную по-старому, человека, который вызвала презрение и насмешки ее отца.
   И тогда прошлое поднялось, чтобы нанести удар. Он ударил когтями и зубами, и когти и зубы вонзились в плоть Хью, в плоть человека, чье семя уже было живо внутри нее.
   В этот момент женщина, которая была мыслителем, перестала думать. Внутри нее возникла мать, свирепая, неукротимая, сильная, как корни дерева. Для нее тогда и навсегда после этого Хью был не героем, переделывающим мир, а растерянным мальчиком, обиженным жизнью. Он больше никогда не выходил из детства в ее сознании о нем. С силой тигрицы она оторвала сумасшедшего мастера от Хью и с некоторой поверхностной жестокостью другого Эда Холла швырнула его на пол машины. Когда Эд и полицейский, которым помогали несколько прохожих, подбежали вперед, она почти равнодушно ждала, пока они проталкивали кричащего и пинающего мужчину сквозь толпу к двери полицейского участка.
   Для Клары, думала она, произошло то, чего она так жаждала. Быстрыми и резкими голосами она приказала отцу отвезти машину к дому врача, а затем стояла рядом, пока перевязывали разорванную и израненную плоть на щеке и шее Хью. То, за что стоял Джо Уэйнсворт и что, по ее мнению, было так дорого для нее, больше не существовало в ее сознании, и если позже в течение нескольких недель она нервничала и была наполовину больна, то не из-за каких-либо мыслей о судьбе старый производитель шлейки.
   Внезапное нападение из прошлого города привело Хью к Кларе, сделало его заработком, хотя и не совсем удовлетворительным для нее компаньоном, но для Хью оно принесло нечто совершенно иное. Прикус зубов мужчины и порванные места на щеках, оставленные напряженными пальцами, зажили, оставив лишь небольшой шрам; но вирус проник в его вены. Болезнь мышления расстроила разум изготовителя сбруи, и зародыш этой болезни проник в кровь Хью. Это дошло до его глаз и ушей. Слова, которые люди роняли бездумно, и которые в прошлом пролетали мимо его ушей, как плева сдувается с пшеницы во время жатвы, теперь оставались, эхом и эхом отдаваясь в его сознании. В прошлом он видел, как растут города и фабрики, и безоговорочно принимал слова людей о том, что рост всегда идет на пользу. Теперь его глаза смотрели на города: Бидвелл, Акрон, Янгстаун и все большие новые города, разбросанные по всему Среднему Западу Америки, так же, как в поезде и на вокзале в Питтсбурге он смотрел на цветные камешки, хранившиеся в его рука. Он смотрел на города и хотел, чтобы свет и цвет играли над ними, как они играли над камнями, а когда этого не происходило, его разум, наполненный странными новыми желаниями, порожденными болезнью мышления, составлял слова, над которыми играли огни. . "Боги разбросали города по равнинам", - сказал его разум, когда он сидел в дымящемся вагоне поезда, и эта фраза вернулась к нему позже, когда он сидел в темноте на бревне, подняв голову. в его руках. Это была хорошая фраза, и огни могли играть на ней, как на цветных камнях, но она никоим образом не решала проблему, как "обойти" патент человека из Айовы на устройство для загрузки сена.
   Хью добрался до фермы Баттервортов только в два часа ночи, но когда он добрался туда, его жена уже не спала и ждала его. Она услышала его тяжелые, волочащие шаги по дороге, когда он свернул к воротам фермы, быстро встал с постели, накинул плащ на плечи и вышел на крыльцо, обращенное к сараям. Взошла поздняя луна, и скотный двор залил лунный свет. Из сараев доносился тихий, сладкий звук довольных животных, щипавших сено в яслях перед ними, из ряда сараев позади одного из сараев доносилось тихое блеяние овец, а в далеком поле громко мычал теленок и ответила его мать.
   Когда Хью вышел в лунный свет из-за угла дома, Клара побежала вниз по ступенькам ему навстречу и, взяв его за руку, повела его мимо сараев и через мост, где в детстве она видела фигуры своего воображения, приближающиеся к нему. ее. Почувствовав его обеспокоенное состояние, ее материнский дух пробудился. Его не удовлетворяла та жизнь, которую он вел. Она это понимала. Так было и с ней. По переулку они подошли к забору, где между фермой и городом далеко внизу лежали только открытые поля. Чувствуя его тревожное состояние, Клара не думала ни о поездке Хью в Питтсбург, ни о проблемах, связанных с завершением строительства машины для погрузки сена. Возможно, что, как и ее отец, она выбросила из головы все мысли о нем как о человеке, который и дальше будет помогать решать механические проблемы его возраста. Мысли о его дальнейших успехах никогда не значили для нее многого, но в тот вечер что-то случилось с Кларой, и ей хотелось рассказать ему об этом, доставить ему радость. Их первым ребенком была девочка, и она была уверена, что следующим будет мальчик. "Я почувствовала его сегодня вечером", - сказала она, когда они добрались до места у забора и увидели внизу огни города. "Я почувствовала его сегодня вечером, - повторила она, - и о, он был сильным! Он лягнул как угодно. Я уверен, что на этот раз это мальчик".
   Минут десять Клара и Хью стояли у забора. Болезнь мышления, которая делала Хью бесполезным для работы своего возраста, смыла в нем многое старое, и он не стеснялся присутствия своей женщины. Когда она рассказала ему о борьбе человека другого поколения, стремящегося родиться, он обнял ее и прижал к своему длинному телу. Некоторое время они стояли молча, а затем начали возвращаться в дом и спать. Проходя мимо сараев и ночлежки, где теперь спали несколько человек, они услышали, словно пришедший из прошлого, громкий храп быстро стареющего фермера Джима Приста, а затем поверх этого звука и шума животных в сараях послышался еще один звук, пронзительный и интенсивный, возможно, привет нерожденному Хью Маквею. По какой-то причине, возможно, чтобы объявить о смене бригад, фабрики Бидвелла, занятые ночной работой, подняли сильный свист и крики. Звук донесся до холма и звенел в ушах Хью, когда он, обняв Клару за плечи, поднялся по ступенькам и вошел в дверь фермерского дома.
   OceanofPDF.com
   Много браков
  
   Впервые появившись в 1923 году и получив в целом положительные отзывы (Ф. Скотт Фицджеральд впоследствии назвал его лучшим романом Андерсона), " Множество браков" также привлекло нежелательное внимание как похотливый образец безнравственности из-за обращения с новой сексуальной свободой - атака, которая привела к к низким продажам и повлияло на репутацию Андерсона.
   Несмотря на название, роман на самом деле фокусируется на одном браке, который, как подразумевается, разделяет многие проблемы и дилеммы, с которыми сталкиваются "множество браков". Повествование разворачивается в течение одной ночи, раскрывая психологическое воздействие решения одного человека сбежать из замкнутой жизни маленького городка и связанных с этим столь же ограниченных социальных и сексуальных нравов.
   OceanofPDF.com
  
   Обложка первого издания
   OceanofPDF.com
   СОДЕРЖАНИЕ
   ОБЪЯСНЕНИЕ
   ПРЕДИСЛОВИЕ
   ЗАБРОНИРОВАТЬ ОДИН
   я
   II
   III
   IV
   В
   КНИГА ВТОРАЯ
   я
   II
   III
   IV
   КНИГА ТРЕТЬЯ
   я
   II
   III
   IV
   В
   VI
   VII
   VIII
   IX
   КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
   я
   II
   III
   IV
   В
  
   OceanofPDF.com
  
   Теннесси Клафлин Митчелл, вторая из четырех жен Андерсона, с которой он развелся в 1924 году.
   OceanofPDF.com
   К
   ПОЛ РОЗЕНФЕЛЬД
   OceanofPDF.com
   ОБЪЯСНЕНИЕ
  
   я ЖЕЛАНИЕ К дайте объяснение - возможно, это также должно быть извинением - перед читателями Dial .
   Журналу выражаю признательность за разрешение напечатать эту книгу.
   Читателю журнала Dial я должен объяснить, что эта история значительно расширилась с тех пор, как она появилась в журнале серийно. Соблазн расширить свою трактовку темы был непреодолим. Если мне удалось побаловать себя таким образом без ущерба для моего рассказа, я буду только рад.
   ШЕРВУД АНДЕРСОН.
   OceanofPDF.com
   ПРЕДИСЛОВИЕ
  
   я ж ОДИН ИСКАТЬ любить и идти к ней прямо или так прямо, как только можно, среди затруднений современной жизни человек, возможно, безумен.
   Разве вы не знали момента, когда сделать то, что казалось бы в другое время и при несколько иных обстоятельствах, самый тривиальный поступок вдруг становится гигантским предприятием.
   Вы находитесь в коридоре дома. Перед вами закрытая дверь, а за дверью в кресле у окна сидит мужчина или женщина.
   Сейчас поздний вечер летнего дня, и ваша цель - подойти к двери, открыть ее и сказать: "Я не собираюсь продолжать жить в этом доме. Мой чемодан упакован, и через час за ним придет человек, с которым я уже говорил. Я пришел только для того, чтобы сказать, что больше не смогу жить рядом с тобой".
   Вот вы, видите ли, стоите в прихожей, и вам предстоит войти в комнату и сказать эти несколько слов. В доме тишина и ты долго стоишь в прихожей, испуганная, нерешительная, молчаливая. Смутно понимаешь, что, спустившись в коридор этажом выше, ты шел на цыпочках.
   Для вас и для того, кто за дверью, возможно, лучше не продолжать жить в доме. Вы бы с этим согласились, если бы могли здраво рассуждать на эту тему. Почему ты не можешь нормально говорить?
   Почему тебе стало так трудно сделать три шага к двери? У вас нет заболеваний ног. Почему твои ноги такие тяжелые?
   Вы молодой человек. Почему твои руки дрожат, как руки старика?
   Вы всегда считали себя смелым человеком. Почему тебе вдруг так не хватает смелости?
   Забавно или трагично то, что вы знаете, что не сможете подойти к двери, открыть ее и, войдя внутрь, произнести несколько слов без дрожи в голосе?
   Ты в своем уме или ты сумасшедший? Откуда этот водоворот мыслей в вашем мозгу, водоворот мыслей, который, пока вы сейчас стоите в нерешительности, кажется, засасывает вас все ниже и ниже в бездонную яму?
   OceanofPDF.com
   ЗАБРОНИРОВАТЬ ОДИН
   OceanofPDF.com
   я
  
   ЗДЕСЬ БЫЛО _ А человек по имени Вебстер жил в городе с населением двадцать пять тысяч человек в штате Висконсин. У него была жена по имени Мэри и дочь по имени Джейн, и сам он был довольно преуспевающим производителем стиральных машин. Когда произошло то, о чем я собираюсь написать, ему было тридцать семь или восемь лет, а его единственному ребенку, дочери, было семнадцать. О подробностях его жизни до того момента, как в нем произошел некоторый переворот, говорить излишне. Однако он был довольно тихим человеком, склонным мечтать, которые он пытался вытеснить из себя, чтобы работать производителем стиральных машин; и, несомненно, в странные моменты, когда он ехал куда-то в поезде, или, возможно, в воскресные дни летом, когда он шел один в пустынный офис фабрики и сидел несколько часов, глядя в окно и вдоль железной дороги. трек, он отдался мечтам.
   Однако на протяжении многих лет он спокойно шел своим путем, выполняя свою работу, как любой другой мелкий производитель. Время от времени у него были процветающие годы, когда денег казалось много, а потом были плохие годы, когда местные банки угрожали его закрыть, но как промышленник ему удавалось выжить.
   И вот был этот Вебстер, которому скоро исполнилось сорок, а его дочь только что окончила городскую среднюю школу. Была ранняя осень, и он, казалось, вел свою обычную жизнь, а потом с ним случилось вот что.
   Внутри его тела что-то начало поражать его, словно болезнь. Немного сложно описать то чувство, которое он испытал. Как будто что-то родилось. Если бы он был женщиной, он мог бы заподозрить, что внезапно забеременел. Там он сидел в своем кабинете на работе или гулял по улицам своего города и у него возникало самое удивительное ощущение, что ты не он сам, а что-то новое и совершенно странное. Иногда чувство несобственности становилось в нем настолько сильным, что он вдруг останавливался на улице и стоял, глядя и прислушиваясь. Скажем, он стоял перед небольшим магазином в переулке. Дальше был пустырь, на котором росло дерево, а под деревом стояла старая рабочая лошадь.
   Если бы лошадь подошла к забору и заговорила с ним, если бы дерево подняло одну из своих тяжелых нижних ветвей и поцеловало его, или если бы вывеска, висевшая над магазином, внезапно закричала: "Джон Вебстер, иди, приготовься к день пришествия Божия" - его жизнь в то время не показалась бы более странной, чем она представляла. Ничего, что могло бы произойти во внешнем мире, в мире таких суровых фактов, как тротуары под его ногами, одежда на его теле, паровозы, тянущие поезда по железнодорожным путям рядом с его фабрикой, и трамваи, грохотающие по улицам, где он стоял. ничто из этого не могло бы сделать ничего более удивительного, чем то, что происходило в эту минуту внутри него.
   Вот это был, видите ли, человек среднего роста, с чуть седеющими черными волосами, широкими плечами, большими руками и полным, несколько грустным и, может быть, чувственным лицом, и очень любил курить сигареты. В то время, о котором я говорю, ему было очень трудно сидеть на одном месте и делать свою работу, и поэтому он постоянно перемещался. Быстро встав со стула в заводской конторе, он пошел в цеха. Для этого ему пришлось пройти через большой вестибюль, где была бухгалтерия, стол для его начальника завода и другие столы для трех девушек, которые тоже выполняли какую-то конторскую работу, рассылали проспекты о стиральной машине возможным покупателям, и уделил внимание другим деталям.
   В его кабинете сидела широколицая женщина лет двадцати четырех, секретарша. У нее было сильное, хорошо сложенное тело, но она была не очень красива. Природа наделила ее широким плоским лицом и толстыми губами, но кожа у нее была очень чистая, а глаза очень ясные и красивые.
   Тысячу раз с тех пор, как Джон Уэбстер стал фабрикантом, он выходил из своего кабинета в главный офис фабрики, через дверь и по дощатой дорожке к самой фабрике, но не так, как он шел сейчас.
   Что ж, он внезапно начал ходить в новый мир, это был факт, который нельзя было отрицать. Ему пришла в голову идея. "Может быть, я становлюсь по какой-то причине немного сумасшедшим", - подумал он. Эта мысль не встревожила его. Это было почти приятно. "Я себе больше нравлюсь, какой я есть сейчас", - заключил он.
   Он собирался выйти из своего маленького внутреннего кабинета в большой кабинет, а затем на фабрику, но остановился у двери. Женщину, которая работала с ним в комнате, звали Натали Шварц. Она была дочерью немецкого владельца салона, который женился на ирландке, а затем умер, не оставив денег. Он вспомнил, что слышал о ней и ее жизни. Было две дочери, а мать имела уродливый характер и ее напоили. Старшая дочь стала учительницей в городской школе, а Натали выучила стенографию и пришла работать в контору фабрики. Они жили в небольшом каркасном доме на окраине города, и иногда старушка-мать напивалась и издевалась над двумя девочками. Они были хорошими девочками и много работали, но старушка-мать в своих чашках обвиняла их во всякого рода безнравственности. Все соседи их жалели.
   Джон Вебстер стоял у двери с дверной ручкой в руке. Он пристально смотрел на Натали, но не чувствовал ни малейшего смущения, как и она, как ни странно. Она приводила в порядок какие-то бумаги, но перестала работать и посмотрела прямо на него. Это было странное ощущение - иметь возможность смотреть прямо в глаза другому человеку. Как будто Натали была домом, а он смотрел в окно. Сама Натали жила в доме, который был ее телом. Каким тихим и сильным милым человеком она была и как странно было, что он мог сидеть рядом с ней каждый день в течение двух или трех лет, ни разу не подумав заглянуть в ее дом. "Сколько есть домов, в которые я не заглядывал", - подумал он.
   Странный быстрый круг мыслей кружился в нем, пока он стоял так, без смущения, глядя в глаза Натали. Как чисто она содержала свой дом. Старая мать-ирландка в своих чашках могла кричать и неистовствовать, называя дочь шлюхой, как она иногда делала, но ее слова не проникали в дом Натали. Маленькие мысли Джона Вебстера превратились в слова, не выраженные вслух, а слова, которые звучали, как голоса, тихо кричащие внутри него самого. "Она моя возлюбленная", - сказал один из голосов. "Ты пойдешь в дом Натали", - сказал другой. Румянец медленно распространился по лицу Натали, и она улыбнулась. "В последнее время ты не очень хорошо себя чувствуешь. Ты о чем-то беспокоишься?" она сказала. Она никогда раньше не разговаривала с ним в такой манере. В этом был намек на близость. На самом деле бизнес по производству стиральных машин в то время процветал. Заказы поступали быстро, и на заводе кипела жизнь. В банке не было векселей для оплаты. "Да ведь я очень здоров, - сказал он, - очень счастлив и очень здоров именно в этот момент".
   Он прошел в приемную, и три работавшие там женщины, а также бухгалтер прекратили работу, чтобы посмотреть на него. Их взгляд из-за парт был всего лишь своего рода жестом. Они ничего под этим не имели в виду. Пришел бухгалтер и задал вопрос по какому-то счету. "Да мне бы хотелось, чтобы вы высказали свое собственное мнение по этому поводу", - сказал Джон Вебстер. Он смутно сознавал, что вопрос касался кредита какого-то человека. Какой-то человек из далекого места заказал двадцать четыре стиральные машины. Он продавал их в магазине. Вопрос был в том, заплатит ли он производителю, когда придет время?
   Вся структура бизнеса, то, в чем были так или иначе вовлечены все мужчины и женщины в Америке, как и он сам, была странным делом. На самом деле он особо об этом не думал. Его отец владел этой фабрикой и умер. Он не хотел быть производителем. Кем он хотел быть? У его отца были определенные вещи, называемые патентами. Потом сын, то есть он сам, вырос и стал управлять фабрикой. Он женился, и через некоторое время его мать умерла. Тогда завод принадлежал ему. Он изготовил стиральные машины, предназначенные для удаления грязи с одежды людей, и нанял людей, чтобы сделать их, а также других людей, чтобы они пошли и продали их. Он стоял в приемной и впервые увидел всю жизнь современного человека как странную запутанную вещь.
   "Он требует понимания и большого количества размышлений", - сказал он вслух. Бухгалтер повернулся, чтобы вернуться к своему столу, но остановился и обернулся, думая, что с ним разговаривали. Рядом с местом, где стоял Джон Вебстер, женщина выступала с циркулярами. Она подняла глаза и внезапно улыбнулась, и ему понравилась ее улыбка. "Есть выход - что-то случается - люди вдруг и неожиданно сближаются друг с другом", - подумал он и вышел в дверь и по доске пошел к заводу.
   На фабрике раздавалось какое-то пение и стоял сладкий запах. Повсюду валялись огромные груды обрезанных досок, и поющий звук издавали пилы, разрезавшие доски нужной длины и формы на детали стиральных машин. За воротами фабрики стояли три машины, нагруженные пиломатериалами, и рабочие разгружали доски и везли их по своего рода взлетно-посадочной полосе в здание.
   Джон Вебстер чувствовал себя очень живым. Древесина, несомненно, пришла на его фабрику издалека. Это был странный и интересный факт. Раньше, во времена его отца, в Висконсине было много лесных угодий, но теперь леса были в значительной степени вырублены, и древесину привозили с Юга. Где-то там, откуда пришли доски, которые теперь выгружали у его заводских ворот, были леса и реки, и люди ходили в леса и рубили деревья.
   Уже много лет он не чувствовал себя таким живым, как в тот момент, стоя у дверей фабрики и наблюдая, как рабочие вытаскивают доски из машины по взлетно-посадочной полосе в здание. Какая мирная и тихая сцена! Светило солнце, и доски были ярко-желтого цвета. От них исходил своеобразный аромат. Его собственный разум тоже был удивительной вещью. В данный момент он мог видеть не только машины и разгружающих их людей, но и землю, откуда пришли доски. Далеко на юге было место, где воды невысокой болотистой реки разлились до тех пор, пока река не достигла ширины двух или трех миль. Была весна, случился паводок. Во всяком случае, в воображаемой сцене многие деревья были затоплены, а люди в лодках, чернокожие люди, толкали бревна из затопленного леса в широкий медленный поток. Мужчины были очень сильными людьми и во время работы пели песню об Иоанне, ученике и близком товарище Иисуса. Мужчины были в высоких сапогах, в руках у них были длинные шесты. Те, кто находился в лодках на самой реке, ловили бревна, когда их выталкивали из-за деревьев, и собирали их вместе, образуя большой плот. Двое мужчин выскочили из лодок и побежали по плавающим бревнам, скрепляя их молодыми саженцами. Остальные мужчины, находившиеся где-то в лесу, продолжали петь, и люди на плоту ответили. Песня была о Джоне и о том, как он пошел ловить рыбу в озере. И Христос пришел позвать его и его братьев из лодок, чтобы они прошли по жаркой и пыльной земле Галилеи, "следуя по стопам Господним". Вскоре песня прекратилась, и воцарилась тишина.
   Как сильны и ритмичны тела рабочих! Их тела раскачивались взад и вперед во время работы. В их телах был своеобразный танец.
   Теперь в причудливом мире Джона Вебстера произошли две вещи. Женщина, золотисто-коричневая женщина, спускалась по реке на лодке, и все рабочие перестали работать и стояли, глядя на нее. На голове у нее не было шляпы, и, пока она толкала лодку вперед по медленной воде, ее молодое тело раскачивалось из стороны в сторону, как раскачивались тела рабочих-мужчин, когда они держали бревна. Жаркое солнце светило на тело смуглой девушки, ее шея и плечи были обнажены. Один из мужчин на плоту позвал ее. - Привет, Элизабет, - крикнул он. Она перестала грести лодку и на мгновение позволила ей плыть.
   "Привет тебе, китайский мальчик", - ответила она, смеясь.
   Она снова начала энергично грести. Из-за деревьев на берегу реки, деревьев, погруженных в желтую воду, выскочило бревно, и на нем стоял молодой негр. С шестом в руке он энергично толкнул одно из деревьев, и бревно быстро покатилось к плоту, где стояли и ждали двое других мужчин.
   Солнце светило на шею и плечи смуглой девушки в лодке. Движения ее рук отражались на ее коже танцующими огнями. Кожа была коричневой, золотисто-медно-коричневой. Ее лодка поскользнулась на излучине реки и исчезла. На мгновение воцарилась тишина, а затем из-за деревьев послышался голос, заигравший новую песню, к которой присоединились и остальные чернокожие:
  
   "Сомневаясь в Фоме, сомневаясь в Фоме,
   Сомневаясь в Фоме, больше не сомневайтесь.
   И прежде чем я стану рабом,
   Я был бы похоронен в своей могиле,
   И иди домой к отцу моему и спасись".
  
   Джон Вебстер стоял, моргая глазами, наблюдая, как люди разгружают доски у дверей его фабрики. Тихие голоса внутри него говорили странные радостные вещи. Невозможно быть просто производителем стиральных машин в городе Висконсин. Вопреки самому себе в отдельные моменты человек становился и кем-то другим. Человек становился частью чего-то столь же обширного, как и земля, на которой он жил. Один ходил по маленькому городскому магазину. Магазин находился в темном месте, рядом с железнодорожными путями и у мелкого ручья, но в то же время он был частью чего-то огромного, что никто еще не начал понимать. Сам он был человеком стоящим, одетым в обычную одежду, но внутри его одежды, да и внутри его тела было что-то, ну, может быть, не огромное само по себе, но смутно-беспредельно связанное с какой-то огромной вещью. Странно, что он никогда не думал об этом раньше. Думал ли он об этом? Перед ним стояли люди, разгружающие бревна. Они трогали бревна руками. Между ними и чернокожими мужчинами, которые рубили бревна и сплавляли их по течению на лесопилку в каком-то далеком южном месте, возник своего рода союз. Один ходил целый день и каждый день прикасался к вещам, к которым прикасались другие люди. Было что-то желанное, сознание того, к чему прикоснулись. Сознание значимости вещей и людей.
  
   "И прежде чем я стану рабом,
   Я был бы похоронен в своей могиле,
   И иди домой к отцу моему и спасись".
  
   Он прошел через дверь в свой магазин. Рядом у станка мужчина распиливал доски. Несомненно, детали, выбранные для изготовления его стиральной машины, не всегда были самыми лучшими. Некоторые детали вскоре сломались. Их поместили в ту часть машины, где это не имело большого значения, где их не было видно. Машины пришлось продавать по низкой цене. Ему стало немного стыдно, а затем он рассмеялся. Можно легко заняться мелочами, когда нужно думать о больших, богатых вещах. Один был ребенком, и ему пришлось учиться ходить. Чему нужно было научиться? Ходить, нюхать, пробовать на вкус, возможно, чувствовать. Во-первых, нужно было узнать, кто еще есть в мире, кроме него самого. Пришлось немного осмотреться. Хорошо было думать, что в стиральные машины следует закладывать доски получше, которые купили бедные женщины, но можно легко развратиться, предавшись таким мыслям. Существовала опасность своего рода самодовольного самодовольства, вызванного мыслью о том, чтобы загружать в стиральные машины только хорошие доски. Он знал таких людей и всегда питал к ним какое-то презрение.
   Он прошел через фабрику, мимо рядов мужчин и мальчиков, стоящих у работающих машин, которые собирали различные части стиральных машин, собирали их вместе, красили и упаковывали машины для отправки. Верхняя часть здания была отдана под склад материалов. Он прошел сквозь груды обрезанных досок к окну, выходившему на мелкий и уже полупересохший ручей, на берегу которого стояла фабрика. На фабрике повсюду висели таблички о запрете курения, но он забыл и теперь вынул из кармана сигарету и закурил ее.
   Внутри него царил ритм мысли, который был каким-то образом связан с ритмом тел чернокожих людей, работавших в лесу мира его воображения. Он стоял перед дверью своей фабрики в городе в штате Висконсин, но в то же время он был на юге, где несколько чернокожих работали на реке, и в то же время с несколькими рыбаками на берегу моря. Галилея, когда человек сошел на берег и начал говорить странные слова. "Меня должно быть больше, чем один", - смутно подумал он, и когда его разум сформировал эту мысль, как будто что-то произошло внутри него самого. Несколькими минутами ранее, стоя в офисе в присутствии Натали Шварц, он думал о ее теле как о доме, в котором она жила. Это тоже была поучительная мысль. Почему в таком доме не могло жить более одного человека?
   Если бы такая идея распространилась за границу, многое бы прояснилось. Без сомнения, эта идея пришла в голову многим другим людям, но, возможно, они не выразили ее достаточно просто. Он сам учился в школе в своем городе, а затем поступил в университет в Мэдисоне. За какое-то время он прочитал довольно много книг. Одно время он думал, что ему хотелось бы стать писателем книг.
   И без сомнения, очень многих из авторов книг посещали именно такие мысли, как у него сейчас. На страницах некоторых книг можно было найти своего рода убежище от суеты повседневной жизни. Возможно, когда они писали, эти люди чувствовали, как и он сейчас, воодушевление и энтузиазм.
   Он затянулся сигаретой и посмотрел за реку. Его фабрика находилась на окраине города, а за рекой начинались поля. Все мужчины и женщины, как и он сам, стояли на общей почве. По всей Америке, да и по всему миру, мужчины и женщины поступали вовне так же, как и он. Они ели, спали, работали, занимались любовью.
   Он немного устал от размышлений и потер рукой лоб. Его сигарета догорела, он бросил ее на пол и закурил новую. Мужчины и женщины пытались проникнуть в тела друг друга, временами почти безумно стремясь сделать это. Это называлось занятием любовью. Он задавался вопросом, может ли наступить время, когда мужчины и женщины будут делать это совершенно свободно. Трудно было попытаться разобраться в таком клубке мыслей.
   Было одно несомненно: он никогда раньше не был в таком состоянии. Ну, это было неправдой. Было время однажды. Это было, когда он женился. Тогда он чувствовал то же, что и сейчас, но что-то произошло.
   Он начал думать о Натали Шварц. В ней было что-то ясное и невинное. Возможно, сам того не зная, он влюбился в нее, дочь трактирщика и пьяную старуху-ирландку. Если бы это произошло, это бы многое объяснило.
   Он заметил человека, стоящего рядом с ним, и обернулся. В нескольких футах от меня стоял рабочий в комбинезоне. Он улыбнулся. "Думаю, ты что-то забыл", - сказал он. Джон Вебстер тоже улыбнулся. - Ну да, - сказал он, - очень многое. Мне почти сорок лет, и я, кажется, забыл жить. А вы?"
   Рабочий снова улыбнулся. "Я имею в виду сигареты", - сказал он и указал на горящий и дымящийся конец сигареты, лежавший на полу. Джон Вебстер поставил на нее ногу, а затем, уронив на пол другую сигарету, наступил на нее ногой. Он и рабочий стояли, глядя друг на друга, как совсем недавно он смотрел на Натали Шварц. "Интересно, могу ли я зайти и в его дом", - подумал он. "Ну, я благодарю вас. Я забыл. Мои мысли были далеко, - сказал он вслух. Рабочий кивнул. "Я сам иногда бываю таким", - объяснил он.
   Озадаченный фабрикант спустился из комнаты наверху и пошел по ветке железной дороги, ведущей в магазин, к главным путям, по которым он пошел в сторону более населенной части города. "Наверное, уже почти полдень", - подумал он. Обычно он обедал где-нибудь рядом со своей фабрикой, а его сотрудники приносили обеды в пакетах и жестяных ведрах. Он думал, что теперь пойдет к себе домой. Его не ждали, но он подумал, что ему хотелось бы посмотреть на жену и дочь. Пассажирский поезд мчался по путям, и хотя свисток звучал безумно, он этого не заметил. Затем, когда он уже был почти настигнут его, молодой негр, возможно, бродяга, во всяком случае, чернокожий мужчина в лохмотьях, который тоже шел по путям, подбежал к нему и, схватив его за пальто, резко дернул его в сторону. Поезд промчался мимо, и он стоял, глядя ему вслед. Он и молодой негр тоже посмотрели друг другу в глаза. Он сунул руку в карман, инстинктивно чувствуя, что должен заплатить этому человеку за оказанную ему услугу.
   И тут по его телу пробежала какая-то дрожь. Он очень устал. "Мой разум был далеко", сказал он. "Да, начальник. Я сам иногда такой, - сказал молодой негр, улыбаясь и уходя по рельсам.
   OceanofPDF.com
   II
  
   ДЖОН ВЕБСТЕР РОД к своему дому на трамвае. Когда он прибыл, была половина двенадцатого, и, как он и предполагал, его не ждали. За его домом, довольно обыкновенным на вид каркасным сооружением, располагался садик с двумя яблонями. Он обошел дом и увидел свою дочь Джейн Вебстер, лежащую в гамаке, подвешенном между деревьями. Под одним из деревьев возле гамака стояло старое кресло-качалка, и он пошел и сел в него. Его дочь была удивлена, что он так наткнулся на нее в полдень, когда он появлялся так редко. - Ну, здравствуй, папа, - вяло сказала она, садясь и роняя на траву у его ног книгу, которую читала. "Что-то не так?" она спросила. Он покачал головой.
   Взяв книгу, он начал читать, и ее голова снова упала на подушку в гамаке. Книга представляла собой современный роман того периода. Речь шла о жизни в старом городе Новый Орлеан. Он прочитал несколько страниц. Без сомнения, это было то, что могло вывести человека из себя, увести от серости жизни. В темноте по улице пробирался молодой человек, на плечах которого был накинут плащ. Над головой светила луна. Цветущие магнолии наполняли воздух ароматом. Молодой человек был очень красив. Действие романа происходит во времена, предшествовавшие Гражданской войне, и у него было очень много рабов.
   Джон Вебстер закрыл книгу. Читать не пришлось. Когда он был еще молодым человеком, он сам иногда читал такие книги. Они вывели человека из себя, сделали серость повседневного существования менее ужасной.
   Это была странная мысль: повседневное существование должно быть скучным. Несомненно, последние двадцать лет его жизни были скучными, но в то утро жизнь не была такой. Ему казалось, что такого утра у него еще никогда не было.
   В гамаке лежала еще одна книга, он взял ее и прочитал несколько строк:
  
   - Видите ли, - спокойно сказал Уилберфорс, - я скоро возвращаюсь в Южную Африку. Я даже не планирую связывать свою судьбу с Вирджинией".
   Обидка разразилась протестами, подошел и положил руку Джону на плечо, а затем Мэллой посмотрел на свою дочь. Как он и опасался, ее взгляд был прикован к Чарльзу Уилберфорсу. Когда в тот вечер он привез ее в Ричмонд, он думал, что она выглядит чудесно и весело. Так оно и было, поскольку перед ней стояла перспектива снова увидеть Чарльза через шесть недель. Теперь она была безжизненной и бледной, как свеча, из которой зажгли пламя.
  
   Джон Вебстер взглянул на дочь. Сидя, он мог смотреть прямо ей в лицо.
   "Бледный, как свеча, от которой загорелось пламя, ага. Какой причудливый способ изложения вещей". Что ж, его собственная дочь Джейн не была бледной. Она была крепким молодым человеком. "Свеча, которую никогда не зажигали", - подумал он.
   Это был странный и ужасный факт, но правда в том, что он никогда особо не думал о своей дочери, а здесь она была почти женщиной. Не было сомнений, что у нее уже было тело женщины. В ее теле продолжались функции женственности. Он сидел, глядя прямо на нее. Еще мгновение назад он был очень утомлен, теперь усталость совершенно прошла. "Возможно, у нее уже был ребенок", - подумал он. Ее тело было подготовлено к деторождению, оно доросло и развилось до этого состояния. Какое у нее незрелое лицо. Рот у нее был красивый, но в нем было что-то вроде пустоты. "Ее лицо похоже на чистый лист бумаги, на котором ничего не написано".
   Ее блуждающие глаза встретились с его глазами. Это было странно. Их охватило что-то вроде испуга. Она быстро села. - Что с тобой, папа? - резко спросила она. Он улыбнулся. - Ничего страшного, - сказал он, отводя взгляд. "Я думал, что приду домой на обед. Есть ли в этом что-то неправильное?"
  
   Его жена Мэри Вебстер подошла к задней двери дома и позвала дочь. Когда она увидела мужа, ее брови поползли вверх. "Это неожиданно. Что привело тебя домой в такое время дня?" она спросила.
   Они вошли в дом и прошли по коридору в столовую, но места для него не было. У него было ощущение, что они оба считают, что что-то не так, почти аморально в том, что он находится дома в такое время дня. Это было неожиданно, а неожиданность имеет сомнительный оттенок. Он пришел к выводу, что ему лучше объяснить. "У меня болела голова, и я думал, что приду домой и полежу часок", - сказал он. Он почувствовал, что они вздохнули с облегчением, как будто он снял с их душ груз, и улыбнулся при этой мысли. "Можно мне чашку чая? Будет ли это слишком много хлопот?" он спросил.
   Пока приносили чай, он делал вид, что смотрит в окно, но втайне изучал лицо жены. Она была как ее дочь. На ее лице ничего не было написано. Ее тело становилось тяжелым.
   Когда он женился на ней, она была высокой стройной девушкой с желтыми волосами. Теперь она производила впечатление человека, выросшего бесцельно, "подобно тому, как скот откармливают на убой", - подумал он. Никто не чувствовал кости и мускулов ее тела. Ее желтые волосы, которые, когда она была моложе, странно блестели на солнце, теперь были довольно бесцветными. Оно выглядело мертвым у корней, а на лице были складки совершенно бессмысленной плоти, среди которых бродили ручейки морщин.
   "Ее лицо - пустое существо, не тронутое перстом жизни", - подумал он. "Она - высокая башня без фундамента, которая скоро рухнет". Было что-то очень приятное и в то же время довольно ужасное для него самого в том состоянии, в котором он теперь находился. В вещах, которые он говорил или думал про себя, была какая-то поэтическая сила. В его сознании сформировалась группа слов, и слова имели силу и значение. Он сидел и играл ручкой чашки. Внезапно его охватило огромное желание увидеть собственное тело. Он встал и, извинившись, вышел из комнаты и поднялся по лестнице. Жена позвонила ему: "Мы с Джейн собираемся поехать за город. Могу ли я что-нибудь сделать для тебя, прежде чем мы уйдем?
   Он остановился на лестнице, но ответил не сразу. Ее голос был похож на ее лицо, немного мясистый и тяжелый. Как странно было для него, обычного производителя стиральных машин из городка в Висконсине, думать таким образом, замечать все эти мелкие детали жизни. Он прибег к хитрости, желая услышать голос дочери. - Ты звала меня, Джейн? он спросил. Дочь ответила, объяснив, что это говорила ее мать, и повторив сказанное. Он ответил, что ему ничего не нужно, кроме как полежать часок, и пошел вверх по лестнице в свою комнату. Голос дочери, как и голос матери, казалось, в точности представлял ее. Это было молодо и ясно, но не имело никакого резонанса. Он закрыл дверь в свою комнату и запер ее. Затем он начал снимать с себя одежду.
   Теперь он нисколько не устал. "Я уверен, что я, должно быть, немного сумасшедший. Здравомыслящий человек не стал бы замечать каждую мелочь, что происходит, как я сегодня", - думал он. Он пел тихо, желая услышать свой голос, как бы сравнить его с голосами жены и дочери. Он напевал слова негритянской песни, которая крутилась у него в голове еще днем:
   "И прежде чем я стану рабом,
   Я был бы похоронен в своей могиле,
   И иди домой к отцу моему и спасись".
  
   Он думал, что его собственный голос в порядке. Слова вырвались из его горла отчетливо, и в них тоже был своего рода резонанс. "Если бы я вчера попробовал петь, это бы звучало не так", - заключил он. Голоса его разума деловито играли. В нем было какое-то веселье. Мысль, пришедшая тем утром, когда он посмотрел в глаза Натали Шварц, вернулась. Его собственное тело, теперь обнаженное, было домом. Он подошел, встал перед зеркалом и посмотрел на себя. Внешне его тело все еще оставалось стройным и здоровым. "Думаю, я знаю, через что мне приходится пройти", - заключил он. "Происходит своего рода уборка дома. Мой дом пустует вот уже двадцать лет. Пыль осела на стенах и мебели. Сейчас по какой-то непонятной мне причине двери и окна распахнулись. Мне придется вымыть стены и полы, сделать все милым и чистым, как в доме Натали. Тогда я приглашу людей в гости ко мне". Он провел руками по обнаженному телу, по груди, рукам и ногам. Что-то внутри него смеялось.
   Он пошел и бросился, таким образом, обнаженным на кровать. На верхнем этаже дома было четыре спальных комнаты. Его собственная находилась в углу, и двери вели в комнаты его жены и дочери. Когда он впервые женился на своей жене, они спали вместе, но когда родился ребенок, они отказались от этого и никогда больше этого не делали. Время от времени он заходил к жене по ночам. Она хотела его, дала ему понять, как-то по-женски, что она хочет его, и он ушел, не радостно и не с нетерпением, а потому, что он был мужчиной, а она женщиной, и так и было сделано. Эта мысль немного утомила его. "Ну, этого не происходило уже несколько недель". Он не хотел об этом думать.
   У него была лошадь и карета, которые содержались в ливрейной конюшне и теперь подъезжали к дверям дома. Он услышал, как закрылась входная дверь. Его жена и дочь уезжали в деревню. Окно его комнаты было открыто, и ветер дул в его тело. У соседа был сад и выращивались цветы. Воздух, который вошел, был ароматным. Все звуки были мягкими, тихими. Воробьи чирикали. Большое крылатое насекомое подлетело к сетке, закрывающей окно, и медленно поползло к верху. Где-то далеко зазвенел звонок локомотива. Возможно, это было на путях возле его фабрики, где Натали сейчас сидела за своим столом. Он повернулся и посмотрел на крылатое существо, медленно ползущее. Тихие голоса, жившие в теле человека, не всегда были серьезными. Иногда они играли как дети. Один из голосов заявил, что глаза насекомого смотрят на него с одобрением. Теперь насекомое говорило. "Ты чертов человек, раз так долго спал", - сказало оно. Звук паровоза все еще был слышен, доносившийся издалека, тихо. "Я расскажу Натали, что сказал тот крылатый", - подумал он и улыбнулся в потолок. Щеки его покраснели, и он тихо спал, закинув руки за голову, как спит ребенок.
   OceanofPDF.com
   III
  
   КОГДА ОН _ ПРОСНУЛАСЬ через час он сначала испугался. Он оглядел комнату, гадая, не заболел ли он.
   Затем его глаза начали опись мебели комнаты. Ему там ничего не понравилось. Прожил ли он двадцать лет своей жизни среди подобных вещей? С ними, без сомнения, все было в порядке. Он мало что знал о таких вещах. Лишь немногие мужчины это сделали. Пришла мысль. Как мало мужчин в Америке когда-либо по-настоящему задумывались о домах, в которых они жили, об одежде, которую они носили. Мужчины были готовы прожить долгую жизнь, не прилагая никаких усилий, чтобы украсить свое тело, сделать прекрасными и наполненными смыслом жилища, в которых они жили. Его собственная одежда висела на стуле, куда он бросил ее, когда вошел в комнату. Через мгновение он встанет и наденет их. Тысячи раз с тех пор, как он стал взрослым, он бездумно одевал свое тело. Одежда была куплена случайно в каком-то магазине. Кто их сделал? Что думалось об их изготовлении и ношении? Он посмотрел на свое тело, лежащее на кровати. Одежда будет обволакивать его тело, окутывать его.
   Мысль пришла ему в голову, прозвучала в пространствах его разума, как колокол, раздающийся над полями: "Ничто живое или неодушевленное не может быть прекрасным, если его не любить".
   Встав с кровати, он быстро оделся и, поспешно выйдя из комнаты, сбежал по лестнице на этаж ниже. У подножия лестницы он остановился. Он внезапно почувствовал себя старым и утомленным и подумал, что, возможно, ему лучше не возвращаться на фабрику сегодня днем. В его присутствии там не было необходимости. Все шло хорошо. Натали следила за всем, что возникало.
   "Прекрасное дело, если я, респектабельный деловой человек с женой и взрослой дочерью, ввязываюсь в роман с Натали Шварц, дочерью человека, который при жизни владел дешевым салуном, и этой ужасной старой ирландки. кто скандал в городе и кто, когда она пьяна, разговаривает и кричит так, что соседи грозят ее арестом, и их сдерживают только потому, что они сочувствуют дочерям.
   "Дело в том, что человек может работать и работать, чтобы создать себе достойное место, а затем из-за глупого поступка все может быть разрушено. Мне придется немного позаботиться о себе. Я работал слишком стабильно. Возможно, мне лучше взять отпуск. Не хочу попасть впросак", - подумал он. Как он был рад, что, хотя весь день находился в таком состоянии, никому не сказал ничего такого, что выдало бы его состояние.
   Он стоял, положив руку на перила лестницы. Во всяком случае, последние два или три часа он много думал. "Я не терял времени зря".
   Пришла идея. После того, как он женился и когда он узнал, что жена его пугается и гонится внутри себя каждым порывом страсти и что оттого занятия любовью с ней не приносят особого удовольствия, у него выработалась привычка отправляться в тайные экспедиции. Уйти было достаточно легко. Он сказал жене, что собирается в командировку. Потом он куда-то поехал, обычно в город Чикаго. Он пошел не в одну из больших гостиниц, а в какое-то безвестное место на боковой улице.
   Наступила ночь, и он отправился искать себе женщину. Он всегда проделывал одно и то же довольно глупое представление. Он не пил, но теперь выпил несколько рюмок. Можно было сразу пойти в какой-нибудь дом, где должны были быть женщины, но ему очень хотелось другого. Он часами бродил по улицам.
   Был сон. Тщетно надеялись найти, бродя где-нибудь, женщину, которая каким-то чудом полюбила бы свободно и самоотверженно. По улицам шли обычно в темных, плохо освещенных местах, где были фабрики, склады и бедные жилища. Кто-то хотел, чтобы золотая женщина вышла из грязи того места, по которому ты ходил. Это было безумие и глупость, и человек знал эти вещи, но упорствовал безумно. Представились удивительные разговоры. Из тени одного из темных зданий должна была выйти женщина. Она также была одинокой, "голодной, побежденной". Один смело подошел к ней и тотчас же завел разговор, наполненный странными и красивыми словами. Любовь затопила их два тела.
   Ну, возможно, это было немного преувеличено. Без сомнения, никто никогда не был настолько глуп, чтобы ожидать чего-то столь чудесного. В любом случае, человек часами бродил по темным улицам и в конце концов встречался с какой-нибудь проституткой. Оба молча поспешили в маленькую комнату. Эм-м-м. Всегда было ощущение: "Может быть, сегодня вечером здесь с ней уже были другие мужчины". Была попытка завязать разговор. Смогут ли они узнать друг друга, эта женщина и этот мужчина? У женщины был деловой вид. Ночь еще не закончилась, и ее работа была сделана ночью. Слишком много времени нельзя терять зря. С ее точки зрения, в любом случае придется потратить много времени. Часто гуляли полночи, не зарабатывая вообще денег.
   После такого приключения Джон Вебстер на следующий день вернулся домой, чувствуя себя очень злым и нечистым. Тем не менее, в офисе он работал лучше, а по ночам долгое время спал лучше. Во-первых, он был сосредоточен на делах и не поддавался мечтам и смутным мыслям. Когда кто-то руководил фабрикой, это было преимуществом.
   Теперь он стоял у подножия лестницы и думал, что, возможно, ему лучше снова отправиться в такое приключение. Если бы он остался дома и сидел бы весь день и каждый день в присутствии Натали Шварц, неизвестно, что бы произошло. С тем же успехом можно было бы взглянуть в лицо фактам. После переживаний того утра, его взгляда ей в глаза, точно так же, как и он, жизнь двух людей в офисе изменилась. Что-то новое появилось бы в самом воздухе, которым они вместе дышали. Было бы лучше, если бы он не возвращался в контору, а сразу уехал и сел на поезд до Чикаго или Милуоки. Что касается его жены, то ему в голову пришла мысль о своего рода смерти плоти. Он закрыл глаза и прислонился к перилам лестницы. Его разум стал пустым.
   Дверь, ведущая в столовую дома, открылась, и вперед вышла женщина. Она была единственной служанкой Вебстера и прожила в доме много лет. Теперь ей было за пятьдесят, и, когда она стояла перед Джоном Вебстером, он смотрел на нее так, как не смотрел уже давно. Множество мыслей пришло быстро, словно пригоршню выстрела, брошенного в оконное стекло.
   Женщина, стоящая перед ним, была высокой и худощавой, а ее лицо испещряли глубокие морщины. Это были странные представления мужчин о красоте женщин, которые пришли им в голову. Возможно, Натали Шварц в пятьдесят лет была бы очень похожа на эту женщину.
   Ее звали Кэтрин, и ее приход на работу к Вебстерам давным-давно стал причиной ссоры между Джоном Вебстером и его женой. На железной дороге недалеко от фабрики в Уэбстере произошла авария, и эта женщина ехала в дневном вагоне разбитого поезда с мужчиной, намного моложе ее, который погиб. Молодой человек из Индианаполиса, работавший в банке, сбежал с женщиной, которая была служанкой в доме его отца, и после его исчезновения в банке пропала крупная сумма денег. Он погиб в результате крушения, когда сидел рядом с женщиной, и все его следы были потеряны, пока кто-то из Индианаполиса совершенно случайно не увидел и не узнал Кэтрин на улицах ее приемного города. Заданный вопрос заключался в том, что случилось с деньгами, и Кэтрин обвинили в том, что она знала об этом и скрывала это.
   Миссис Вебстер хотела немедленно уволить ее, и произошла ссора, из которой муж в конце концов вышел победителем. По какой-то причине в это дело были вложены все силы его существа, и однажды ночью, стоя в общей спальне с женой, он произнес такое резкое заявление, что сам удивился словам, сорвавшимся с его уст. "Если эта женщина выйдет из этого дома не по своей воле, то и я уйду", - сказал он.
   Теперь Джон Вебстер стоял в коридоре своего дома и смотрел на женщину, которая давно стала причиной ссоры. Что ж, он видел, как она молча ходила по дому почти каждый день в течение многих лет с тех пор, как это произошло, но он не смотрел на нее так, как сейчас. Когда она подрастет, Натали Шварц, возможно, будет выглядеть так, как выглядела эта женщина сейчас. Если бы он поступил дураком и сбежал с Натали, как однажды тот молодой парень из Индианаполиса сбежал с этой женщиной, и если бы выяснилось, что железнодорожной катастрофы не было, он мог бы когда-нибудь жить с женщиной, которая выглядела примерно как Кэтрин теперь посмотрела.
   Эта мысль не встревожила его. В целом это была довольно приятная мысль. "Она жила, грешила и страдала", - думал он. В личности женщины было какое-то сильное, тихое достоинство, и это отражалось на ее физическом существе. Несомненно, в его собственных мыслях тоже присутствовало какое-то достоинство. Мысль о том, чтобы отправиться в Чикаго или Милуоки, чтобы гулять по грязным улицам, жаждя, чтобы золотая женщина пришла к нему из грязи жизни, теперь совершенно улетучилась.
   Женщина Кэтрин улыбалась ему. "Я не обедал, потому что мне не хотелось есть, но теперь я голоден. Есть ли в доме что-нибудь поесть, что-нибудь, что вы могли бы добыть для меня без особых проблем? он спросил.
   Она лгала весело. Она только что приготовила себе обед на кухне, но теперь предложила его ему.
   Он сидел за столом и ел еду, приготовленную Кэтрин. За домом светило солнце. Было чуть больше двух часов дня, и перед ним предстоял день и вечер. Было странно, как Библия, древние Заветы продолжали утверждать себя в его сознании. Он никогда не был большим любителем чтения Библии. Возможно, в прозе книги было какое-то огромное великолепие, которое теперь шло в ногу с его собственными мыслями. В те времена, когда люди жили на холмах и на равнинах со своими стадами, жизнь в теле мужчины или женщины продолжалась долгое время. Речь шла о людях, проживших несколько сотен лет. Возможно, существовало несколько способов исчисления продолжительности жизни. В его собственном случае - если бы он мог проживать каждый день так же полно, как он проживал этот день, жизнь для него удлинилась бы до бесконечности.
   Кэтрин вошла в комнату, принеся еще еды и чайник чая, он поднял глаза и улыбнулся ей. Пришла еще одна мысль. "Было бы удивительно красивое событие, если бы все, каждый живой мужчина, женщина и ребенок вдруг, общим порывом, вышли бы из своих домов, из фабрик и магазинов, пришли бы, пусть скажем, на большую равнину, где каждый мог видеть всех остальных, и, если бы они это сделали, тут же, все они, при свете дня, где каждый в мире полностью знал, что делают все остальные в мире, если бы все они должны были бы одним общим побуждением совершить самый непростительный грех, который они сознавали, и каким великим временем очищения это было бы".
   Его разум создавал что-то вроде буйства картинок, и он ел еду, которую Кэтрин поставила перед ним, не думая о физическом акте еды. Кэтрин хотела было выйти из комнаты, а затем, заметив, что он не заметил ее присутствия, остановилась у двери, ведущей на кухню, и остановилась, глядя на него. Он никогда не подозревал, что она знала о борьбе, которую он пережил ради нее много лет назад. Если бы он не предпринял эту борьбу, она бы не осталась в доме. Действительно, в тот вечер, когда он заявил, что, если ее заставить уйти, он тоже уйдет, дверь в спальню наверху была слегка приоткрыта, и она оказалась в коридоре внизу. Она собрала свои немногочисленные вещи, сложила их в узел и намеревалась куда-нибудь ускользнуть. Ей не было смысла оставаться. Мужчина, которого она любила, умер, и теперь ее преследовали газеты, и существовала угроза, что, если она не расскажет, где спрятаны деньги, ее отправят в тюрьму. Что касается денег, она не верила, что убитый человек знал об этом больше, чем она. Без сомнения, деньги были украдены, а затем, поскольку он сбежал с ней, преступление было возложено на ее любовника. Дело было очень простым. Молодой человек работал в банке и был помолвлен с женщиной своего сословия. А потом однажды ночью он и Кэтрин остались одни в доме его отца, и между ними что-то произошло.
   Стоя и наблюдая, как ее работодатель ест еду, которую она приготовила для себя, Кэтрин с гордостью вспоминала давний вечер, когда она совершенно безрассудно стала возлюбленной другого мужчины. Она вспомнила борьбу, которую однажды устроил для нее Джон Вебстер, и с презрением подумала о женщине, которая была женой ее работодателя.
   "Что у такого мужчины должна быть такая женщина", - подумала она, вспоминая длинную тяжелую фигуру миссис Вебстер.
   Словно осознавая ее мысли, мужчина снова повернулся и улыбнулся ей. "Я ем пищу, которую она себе приготовила", - сказал он себе и быстро встал из-за стола. Он вышел в прихожую и, сняв с вешалки шляпу, закурил. Затем он вернулся к двери столовой. Женщина стояла у стола и смотрела на него, а он, в свою очередь, смотрел на нее. Не было никакого смущения. "Если бы я уехал с Натали, и она стала бы такой, как Кэтрин, это было бы прекрасно", - подумал он. - Ну-ну, до свидания, - сказал он, запинаясь, и, повернувшись, быстрыми шагами вышел из дома.
   Пока Джон Вебстер шел по улице, светило солнце, и дул легкий ветерок, с кленовых деревьев, обрамлявших улицы, падали несколько листьев. Скоро наступят морозы, и деревья загорятся красками. Если бы можно было только осознавать, впереди нас ждали славные дни. Даже в городе Висконсин можно было провести славные дни. Внутри него ощущался легкий приступ голода, нового вида голода, когда он остановился и на мгновение оглядел улицу, по которой шел. Два часа тому назад, лежа обнаженным на кровати в собственном доме, его посещали мысли об одежде и домах. Это была очаровательная мысль, но она приносила и грусть. Почему так много домов вдоль улицы были уродливыми? Люди были не в курсе? Может ли кто-нибудь быть совершенно не в курсе? Можно ли носить уродливую банальную одежду, жить всегда в уродливом или банальном доме на банальной улице банального города и всегда оставаться в неведении?
   Теперь он думал о вещах, которые, по его мнению, лучше оставить в стороне от мыслей делового человека. Однако в этот один день он отдался обдумыванию любой мысли, которая приходила ему в голову. Завтра все будет по-другому. Он снова станет тем, чем был всегда (за исключением нескольких промахов, когда он был примерно таким же, как сейчас), тихим, аккуратным человеком, занимающимся своими делами и не склонным к глупостям. Он будет заниматься бизнесом по производству стиральных машин и постарается сосредоточиться на этом. По вечерам он читал газеты и был в курсе событий дня.
   "Я не часто играю в биту. Я заслужил небольшой отпуск", - подумал он довольно грустно.
   Впереди него по улице, почти в двух кварталах, шел мужчина. Джон Вебстер однажды встречал этого человека. Он был профессором в небольшом городском колледже, и однажды, два или три года назад, президент колледжа предпринял попытку собрать деньги среди местных бизнесменов, чтобы помочь школе посредством финансовой помощи. кризис. Был дан ужин, на котором присутствовали несколько преподавателей колледжа и представители организации под названием Торговая палата, к которой принадлежал Джон Вебстер. Мужчина, который сейчас шел перед ним, был на ужине, и он и производитель стиральных машин сидели вместе. Он задавался вопросом, может ли он теперь позволить себе это краткое знакомство пойти и поговорить с этим человеком. Ему приходили в голову довольно необычные мысли, и, возможно, если бы он мог поговорить с каким-нибудь другим человеком и в особенности с человеком, чье дело в жизни было иметь мысли и понимать мысль, то можно было бы чего-то добиться.
   Между тротуаром и проезжей частью была узкая полоска травы, по которой Джон Уэбстер побежал. Он просто схватил шляпу в руку и пробежал с непокрытой головой ярдов двести, а затем остановился и спокойно оглядел улицу.
   В конце концов, все было в порядке. Видимо, никто не видел его странного выступления. На крыльцах домов вдоль улицы не было людей, сидящих. Он поблагодарил Бога за это.
   Впереди него трезво шел профессор колледжа с книгой под мышкой, не подозревая, что за ним следят. Увидев, что его абсурдное выступление ускользнуло от внимания, Джон Вебстер засмеялся. "Ну, я сам однажды учился в колледже. Я слышал достаточно разговоров профессоров колледжей. Я не знаю, почему я должен чего-то ожидать от представителя этой полосы.
   Возможно, чтобы говорить о вещах, которые были у него в голове в тот день, потребуется что-то вроде нового языка.
   Была такая мысль о том, что Натали - это дом, чистый и приятный для жизни, дом, в который можно войти радостно и радостно. Мог бы он, производитель стиральных машин из города Висконсин, остановить на улице профессора колледжа и сказать: "Я хочу знать, мистер профессор колледжа, чист ли ваш дом и приятен ли он для проживания, чтобы люди могли прийти в него и Если это так, то я хочу, чтобы ты рассказал мне, как ты это сделал, чтобы очистить свой дом".
   Идея была абсурдной. Даже мысль о такой вещи заставляла смеяться. Должны быть новые фигуры речи, новый взгляд на вещи. Во-первых, людям придется лучше осознавать себя, чем когда-либо прежде.
   Почти в центре города, перед каменным зданием какого-то общественного учреждения, был небольшой парк со скамейками, и Джон Вебстер остановился вслед за профессором колледжа, подошел и сел на одну из них. Со своего места он мог видеть две основные деловые улицы.
   Преуспевающие производители стиральных машин не занимались этим, сидя на скамейках в парке посреди дня, но в данный момент его это не особо волновало. По правде говоря, место для такого человека, как он, владельца фабрики, на которой работало много людей, было за столом в его собственном кабинете. Вечером можно было прогуляться, почитать газеты или сходить в театр, но сейчас, в этот час, главное было заняться делами, быть на работе.
   Он улыбнулся при мысли о себе, валяющемся на скамейке в парке, как общественный бездельник или бродяга. На других скамейках в маленьком парке сидели другие мужчины, и именно такие они были. Ну, они были из тех парней, которые не вписывались ни в какие дела, у которых не было работы. Это можно было сказать, глядя на них. В них было что-то вроде зависания, и хотя двое мужчин на соседней скамейке разговаривали друг с другом, делали это скучно и вяло, что показывало, что на самом деле их не интересует то, что они говорят. Были ли мужчины, когда разговаривали, действительно заинтересованы в том, что они говорили друг другу?
   Джон Вебстер поднял руки над головой и потянулся. Он лучше осознавал себя, свое тело, чем в предыдущие годы. "Происходит что-то вроде окончания долгой суровой зимы. Весна во мне приходит", - думал он, и эта мысль радовала его, как ласка руки любимого человека.
   Весь день его преследовали утомительные минуты усталости, и вот пришла другая. Он был подобен поезду, идущему по горной местности и время от времени проходящему через туннели. В какой-то момент мир вокруг него был весь живой, а потом это было просто унылое, унылое место, которое его пугало. Мысль, которая пришла ему в голову, была примерно такая: "Ну вот я здесь. Нет смысла отрицать это, со мной произошло нечто необычное. Вчера я был одним. Теперь я нечто другое. Вокруг меня повсюду те люди, которых я всегда знал, здесь, в этом городе. Дальше по улице передо мной, на углу, в этом каменном здании находится банк, где я веду банковские дела для своей фабрики. Бывает, что как раз в это время я им денег не должен, а через год я, возможно, буду в долгу перед этим учреждением по уши. За те годы, что я жил и работал промышленником, бывали времена, когда я находился в полной власти людей, которые сейчас сидят за письменными столами за этими каменными стенами. Почему меня не закрыли и не отобрали у меня бизнес, я не знаю. Возможно, они сочли это нецелесообразным, а потом, возможно, они почувствовали, что если они оставят меня там, я все равно буду на них работать. В любом случае, сейчас, похоже, не имеет большого значения, что может решить сделать такое учреждение, как банк.
   "Невозможно понять, что думают другие мужчины. Возможно, они вообще не думают.
   "Если подойти к делу, то я полагаю, что сам никогда особо не думал. Возможно, вся жизнь здесь, в этом городе и повсюду, - просто какое-то случайное событие. Всякое случается. Людей увлекает, да? Так и должно быть".
   Это было для него непонятно, и его разум вскоре устал думать дальше по этому пути.
   Мы вернулись к вопросу о людях и домах. Возможно, можно было бы поговорить об этом с Натали. В ней было что-то простое и ясное. "Она работает у меня уже три года, и странно, что я никогда раньше о ней особо не думал. Она умеет излагать вещи ясно и прямо. С тех пор, как она была со мной, все стало лучше".
   Было бы о чем задуматься, если бы Натали все время, с тех пор как она была с ним, понимала те вещи, которые только сейчас становились ему немного понятны. Предположим, с самого начала она была готова позволить ему уйти в себя. Можно было бы отнестись к этому вопросу весьма романтично, если бы позволить себе подумать об этом.
   Вот она, понимаете, эта Натали. Утром она встала с постели и, находясь там, в своей комнате, в маленьком каркасном домике на окраине города, произнесла небольшую молитву. Потом она ходила по улицам и вдоль железнодорожных путей на работу и сидела целый день в присутствии мужчины.
   Это была интересная мысль, если только предположить, скажем так, в качестве шутливого развлечения, что она, эта Натали, была чиста и чиста.
   В этом случае она не будет много думать о себе. Она любила, то есть открыла себе двери.
   На одном из них была фотография, где она стоит с открытыми дверцами тела. Что-то постоянно выходило из нее и в мужчину, в присутствии которого она провела день. Он ничего не осознавал и был слишком поглощен своими пустяковыми делами, чтобы осознавать это.
   Сама она тоже стала увлекаться его делами, снимать с его головы груз мелких и неважных подробностей дел, чтобы он в свою очередь осознал ее, стоящую так, с открытыми дверями ее тела. Какой чистый, сладкий и ароматный дом, в котором она жила! Прежде чем войти в такой дом, нужно было также очиститься. Это было ясно. Натали сделала это с молитвами и преданностью, целеустремленной преданностью интересам другого. Можно ли таким образом очистить собственный дом? Можно ли быть таким же мужчиной, как Натали была женщиной? Это было испытание.
   Что же касается домов, то если бы человек так думал о своем теле, чем бы все это закончилось? Можно пойти дальше и думать о своем теле как о городе, городе, как о мире.
   Это тоже была дорога к безумию. Можно подумать о людях, постоянно входящих и выходящих друг из друга. Во всем мире больше не будет секретности. Что-то вроде сильного ветра пронеслось бы по миру.
   "Народ, опьяненный жизнью. Народ пьяный и радостный от жизни".
   Предложения звучали в Джоне Вебстере, как звон огромных колоколов. Он сидел прямо на скамейке в парке. Слышали ли эти слова апатичные ребята, сидевшие вокруг него на других скамейках? На мгновение ему показалось, что эти слова, как живые существа, могут носиться по улицам его города, останавливая людей на улицах, заставляя людей отрывать взгляд от работы в офисах и на фабриках.
   "Лучше действовать немного медленнее и не выходить из-под контроля", - сказал он себе.
   Он начал пытаться думать по другому пути. Через небольшой участок травы и проезжую часть перед ним находился магазин с подносами с фруктами, апельсинами, яблоками, грейпфрутами и грушами, расставленными на тротуаре, и теперь у дверей магазина остановилась повозка и начала разгружать другие вещи. Он долго и внимательно смотрел на фургон и на витрину магазина.
   Его разум ускользнул в новую сторону. Вот он сам, Джон Вебстер, сидел на скамейке в парке в самом центре города в штате Висконсин. Была осень, и приближались заморозки, но в траве все еще теплилась новая жизнь. Какая зеленая была трава в маленьком парке! Деревья тоже были живы. Вскоре они запылали цветом, а затем на какое-то время заснули. На весь мир живой зелени придет пламя вечера, а затем зимняя ночь.
   Перед миром животной жизни прольются плоды земли. Из земли, с деревьев и кустов, из морей, озер и рек они появлялись, существа, которые должны были поддерживать животную жизнь в тот период, когда мир растительной жизни спал сладким зимним сном.
   Это тоже было о чем подумать. Везде, все вокруг него, должно быть, были мужчинами и женщинами, которые жили совершенно не подозревая о таких вещах. Честно говоря, он сам всю жизнь ничего не подозревал. Он только что съел еду, запихнул ее в свое тело через рот. Радости не было. На самом деле он ничего не пробовал и не нюхал. Насколько наполненной ароматными, манящими запахами может быть жизнь!
   Должно быть, так получилось, что по мере того, как мужчины и женщины покидали поля и холмы, чтобы жить в городах, когда росли фабрики и когда железные дороги и пароходы стали перевозить плоды земли туда и обратно, должно было вырасти своего рода ужасное неведение. в людях. Не прикасаясь к вещам руками, люди теряли их смысл. Вот и все, пожалуй.
   Джон Вебстер вспомнил, что, когда он был мальчиком, такие дела решались по-другому. Он жил в городе и мало что знал о сельской жизни, но в то время город и деревня были более тесно связаны.
   Осенью, как раз в это время года, фермеры приезжали в город и доставляли вещи в дом его отца. В то время у каждого под домом были большие погреба, а в погребах стояли закрома, которые нужно было наполнить картошкой, яблоками, репой. Человек научился одному трюку. Солому привозили с полей недалеко от города, а тыквы, кабачки, кочаны капусты и другие твердые овощи заворачивали в солому и складывали в прохладную часть погреба. Он вспомнил, как его мать заворачивала груши в кусочки бумаги и месяцами сохраняла их сладкими и свежими.
   Что касается его самого, то, хотя он и не жил в деревне, он в то время осознавал, что происходит нечто весьма грандиозное. Повозки прибыли к отцовскому дому. По субботам женщина с фермы, управлявшая старой серой лошадью, приходила к входной двери и постучала. Она приносила Вебстерам еженедельный запас масла и яиц, а часто и курицу на воскресный ужин. Мать Джона Вебстера подошла к двери, чтобы встретить ее, и ребенок побежал вперед, цепляясь за юбки матери.
   Женщина с фермы вошла в дом и выпрямилась на стуле в гостиной, пока опорожняли ее корзину и вынимали масло из каменного кувшина. Мальчик стоял спиной к стене в углу и изучал ее. Ничего не было сказано. Какие у нее были странные руки, такие непохожие на руки его матери, мягкие и белые. Руки фермерки были коричневыми, а костяшки пальцев напоминали покрытые корой шишки, которые иногда росли на стволах деревьев. Это были руки, способные держать вещи, крепко держать их.
   После того, как приехали деревенские люди и сложили вещи в мусорные ведра в подвале, можно было спуститься туда во второй половине дня, когда кто-то вернулся из школы. Снаружи с деревьев опадали листья, и все выглядело голым. Временами было немного грустно и даже страшно, а посещение подвала успокаивало. Насыщенный запах вещей, ароматные и сильные запахи! Один достал из одного из ящиков яблоко и стал его есть. В дальнем углу стояли темные контейнеры, где тыквы и тыквы были закопаны в солому, и повсюду, вдоль стен, стояли стеклянные банки с фруктами, которые поставила его мать. Как их много, какое изобилие всего. Можно было есть и есть, и все равно было бы много.
   Иногда по ночам, когда поднимаешься наверх и ложишься спать, думаешь о подвале, о фермерке и фермерских мужчинах. За домом было темно и дул ветер. Скоро будет зима, снег и катание на коньках. Женщина с фермы со странными, сильными на вид руками погнала серую лошадь по улице, на которой стоял дом Вебстеров, и за угол. Один стоял у окна внизу и смотрел, как она скрылась из виду. Она ушла в какое-то загадочное место, называемое страной. Насколько велика была страна и как далеко она находилась? Она уже добралась туда? Сейчас была ночь и очень темно. Дул ветер. Неужели она все еще гнала серую лошадь, держа поводья в своих сильных коричневых руках?
   Мальчик лег в постель и натянул на себя одеяло. Его мать вошла в комнату и, поцеловав его, ушла, забрав лампу. В доме он был в безопасности. Рядом с ним, в другой комнате, спали его отец и мать. Только деревенская женщина с сильными руками осталась одна в ночи. Она гнала серую лошадь все дальше и дальше в темноту, в то странное место, откуда исходили все хорошие, богато пахнущие вещи, хранившиеся теперь в подвале под домом.
   OceanofPDF.com
   IV
  
   " НУ , ПРИВЕТ ВЫ , мистер Вебстер. Это прекрасное место для того, чтобы помечтать. Я стою здесь и смотрю на тебя уже несколько минут, а ты меня даже не заметил".
   Джон Вебстер вскочил на ноги. Прошел день, и уже какая-то серость опустилась на деревья и траву в маленьком парке. Вечернее солнце освещало фигуру человека, стоявшего перед ним, и, хотя мужчина был невысокого роста и худощав, его тень на каменной дорожке была гротескно длинной. Мужчину, очевидно, позабавила мысль о преуспевающем фабриканте, мечтавшем здесь, в парке, и он тихо рассмеялся, слегка покачивая телом вперед и назад. Тень тоже покачнулась. Это было похоже на что-то, подвешенное на маятнике, раскачивающееся взад и вперед, и даже когда Джон Уэбстер вскочил на ноги, в его голове пронеслось предложение. "Он берет жизнь долгим, медленным и легким взмахом. Как это происходит? Он берет жизнь долгим, медленным и легким взмахом", - сказал его разум. Это казалось фрагментом мысли, вырванным из ниоткуда, фрагментарной танцующей маленькой мыслью.
   Человек, стоявший перед ним, владел небольшим магазином подержанных книг на переулке, по которому имел обыкновение прогуливаться Джон Уэбстер, ходя взад и вперед на свою фабрику. Летними вечерами этот человек сидел в кресле перед своим магазином и комментировал погоду и события, происходящие с людьми, прогуливавшимися вверх и вниз по тротуару. Однажды, когда Джон Вебстер был со своим банкиром, седым мужчиной с величественным видом, он был несколько смущен, потому что книготорговец выкрикнул его имя. Он никогда не делал этого до того дня и никогда не делал этого после. Производитель смутился и объяснил ситуацию банкиру. "Я действительно не знаю этого человека. Я никогда не был в его магазине", - сказал он.
   В парке Джон Вебстер стоял перед маленьким человеком в глубоком смущении. Он сказал безобидную ложь. "У меня весь день болела голова, и я присел здесь на минутку", - застенчиво сказал он. Его раздражало то, что ему хотелось извиниться. Человечек понимающе улыбнулся. "Тебе следует что-нибудь взять для этого. Это может ввергнуть такого человека, как ты, в адскую неразбериху, - сказал он и ушел, его длинная тень танцевала позади него.
   Пожав плечами, Джон Вебстер быстро пошел по людной деловой улице. Теперь он был совершенно уверен, что знает, чего хочет. Он не слонялся и не давал волю смутным мыслям, а быстро шел по улице. "Я займу свои мысли", решил он. "Я подумаю о своем бизнесе и о том, как его развивать". На прошлой неделе к нему в офис зашел рекламщик из Чикаго и рассказал о рекламе его стиральной машины в крупных национальных журналах. Это будет стоить немало денег, но рекламщик сказал, что сможет поднять цену продажи и продать гораздо больше машин. Это казалось возможным. Это сделало бы бизнес крупным, учреждением национального значения, а его самого - крупной фигурой в промышленном мире. Другие мужчины попали в подобное положение благодаря силе рекламы. Почему бы ему не сделать что-то подобное?
   Он пытался подумать об этом, но его разум работал не очень хорошо. Это была пустота. А случилось то, что он шел, раскинув плечи, и чувствовал себя по-детски важным ни в чем. Ему нужно было быть осторожным, иначе он начал бы смеяться над собой. Внутри него царил затаенный страх, что через несколько минут он начнет смеяться над фигурой Джона Вебстера как человека национального значения в промышленном мире, и этот страх заставлял его торопиться быстрее, чем когда-либо. Когда он добрался до железнодорожных путей, ведущих к его фабрике, он почти бежал. Это было потрясающе. Рекламщик из Чикаго мог использовать громкие слова, по-видимому, без какой-либо опасности внезапно начать смеяться. Когда Джон Вебстер был молодым парнем и только что закончил колледж, именно тогда он прочитал очень много книг и иногда думал, что хотел бы стать писателем книг, в то время он часто думал, что он не создан для этого. вообще быть деловым человеком. Возможно, он был прав. Человеку, у которого не было больше здравого смысла, чем смеяться над собой, лучше не пытаться стать фигурой национального значения в промышленном мире, это несомненно. Оно хотело, чтобы серьезные люди успешно занимали такие должности.
   Что ж, теперь он начал немного жалеть себя, что он не создан для того, чтобы стать крупной фигурой в промышленном мире. Каким ребячливым он был! Он начал ругать себя: "Разве я никогда не вырасту?"
   Когда он спешил по железнодорожным путям, пытаясь думать, стараясь не думать, он не сводил глаз с земли, и что-то привлекло его внимание. На западе, над верхушками далеких деревьев и за мелкой речкой, на берегу которой стояла его фабрика, солнце уже садилось, и его лучи внезапно были пойманы чем-то похожим на кусок стекла, лежащий среди камней на железнодорожном полотне. .
   Он остановил свой бег по путям и наклонился, чтобы поднять его. Это было что-то, возможно, какой-то драгоценный камень, возможно, просто дешевая игрушка, которую потерял какой-то ребенок. Камень был размером и формой с небольшую фасоль и был темно-зеленым. Когда на него падали лучи солнца, когда он держал его в руке, цвет менялся. В конце концов, это может быть ценная вещь. "Может быть, какая-нибудь женщина, проезжая по городу в поезде, потеряла его из кольца или из броши, которую носит на шее", - подумал он, и в его сознании всплыла на мгновение картина. На снимке была высокая, сильная блондинка, стоящая не в поезде, а на холме над рекой. Река была широкая и так как была зима, покрылась льдом. Женщина подняла руку и указывала пальцем. На ее пальце было кольцо, в которое вставлен маленький зеленый камешек. Он мог видеть все очень детально. Женщина стояла на холме, и солнце светило ей, и камень в кольце был то бледным, то темным, как воды моря, а рядом с женщиной стоял мужчина, довольно грузный на вид мужчина с седыми волосами, с в которого женщина была влюблена. Женщина что-то говорила мужчине о камне, вставленном в кольцо, и Джон Вебстер очень отчетливо расслышал эти слова. Какие странные слова она говорила. "Мой отец подарил его мне и велел носить его изо всех сил. Он назвал это "жемчужиной жизни", - сказала она.
   Услышав где-то вдали грохот поезда, Джон Вебстер сошел с рельсов. Именно в этом месте была высокая насыпь у реки, по которой он мог ходить. "Я не собираюсь быть убитым поездом, как это произошло сегодня утром, когда тот молодой негр спас меня", - подумал он. Он посмотрел на запад, на вечернее солнце, а затем на русло реки. Теперь река была низкой, и только узкий канал воды пролегал через широкие берега запекшейся грязи. Он положил маленький зеленый камешек в карман жилета.
   "Я знаю, что собираюсь сделать", - решительно сказал он себе. В его голове быстро сформировался план. Он шел в свой кабинет и торопливо просматривал все пришедшие письма. Затем, не глядя на Натали Шварц, вставал и уходил. В восемь часов был поезд в Чикаго, и он сказал жене, что у него дела в городе, и сядет на поезд. Что человеку нужно было делать в жизни, так это смотреть в лицо фактам, а затем действовать. Он поедет в Чикаго и найдет себе женщину. Когда дело дойдет до истины, он пойдет на обычную биту. Он находил себе женщину, напивался и, если ему хотелось, оставался пьяным несколько дней.
   Были времена, когда, возможно, нужно было быть настоящим гнидом. Он бы тоже это сделал. Пока он был в Чикаго и с женщиной, которую он нашел, он напишет письмо своему бухгалтеру на фабрике и попросит его уволить Натали Шварц. Затем он напишет Натали письмо и отправит ей чек на крупную сумму. Он отправит ей зарплату за шесть месяцев. Все это могло стоить ему кругленькую сумму, но все было лучше, чем то, что происходит с ним, с обычным сумасшедшим человеком.
   Что касается женщины в Чикаго, он ее найдет. После нескольких рюмок набираешься смелости, а когда есть деньги на траты, всегда можно найти женщин.
   Очень жаль, что это так, но правда заключалась в том, что потребности женщин были частью мужского облика, и с этим фактом тоже можно было признаться. "Если уж на то пошло, то я деловой человек, а это - место делового человека в схеме вещей, чтобы смотреть в лицо фактам", - решил он и вдруг почувствовал себя очень решительным и сильным.
   Что же касается Натали, то, по правде говоря, было в ней, пожалуй, что-то такое, чему ему было немного трудно сопротивляться. "Если бы была только моя жена, все было бы иначе, но есть моя дочь Джейн. Она чистое юное невинное существо, и ее нужно защищать. Я не могу впустить ее сюда из-за беспорядка", - сказал он себе, смело шагая по небольшому отрогу путей, ведущему к воротам его фабрики.
   OceanofPDF.com
   В
  
   КОГДА ОН _ ИМЕЛ открыл дверь, ведущую в комнатку, где он три года сидел и работал рядом с Натали, быстро закрыл ее за собой и стал спиной к двери, положив руку на дверную ручку, как бы ища опоры. . Стол Натали стоял у окна в углу комнаты, за его собственным столом, а через окно можно было видеть пустое пространство рядом с ответвлением путей, принадлежавшим железнодорожной компании, но в котором ему была предоставлена привилегия работать. закладывают резервный запас пиломатериалов. Бревна были так сложены, что в мягком вечернем свете желтые доски составляли своего рода фон для фигуры Натали.
   Солнце светило на груду дров, последние мягкие лучи вечернего солнца. Над кучей дров было пространство ясного света, и в него просовывалась голова Натали.
   Произошло удивительное и прекрасное событие. Когда этот факт пришел к нему в сознание, что-то внутри Джона Вебстера разорвалось. Какой простой и в то же время важный поступок совершила Натали. Он стоял, сжимая в руке дверную ручку, вцепившись в нее, и внутри него произошло то, чего он старался избежать.
   Слезы выступили у него на глазах. За всю свою последующую жизнь он никогда не терял ощущения этого момента. В одно мгновение все внутри него стало мутным и грязным от мыслей о предстоящей поездке в Чикаго, а потом вся грязь и грязь исчезли, как быстрым чудом, сметлись прочь.
   "В любое другое время то, что сделала Натали, могло бы остаться незамеченным", - говорил он себе потом, но этот факт ни в коей мере не уничтожал ее значения. Все женщины, работавшие в его офисе, а также бухгалтер и мужчины на фабрике, имели обыкновение носить с собой обеды, и Натали, как всегда, принесла себе обед в то утро. Он вспомнил, как видел, как она вошла с ним, завернутым в бумажный пакет.
   Ее дом находился далеко, на окраине города. Никто из его сотрудников не приехал с такого большого расстояния.
   И в тот полдень она не пообедала. Там оно было готово в упаковке и лежало на полке за ее головой.
   Произошло следующее: в полдень она выбежала из офиса и побежала домой, к дому своей матери. Ванны там не было, но она набрала воду из колодца и налила ее в общую корыто в сарае за домом. Затем она нырнула в воду и омыла свое тело с головы до ног.
   Сделав это, она поднялась наверх и облачилась в особенное платье, самое лучшее, которое у нее было, то, которое она всегда хранила для воскресных вечеров и для особых случаев. Пока она одевалась, старушка мать, преследовавшая ее повсюду, ругавшая ее и требующая объяснений, стояла у лестницы, ведущей в ее комнату, и обзывала ее гнусными словами. "Ты маленькая шлюха, ты собираешься сегодня вечером пойти на свидание с каким-то мужчиной, поэтому ты приводишь себя в порядок, как будто собираешься выйти замуж. Отличный шанс для меня; две дочери должны когда-нибудь выйти замуж. Если у тебя есть деньги в кармане, отдай их мне. Меня бы не волновало, что ты шляешься по округе, если бы у тебя когда-нибудь были деньги, - заявила она громким голосом. Накануне вечером она получила деньги от одной из дочерей, а утром запаслась бутылкой виски. Теперь она наслаждалась.
   Натали не обратила на нее внимания. Полностью одевшись, она поспешила вниз по лестнице, оттолкнув старуху, и полупобежала обратно на фабрику. Другие женщины, работавшие там, засмеялись, когда увидели ее приближение. - Что задумала Натали? они спрашивали друг друга.
   Джон Вебстер стоял, глядя на нее и размышляя. Он знал все о том, что она сделала и почему она это сделала, хотя Он ничего не видел. Теперь она не смотрела на него, а, слегка повернув голову, смотрела на груды дров.
   Что ж, тогда она весь день знала, что происходило внутри него. Она поняла его внезапное желание погрузиться в себя, поэтому побежала домой, чтобы искупаться и одеться. "Это все равно, что мыть подоконники в ее доме и развешивать на окнах только что выстиранные шторы", - думал он капризно.
   - Ты сменила платье, Натали, - сказал он вслух. Это был первый раз, когда он назвал ее этим именем. Слезы были у него на глазах, и колени внезапно почувствовали слабость. Он прошел, немного неуверенно, через комнату и опустился на колени рядом с ней. Затем он положил голову ей на колени и почувствовал ее широкую сильную руку в своих волосах и на щеке.
   Долгое время он стоял на коленях, глубоко дыша. Мысли утра вернулись. В конце концов, хотя он и не думал. То, что происходило внутри него, не было столь определенным, как мысли. Если его тело было домом, то сейчас настало время очищения этого дома. Тысячи маленьких существ бегали по дому, быстро поднимались и спускались по лестнице, открывали окна, смеялись, плакали друг другу. Комнаты его дома наполнились новыми звуками, радостными звуками. Его тело дрожало. Теперь, после того как это произошло, для него начнется новая жизнь. Его тело было бы более живым. Он видел вещи, нюхал вещи, пробовал их на вкус, как никогда раньше.
   Он посмотрел в лицо Натали. Насколько она обо всем этом знала? Что ж, она, без сомнения, не смогла бы выразить это словами, но был способ, которым она понимала. Она побежала домой, чтобы искупаться и одеться. Вот почему он знал, что она знает. "Как долго вы были готовы к тому, что это произойдет?" он спросил.
   "На год", - сказала она. Она немного побледнела. В комнате начало темнеть.
   Она встала, осторожно отстранив его, подошла к двери, ведущей в приемную, и отодвинула засов, который не позволял открыть дверь.
   Теперь она стояла спиной к двери, положив руку на ручку, как он стоял некоторое время назад. Он встал, подошел к своему столу возле окна, выходившего на железнодорожное полотно, и сел в офисное кресло. Наклонившись вперед, он закрыл лицо обеими руками. Внутри него продолжала трястись и трястись. И все же звонили маленькие радостные голоса. Внутреннее очищение продолжалось и продолжалось.
   Натали говорила о делах конторы. "Было несколько писем, но я ответил на них и даже осмелился поставить свою подпись. Я не хотел, чтобы тебя сегодня беспокоили.
   Она подошла к тому месту, где он сидел, наклонившись вперед на столе, дрожа, и опустилась на колени рядом с ним. Через некоторое время он положил руку ей на плечо.
   Внешние шумы в офисе не прекращались. В приемной кто-то работал на пишущей машинке. Во внутреннем кабинете теперь было совсем темно, но над железнодорожными путями, ярдах в двух-трехстах, в воздухе висела лампа, и когда ее зажгли, слабый свет проник в темную комнату и упал на двоих. скрюченные фигуры. Вскоре раздался свисток, и рабочие завода отправились на отъезд. В приемной четверо человек собирались домой.
   Через несколько минут они вышли, закрыв за собой дверь, и тоже пошли по отъезду. В отличие от рабочих с фабрики, они знали, что эти двое все еще находились во внутреннем офисе и им было любопытно. Одна из трех женщин смело подошла к окну и заглянула.
   Она вернулась к остальным, и они постояли несколько минут, образуя небольшую напряженную группу в полутьме. Затем они медленно пошли прочь.
   Когда группа распалась, на набережной над рекой счетовод, мужчина лет тридцати пяти, и самая старшая из трех женщин пошли направо по путям, а две другие пошли налево. Бухгалтер и женщина, с которой он шел, не рассказали об увиденном. Они прошли вместе несколько сотен ярдов, а затем разошлись, свернув с путей на отдельные улицы. Когда бухгалтер остался один, он начал беспокоиться о будущем. "Вот увидишь. Через несколько месяцев мне придется искать новое место. Когда такое начинается, бизнес разваливается". Его беспокоило то, что, поскольку у него была жена и двое детей и он получал не очень большую зарплату, у него не было сбережений. "Черт возьми, Натали Шварц. Держу пари, что она шлюха, вот на что я готов поспорить, - пробормотал он на ходу.
   Что касается двух оставшихся женщин, одна из них хотела поговорить о двух людях, стоящих на коленях в темном кабинете, а другая - нет. Старший из них предпринял несколько безуспешных попыток поговорить об этом, но затем они тоже расстались. Самый младший из троих, тот, который улыбнулся Джону Вебстеру в то утро, когда он только что вышел из присутствия Натали и когда он впервые осознал, что двери ее существа открыты для него, прошел по улице мимо дверь книжного магазина и вверх по восходящей улице в освещенный деловой район города. Она продолжала улыбаться, пока шла, и это было из-за чего-то, чего она сама не понимала.
   Это было потому, что она сама была той, в ком говорили маленькие голоса, и теперь они были заняты. Какая-то фраза, взятая где-то, возможно, из Библии, когда она была маленькой девочкой и ходила в воскресную школу, или из какой-то книги, снова и снова повторялась в ее голове. Какое очаровательное сочетание простых слов в повседневном использовании людей. Она продолжала произносить их в уме и через n раз, когда подошла к месту на улице, где рядом никого не было, произнесла их вслух. "И как оказалось, в нашем доме был брак", - такие слова она сказала.
   OceanofPDF.com
   КНИГА ВТОРАЯ
   OceanofPDF.com
   я
  
   А С ТЫ ВОЛЯ Помните, комната, в которой спал Джон Вебстер, находилась в углу дома, наверху. Из одного из двух окон он выходил в сад немца, который владел магазином в своем городе, но настоящим интересом которого в жизни был сад. Весь год он работал над ней, и если бы Джон Уэбстер был живее, то за те годы, что он жил в этой комнате, он, возможно, получал бы огромное удовольствие, глядя свысока на своего соседа по работе. Ранним утром и ближе к вечеру всегда можно было увидеть немца, курящего трубку и копающего, и в окно комнаты наверху всплывало множество разнообразных запахов: кислый кисловатый запах гниющих овощей, богатого пьянящий запах навоза, а затем, в течение всего лета и поздней осени, ароматный запах роз и марширующая процессия цветов времен года.
   Джон Вебстер прожил в своей комнате много лет, особо не задумываясь о том, на что может быть похожа комната, в которой живет человек и стены которой окутывают его, как одежда, когда он спит. Это была квадратная комната, одно окно выходило в сад немца, а другое - на глухие стены дома немца. Там было три двери: одна вела в коридор, одна в комнату, где спала его жена, а третья вела в комнату дочери.
   Человек приходил сюда ночью, закрывал двери и готовился ко сну. За двумя стенами находились еще двое людей, тоже готовившиеся ко сну, и за стенами дома немца, без сомнения, происходило то же самое. У немца было две дочери и сын. Они собирались спать или уже легли спать. В конце улицы было что-то вроде маленькой деревни, где люди собирались спать или уже спали.
   В течение многих лет Джон Вебстер и его жена не были очень близки. Давным-давно, когда он женился на ней, он также обнаружил, что у нее есть своя теория жизни, почерпнутая где-то, может быть, у ее родителей, может быть, просто впитанная из общей атмосферы страха, в которой живет так много современных женщин и дышать, как бы сжиматься и использоваться как оружие против слишком тесного контакта с другим. Она думала, или верила, что думала, что даже в браке мужчина и женщина не должны быть любовниками, кроме как с целью рождения детей. Эта вера создавала своего рода тяжелую атмосферу ответственности за занятия любовью. Человек не может свободно входить и выходить из тела другого, когда вход и выход предполагает такую тяжелую ответственность. Двери кузова ржавеют и скрипят. "Ну, видите ли, - позже иногда объяснял Джон Вебстер, - человек совершенно серьезно занимается тем, как привести в мир еще одного человека. Вот пуританин в полном цвету. Настала ночь. Из садов за мужскими домами доносится аромат цветов. Возникают легкие приглушенные звуки, за которыми следует тишина. Цветы в их садах познали экстаз, не скованный никаким сознанием ответственности, но человек - это нечто иное. На протяжении веков он относился к себе с необычайной серьезностью. Видите ли, гонка должна быть увековечена. Его необходимо улучшить. В этом деле есть что-то обязательство перед Богом и ближними. Даже когда после долгой подготовки, разговоров, молитв и приобретения некоторой мудрости достигается своего рода самозабвение, как при освоении нового языка, все равно достигается нечто совершенно чуждо цветам, деревьям и растениям. жизнь и продолжение жизни среди так называемых низших животных".
   Что же касается искренних богобоязненных людей, среди которых тогда жили Джон Вебстер и его жена и к числу которых они в течение стольких лет причисляли себя, то вероятность того, что экстаз вообще когда-либо будет приобретен, невелика. Вместо этого по большей части присутствует своего рода холодная чувственность, сдерживаемая зудящей совестью. То, что жизнь вообще может продолжаться в такой атмосфере, является одним из чудес света и доказывает, как ничто другое, холодную решимость природы не быть побежденной.
   И поэтому в течение многих лет этот человек имел привычку приходить по ночам в свою спальню, снимать одежду и вешать ее на стул или в шкаф, а затем заползать в постель и тяжело спать. Сон был неотъемлемой частью жизни, и если перед сном он вообще думал, то думал о своем бизнесе со стиральными машинами. На следующий день в банке должен был быть оплачен вексель, и у него не было денег, чтобы его оплатить. Он думал об этом и о том, что он мог бы сказать банкиру, чтобы побудить его продлить вексель. Потом он подумал о неприятностях, которые у него возникли с мастером на его фабрике. Мужчина хотел получить большую зарплату и пытался подумать, уволится ли этот человек, если он не даст ему ее, и заставит его искать другого мастера.
   Когда он спал, он спал нелегко, и никакие фантазии не посещали его сны. То, что должно было быть сладким временем обновления, превратилось в тяжелое время, наполненное искаженными мечтами.
   И затем, после того как двери тела Натали распахнулись для него, он осознал. После того вечера, когда они вместе стояли на коленях в темноте, ему было трудно вечером пойти домой и сесть за стол с женой и дочерью. "Ну, я не могу этого сделать", - сказал он себе и поужинал в ресторане в центре города. Он оставался рядом, гулял по малолюдным улицам, разговаривал или молчал рядом с Натали, а затем пошел с ней в ее собственный дом, далеко на окраине города. Люди видели, как они шли таким образом вместе, и, поскольку не было никаких усилий скрыться, в городе разгорелся оживленный разговор.
   Когда Джон Вебстер вернулся домой, его жена и дочь уже легли спать. "Я очень занят в магазине. Не жди, что какое-то время будешь часто меня видеть", - сказал он жене утром после того, как рассказал Натали о своей любви. Он не собирался продолжать заниматься производством стиральных машин или продолжать семейную жизнь. Что он будет делать, он не совсем знал. Во-первых, он хотел бы жить с Натали. Пришло время это сделать.
   Он говорил об этом Натали в тот первый вечер их близости. В тот вечер, когда все ушли, они пошли гулять вместе. Пока они шли по улицам, люди в домах садились ужинать, но мужчина и женщина не думали о еде".
   Язык Джона Вебстера развязался, и он много говорил, а Натали молча слушала. Все жители города, которых он не знал, стали в его бодрствующем сознании романтическими фигурами. Его воображение хотело поиграть с ними, и он позволил себе это. Они пошли по жилой улице в сторону открытой местности, и он продолжал говорить о людях в домах. "Теперь, Натали, моя женщина, ты видишь здесь все эти дома, - сказал он, размахивая руками вправо и влево, - ну, что мы с тобой знаем о том, что происходит за этими стенами?" На ходу он продолжал глубоко дышать, точно так же, как он сделал это тогда, в офисе, когда пробежал через комнату, чтобы встать на колени у ног Натали. Тонкие голоса внутри него все еще говорили. В детстве с ним иногда бывало нечто подобное, но никто никогда не понимал буйной игры его воображения, и со временем он пришел к выводу, что отпускать свое воображение - это все глупость. Потом, когда он был молод и женился, наступила новая резкая вспышка вычурной жизни, но тогда она была заморожена в нем страхом и пошлостью, рожденной страхами. Теперь он играл безумно. - Вот видишь, Натали, - вскричал он, останавливаясь на тротуаре, чтобы схватить ее обе руки и бешено размахивать ими взад и вперед, - вот видишь, вот как это бывает. Эти дома здесь выглядят как обычные дома, такие же, в которых мы с вами живем, но они совсем не такие. Видите ли, внешние стены представляют собой просто торчащие предметы, как декорации на сцене. Дыхание может разрушить стены, а вспышка пламени может поглотить их все за час. Держу пари, что - держу пари, что вы думаете, что люди за стенами этих домов - обычные люди. Это совсем не так. В этом вы ошибаетесь, Натали, любовь моя. Женщины в комнатах за этими стенами - прекрасные милые женщины, и вам следует просто зайти в комнаты. Они увешаны красивыми картинами и гобеленами, а на руках и в волосах женщин есть драгоценности.
   "И вот мужчины и женщины живут вместе в своих домах, и нет хороших людей, только красивые, и рождаются дети, и их фантазиям позволено бунтовать повсюду, и никто не воспринимает себя слишком серьезно и не думает обо всем Исход жизни человека зависит от него самого, и люди выходят из этих домов на работу утром и возвращаются ночью, и где они получают все богатые жизненные удобства, которые у них есть, я не могу понять. Это потому, что где-то на свете действительно такое изобилие всего, и они об этом, я полагаю, узнали.
   В свой первый вечер вместе они с Натали вышли за город и выехали на проселочную дорогу. Они прошли по ней с милю, а затем свернули на небольшую боковую дорогу. У дороги росло большое дерево, и они подошли, прислонившись к нему, и молча стояли рядом.
   Именно после того, как они поцеловались, он рассказал Натали о своих планах. "В банке есть три-четыре тысячи долларов, а фабрика стоит еще тридцать-сорок тысяч. Я не знаю, сколько это стоит, возможно, вообще ничего.
   - В любом случае я возьму тысячу долларов и уеду с вами. Полагаю, я оставлю какие-то документы на право собственности на это место жене и дочери. Полагаю, это было бы то, что нужно сделать.
   "Тогда мне придется поговорить с дочерью, дать ей понять, что я делаю и почему. Ну, я вряд ли знаю, можно ли ее понять, но придется попытаться. Мне придется попытаться сказать что-то, что останется в ее памяти, чтобы она, в свою очередь, научилась жить, а не закрывать и запирать двери своего существа, как были заперты мои собственные двери. Видите ли, на обдумывание того, что я хочу сказать и как это сказать, может уйти недели две-три. Моя дочь Джейн ничего не знает. Она американская девушка из среднего класса, и я помог ей стать такой. Она девственница, и боюсь, Натали, ты этого не понимаешь. Боги отняли у тебя девственность, или, может быть, это была твоя старая мать, которая пьяна и обзывает тебя, а? Возможно, это помогло бы вам. Тебе так хотелось, чтобы с тобой произошло что-то сладкое, чистое, с чем-то глубоко внутри тебя, что ты ходил с открытыми дверями своего существа, а? Их не пришлось вскрывать. Девственность и респектабельность не скрепили их засовами и замками. Твоя мать, должно быть, совсем убила в твоей семье всякое представление о респектабельности, а, Натали? Это самая чудесная вещь на свете - любить тебя и знать, что в тебе есть что-то такое, что делает невозможным для твоего возлюбленного мысль о том, что ты дешевка и второсортная личность. О, моя Натали, ты сильная женщина, которую можно любить".
   Натали не ответила, возможно, не поняла этого излияния его слов, а Джон Уэбстер замолчал и отошел так, что стал прямо лицом к ней. Они были примерно одного роста и, когда он подошел близко, посмотрели друг другу прямо в глаза. Он положил руки так, что они легли на ее щеки, и долго они стояли так, не говоря ни слова, глядя друг на друга, как будто ни один из них не мог насытиться видом лица другого. Вскоре взошла поздняя луна, и они инстинктивно вышли из тени дерева и пошли в поле. Они продолжали медленно двигаться вперед, постоянно останавливаясь и стоя так, положив руки ей на щеки. Ее тело начало дрожать, а из глаз потекли слезы. Затем он положил ее на траву. Это был опыт общения с новой женщиной в его жизни. После их первого занятия любовью и когда их страсть угасла, она показалась ему еще красивее, чем прежде.
   Он стоял у дверей своего дома, и была поздняя ночь. В этих стенах дышилось не слишком хорошо. У него было желание прокрасться по дому, чтобы его не услышали, и он был благодарен, когда добрался до своей комнаты, разделся и лег в постель, не сказав ему ни слова.
   В постели он лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к ночному шуму снаружи дома. Они были не очень простыми. Он забыл открыть окно. Когда он это сделал, раздался низкий жужжащий звук. Еще не наступили первые морозы, и ночь была теплой. В саду немца, в траве на его заднем дворе, в ветвях деревьев вдоль улиц и вдали в деревне кипела жизнь в изобилии.
   Возможно, у Натали будет ребенок. Это не было важно. Они уедут вместе, будут жить вместе в каком-нибудь далеком месте. Сейчас Натали, должно быть, дома, в доме своей матери, и она тоже будет лежать без сна. Она будет глубоко вдыхать ночной воздух. Он сделал это сам.
   Можно было думать о ней, а также о людях, находящихся рядом. По соседству жил немец. Повернув голову, он мог смутно видеть стены дома немца. У его соседа была жена, сын и две дочери. Возможно, сейчас они все спят. В воображении он вошел в дом своего соседа, тихо прошел из комнаты в комнату по дому. Рядом с женой спал старик, а в другой комнате - сын, который поджал ноги так, что лежал калачиком. Это был бледный стройный молодой человек. "Возможно, у него несварение желудка", - прошептало воображение Джона Вебстера. В другой комнате две дочери лежали на двух кроватях, поставленных близко друг к другу. Между ними можно было просто пройти. Перед сном они шептались друг с другом, возможно, о возлюбленном, который, как они надеялись, придет когда-нибудь в будущем. Он стоял так близко к ним, что мог коснуться их щек вытянутыми пальцами. Он задавался вопросом, почему так получилось, что он стал любовником Натали, а не любовником одной из этих девушек. "Это могло случиться. Я мог бы полюбить любую из них, если бы она открыла перед собой двери, как это сделала Натали".
   Любовь к Натали не исключала возможности любить других, а может быть, и многих других. "У богатого человека может быть много браков", - думал он. Было ясно, что возможность человеческих отношений еще даже не была использована. Что-то стояло на пути достаточно широкого принятия жизни. Прежде чем любить, нужно было принять себя и других.
   Что касается самого себя, то ему пришлось теперь принять жену и дочь, сблизиться с ними на некоторое время, прежде чем он уедет с Натали. Об этом было трудно думать. Он лежал с широко раскрытыми глазами на своей кровати и старался направить свое воображение в комнату жены. Он не мог этого сделать. Его воображение могло проникнуть в комнату дочери и посмотреть на нее, спящую в своей постели, но с женой все было иначе. Что-то внутри него отступило. "Не сейчас. Не пытайтесь это сделать. Это не разрешено. Если теперь у нее когда-нибудь будет любовник, то это должен быть другой, - сказал голос внутри него.
   "Она сделала что-то, что уничтожило такую возможность, или я?" - спросил он себя, сидя на кровати. Не было никаких сомнений в том, что человеческие отношения были испорчены, испорчены. "Это не разрешено. Не разрешается устраивать беспорядок на полу храма, - строго сказал ответный голос внутри.
   Джону Уэбстеру показалось, что голоса в комнате говорили так громко, что, когда он снова лег и попытался заснуть, он был немного удивлен, что они не разбудили от сна остальных в доме.
   OceanofPDF.com
   II
  
   Я НЕ _ ВОЗДУХ из дома Уэбстеров, а также в воздух конторы и фабрики Джона Уэбстера появился новый элемент. Со всех сторон в нем было что-то внутреннее напряжение. Когда он был не один или в компании Натали, он уже не дышал свободно. "Вы нанесли нам травму. Вы причиняете нам вред", - казалось, говорили все остальные.
   Он задавался этим вопросом, пытался об этом подумать. Присутствие Натали каждый день давало ему передышку. Когда он сидел рядом с ней в офисе, он дышал свободно, напряжение внутри него расслаблялось. Потому что она была простой и прямолинейной. Она говорила мало, но ее глаза говорили часто. "Все в порядке. Я тебя люблю. Я не боюсь любить тебя", - говорили ее глаза.
   Однако он постоянно думал о других. Бухгалтер отказался смотреть ему в глаза и говорить с новой, изысканной вежливостью. У него уже вошло в привычку каждый вечер обсуждать с женой вопрос о романе Джона Уэбстера и Натали. В присутствии своего работодателя он теперь чувствовал себя неловко, и то же самое было с двумя пожилыми женщинами в офисе. Проходя через кабинет, младший из троих все еще иногда поднимал глаза и улыбался ему.
   Несомненно, в современном мире людей ни один человек не может заниматься чем-то изолированным. Иногда, когда Джон Уэбстер поздно вечером шел домой, проведя несколько часов с Натали, он останавливался и оглядывался по сторонам. Улица была пуста, во многих домах погас свет. Он поднял обе руки и посмотрел на них. Недавно они крепко-крепко обнимали женщину, и эта женщина была не та, с которой он прожил столько лет, а новая женщина, которую он нашел. Его руки крепко держали ее, а ее руки держали его. В этом была радость. Радость пробежала по их телам во время долгих объятий. Они глубоко вздохнули. Неужели дыхание, выбитое из их легких, отравило воздух, которым должны были дышать другие? Что же касается женщины, которую называли его женой, то она не хотела таких объятий, а если бы и хотела, то не могла ни взять, ни дать. Ему пришла в голову мысль. "Если ты любишь в мире, где нет любви, ты сталкиваешь других с грехом нелюбви", - думал он.
   Улицы, застроенные домами, в которых жили люди, были темными. Было уже больше одиннадцати часов, но торопиться домой не было нужды. Когда он лег в постель, он не мог заснуть. "Лучше бы еще часик погулять", - решил он и, дойдя до угла, ведущего на его собственную улицу, не повернул, а пошел дальше, выходя далеко на окраину города и обратно. Его ноги издали резкий звук по каменным тротуарам. Иногда он встречал человека, направлявшегося домой, и, когда они проходили мимо, тот смотрел на него с удивлением и чем-то вроде недоверия в глазах. Он прошел мимо и затем повернулся, чтобы оглянуться назад. "Что вы делаете за границей? Почему ты не дома и не в постели со своей женой?" мужчина, казалось, спрашивал.
   О чем на самом деле думал мужчина? Много ли мыслей происходило во всех темных домах вдоль улицы или люди просто заходили в них есть и спать, как он всегда заходил в свой собственный дом? В воображении он быстро увидел множество людей, лежащих на кроватях, поднятых высоко в воздух. Стены домов отступили от них.
   Однажды, годом ранее, в доме на его улице произошел пожар, и передняя стена дома обрушилась. Когда пожар потушили, кто-то прошел по улице, и перед взором публики оказались две комнаты наверху, в которых люди жили много лет. Все было немного обгоревшим и обугленным, но вполне целым. В каждой комнате была кровать, один или два стула, квадратный предмет мебели с ящиками, в которых можно было хранить рубашки или платья, а сбоку от комнаты шкаф для другой одежды.
   Дом внизу полностью сгорел, а лестница была разрушена. Когда вспыхнул пожар, люди, должно быть, разбежались из комнат, как испуганные и потревоженные насекомые. В одной из комнат жили мужчина и женщина. На полу валялось платье, на спинку стула висели полусгоревшие брюки, а во второй комнате, занятой, по-видимому, женщиной, не было никаких признаков мужского наряда. Это место заставило Джона Вебстера задуматься о своей семейной жизни. "Всё могло бы быть так, если бы мы с женой не перестали спать вместе. Это могла быть наша комната, а рядом - комната нашей дочери Джейн", - подумал он наутро после пожара, проходя мимо и останавливаясь вместе с другими любопытными бездельниками, чтобы посмотреть на сцену наверху.
   И теперь, когда он шел один по спящим улицам своего города, его воображению удалось содрать все стены со всех домов, и он шел, как в каком-то странном городе мертвых. То, что его воображение могло так вспыхнуть, пробегая по целым улицам домов и стирая стены, как ветер раскачивает ветви деревьев, было для него новым и живым чудом. "Мне дана животворящая вещь. Много лет я был мертв, а теперь жив", - думал он. Чтобы дать волю своей фантазии, он сошел с тротуара и пошел по центру улицы. Дома лежали перед ним в полной тишине, и появилась поздняя луна, образовав черные лужи под деревьями. Дома, лишенные стен, стояли по обе стороны от него.
   В домах люди спали на своих кроватях. Сколько тел лежало и спало близко друг к другу, младенцы спали в кроватках, мальчики иногда спали по двое или трое в одной кровати, молодые женщины спали с распущенными волосами.
   Пока они спали, им снились сны. О чем они мечтали? У него было огромное желание, чтобы то, что случилось с ним и Натали, случилось со всеми ними. В конце концов, занятия любовью в поле были всего лишь символом чего-то более наполненного смыслом, чем простой акт объятия двух тел и перехода семян жизни из одного тела в другое.
   В нем вспыхнула великая надежда. "Придет время, когда любовь, как огненное полотно, пронесется по городам и поселкам. Он разрушит стены. Он разрушит уродливые дома. Он срывает уродливые одежды с тел мужчин и женщин. Они построят заново и построят красиво", - заявил он вслух. Пока он шел и говорил таким образом, он внезапно почувствовал себя молодым пророком, пришедшим из какой-то далекой, чужой чистой земли, чтобы, благословив своим присутствием, посетить людей на улице. Он остановился и, приложив руки к голове, громко рассмеялся представившему себе картину. "Можно подумать, что я еще один Иоанн Креститель, который живет в пустыне, питаясь саранчой и диким медом, а не производитель стиральных машин в городе Висконсин", - думал он. Окно одного из домов было открыто, и он услышал тихие голоса. "Ну, я лучше пойду домой, пока меня не заперли за сумасшедшего", - подумал он, сходя с дороги и сворачивая с улицы на ближайшем углу.
   В офисе в течение дня таких периодов веселья не было. Тут только Натали, казалось, вполне контролировала ситуацию. "У нее крепкие ноги и сильные ступни. Она умеет стоять на своем", - подумал Джон Вебстер, сидя за столом и глядя на нее, сидящую за столом.
   Она не осталась равнодушной к тому, что с ней происходило. Иногда, когда он вдруг поднимал на нее взгляд и когда она не знала, что он смотрит, он видел что-то, что убеждало его в том, что ее часы в одиночестве теперь не очень счастливы. Глаза напряглись. Без сомнения, ей предстоит столкнуться со своим собственным маленьким адом.
   Тем не менее она каждый день ходила на работу, внешне невозмутимая. "Эта старая ирландка с ее вспыльчивостью, пьянством и любовью к громкому живописному богохульству сумела заставить свою дочь пройти путь рассады", - решил он. Хорошо, что Натали была такой уравновешенной. "Господь знает, что нам с ней может понадобиться вся ее уравновешенность, прежде чем мы закончим свою жизнь", - решил он. В женщинах было что-то вроде силы, которую мало кто понимал. Они могли выдержать оплошность. Теперь Натали делала и его работу, и свою тоже. Когда пришло письмо, она ответила на него, и когда нужно было что-то решить, она приняла решение. Иногда она смотрела на него, как бы говоря: "Твоя работа, уборка, которую тебе все равно придется делать в собственном доме, будет труднее, чем все, с чем мне придется столкнуться. Вы позволили мне заняться этими незначительными деталями нашей жизни сейчас. Это облегчит мне время ожидания".
   Она не говорила ничего подобного на словах, будучи человеком не склонным к словам, но всегда было что-то в ее глазах, что давало ему понять, что она хотела сказать.
   После того первого занятия любовью в поле они больше не были любовниками, пока оставались в Висконсинском городке, хотя каждый вечер ходили вместе гулять. Пообедав в доме матери, где ей пришлось пройти под вопрошающим взглядом сестры-учительницы, тоже молчаливой женщины, и выдержать пламенную вспышку матери, которая подошла к двери и кричала ей вслед вопросы, идя по улице, Натали вернулась по железнодорожным путям и обнаружила Джона Вебстера, ожидающего ее в темноте у двери офиса. Затем они смело шли по улицам и выходили за город, а выйдя на проселочную дорогу, шли рука об руку, большей частью молча.
   И день ото дня в офисе и в доме Уэбстеров чувство напряжения становилось все более и более явным.
   В доме, когда он пришел поздно ночью и прокрался в свою комнату, у него было такое ощущение, что и жена, и дочь лежали без сна, думая о нем, гадая о нем, гадая, что за странная вещь произошла случилось так, что он внезапно стал новым человеком. По тому, что он видел в их глазах днем, он понял, что они оба вдруг заметили его. Теперь он уже не был просто кормильцем, человеком, который входит и выходит из своего дома, как рабочая лошадь входит и выходит из конюшни. Теперь, когда он лежал в своей постели, за двумя стенами своей комнаты и двумя закрытыми дверями, внутри них просыпались голоса, маленькие испуганные голоса. Его разум привык думать о стенах и дверях. "Однажды ночью стены рухнут, и две двери откроются. Я должен быть готов к тому времени, когда это произойдет", - думал он.
   Его жена была из тех, кто, когда она была взволнована, обижена или сердита, погружалась в океан молчания. Возможно, весь город знал о его вечерней прогулке с Натали Шварц. Если бы новость об этом дошла до его жены, она бы не рассказала об этом дочери. В доме царила густая тишина, и дочь знала, что что-то не так. Раньше бывали такие времена. Дочь бы испугалась, может быть, это был бы в основе только страх перемен, того, что вот-вот произойдет что-то такое, что нарушит размеренное и равномерное течение дней.
   Однажды в полдень, на второй неделе после занятий любовью с Натали, он пошел в сторону центра города, собираясь зайти в ресторан и пообедать, но вместо этого прошел прямо по путям почти милю. Затем, не зная точно, какой импульс его привел, он вернулся в офис. Натали и все остальные, кроме самой младшей из трех женщин, вышли. Возможно, воздух этого места стал настолько тяжелым от невыраженных мыслей и чувств, что никто из них не хотел оставаться там, когда они не работали. День был яркий и теплый, золотисто-красный день Висконсина в начале октября.
   Он вошел во внутренний кабинет, постоял некоторое время, неопределенно оглядываясь по сторонам, а затем снова вышел. Сидевшая там молодая женщина поднялась. Собиралась ли она сказать ему что-нибудь о романе с Натали? Он тоже остановился и стоял, глядя на нее. Это была маленькая женщина с милыми женственными губами, серыми глазами и какой-то усталостью, выражавшейся во всем ее существе. Чего она хотела? Хотела ли она, чтобы он продолжил роман с Натали, о котором она, несомненно, знала, или хотела, чтобы он остановился? "Было бы ужасно, если бы она попыталась заговорить об этом", - подумал он и вдруг, по какой-то необъяснимой причине, понял, что она этого не сделает.
   Некоторое время они стояли, глядя друг другу в глаза, и этот взгляд тоже был похож на занятие любовью. Это было очень странно, и этот момент впоследствии заставил его о многом задуматься. В будущем, без сомнения, его жизнь будет наполнена множеством мыслей. Перед ним стояла женщина, которую он совсем не знал, и они с ней по-своему тоже были любовниками. Если бы это не произошло между ним и Натали так недавно, если бы он еще не был наполнен этим, то нечто подобное вполне могло бы произойти между ним и этой женщиной.
   На самом деле то, как два человека стояли так и смотрели друг на друга, занимало лишь мгновение. Потом она села, немного растерянная, и он быстро вышел.
   В нем теперь была какая-то радость. "В мире много любви. Для выражения может потребоваться много путей. Женщина там жаждет любви, и в ней есть что-то прекрасное и щедрое. Она знает, что мы с Натали любим, и каким-то непонятным образом, который я пока не могу понять, отдалась этому, пока это тоже не стало для нее почти физическим опытом. В жизни есть тысяча вещей, которые никто правильно не понимает. У любви столько же ветвей, сколько у дерева".
   Он поднялся на деловую улицу города и свернул в участок, который был ему не очень знаком. Он проходил мимо небольшого магазинчика возле католической церкви, такого магазина, которому покровительствуют набожные католики и в котором продаются фигурки Христа на кресте, Христа, лежащего у подножия креста с кровоточащими ранами, Богородицы. стоя со скрещенными руками, скромно глядя вниз, освященные свечи, подсвечники и тому подобное. Некоторое время он стоял перед витриной магазина, рассматривая выставленные фигуры, а затем вошел и купил небольшую картину Богородицы в рамке, запас желтых свечей и два стеклянных подсвечника, выполненных в форме крестов и с маленькими позолоченными фигурками. Христа на кресте на них.
   Честно говоря, фигура Богородицы мало чем отличалась от Натали. В ней чувствовалась какая-то тихая сила. Она стояла, держа лилию в правой руке, а большой и указательный пальцы левой руки слегка коснулись огромного сердца, приколотого к ее груди кинжалом. Поперек сердца был венок из пяти красных роз.
   Джон Вебстер постоял мгновение, глядя в глаза Девы, а затем купил вещи и поспешил из магазина. Затем он сел в трамвай и поехал к себе домой. Его жены и дочери не было дома, и он поднялся в свою комнату и положил свертки в чулан. Когда он спустился вниз, его ждала служанка Кэтрин. "Могу ли я принести вам что-нибудь поесть сегодня?" - спросила она и улыбнулась.
   Он не остался на обед, но ничего страшного, если его попросили остаться. Во всяком случае, она помнила тот день, когда стояла рядом с ним, пока он ел. Ему понравилось быть с ней наедине в тот день. Возможно, она чувствовала то же самое, и ей нравилось быть с ним.
   Он вышел прямо из города, выехал на проселочную дорогу и вскоре свернул с нее в небольшой лес. Два часа он сидел на бревне, глядя на пылающие цветом деревья. Солнце светило ярко, и через некоторое время белки и птицы стали меньше ощущать его присутствие, а жизнь животных и птиц, утихшая с его приходом, возобновилась.
   Это был день после ночи, когда он гулял по улицам между рядами домов, стены которых были снесены его фантазией. - Сегодня вечером я расскажу об этом Натали, а также о том, что собираюсь делать дома, в своей комнате. Я скажу ей, и она ничего не скажет. Она странная. Когда она не понимает, она верит. Есть в ней что-то такое, что принимает жизнь, как эти деревья", - думал он.
   OceanofPDF.com
   III
  
   СТРАННЫЙ ВИД _ Вечерняя церемония началась в угловой комнате Джона Вебстера на втором этаже его дома. Войдя в дом, он тихо поднялся наверх и прошел в свою комнату. Затем он снял всю свою одежду и повесил ее в шкаф. Когда он был совершенно обнажен, он достал маленькое изображение Богородицы и поставил его на нечто вроде комода, стоявшего в углу между двумя окнами. На комоде он также поставил два подсвечника с изображением на них Христа на кресте и, поставив в них две желтые свечи, зажег свечи.
   Раздеваясь в темноте, он не видел ни комнаты, ни себя, пока не увидел при свете свечей. Затем он начал ходить взад и вперед, думая о тех мыслях, которые приходили ему в голову.
   "Я не сомневаюсь, что я безумен, - сказал он себе, - но пока я таков, это вполне может быть целенаправленным безумием. Мне не нравится ни эта комната, ни одежда, которую я ношу. Теперь я снял одежду и, возможно, смогу как-то немного очистить комнату. Что касается того, что я гуляю по улицам и позволяю своей фантазии играть со многими людьми в их домах, то это, в свою очередь, тоже будет хорошо, но сейчас моя проблема заключается в этом доме. В доме и в этой комнате прошло много лет глупой жизни. Теперь я буду продолжать эту церемонию; обнажаюсь и хожу здесь взад и вперед перед Богородицей, пока ни моя жена, ни моя дочь не смогут хранить молчание. Однажды ночью они совершенно неожиданно ворвутся сюда, и тогда я скажу то, что должен сказать, прежде чем уйду с Натали.
   "Что касается тебя, моя Дева, я осмелюсь сказать, что не обижу тебя", - сказал он вслух, поворачиваясь и кланяясь женщине в ее обрамлении. Она пристально смотрела на него, как могла бы смотреть Натали, а он продолжал ей улыбаться. Теперь ему казалось совершенно ясным, каким будет его жизненный путь. Он медленно все обдумывал. В каком-то смысле в то время ему не нужно было много спать. Просто отпустить себя, как он это делал, было своего рода отдыхом.
   Тем временем он ходил обнаженным и босыми ногами взад и вперед по комнате, пытаясь спланировать свою будущую жизнь. "Я согласен с тем, что в настоящее время я безумен, и надеюсь, что так и останусь", - сказал он себе. В конце концов, было совершенно очевидно, что здравомыслящие люди вокруг не получали от жизни такой радости, как он сам. Дело было в том, что он привел Богородицу к себе обнаженной и поставил ее под свечами. Во-первых, свечи распространяли по комнате мягкий сияющий свет. Одежда, которую он носил привычно и которую он научился не любить, потому что она была сшита не для него самого, а для какого-то безличного существа, на какой-то швейной фабрике, теперь висела, с глаз долой, в шкафу. "Боги были добры ко мне. Я уже не очень молод, но почему-то не дал своему телу располнеть и огрубеть", - думал он, входя в круг свечей и долго и серьезно глядя на себя.
   В будущем, после тех ночей, когда его хождение туда-сюда по комнате привлекало внимание его жены и дочери, пока им не пришлось ворваться к нему, он возьмет с собой Натали и уйдет. Он заготовил себе немного денег, достаточных, чтобы они могли прожить несколько месяцев. Остальное останется жене и дочери. После того как он и Натали выберутся из города, они отправятся куда-нибудь, возможно, на Запад. Потом они где-нибудь поселятся и заработают себе на жизнь.
   Ему самому больше всего на свете хотелось дать волю внутренним порывам. "Должно быть, когда я был мальчиком и мое воображение безумно играло во всей жизни вокруг меня, мне предназначалось быть кем-то другим, а не тем скучным комом, которым я был все эти годы. В присутствии Натали, как в присутствии дерева или поля, я могу быть самим собой. Осмелюсь сказать, что иногда мне придется быть немного осторожнее, так как я не хочу, чтобы меня объявили сумасшедшей и заперли где-нибудь, но Натали мне в этом поможет. В каком-то смысле то, что я отпускаю себя, будет выражением для нас обоих. По-своему она тоже была заперта в тюрьме. Вокруг нее тоже возведены стены.
   "Может быть, видите ли, во мне есть что-то от поэта, и Натали следовало бы иметь поэта в качестве любовника.
   "Правда в том, что я буду каким-то образом привносить изящество и смысл в свою жизнь. В конце концов, должно быть, жизнь для чего-то такого и предназначена.
   "В действительности было бы не так уж плохо, если бы за те немногие годы жизни, которые мне остались, я не совершил бы ничего важного. Когда дело доходит до этого, достижения не являются жизненно важной вещью в жизни.
   "При нынешнем положении дел здесь, в этом городе и во всех других городах, где я когда-либо был, дела идут в значительной степени неразбериха. Повсюду жизнь прожита бесцельно. Мужчины и женщины либо проводят свою жизнь, входя и выходя из домов и фабрик, либо владеют домами и фабриками, живут своей жизнью и, наконец, оказываются перед лицом смерти и конца жизни, вообще не проживая".
   Он продолжал улыбаться себе и своим мыслям, ходя взад и вперед по комнате, а иногда останавливался и делал изысканный поклон Деве. "Надеюсь, ты настоящая девственница", - сказал он. "Я привел тебя в эту комнату и к моему обнаженному телу, потому что думал, что ты будешь таким. Видишь ли, будучи девственницей, ты не можешь иметь ничего, кроме чистых помыслов".
   OceanofPDF.com
   IV
  
   ДОВОЛЬНО ЧАСТО , ВО ВРЕМЯ днём, а после того, как началась ночная церемония в его комнате, у Джона Вебстера бывали моменты испуга. "Предположим, - думал он, - моя жена и дочь однажды ночью заглянут в замочную скважину в мою комнату и решат запереть меня вместо того, чтобы прийти сюда и дать мне возможность поговорить с ними. В сложившейся ситуации я не смогу осуществить свои планы, если не смогу привести их двоих в комнату, не приглашая их прийти.
   Он остро чувствовал, что то, что произойдет в его комнате, будет ужасно для его жены. Возможно, она не выдержит этого. В нем развилась жестокость. Днем он теперь редко заходил в свой кабинет, а если и приходил, то оставался там всего на несколько минут. Каждый день он совершал длительную прогулку по стране, сидел под деревьями; бродил по лесным тропинкам, а вечером молча гулял рядом с Натали, тоже за городом. Дни прошли в тихом осеннем великолепии. Появилась какая-то приятная новая ответственность - просто оставаться живым, когда чувствуешь себя таким живым.
   Однажды он поднялся на небольшой холм, с вершины которого ему были видны за полями фабричные трубы его города. Мягкая дымка лежала над лесами и полями. Голоса внутри него теперь не бунтовали, а тихо переговаривались.
   Что же касается его дочери, то надо было, если возможно, заставить ее осознать реальность жизни. "Я ей в долгу", - подумал он. "Хотя то, что должно произойти, будет ужасно тяжелым для ее матери, оно может вернуть Джейн жизнь. В конце концов, мертвые должны уступить свое место в жизни живым. Когда давным-давно я лег в постель к той женщине, матери моей Джейн, я взял на себя определенную ответственность. Как оказалось, ее ложиться спать, может быть, и не было самым прекрасным событием на свете, но это было сделано, и в результате появился этот ребенок, который теперь уже не ребенок, а стал в своей физической жизни женщина. Помогая дать ей эту физическую жизнь, я теперь должен попытаться дать ей, по крайней мере, и эту другую, эту внутреннюю жизнь".
   Он посмотрел вниз, через поля, в сторону города. Когда работа, которую ему еще предстояло сделать, была сделана, он уходил и проводил остаток своей жизни, перемещаясь среди людей, глядя на людей, думая о них и их жизни. Возможно, он станет писателем. Вот так бы и оказалось.
   Он встал со своего места на траве на вершине холма и пошел по дороге, которая вела обратно в город и на вечернюю прогулку с Натали. Теперь скоро наступит вечер. "Во всяком случае, я никогда никому не буду проповедовать. Если случайно я когда-нибудь стану писателем, я буду пытаться рассказывать людям только то, что я видел и слышал в жизни, а кроме того, я буду проводить время, гуляя взад и вперед, глядя и слушая", - думал он.
   OceanofPDF.com
   КНИГА ТРЕТЬЯ
   OceanofPDF.com
   я
  
   НД ВКЛ . ЧТО В ту же ночь, после того как он сидел на холме и думал о своей жизни и о том, что он будет делать с тем, что от нее осталось, и после того, как он отправился на обычную вечернюю прогулку с Натали, двери его комнаты открылись, и его жена и дочь заходи.
   Было около половины двенадцатого, и целый час он тихо ходил взад и вперед перед изображением Богородицы. Свечи были зажжены. Его ноги издали мягкий кошачий звук по полу. Было что-то странное и пугающее в том, чтобы услышать звук в тихом доме.
   Дверь, ведущая в комнату его жены, открылась, и она остановилась, глядя на него. Ее высокая фигура заполнила дверной проем, а руки вцепились в боковые стороны двери. Она была очень бледна, ее глаза были неподвижны и пристально смотрели. - Джон, - хрипло сказала она, а затем повторила это слово. Казалось, она хотела сказать больше, но не могла говорить. Возникло острое ощущение безрезультатной борьбы.
   Было ясно, что она не очень красива, когда стоит там. "Жизнь платит людям. Отвернитесь от жизни, и она сравняется с вами. Когда люди не живут, они умирают, а когда они мертвы, они выглядят мертвыми", - думал он. Он улыбнулся ей, а затем отвернулся и остановился, прислушиваясь.
   Он пришел - звук, который он ждал. В комнате его дочери произошел переполох. Он так рассчитывал на то, что все сложится так, как он хотел, и даже предчувствовал, что это произойдет именно в эту ночь. Ему казалось, что он понял, что произошло. Вот уже больше недели эта буря бушевала над океаном молчания его жены. Именно такое же продолжительное и обиженное молчание было после их первой попытки заняться любовью и после того, как он сказал ей несколько резких обидных слов. Постепенно оно изнашивалось, но эта новая вещь была чем-то другим. Он не мог изнашиваться таким образом. Произошло то, о чем он молился. Она была вынуждена встретиться с ним здесь, в том месте, которое он приготовил.
   И теперь его дочь, которая тоже ночь за ночью лежала без сна и слышала странные звуки в комнате отца, вынуждена будет прийти. Он чувствовал себя почти геем. В тот вечер он сказал Натали, что, по его мнению, этой ночью его борьба может достичь критической точки, и попросил ее быть готовой к нему. Поезд должен был отправиться из города в четыре утра. "Возможно, мы сможем это выдержать", - сказал он.
   "Я буду ждать тебя", - сказала Натали, и вот его жена стояла бледная и дрожащая, как будто собираясь упасть, и переводила взгляд с Богородицы между ее свечами на его обнаженное тело, а затем послышался звук какого-то один движется в комнате своей дочери.
   И вот ее дверь тихонько приоткрылась на дюйм, и он тут же подошел и распахнул ее полностью. - Заходите, - сказал он. "Вы оба входите. Идите и сядьте вместе на кровать. Мне есть что сказать вам обоим. В его голосе звучало командование.
   Не было сомнений, что обе женщины, по крайней мере на данный момент, были полностью напуганы и запуганы. Какими бледными они оба были. Дочь закрыла лицо руками и побежала через комнату, чтобы сесть прямо, держась за перила в изножье кровати и все еще прижимая одну руку к глазам, а его жена подошла и упала лицом вниз на кровать. Некоторое время она издавала непрерывные тихие стоны, а затем уткнулась лицом в постельное белье и замолчала. Несомненно, обе женщины считали его совершенно сумасшедшим.
   Джон Вебстер начал расхаживать перед ними взад и вперед. "Что за идея", - подумал он, глядя на свои босые ноги. Он улыбнулся, снова глядя в испуганное лицо дочери. "Хито, тито", - прошептал он про себя. "Теперь не теряйте голову. Ты справишься с этим. Держи голову на плечах, мой мальчик. Какой-то странный причуд заставил его поднять обе руки, как будто он даровал какое-то благословение двум женщинам. "Я сошел с ума, вышел из своей скорлупы, но мне все равно", - размышлял он.
   Он обратился к дочери. "Ну, Джейн, - начал он, говоря с большой серьезностью и ясным тихим голосом, - я вижу, что ты напугана и расстроена тем, что здесь происходит, и я не виню тебя.
   Правда в том, что все это было запланировано. Вот уже неделю ты лежишь без сна в своей постели в соседней комнате и слышишь, как я хожу здесь, а в той комнате лежит твоя мать. Я хотел кое-что сказать тебе и твоей матери, но, как ты знаешь, в этом доме никогда не было привычки разговаривать.
   "Правда в том, что я хотел напугать тебя, и, думаю, мне это удалось".
   Он прошел через комнату и сел на кровать между дочерью и тяжелым инертным телом жены. Они оба были одеты в ночные рубашки, и волосы его дочери упали ей на плечи. Они были похожи на волосы его жены, когда он женился на ней. Тогда волосы у нее были именно такие золотисто-желтые, и когда на них светило солнце, иногда появлялись медные и коричневые отблески.
   - Сегодня вечером я ухожу из этого дома. Я не собираюсь больше жить с твоей матерью, - сказал он, наклонившись вперед и глядя в пол.
   Он выпрямился и долго сидел, глядя на тело дочери. Оно было молодым и стройным. Она не была бы чрезвычайно высокой, как ее мать, но была бы женщиной среднего роста. Он внимательно изучил ее тело. Однажды, когда Джейн была шестилетним ребенком, она болела почти год, и теперь он вспомнил, что все это время она была ему очень дорога. Это был год, когда дела шли плохо, и он думал, что в любой момент ему придется обанкротиться, но ему удалось держать в доме квалифицированную медсестру в течение всего периода, пока он возвращался с фабрики в полдень, и отправился в комната его дочери.
   Никакой лихорадки не было. Что случилось? Он сбросил одеяло с тела ребенка и посмотрел на него. Она была тогда очень худой, и косточки тела были хорошо видны. Там была только крошечная костлявая структура, поверх которой была натянута светлая белая кожа.
   Врачи сказали, что дело в недоедании, что пища, которую давали ребенку, не насыщала его, и они не могли найти подходящую пищу. Мать не могла кормить ребенка. Иногда в это время он подолгу стоял, глядя на ребенка, чьи усталые, вялые глаза смотрели на него. Слёзы текли из его собственных глаз.
   Это было очень странно. С того времени и после того, как она вдруг снова начала поправляться и становиться сильной, он каким-то образом потерял всякую связь со своей дочерью. Где он был в это время и где была она? Их было два человека, и все эти годы они жили в одном доме. Что отдаляло людей друг от друга? Он внимательно посмотрел на тело дочери, теперь четко очерченное под тонкой ночной рубашкой. Бедра у нее были довольно широкие, как женские, а плечи узкие. Как ее тело дрожало. Как она боялась. "Я для нее чужой, и это неудивительно", - думал он. Он наклонился вперед и посмотрел на ее босые ноги. Они были маленькими и хорошо сделанными. Когда-нибудь любовник приходил их поцеловать. Когда-нибудь мужчина будет относиться к ее телу так же, как сейчас к сильному, твердому телу Натали Шварц.
   Его молчание, казалось, разбудило его жену, которая повернулась и посмотрела на него. Затем она села на кровати, а он вскочил на ноги и встал перед ней. - Джон, - повторила она хриплым шепотом, как будто желая позвать его обратно к себе из какого-то темного, таинственного места. Ее рот открылся и закрылся два или три раза, как рот рыбы, вынутой из воды. Он отвернулся и больше не обращал на нее внимания, и она снова опустила лицо в постельное белье.
   "Давным-давно, когда Джейн была еще совсем маленькой, я хотел просто, чтобы в нее вошла жизнь, и это то, чего я хочу сейчас. Это все, что я хочу. Вот что мне сейчас нужно", - подумал Джон Вебстер.
   Он снова начал ходить взад и вперед по комнате, испытывая чувство прекрасного досуга. Ничего не произойдет. Теперь его жена снова погрузилась в океан молчания. Она лежала на кровати и ничего не говорила, ничего не делала, пока он не закончил говорить то, что хотел сказать, и не ушел. Его дочь теперь была слепа и нема от страха, но, возможно, он смог бы избавить ее от страха. "Надо заняться этим делом медленно, не торопясь, рассказать ей все", - думал он. Испуганная девушка убрала руку с глаз и посмотрела на него. Ее рот задрожал, а затем образовалось слово. - Отец, - сказала она призывно.
   Он ободряюще улыбнулся ей и сделал движение рукой в сторону Богородицы, торжественно сидевшей между двумя свечами. "Посмотрите туда на минутку, пока я с вами разговариваю", - сказал он.
   Он сразу же погрузился в объяснение своего положения.
   "Что-то сломалось", - сказал он. "Это привычка жизни в этом доме. Сейчас ты не поймешь, но когда-нибудь поймешь.
   "В течение многих лет я не был влюблен в эту женщину, которая была твоей матерью и моей женой, а теперь я влюбился в другую женщину. Ее зовут Натали, и сегодня вечером, после того как мы с тобой поговорим, мы с ней уедем жить вместе.
   Импульсивно, он пошел и опустился на колени на пол у ног дочери, а затем быстро вскочил снова. "Нет, это неправильно. Я не буду просить у нее прощения, я должен ей о чем-то рассказать", - думал он.
   - Что ж, - начал он снова, - вы сочтете меня сумасшедшим, и, возможно, так оно и есть. Я не знаю. В любом случае, когда я нахожусь здесь, в этой комнате, с Девой и без какой-либо одежды, странность всего этого заставит вас счесть меня сумасшедшим. Ваш разум будет цепляться за эту мысль. Ему захочется цепляться за эту мысль, - сказал он вслух. "На какое-то время так может оказаться".
   Казалось, он был озадачен тем, как сказать все, что хотел сказать. Все это дело, сцена в комнате, разговор с дочерью, который он так тщательно планировал, окажется более трудным делом, чем он рассчитывал. Он думал, что в его наготе, в присутствии Богородицы и ее свечей будет какое-то последнее значение. Неужели он перевернул сцену? Он задавался вопросом и продолжал смотреть полными беспокойства глазами на лицо дочери. Это ему ни о чем не сказало. Она просто была напугана и цеплялась за перила у изножья кровати, как человек, внезапно брошенный в море, может уцепиться за плавающий кусок дерева. Тело его жены, лежащее на кровати, имело странный застывший вид. Что ж, в течение многих лет в теле женщины было что-то жесткое и холодное. Возможно, она умерла. Это должно было произойти. Это было бы нечто, на что он не рассчитывал. Было довольно странно, что теперь, когда он столкнулся с стоявшей перед ним проблемой, присутствие его жены имело очень мало общего с рассматриваемым вопросом.
   Он перестал смотреть на свою дочь и начал ходить взад и вперед и на ходу говорил. Спокойным, хотя и слегка напряженным голосом он стал пытаться объяснить прежде всего присутствие Богородицы и свечей в комнате. Сейчас он говорил с каким-то человеком, не со своей дочерью, а с таким же человеком, как и он сам. Он сразу почувствовал облегчение. "Ну теперь. Это билет. Вот так и надо поступать", - подумал он. Он долго говорил и ходил так взад и вперед. Лучше было не думать слишком много. Приходилось держаться за веру, что то, что он так недавно нашел в себе и в Натали, было где-то живо и в ней. До того утра, когда началась вся эта история между ним и Натали, его жизнь была похожа на пляж, заваленный мусором и лежащий во тьме. Пляж был покрыт старыми мертвыми, затопленными деревьями и пнями. Извилистые корни старых деревьев торчали во тьме. Перед ним лежало тяжелое, медлительное, инертное море жизни.
   А потом внутри разразился шторм, и теперь пляж стал чистым. Сможет ли он сохранить его в чистоте? Сможет ли он содержать его в чистоте, чтобы он сверкал в утреннем свете?
   Он пытался рассказать своей дочери Джейн что-то о жизни, которую он прожил с ней в доме, и о том, почему, прежде чем он смог с ней поговорить, он был вынужден сделать что-то необычное, например, привести Богородицу в свою комнату и снять с себя одежду. собственное тело, одежда, которая, когда он ее носил, заставляла его казаться в ее глазах просто заходящим в дом и выходящим из него, добытчиком хлеба и одежды для себя, которую она всегда знала.
   Говоря очень ясно и медленно, как будто боясь сбиться с пути, он рассказал ей кое-что о своей жизни делового человека, о том, как мало существенного интереса он всегда имел к делам, занимавшим все его дни.
   Он забыл о Богородице и какое-то время говорил только о себе. Он снова подошел, сел рядом с ней и, пока говорил, смело положил руку ей на ногу. Тело было холодным под тонкой ночной рубашкой.
   "Я был таким же молодым, как и ты сейчас, Джейн, когда встретил женщину, которая была твоей матерью и моей женой", - объяснил он. "Ты должен попытаться приспособить свой разум к мысли, что и твоя мать, и я когда-то были такими же молодыми людьми, как и ты.
   "Полагаю, твоя мать в твоем возрасте была примерно такой же, как ты сейчас. Она, конечно, была бы несколько выше. Я помню, что ее тело было в то время очень длинным и стройным. Тогда мне это показалось очень милым.
   - У меня есть причина вспомнить тело твоей матери. Мы с ней впервые встретились через наши тела. Сначала больше ничего не было, только наши обнаженные тела. У нас это было, и мы это отрицали. Возможно, на этом все и могло бы быть построено, но мы были слишком невежественны или слишком трусливы. Именно из-за того, что произошло между твоей матерью и мной, я привел тебя к себе обнаженным и принес сюда изображение Богородицы. У меня есть желание каким-то образом сделать плоть священной для тебя".
   Его голос стал мягким и напоминающим воспоминания, и он убрал руку с ноги дочери и коснулся ее щек, а затем ее волос. Он теперь откровенно занимался с ней любовью, и она несколько попала под его влияние. Он наклонился и, взяв одну из ее рук, крепко сжал ее.
   "Мы встретились, понимаешь, с твоей мамой в доме друга. Хотя до тех пор, пока несколько недель назад я внезапно не полюбил другую женщину, я уже много лет не думал об этой встрече, в этот момент она так ясна в моем сознании, как если бы это произошло здесь, в этом доме. сегодня вечером.
   "Все дело, о котором я теперь хочу рассказать вам подробности, произошло именно здесь, в этом городе, в доме человека, который был в то время моим другом. Сейчас его нет в живых, но тогда мы постоянно были вместе. У него была сестра, на год младше его, которую я любил, но хотя мы много гуляли вместе, мы с ней не были влюблены друг в друга. После этого она вышла замуж и уехала из города.
   "Была еще одна молодая женщина, та самая женщина, которая теперь твоя мать, которая приезжала в этот дом, чтобы навестить сестру моего друга, и поскольку они жили на другом конце города, и поскольку мои отец и мать были вдали от города в гостях Меня тоже попросили побывать там. Это должен был быть своего рода особый случай. Приближались рождественские каникулы, и должно было быть много вечеринок и танцев.
   - Со мной и твоей матерью случилось нечто, что, в сущности, не так уж отличалось от того, что случилось с тобой и мной здесь сегодня вечером, - резко сказал он. Он снова немного разволновался и подумал, что ему лучше встать и пойти. Выпустив руку дочери, он вскочил на ноги и несколько минут нервно ходил. Все это, испуганный страх перед ним, который то появлялся, то появлялся в глазах его дочери, и инертное молчаливое присутствие его жены, делало то, что он хотел сделать, более трудным, чем он предполагал. Он посмотрел на тело своей жены, молчаливо и неподвижно лежащее на кровати. Сколько раз он видел одно и то же тело, лежащее именно таким образом. Она уже давно подчинилась ему и с тех пор подчинялась жизни в нем самом. Фигура, которую создал его разум, "океан тишины", хорошо ей подошла. Она всегда молчала. В лучшем случае все, чему она научилась от жизни, - это полуобиженная привычка подчиняться. Даже когда она разговаривала с ним, она по-настоящему не разговаривала. Действительно, было странно, что Натали из своего молчания могла сказать ему так много вещей, в то время как он и эта женщина за все годы совместной жизни не сказали ничего, что действительно касалось бы жизни друг друга.
   Он перевел взгляд с неподвижного тела пожилой женщины на свою дочь и улыбнулся. "Я могу войти в нее", - ликуя, подумал он. "Она не может закрыть меня от себя, не хочет закрыть меня от себя". Что-то в лице его дочери подсказало ему, что происходит у нее на уме. Молодая женщина теперь сидела, глядя на фигуру Богородицы, и было видно, что немой испуг, который так полностью овладел ею, когда ее резко ввели в комнату и присутствие обнаженного мужчины, начал понемногу ослабевать. схватить. Несмотря на себя, она думала. Там был мужчина, ее собственный отец, который ходил обнаженным, как дерево зимой, по комнате и время от времени останавливался, чтобы посмотреть на нее, тусклый свет, Богородицу с горящими свечами внизу и фигуру ее матери, лежащей на кровати. Ее отец пытался рассказать ей какую-то историю, которую она хотела услышать. В каком-то смысле это касалось ее самой, какой-то жизненно важной части ее самой. Не было никаких сомнений в том, что это неправильно, ужасно неправильно рассказывать эту историю и слушать ее, но ей хотелось услышать ее сейчас.
   "В конце концов, я был прав", - думал Джон Вебстер. "То, что здесь произошло, может сделать или полностью погубить женщину возраста Джейн, но, как бы то ни было, все выйдет хорошо. В ней тоже есть доля жестокости. В ее глазах теперь появилось какое-то здоровье. Она хочет знать. После этого опыта она, возможно, больше не будет бояться мертвых. Это мертвецы вечно пугают живых".
   Он продолжил нить своего рассказа, прогуливаясь взад и вперед в тусклом свете.
   "Что-то случилось с твоей матерью и мной. Я пошел в дом моего друга рано утром, а твоя мама должна была приехать на поезде ближе к вечеру. Было два поезда: один в полдень, другой около пяти, а так как ей пришлось вставать посреди ночи, чтобы сесть на первый поезд, мы все предполагали, что она приедет позже. Мы с другом планировали провести день, охотясь на кроликов на полях недалеко от города, и вернулись к нему домой около четырех.
   - У нас будет достаточно времени, чтобы искупаться и одеться до прибытия гостя. Когда мы вернулись домой, мать и сестра моего друга уже ушли, и мы подумали, что в доме нет никого, кроме прислуги. На самом деле гость, видите ли, прибыл на поезде в полдень, но мы этого не знали, и слуга нам не сказал. Мы поспешили наверх, чтобы раздеться, а затем спустились вниз и пошли в сарай купаться. В то время у людей в домах не было ванн, и слуга наполнил водой две корыта и поставил их в сарай. Наполнив кадки, она исчезла, убравшись с дороги.
   "Мы бегали по дому голые, как я сейчас здесь делаю. Произошло следующее: я вышел голый из сарая внизу и поднялся по лестнице в верхнюю часть дома, направляясь в свою комнату. День стал теплым, и теперь было почти темно".
   И снова Джон Вебстер подошел, сел со своей дочерью на кровать и взял ее за руку.
   "Я поднялся по лестнице, прошел по коридору и, открыв дверь, прошел через комнату к тому, что я считал своей кроватью, где я разложил в сумке одежду, которую принес этим утром.
   "Видите ли, случилось следующее: ваша мать встала с постели в своем городе в полночь накануне вечером, и когда она пришла в дом моего друга, его мать и сестра настояли, чтобы она раздевалась и легла в постель. Она не распаковала сумку, а сбросила с себя одежду и залезла под простыни, такая же обнаженная, как и я, когда я вошел к ней. Поскольку день стал теплым, она, я полагаю, стала несколько беспокойной и, суетясь, отбросила постельное белье в сторону.
   "Она лежала, видите ли, совершенно обнаженная на кровати, в неясном свете, и, поскольку на моих ногах не было обуви, я не издал ни звука, когда вошел к ней.
   "Для меня это был удивительный момент. Я подошел прямо к кровати, и она оказалась в нескольких дюймах от моих рук, висевших рядом со мной. Это был самый прекрасный момент твоей матери со мной. Как я уже говорил, она была тогда очень стройной, а ее длинное тело было белым, как простыни кровати. В то время я еще ни разу не был рядом с раздетой женщиной. Я только что пришел из ванны. Понимаете, это было похоже на свадьбу.
   "Как долго я стоял там, глядя на нее, я не знаю, но в любом случае она знала, что я был там. Ее глаза поднялись на меня во сне, как пловец, вышедший из моря. Возможно, возможно, она мечтала обо мне или о каком-то другом мужчине.
   "Во всяком случае, всего на мгновение она совсем не испугалась и не испугалась. Понимаете, это действительно был момент нашей свадьбы.
   "О, если бы мы только знали, как дожить до этого момента! Я стоял и смотрел на нее, а она сидела на кровати и смотрела на меня. Должно быть, в наших глазах светилось что-то живое. Я не знал тогда всего, что чувствовал, но много позже, иногда, когда я гулял по деревне или ехал в поезде, я думал. Ну и что я подумал? Видите ли, был вечер. Я имею в виду, что потом, иногда, когда я был один, когда был вечер и я был один, я смотрел вдаль за холмы или видел реку, оставляющую белую полосу внизу, когда я стоял на утесе. Я хочу сказать, что я провел все эти годы, пытаясь вернуть этот момент, и теперь он мертв".
   Джон Вебстер вскинул руки с жестом отвращения и быстро встал с кровати. Его жены! тело начало шевелиться, и теперь она приподнялась. На мгновение ее довольно огромная фигура скорчилась на кровати и выглядела как какое-то огромное животное, стоящее на четвереньках, больное и пытающееся встать и пойти.
   И затем она встала, твердо поставила ноги на пол и медленно вышла из комнаты, не глядя на этих двоих. Ее муж стоял, прижавшись спиной к стене комнаты, и смотрел, как она уходит. "Ну вот и конец ей", - мрачно подумал он. Дверь, ведущая в ее комнату, медленно приближалась к нему. Теперь оно было закрыто. "Некоторые двери тоже придется закрыть навсегда", - сказал он себе.
   Он все еще был рядом с дочерью, и она его не боялась. Он подошел к шкафу и, достав свою одежду, начал одеваться. Он понял, что это был ужасный момент. Что ж, он разыграл карты, которые держал в руках, до предела. Он был обнажен. Теперь ему предстояло облачиться в свою одежду, в одежду, которая, как он чувствовал, не имела смысла и была совершенно некрасива, потому что неизвестные руки, создавшие ее, были равнодушны к желанию создать красоту. Ему пришла в голову абсурдная мысль. "Есть ли у моей дочери чувство мгновений? Поможет ли она мне теперь?" - спросил он себя.
   И тут его сердце подпрыгнуло. Его дочь Джейн совершила прекрасную вещь. Пока он торопливо одевался, она повернулась и бросилась лицом вниз на кровать, в том же положении, в котором минуту назад находилась ее мать.
   "Я вышел из ее комнаты в коридор", - объяснил он. "Мой друг поднялся наверх и стоял в коридоре, зажигая лампу, прикрепленную к кронштейну на стене. Возможно, вы можете себе представить, что происходило у меня в голове. Мой друг посмотрел на меня, еще ничего не зная. Видите ли, он еще не знал, что эта женщина была в доме, но видел, как я выходила из комнаты. Он как раз зажег лампу, когда я вышел и закрыл за собой дверь, и свет упал мне на лицо. Должно быть, было что-то, что его напугало. Позже мы вообще никогда не говорили об этом. Как оказалось, все были смущены и смущены тем, что произошло и что еще должно было произойти.
   "Я, должно быть, вышел из комнаты, как человек, идущий во сне. Что было у меня на уме? Что было у меня в голове, когда я стоял рядом с ее обнаженным телом и даже раньше? Это была ситуация, которая могла не повториться в жизни. Вы только что видели, как ваша мать вышла из этой комнаты. Осмелюсь сказать, вам интересно, что у нее на уме. Я могу вам об этом рассказать. В ее голове нет ничего. Она превратила свой разум в пустое место, куда не может прийти ничего важного. Она посвятила этому всю жизнь, как, осмелюсь сказать, и большинство людей.
   "Что касается того вечера, когда я стоял в коридоре, и свет этой лампы светил на меня, а мой друг смотрел и недоумевал, в чем дело, - вот о чем я, в конце концов, должен попытаться вам рассказать".
   Время от времени он был частично одет, и Джейн снова сидела на кровати. Он подошел и сел рядом с ней в рубашке без рукавов. Много времени спустя она вспомнила, каким необычайно молодым он выглядел в тот момент. Казалось, он намеревался заставить ее полностью понять все, что произошло. - Ну, вы понимаете, - медленно произнес он, - что хотя она и видела раньше моего друга и его сестру, меня она никогда не видела. В то же время она знала, что я должен оставаться в доме во время ее визита. Без сомнения, она думала о странном молодом человеке, с которым ей предстояло встретиться, и правда, что и я думал о ней.
   Даже в тот момент, когда я вошел в ее присутствие обнаженным, она была живым существом в моем сознании. И когда она подошла ко мне, видите ли, проснувшись, прежде чем она успела подумать, я был для нее тогда живым существом. Какими живыми существами мы были друг для друга, мы осмелились понять лишь на мгновение. Сейчас я это знаю, но в течение многих лет после того, как это произошло, я не знал и только был в замешательстве.
   "Я тоже была в замешательстве, когда вышла в коридор и предстала перед своим другом. Вы понимаете, что он еще не знал, что она в доме.
   Мне нужно было ему что-то сказать, и это было все равно, что рассказать публично тайну того, что происходит между двумя людьми в момент любви.
   - Это невозможно, вы понимаете, и вот я стоял, заикаясь, и с каждой минутой делал все хуже. Должно быть, у меня на лице появилось виноватое выражение, и я сразу почувствовал себя виноватым, хотя, когда я был в той комнате, стоя у кровати, как я объяснил, я совсем не чувствовал себя виноватым, даже наоборот. .
   "Я вошел голый в эту комнату и встал возле кровати, а эта женщина сейчас там, вся обнаженная"
   Я сказал.-'
   "Мой друг, конечно, был поражен. - Какая женщина? он спросил.
   "Я пытался объяснить. - Друг твоей сестры. Она там, обнаженная, на кровати, а я вошел и встал рядом с ней. Она приехала на поезде в полдень, - сказал я.
   "Видите ли, я, казалось, знал все обо всем. Я чувствовал себя виноватым. Вот что было со мной. Полагаю, я заикался и вел себя смущенно. - Теперь он никогда не поверит, что это был несчастный случай. Он подумает, что я задумал что-то странное", - сразу подумал я. Были ли у него когда-либо все или какие-либо мысли, которые приходили мне в голову в тот момент и в которых я как бы обвинял его, я так и не узнал. После этого момента я всегда был чужаком в этом доме. Видите ли, для того, чтобы то, что я сделал, было совершенно ясно, потребовалось бы много объяснений шепотом, которых я никогда не предлагал, и даже после того, как мы с вашей матерью поженились, между мной и моим другом все было никогда не так, как раньше. .
   "И вот я стоял там, заикаясь, а он смотрел на меня озадаченным и испуганным взглядом. В доме было очень тихо, и я помню, как свет лампы, висящей на стене, падал на наши два обнаженных тела. Мой друг, человек, который был свидетелем того момента жизненно важной драмы в моей жизни, сейчас мертв. Он умер около восьми лет назад, и мы с твоей матерью оделись в нашу лучшую одежду и поехали в карете на его похороны, а затем на кладбище, чтобы посмотреть, как его тело закапывают в землю, но в тот момент он был вполне жив. и я всегда буду продолжать думать о нем таким, каким он был тогда. Мы весь день бродили по полям, а он, как и я, только что, помните, из бани пришел. Его молодое тело было очень стройным и сильным, и оно выделяло светящийся белый след на темной стене коридора, у которой он стоял.
   "Может быть, мы оба ожидали, что произойдет что-то большее, ждали, что произойдет что-то большее? Мы больше не разговаривали друг с другом и стояли молча. Возможно, его только поразило мое заявление о том, что я только что сделал, и что-то немного странное в том, как я ему это сказал. Обычно после такого происшествия возникло бы какое-то смешное замешательство, это было бы выдано за какую-то тайную и вкусную шутку, но я убил всякую возможность того, чтобы это было воспринято в таком духе, тем, как я смотрел и действовал, когда я вышел к нему. Полагаю, я одновременно слишком и недостаточно осознавал значение того, что сделал.
   "И мы просто стояли молча, глядя друг на друга, а потом дверь внизу, ведущая на улицу, открылась, и в дом вошли его мать и сестра. Они воспользовались тем, что их гость лег спать и отправился в деловую часть города за покупками.
   "Что касается меня, то труднее всего объяснить то, что происходило во мне в тот момент. Мне было трудно взять себя в руки, можете быть в этом уверены. Что я думаю сейчас, в этот момент, так это то, что тогда, в тот момент давным-давно, когда я стоял обнаженный в этом коридоре рядом с моим другом, что-то вышло из меня, что я не мог немедленно вернуть обратно.
   "Возможно, когда ты подрастешь, ты поймешь то, чего не можешь понять сейчас".
   Джон Вебстер долго и пристально смотрел на свою дочь, которая тоже смотрела на него. Для них обоих история, которую он рассказывал, стала довольно безличной. Женщина, которая была так тесно связана с ними обоими как жена и мать, совершенно выпала из этой истории, как и всего несколько мгновений назад, спотыкаясь, вышла из комнаты.
   - Видите ли, - медленно проговорил он, - чего я тогда не понял, чего нельзя было тогда понять, так это того, что я действительно вышел из себя в любви к женщине на кровати в комнате. Никто не понимает, что нечто подобное может произойти, как мысль, мелькнувшая в уме. В настоящее время я начинаю верить и хотел бы закрепить это в вашем сознании, молодая женщина, так это то, что такие моменты случаются во всех жизнях, но из всех миллионов людей, которые рождаются и живут долгую или короткую жизнь, лишь немногие из них когда-либо действительно пришел узнать, что такое жизнь. Понимаете, это своего рода вечное отрицание жизни.
   "Я был ошеломлен, когда много лет назад стоял в коридоре возле комнаты той женщины. В тот момент, который я вам описал, между мной и этой женщиной произошло что-то мелькающее, когда она подошла ко мне во сне. Что-то глубоко в наших существах было затронуто, и я не мог быстро прийти в себя. Был брак, нечто очень личное для нас обоих, и по счастливой случайности он стал своего рода публичным делом. Полагаю, все сложилось бы так же, если бы мы вдвоем остались в доме. Мы были очень молоды. Иногда мне кажется, что все люди в мире очень молоды. Они не могут нести огонь жизни, когда он вспыхивает в их руках.
   "И в комнате, за закрытой дверью, женщина, должно быть, в эту минуту испытывала какое-то такое же чувство, как и я. Она приподнялась и теперь сидела на краю кровати. Она слушала внезапную тишину дома, пока мы с другом слушали. Возможно, это звучит абсурдно, но, тем не менее, это правда, что мать и сестра моего друга, которые только что вошли в дом, обе, каким-то бессознательным образом, тоже были затронуты, когда они стояли в пальто внизу и тоже слушали .
   "Именно тогда, в этот момент, в комнате в темноте женщина начала рыдать, как разбитый ребенок. К ней пришло что-то совершенно потрясающее, и она не могла этого удержать. Конечно, непосредственной причиной ее слез и способа, которым она объяснила бы свое горе, был стыд. Вот что, по ее мнению, с ней и произошло: ее поставили в постыдно-смехотворное положение. Она была молодой девушкой. Осмелюсь сказать, что ей уже в голову пришли мысли о том, что подумают все остальные. Во всяком случае, я знаю, что в тот момент и потом я был чище ее.
   "Звук ее рыданий разнесся по дому, и внизу мать и сестра моего друга, которые стояли и слушали, как я сказал, теперь побежали к подножию ведущей наверх лестницы.
   "Что касается меня, то я сделал то, что всем остальным должно было показаться смешным, почти преступным поступком. Я подбежала к двери, ведущей в спальню, и, распахнув ее, вбежала, захлопнув за собой дверь. В комнате к этому времени уже было почти совсем темно, но я не раздумывая побежал к ней. Она сидела на краю кровати и, рыдая, раскачивалась взад и вперед. В тот момент она была подобна стройному молодому деревцу, стоящему в открытом поле, без каких-либо других деревьев, которые могли бы его защитить. Она была потрясена, как сильная буря, вот что я имею в виду.
   "И вот, видите, я подбежал к ней и обнял ее тело.
   "То, что случилось с нами раньше, произошло еще раз, в последний раз в нашей жизни. Она отдалась мне, вот что я пытаюсь сказать. Был еще один брак. На мгновение она совершенно затихла, и в неуверенном свете ее лицо было обращено ко мне. Из ее глаз исходил тот самый взгляд, как будто он подходил ко мне из глубокого погребения, из моря или чего-то в этом роде. Я всегда думал о месте, из которого она пришла, как о море.
   - Осмелюсь сказать, что если бы кто-нибудь, кроме вас, услышал, как я это говорю, и если бы я рассказал вам это при менее странных обстоятельствах, вы бы сочли меня только романтическим дураком. "Она была поражена", - скажете вы, и я осмелюсь сказать, что так оно и было. Но было и другое. Хотя в комнате было темно, я почувствовал, как эта штука светилась глубоко внутри нее, а затем поднималась прямо ко мне. Момент был невыразимо прекрасен. Это длилось лишь долю секунды, как щелчок затвора фотоаппарата, а потом прошло.
   "Я все еще крепко держал ее, дверь открылась, и в дверях стоял мой друг, его мать и сестра. Он вынул лампу из настенного кронштейна и взял ее в руку. Она сидела совершенно обнаженная на кровати, а я стоял рядом с ней, поставив одно колено на край кровати и обхватив ее руками".
   OceanofPDF.com
   II
  
   Т ЕН ИЛИ ПЯТНАДЦАТЬ Прошли минуты, и за это время Джон Вебстер завершил приготовления к тому, чтобы покинуть дом и отправиться с Натали в свое новое приключение в жизни. Скоро он будет с ней, и все узы, связывавшие его с прежней жизнью, оборвутся. Было ясно, что, что бы ни случилось, он никогда больше не увидит свою жену и, возможно, никогда больше не увидит женщину, находившуюся сейчас с ним в комнате, которая была его дочерью. Если бы двери жизни можно было распахнуть, их можно было бы и закрыть. Из определенного этапа жизни можно было выйти, как из комнаты. Возможно, его следы остались позади, но его больше там не будет.
   Он надел воротник и пальто и устроил все совершенно спокойно. Также он собрал небольшую сумку, куда положил дополнительные рубашки, пижамы, туалетные принадлежности и так далее.
   Все это время его дочь сидела в изножье кровати, уткнувшись лицом в сгиб руки, свисавшей через перила кровати. Она думала? Говорили ли голоса внутри нее? О чем она думала?
   В перерыве, когда рассказ отца о своей жизни в доме прекратился и пока он делал необходимые мелкие механические действия перед тем, как отправиться в новый образ жизни, наступило это многозначительное время молчания.
   Не было сомнения, что если он и сошел с ума, то безумие внутри него становилось все более устойчивым, все более входившим в привычку его существа. В нем все глубже и глубже укоренялся новый взгляд на жизнь, или, вернее, если немного пофантазировать и говорить о деле более в современном духе, как он сам потом мог бы со смехом сделать, можно сказать, что он был навсегда захвачен и удержан новым ритмом жизни.
   Во всяком случае, правда, что много позже, когда этот человек иногда говорил о переживаниях того времени, он сам говорил, что человек, прилагая собственные усилия, и если бы он только осмелился позволить себе уйти, мог бы почти по своему желанию входить и выходить из разных планов жизни. Говоря о таких вещах позже, у него иногда создавалось впечатление, что он совершенно спокойно верил, что человек, приобретя для этого талант и смелость, может даже зайти так далеко, что сможет ходить по воздуху по улице в Уровень второго этажа домов и посмотрите на людей, занимающихся своими личными делами в верхних комнатах, как говорят, что некий исторический человек Востока однажды гулял по поверхности морских вод. Все это было частью зародившегося в его голове представления о сносе стен и выводе людей из тюрем.
   Во всяком случае, он был у себя в комнате, поправляя, скажем, булавку в галстуке. Он достал небольшую сумку, в которую, думая о них, складывал вещи, которые ему могли понадобиться. В соседней комнате его жена, женщина, которая в процессе жизни стала большой, тяжелой и инертной, молча лежала на своей кровати, как совсем недавно она лежала на кровати в его присутствии. и его дочь.
   Какие темные и ужасные мысли были у нее на уме? Или ее разум был пуст, как иногда думал Джон Вебстер?
   За ним, в одной комнате с ним, стояла его дочь в тонкой ночной рубашке, с распущенными по лицу и плечам волосами. Ее тело - он мог видеть его отражение в стекле, пока поправлял галстук - было обвисшим и вялым. Переживания того вечера, несомненно, что-то вывели из ее тела, возможно, навсегда. Он задумался об этом, и глаза его, блуждая по комнате, снова нашли Богородицу с горящими свечами рядом с ней, спокойно смотрящую на эту сцену. Возможно, это было то спокойствие, которому люди поклонялись в Богородице. Странный поворот событий побудил его привести ее, спокойную, в комнату, чтобы сделать ее частью всего этого замечательного дела. Без сомнения, это была та спокойная девственность, которой он был в тот момент, когда вынимал из своей дочери, это был выход того элемента из ее тела, который сделал ее такой вялой и, по-видимому, безжизненной. Не было никаких сомнений в том, что он был смел. Рука, поправлявшая галстук, слегка дрожала.
   Пришло сомнение. Как я уже сказал, в тот момент в доме было очень тихо. В соседней комнате его жена, лежа на кровати, не издавала ни звука. Она плыла в море молчания, как делала это с той ночи, задолго до этого, когда стыд в образе обнаженного и обезумевшего мужчины поглотил ее наготу в присутствии этих других.
   Сделал ли он, в свою очередь, то же самое со своей дочерью? Неужели он погрузил и ее в это море? Это была поразительная и ужасная мысль. Без сомнения, кто-то расстроил мир, став безумным в здравом мире или здравомыслящим в безумном мире. Совершенно неожиданно все расстроилось, перевернулось совсем с ног на голову.
   И тогда вполне могло быть правдой, что все дело просто сводилось к тому, что он, Джон Вебстер, был всего лишь человеком, который внезапно влюбился в свою стенографистку и захотел поехать к ней жить и что он оказался без смелость сделать такую простую вещь, не поднимая по этому поводу шума, фактически без тщательного оправдания себя за счет этих других. Чтобы оправдать себя, он выдумал это странное дело - показаться обнаженным перед молодой девушкой, которая была его дочерью и которая в действительности, будучи его дочерью, заслуживала с его стороны самого пристального внимания. Не было сомнения, что с одной точки зрения то, что он сделал, было совершенно непростительно. "В конце концов, я все еще всего лишь производитель стиральных машин в маленьком городке в Висконсине", - сказал он себе, медленно и отчетливо прошептав эти слова.
   Это нужно было иметь в виду. Теперь его сумка была собрана, и он был вполне одет и готов отправиться в путь. Когда разум больше не двигался вперед, иногда тело занимало его место и делало завершение однажды начатого действия совершенно определенно неизбежным.
   Он прошел через комнату и постоял некоторое время, глядя в спокойные глаза Богородицы в кадре.
   Мысли его снова походили на звон колоколов, звенящий над полями. "Я нахожусь в комнате дома на улице города в штате Висконсин. В настоящий момент большинство других людей здесь, в городе, среди которых я всегда жил, лежат в постели и спят, но завтра утром, когда я уйду, город будет здесь и продолжит свою жизнь. как это происходит с тех пор, как я был молодым человеком, женился на женщине и начал жить своей нынешней жизнью". Были эти определенные факты существования. Один носил одежду, ел, перемещался среди своих собратьев, мужчин и женщин. Некоторые этапы жизни проживались во тьме ночей, другие - при свете дней. Утром три женщины, работавшие в его офисе, а также бухгалтер, казалось, занимались своими обычными делами. Когда через некоторое время ни он, ни Натали Шварц не появлялись, начинались переглядывания с одного на другого. Через некоторое время начинался шепот. Начинался шепот, который пробегал по городу, посещал все дома, магазины, лавки. Мужчины и женщины останавливались на улице, чтобы поговорить друг с другом, мужчины разговаривали с другими мужчинами, женщины с другими женщинами. Женщины, которые были его женами, немного злились на него, а мужчины немного завидовали, но мужчины, возможно, говорили о нем более горько, чем женщины. Это значило бы прикрыть собственное желание каким-то образом развеять скуку собственного существования.
   Улыбка расплылась по лицу Джона Вебстера, и именно тогда он сел на пол у ног дочери и рассказал ей остальную часть истории своей семейной жизни. В конце концов, от его ситуации можно было получить какое-то злобное удовлетворение. Что касается его дочери, то это тоже факт: природа сделала связь между ними совершенно неизбежной. Он мог бы бросить на колени своей дочери новый аспект жизни, который пришел к нему, и тогда, если она решит отвергнуть его, это будет ее дело. Люди не стали бы винить ее. "Бедная девочка, - говорили они, - как жаль, что у нее был такой отец". С другой стороны, если бы, выслушав все, что он сказал, она решила бы бежать по жизни немного быстрее, раскрыть ей свои объятия, так сказать, то, что он сделал, было бы помощью. Была Натали, чья старая мать доставила себе немало неприятностей, напившись и крича так, что все соседи могли слышать, и называя своих трудолюбивых дочерей шлюхами. Возможно, было абсурдно думать, что такая мать могла бы дать своим дочерям больше шансов в жизни, чем могла бы дать им вполне респектабельная мать, и все же, в расстроенном мире, как бы перевернутом с ног на голову, это могло быть вполне правдой. слишком.
   Во всяком случае, в Натали была тихая уверенность, которая даже в минуты его сомнений удивительно успокаивала и исцеляла его самого. "Я люблю ее и принимаю ее. Если ее старая мать, отпустив себя и крича на улицах в каком-то пьяном великолепии, в каком-то опьяненном великолепии, проложила путь, по которому может идти Натали, то и ей слава", - думал он, улыбаясь себе мысли.
   Он сидел у ног дочери и тихо разговаривал, и по мере того, как он говорил, что-то внутри нее становилось тише. Она слушала с постоянно растущим интересом, время от времени глядя на него сверху вниз. Он сидел очень близко к ней и время от времени немного наклонялся и прижимался щекой к ее ноге. "Дьявол! Вполне очевидно, что он тоже занимался с ней любовью. Ей не приходило в голову такая мысль определенно. Тонкое чувство уверенности и уверенности перешло от него к ней. Он снова начал рассказ о своем браке.
   В вечер его юности, когда его друг, мать и сестра его друга предстали перед ним и женщиной, на которой он должен был жениться, его внезапно охватило то же самое, что впоследствии оставило на ней такой неизгладимый шрам. Стыд охватил его.
   Ну что ему было делать? Как он мог объяснить этот второй забег в эту комнату и присутствие обнаженной женщины? Это был вопрос, который невозможно было объяснить. Настроение отчаяния охватило его, и он побежал мимо людей у двери и по коридору, на этот раз попав в комнату, в которую его определили.
   Он закрыл и запер за собой дверь, а затем торопливо, с лихорадочной быстротой оделся. Одевшись, он вышел из комнаты со своей сумкой. В коридоре было тихо, а лампу вернули на место на стене. Что произошло? Без сомнения, дочь хозяина дома была рядом с женщиной и пыталась ее утешить. Его друг, вероятно, ушел в свою комнату и в данный момент одевался и, несомненно, тоже думал о чем-то. В доме не должно было быть конца беспокойным, тревожным мыслям. Все могло бы быть хорошо, если бы он не вошел в комнату во второй раз, но как бы он мог объяснить, что второй вход был столь же непреднамеренным, как и первый. Он быстро спустился вниз.
   Внизу он встретил мать своего друга, женщину пятидесяти лет. Она стояла в дверном проеме, ведущем в столовую. Слуга ставил на стол ужин. Законы хозяйства соблюдались. Пришло время обедать, и через несколько минут жители дома пообедают. "Святой Моисей, - подумал он, - интересно, сможет ли она теперь прийти сюда и сесть за стол вместе со мной и остальными и есть пищу? Могут ли привычки существования так быстро восстановиться после столь глубокого потрясения?"
   Он поставил сумку на пол у своих ног и посмотрел на пожилую женщину. - Не знаю, - начал он и стоял, глядя на нее и заикаясь. Она смутилась, как, должно быть, смутились в эту минуту все в этом доме, но было в ней что-то очень доброе, что вызывало сочувствие, когда оно не могло понять. Она начала говорить. "Это был несчастный случай, и никто не пострадал", - начала было она говорить, но он не стал слушать. Взяв сумку, он выбежал из дома.
   Что же было делать тогда? Он поспешил через город к себе домой, и там было темно и тихо. Его отец и мать уехали. Его бабушка, то есть мать его матери, сильно болела в другом городе, и его отец и мать уехали туда. Они могут не вернуться в течение нескольких дней. В доме работали двое слуг, но, поскольку в доме никто не жил, им разрешили уйти. Даже пожары погасли. Он не мог там оставаться, ему пришлось поехать в гостиницу.
   "Я вошел в дом и поставил сумку на пол у входной двери", - объяснил он, и дрожь пробежала по его телу, когда он вспомнил тоскливый вечер того давнего дня. Это должен был быть вечер веселья. Четверо молодых людей планировали пойти на танцы, и в ожидании фигуры, которую он вырежет с новой девушкой из другого города, он заранее довел себя до состояния полувозбуждения. Дьявол! - Он рассчитывал найти в ней что-то - ну, что это было? - то, что молодой человек всегда мечтает найти в какой-нибудь чужой женщине, которая вдруг придет к нему из ниоткуда и принесет с собой новую жизнь, которую она дарит ему добровольно, ничего не прося. - Видите ли, мечта, очевидно, несбыточная, но она есть в молодости, - объяснил он, улыбаясь. На протяжении всего рассказа этой части своей истории он продолжал улыбаться. Поняла ли его дочь? Нельзя было слишком сильно подвергать сомнению ее понимание. "Женщина должна прийти в блестящих одеждах и со спокойной улыбкой на лице", - продолжал он, выстраивая свою причудливую картину. "С какой царственной грацией она держит себя, и все же, вы понимаете, она не является каким-то невозможным, холодным и отстраненным существом. Вокруг стоит много мужчин, и все они, без сомнения, более достойны, чем вы, но именно к вам она идет, медленно идущая, все ее тело живое. Она невыразимо красивая Дева, но есть в ней и что-то очень земное. Правда в том, что она может быть очень холодной, гордой и отстраненной, когда речь идет о ком-то еще, кроме вас, но в вашем присутствии вся холодность из нее уходит.
   "Она подходит к вам, и ее рука, держащая перед ее стройным молодым телом золотой поднос, слегка дрожит. На подносе стоит коробочка, маленькая и искусно сделанная, а внутри нее драгоценность, талисман, предназначенный для тебя. Вам необходимо достать из шкатулки драгоценный камень, оправленный в золотое кольцо, и надеть его на палец. Ничего особенного. Эта странная и красивая женщина принесла вам это всего лишь в знак того, что она ложится к вашим ногам раньше всех в знак того, что она лежит у ваших ног. Когда ваша рука тянется вперед и вынимает драгоценность из шкатулки, ее тело начинает дрожать, и золотой поднос падает на пол, издавая громкий грохот. Что-то ужасное происходит со всеми остальными свидетелями этой сцены. Внезапно все присутствующие понимают, что вы, о котором они всегда думали как о простом человеке, не говоря по правде, столь же достойном, как они сами, ну, видите ли, их заставили, изрядно заставили осознать свое истинное Я. Внезапно вы предстаете перед ними в своем истинном лице, наконец-то совершенно раскрытом. От вас исходит какое-то сияющее великолепие, которое ярко освещает комнату, где вы, женщина, и все остальные, мужчины и женщины вашего города, которых вы всегда знали и которые всегда думали, что знают вас, где все стоят, смотрят и ахают от удивления.
   "Это момент. Происходит самое невероятное. На стене висят часы, и они тикают, тикают, истекая ваша жизнь и жизни всех остальных. За пределами комнаты, в которой происходит эта замечательная сцена, находится улица, где происходят уличные дела. Мужчины и женщины, быть может, спешат вверх и вниз, поезда приходят и уходят с далеких железнодорожных станций, а еще дальше корабли плывут по многим широким морям, и сильные ветры тревожат воды морей.
   "И вдруг все остановилось. Это факт. На стене перестают тикать часы, движущиеся поезда становятся мертвыми и безжизненными, люди на улицах, начавшие говорить друг другу слова, стоят теперь с открытыми ртами, на морях уже не дуют ветры.
   "Для всей жизни повсюду существует этот момент тишины, и из всего этого проявляется то, что погребено внутри вас. Из великой тишины вы выходите и берете женщину на руки. Теперь через мгновение вся жизнь может начать двигаться и существовать снова, но после этого момента вся жизнь навсегда будет окрашена этим вашим собственным поступком, этим браком. Именно для этого брака были созданы вы и эта женщина.
   Все это, возможно, доходит до крайних пределов вымысла, как Джон Вебстер осторожно объяснил Джейн, и тем не менее, он был в верхней спальне со своей дочерью, внезапно оказавшись рядом с дочерью, которую он никогда не знал до этого момента. и он пытался говорить с ней о своих чувствах в ту минуту, когда в молодости он однажды играл роль высшего и невинного дурака.
   "Дом был похож на могилу, Джейн", - сказал он, и его голос прервался.
   Было очевидно, что старая детская мечта еще не умерла. Даже сейчас, в зрелом возрасте, какой-то слабый аромат этого аромата доносился до него, когда он сидел на полу у ног дочери. "Пожар в доме потух весь день, а на улице становилось все холоднее", - начал он снова. "Во всем доме стоял такой сырой холод, который всегда заставляет думать о смерти. Вы должны помнить, что я думал и все еще думаю о том, что я сделал в доме моего друга, как о поступке безумного дурака. Ну, видите ли, наш дом отапливался печками, а в моей комнате наверху была маленькая. Я прошел на кухню, где за кухонной плитой, в ящике, всегда хранились растопки, нарезанные и готовые, и, набрав охапку, пошел наверх.
   "В коридоре, в темноте у подножья лестницы, моя нога ударилась о стул, и я положил охапку растопки на сиденье стула. Я стоял в темноте, пытаясь думать и не думать. "Наверное, меня стошнит", - подумал я. У меня пропало самоуважение, и, может быть, в такие моменты нельзя думать.
   "На кухне, над кухонной плитой, перед которой всегда стояла моя мать или наша служанка Адалина, когда дом был жив, а не мертв, как сейчас, как раз там, где это было видно поверх женских голов, стояла маленькие часы, и теперь эти часы начали издавать такой громкий звук, как будто кто-то стучал по листам железа большими молотками. В соседнем доме кто-то что-то говорил, а может быть, читал вслух. Жена немца, жившего в соседнем доме, уже несколько месяцев болела в постели, и, возможно, теперь он пытался развлечь ее чтением какого-нибудь рассказа. Слова приходили стабильно, но и прерывисто. Я имею в виду, что это будет устойчивый небольшой набор звуков, затем он прерывается и начинается снова. Иногда голос немного повышался, несомненно, для большей выразительности, и это было похоже на всплеск, например, когда волны вдоль пляжа в течение долгого времени бегут к одному и тому же месту, четко обозначенному на мокром песке, а затем приходит одна волна, которая выходит далеко за пределы всех остальных и разбивается о скалу.
   "Вы, наверное, видите, в каком я состоянии был. В доме было, как я уже сказал, очень холодно, и я долгое время стоял на одном месте, совсем не двигаясь и думая, что больше никогда не хочу двигаться. Голоса издалека, из соседнего дома немца, были похожи на голоса, доносившиеся из какого-то потаенного, погребенного места во мне самом. Был один голос, говорящий мне, что я дурак и что после того, что случилось, я никогда больше не смогу держать голову в этом мире, и другой голос, говорящий мне, что я вовсе не дурак, но на время первый голос имел все лучшее из аргумента. Я просто стоял там на холоде и пытался позволить двум голосам сражаться, не беря в руки весло, но через некоторое время, возможно, это было потому, что мне было так холодно, я начал плакать, как ребенок, и это Мне было так стыдно, что я быстро подошел к входной двери и вышел из дома, забыв надеть пальто.
   "Ну, я тоже оставил свою шляпу в доме и стоял на улице, на холоде, с непокрытой головой, и вскоре, пока я шел, держась, насколько мог, на малолюдных улицах, пошел снег.
   "Хорошо, - сказал я себе, - я знаю, что сделаю. Я пойду к ним домой и попрошу ее выйти за меня замуж".
   "Когда я пришел, матери моего друга не было видно, а трое молодых людей сидели в гостиной дома. Я заглянул в окно, а затем, боясь потерять мужество, если буду колебаться, смело подошел и постучал в дверь. В любом случае я был рад, что они почувствовали, что после того, что произошло, они не могут пойти на танцы, и когда мой друг пришел и открыл дверь, я ничего не сказал, а пошел прямо в комнату, где сидели две девушки.
   "Она сидела на диване в углу, где свет лампы на столе в центре комнаты слабо падал на нее, и я подошел прямо к ней. Мой друг последовал за мной в комнату, но теперь я повернулась к нему и его сестре и попросила их обоих выйти из комнаты. "Сегодня вечером здесь произошло что-то такое, что трудно объяснить, и нам придется остаться наедине на несколько минут", - сказал я, указывая рукой на то место, где она сидела на диване.
   "Когда они вышли, я последовал за дверью и закрыл ее за ними.
   "И вот я оказался в присутствии женщины, которая впоследствии стала моей женой. Когда она сидела на диване, во всей ее фигуре чувствовалась какая-то странная обвислость. Ее тело, как вы видите, соскользнуло с дивана, и теперь она лежала, а не сидела. Я имею в виду, что ее тело лежало на диване. Это было похоже на небрежно брошенную одежду. Это произошло с тех пор, как я вошел в комнату. Я постоял перед ним мгновение, а затем опустился на колени. Лицо ее было очень бледным, но глаза смотрели прямо в мои.
   - Сегодня вечером я дважды сделал что-то очень странное, - сказал я, отвернувшись и больше не глядя ей в глаза. Полагаю, ее глаза меня напугали и смутили. Должно быть, это все. Мне нужно было произнести определенную речь, и я хотел ее довести до конца. Были определенные слова, которые я собирался сказать, но теперь я знаю, что в тот же момент внутри меня творились другие слова и мысли, не имеющие ничего общего с тем, что я говорил.
   "Во-первых, я знал, что мой друг и его сестра в тот момент стояли у двери комнаты и ждали и слушали.
   "О чем они думали? Ну, неважно.
   "О чем я сам думал? О чем думала женщина, которой я собирался сделать предложение руки и сердца?
   - Я пришел в дом с непокрытой головой, как вы понимаете, и, несомненно, выглядел немного диким. Возможно, все в этом доме подумали, что я внезапно сошел с ума, и, возможно, так оно и было.
   "Во всяком случае, я чувствовал себя очень спокойно, и в тот вечер, и все эти годы, вплоть до того момента, как я влюбился в Натали, я всегда был очень спокойным человеком, или, по крайней мере, так думал. Я так драматизировал себя. Я предполагаю, что смерть - это всегда очень спокойная вещь, и в тот вечер я, должно быть, в каком-то смысле покончил жизнь самоубийством.
   "За несколько недель до того, как это произошло, в городе произошел скандал, который дошел до суда и о котором с осторожностью писали в нашей еженедельной газете. Речь шла о деле об изнасиловании. Фермер, нанявший в своем доме молодую девушку, отправил свою жену в город за припасами, а пока она отсутствовала, затащил девушку в верхнюю часть своего дома и изнасиловал ее, сорвав с нее одежду и даже избивая ее, прежде чем заставить ее согласиться с его желаниями. Позже его арестовали и привезли в город, где в то самое время, когда я стоял на коленях перед телом моей будущей жены, он находился в тюрьме.
   "Я говорю об этом, потому что, когда я стоял там на коленях, как сейчас помню, мне в голову пришла мысль, связывающая меня с этим человеком. "Я тоже совершаю изнасилование", - сказало что-то внутри меня.
   "Женщине, которая была передо мной, такой холодной и белой, я сказал кое-что еще.
   "Вы понимаете, что сегодня вечером, когда я впервые пришел к вам обнаженным, это был несчастный случай", - сказал я. "Я хочу, чтобы вы это поняли, но я хочу, чтобы вы также поняли, что когда я пришел к вам во второй раз, это не было случайностью. Я хочу, чтобы ты все понял вполне вполне, а потом я хочу попросить тебя выйти за меня замуж, дать согласие быть моей женой".
   "Это то, что я сказал, и после того, как я сказал, он взял одну из ее рук в свои и, не глядя на нее, опустился на колени у ее ног, ожидая, пока она заговорит. Может быть, если бы она тогда заговорила, хотя бы и с осуждением меня, все было бы в порядке.
   "Она ничего не сказала. Сейчас я понимаю, почему она не могла, но тогда я этого не понимал. Признаюсь, я всегда был нетерпелив. Время шло, и я ждал. Я был подобен тому, кто упал с большой высоты в море и чувствует, что погружается все ниже и ниже, все глубже и глубже. Вы понимаете, что на человека в море давит огромная тяжесть, и он не может дышать. Я предполагаю, что в случае человека, падающего таким образом в море, сила его падения через некоторое время истощается, и он останавливается в своем падении, а затем внезапно начинает снова подниматься на поверхность моря. море.
   "И что-то подобное случилось со мной. Когда я немного постоял на коленях у ее ног, я вдруг вскочил. Подойдя к двери, я распахнул ее и там, как я и ожидал, стоял мой друг и его сестра. Я, должно быть, показался им в эту минуту почти веселым, возможно, они потом сочли это безумным весельем. Я не могу этого сказать. После того вечера я больше никогда не возвращался к ним домой, и мы с моим бывшим другом стали избегать присутствия друг друга. Не было никакой опасности, что они кому-нибудь расскажут о случившемся - из уважения к гостю, понимаете. В том, что касается их разговоров, женщина была в безопасности.
   "Так или иначе, я стоял перед ними и улыбался. "Мы с вашей гостьей попали в затруднительное положение из-за ряда нелепых случайностей, которые, может быть, и не были похожи на случайности, и теперь я предложил ей выйти за меня замуж. Она еще не решила на этот счет, - сказал я, говоря очень официально, отвернувшись от них и отправившись из дома в дом моего отца, где я совершенно спокойно взял свое пальто, шляпу и сумку. "Придется поехать в гостиницу и остаться, пока отец и мать не вернутся домой", - подумал я. Во всяком случае, я знал, что вечерние дела не приведут меня, как я предполагал ранее вечером, к состоянию болезни.
   OceanofPDF.com
   III
  
   " Я НЕ _ Я хочу сказать, что после того вечера я мыслил более ясно, но после этого дня и его приключений шли другие дни и недели, и, так как в результате того, что я сделал, ничего особенного не произошло, я не мог оставаться в в полувозвышенном состоянии я тогда находился".
   Джон Вебстер перевернулся на полу у ног дочери и, извиваясь так, что лежал на животе лицом к ней, посмотрел ей в лицо. Его локти стояли на полу, а подбородок опирался на обе руки. Было что-то дьявольски странное в том, как в его фигуру вошла молодость, и он вполне добился своего у дочери. Вот он, видите ли, ничего особенного от нее не желал и всем сердцем отдавался ей. На время была забыта даже Натали, а что касается его жены, лежащей в соседней комнате на кровати и, возможно, по-своему тупой страдающей так, как он никогда не страдал, то для него в эту минуту она просто не существовала.
   Ну, перед ним была женщина, его дочь, и он отдался ей. Вероятно, в тот момент он совсем забыл, что она его дочь. Он думал теперь о своей юности, когда он был молодым человеком, сильно сбитым с толку жизнью, и видел в ней молодую женщину, которая неизбежно и по ходу жизни часто оказывалась в таком же недоумении, как и он. Он пытался описать ей свои чувства молодого человека, который сделал предложение женщине, которая не ответила и в котором, тем не менее, существовало, возможно, романтическое представление о том, что он каким-то странным образом неизбежно и окончательно привязался к этой конкретной женщине.
   - Видишь ли, Джейн, то, что я тогда сделал, - это то, что ты, возможно, когда-нибудь будешь делать, и что это неизбежно сделает каждый. Он потянулся вперед, взял босую ногу дочери, притянул ее к себе и поцеловал. Затем он быстро сел прямо, обхватив колени руками. Что-то вроде румянца быстро пробежало по лицу его дочери, и тогда она стала смотреть на него очень серьезными озадаченными глазами. Он весело улыбнулся.
   "И вот, видите, я жил прямо здесь, в этом самом городе, а та девушка, которой я предлагал жениться, ушла, и я больше ничего о ней не слышал. Она пробыла в доме моего друга всего день или два после того, как мне удалось сделать начало ее визита столь поразительным.
   "Отец долгое время ругал меня за то, что я не проявлял особого интереса к фабрике стиральных машин, предполагалось, что я после его рабочего дня должен захватить его и побегать, и поэтому я решил, что мне лучше заняться чем-нибудь называется "успокоиться". То есть я решил, что для меня будет лучше, если я меньше отдамся мечтам и той неуклюжей молодости, которая привела только к таким необъяснимым поступкам, как тот второй случай, когда я столкнулся с этой обнаженной женщиной.
   "Правда, конечно, в том, что мой отец, который в юности дошел до того дня, когда принял точно такое же решение, какое я тогда принимал, что он, несмотря на все его остепененность и становление трудолюбивым человеком, разумный человек, не получил за это многого; но я тогда об этом не подумал. Ну, он не был таким старым веселым псом, каким я его сейчас помню. Полагаю, он всегда очень много работал и каждый день по восемь-десять часов сидел за столом, и за все годы, что я его знал, у него случались приступы несварения желудка, во время которых каждому в нашем доме приходилось ходил тихо, опасаясь, что его голова заболеет сильнее, чем раньше. Приступы случались примерно раз в месяц, и он приходил домой, и мама укладывала его на кушетку в нашей гостиной, нагревала утюги, заворачивала их в полотенца и клала ему на живот, и там он лежал целый день, кряхтя и, как вы можете догадаться, превращая жизнь нашего дома в веселое, праздничное мероприятие.
   "А потом, когда он снова поправлялся и только выглядел немного посеревшим и осунувшимся, он приходил к столу во время еды вместе со всеми нами и рассказывал мне о своей жизни, как о вполне успешном деле, и примите это как должное, я хотел именно такую другую жизнь.
   "По какой-то дурацкой причине, я сейчас не понимаю, я тогда думал, что это именно то, чего я хотел. Полагаю, мне все время хотелось чего-то еще, и это заставляло меня проводить большую часть времени в смутных мечтах, и не только отца, но и всех пожилых людей в нашем городе и, возможно, во всех других городах вдоль железной дороги на восток и Уэст думали и говорили со своими сыновьями точно так же, и я полагаю, что меня подхватил общий поток мыслей, и я просто вошел в него вслепую, с опущенной головой, вообще не думая.
   "И вот я был молодой изготовитель стиральных машин, и у меня не было никакой женщины, и после того случая в его доме я не видел своего бывшего друга, с которым пытался поговорить о смутном, но тем не менее более важном красочные сны моих праздных часов. Через несколько месяцев отец отправил меня в поездку посмотреть, смогу ли я продать стиральные машины торговцам в маленьких городках, и иногда мне удавалось это делать, и я продавал некоторые, а иногда нет.
   "Ночью в городах я гулял по улицам и иногда встречался с женщиной, с официанткой из отеля или с девушкой, которую встретил на улице.
   "Мы гуляли под деревьями по жилым улицам города, и, когда мне везло, я иногда уговаривал одного из них пойти со мной в небольшую дешевую гостиницу или в темноту полей на окраине города.
   "В такие моменты мы говорили о любви, и иногда я был очень растроган, но в конце концов не очень-то тронут.
   "Все это заставило меня задуматься о стройной обнаженной девушке, которую я видел на кровати, и о выражении ее глаз в тот момент, когда она проснулась и ее глаза встретились с моими.
   "Я знал ее имя и адрес, поэтому однажды набрался смелости и написал ей длинное письмо. Вы должны понимать, что к этому времени я почувствовал, что стал вполне разумным человеком, и поэтому старался писать разумно.
   "Я помню, что сидел в письменной комнате небольшого отеля в городе Индиана, когда делал это. Стол, за которым я сидел, находился у окна рядом с главной улицей города, и поскольку был вечер, люди шли по улице к своим домам, я полагаю, направляясь домой к ужину.
   "Я не отрицаю, что стал довольно романтичным. Сидя там, чувствуя себя одиноким и, полагаю, наполненным жалостью к себе, я поднял глаза и увидел небольшую драму, разыгравшуюся в коридоре через дорогу. Это было довольно старое ветхое здание с боковой лестницей, ведущей на верхний этаж, где было видно, что кто-то живет, поскольку на окне были белые занавески.
   "Я сидел, глядя на это место, и, полагаю, мне снилось длинное стройное тело девушки на кровати наверху в другом доме. Был вечер и сгущались сумерки, понимаете, и именно такой свет упал на нас в тот момент, когда мы посмотрели друг другу в глаза, в тот момент, когда не было никого, кроме нас двоих, прежде чем мы успели подумать. и вспомни остальных в том доме, когда я выходил из грез наяву, а она выходила из грез сна, в тот момент, когда мы приняли друг друга и полную и мгновенную прелесть друг друга, - ну, ты видишь, такой же свет, при котором я стоял, а она лежала, как можно лежать на мягких водах какого-нибудь южного моря, такой же другой свет лежал теперь над маленькой голой письменной комнатой грязной маленькой гостиницы в этом городе и через дорогу женщина спустилась по лестнице и остановилась в таком же другом свете.
   "Как оказалось, она тоже была высокой, как и твоя мать, но я не мог видеть, какую и какого цвета она носила одежду. В свете была какая-то особенность; создалась иллюзия. Дьявол! Мне хотелось бы рассказать о том, что со мной произошло, без этой вечной заботы о том, чтобы все, что я говорю, казалось немного странным и сверхъестественным. Кто-то гуляет вечером в лесу, скажем, Джейн, и у него возникают странные, увлекательные иллюзии. Свет, тени от деревьев, просторы между деревьями - все это создает иллюзии. Часто деревья словно манят кого-то. Старые крепкие деревья выглядят мудрыми, и вы думаете, что они расскажут вам какую-то великую тайну, но это не так. Попадаешь в лес из молодых берез. Какие голые девичьи штучки, бегут и бегут, свободные, свободные. Однажды я был в таком лесу с девушкой. Мы что-то задумали. Что ж, дело не пошло дальше того, что у нас в тот момент было огромное чувство друг к другу. Мы поцеловались, и я помню, что дважды я останавливался в полутьме и касался пальцами ее лица - нежно и нежно, знаете ли. Это была маленькая, тупая, застенчивая девочка, которую я подобрал на улицах городка в Индиане, этакая вольная аморальная штучка, какие иногда появляются в таких городках. Я имею в виду, что она была свободна с мужчинами в какой-то странной застенчивой манере. Я подобрал ее на улице, а затем, когда мы вышли в лес, мы оба почувствовали странность вещей и странность пребывания друг с другом.
   "Вот мы и были, понимаете. Мы собирались... я точно не знаю, что мы собирались сделать. Мы стояли и смотрели друг на друга.
   "А потом мы оба внезапно взглянули вверх и увидели, что на дороге перед нами стоял очень достойный и красивый старик. На нем было одеяние, которое, как бы развязно, было закинуто ему на плечи и раскинуто позади него по лесной подстилке, между деревьями.
   "Какой царственный старик! Действительно, какой царственный человек! Мы оба видели его, оба стояли, глядя на него глазами, полными удивления, а он стоял и смотрел на нас.
   "Мне пришлось пойти вперед и коснуться этой штуки руками, прежде чем иллюзия, созданная нашим разумом, могла быть рассеяна. Королевский старик был всего лишь полуистлевшим старым пнем, а одежда, которую он носил, была всего лишь фиолетовыми ночными тенями, падающими на лесную подстилку, но то, что мы вместе видели это существо, изменило все между мной и застенчивой маленькой горожанкой. . То, что мы оба намеревались сделать, возможно, не могло быть сделано в том духе, в котором мы подошли к этому. Я не должен пытаться рассказать вам об этом сейчас. Я не должен слишком сильно отклоняться от трассы.
   "Я просто думаю о том, что такие вещи случаются. Понимаете, я говорю о другом времени и месте. В тот вечер, когда я сидел в письменной комнате отеля, там горел еще один свет, и через дорогу по лестнице спускалась девушка или женщина. У меня возникла иллюзия, что она обнажена, как молодая березка, и идет ко мне. Лицо ее представляло собой сероватое колеблющееся теневое пятно в коридоре, и она, очевидно, ждала кого-то, высунув голову и оглядывая улицу вверх и вниз.
   "Я снова стал дураком. Вот такая история, я осмелюсь сказать. Пока я сидел и смотрел, наклонившись вперед, пытаясь заглянуть все глубже и глубже в вечерний свет, по улице спешил мужчина и остановился у лестницы. Он был таким же высоким, как и она, и когда он остановился, я помню, он снял шляпу и шагнул в темноту, держа ее в руке. Вероятно, в любовной связи между этими двумя людьми было что-то скрытое и скрытое, поскольку мужчина также высунул голову с лестницы и долго и внимательно оглядел улицу, прежде чем взять женщину на руки. Возможно, она была женой какого-то другого мужчины. В любом случае они отступили немного назад, в еще большую тьму, и, как мне показалось, полностью поглотили друг друга. Сколько я видел и сколько я себе представлял, я, конечно, никогда не узнаю. Во всяком случае, два серовато-белых лица, казалось, плыли, а затем сливались и превращались в одно серовато-белое пятно.
   "Сильная дрожь пробежала по моему телу. Там, как мне казалось, в нескольких сотнях футов от того места, где я сидел, теперь почти в полной темноте находила свое великолепное выражение любовь. Губы прижались к губам, два теплых тела прижались друг к другу, что-то совершенно великолепное и прекрасное в жизни, что я, бегая по вечерам с бедными городскими девочками и пытаясь уговорить их пойти со мной, в поля, чтобы удовлетворить только свой животный голод - ну, видите ли, была вещь, которую можно было найти в жизни, чего я не нашел и что в тот момент, как мне казалось, я не смог найти, потому что во время великого кризиса я не нашел в себе смелости идти настойчиво к этому".
   OceanofPDF.com
   IV
  
   " И ТАК ТЫ Видите ли, я зажег лампу в кабинете этой гостиницы и забыл ужин, и сидел там, и писал женщине страницы и страницы, и тоже впал в глупость и сознался во лжи, что мне было стыдно за то, что произошло между нами. несколько месяцев тому назад, и что я сделал это только потому, что я только во второй раз забежал к ней в комнату, потому что был дураком и еще много другой невыразимой чепухи".
   Джон Вебстер вскочил на ноги и начал нервно ходить по комнате, но теперь его дочь стала чем-то большим, чем просто пассивным слушателем его рассказа. Он подошел к тому месту, где Богородица стояла между горящими свечами, и направился обратно к двери, ведущей в коридор и вниз по лестнице, когда она вскочила и, подбежав к нему, импульсивно обвила руками его шею. Она начала рыдать и уткнулась лицом ему в плечо. "Я люблю тебя", сказала она. "Мне плевать, что случилось, я люблю тебя".
   OceanofPDF.com
   В
  
   И ТАК ТАМ был Джон Вебстер в своем доме, и ему удалось, по крайней мере на данный момент, пробить стену, отделявшую его от дочери. После ее вспышки они пошли и сели вместе на кровати, обняв ее рукой и положив ее голову ему на плечо. Спустя годы, иногда, когда он был с другом и был в определенном настроении, Джон Вебстер иногда говорил об этом моменте как о самом важном и прекрасном за всю его жизнь. В каком-то смысле его дочь была дающей? себя ему, как он отдал себя ей. Он понял, что это был своего рода брак. "Я был отцом и любовником. Возможно, эти две вещи невозможно различить. Я был отцом, который не побоялся осознать красоту тела своей дочери и наполнить свои чувства ее ароматом", - вот что он сказал.
   Как оказалось, он мог бы просидеть так, разговаривая с дочерью, еще полчаса, а затем уйти из дома, чтобы уйти с Натали, без всякого драматизма, но его жена, лежа на кровати в соседней комнате, услышала крик любви дочери, и это, должно быть, тронуло что-то глубоко скрытое в ней. Она бесшумно встала с кровати и, подойдя к двери, тихонько открыла ее. Затем она стояла, прислонившись к дверному косяку, и слушала, как говорил ее муж. В ее глазах читался жестокий ужас. Возможно, она хотела в тот момент убить человека, который так долго был ее мужем, и не сделала этого только потому, что долгие годы бездействия и подчинения жизни лишили ее возможности поднять руку для удара.
   Во всяком случае, она стояла молча, и можно было подумать, что она вот-вот упадет на пол, но она этого не сделала. Она ждала, а Джон Вебстер продолжал говорить. Теперь он с каким-то дьявольским вниманием к деталям рассказывал дочери всю историю их брака.
   Произошло то, что, по крайней мере в версии этого мужчины, написав одно письмо, он не смог остановиться и написал еще одно в тот же вечер и еще два на следующий день.
   Он продолжал писать письма, и сам он думал, что написание писем породило в нем какую-то бешеную страсть ко лжи, которую, однажды начавшись, невозможно остановить. "Я начал то, что происходило во мне все эти годы", - объяснил он. "Это трюк, который практикуют люди - лгать себе о самом себе". Было очевидно, что его дочь не последовала за ним, хотя и пыталась. Он говорил теперь о том, чего она не испытала, не могла испытать, а именно о гипнотической силе слова. Она уже читала книги и обманывалась словами, но в ней не было осознания того, что уже с ней сделали. Она была молодой девушкой, и поскольку зачастую в ее жизни не было ничего захватывающего или интересного, она была благодарна жизни слов и книг. Это правда, что одно из них осталось совершенно пустым, оно исчезло из разума, не оставив и следа. Ну, они были созданы из своего рода мира снов. Нужно было прожить, испытать многое в жизни, прежде чем прийти к осознанию того, что под поверхностью обычной повседневной жизни всегда происходит глубокая и трогательная драма. Лишь немногие приходят к осознанию поэзии действительности.
   Было очевидно, что ее отец пришел к такому выводу. Теперь он говорил. Он открывал ей двери. Это было похоже на путешествие по старому городу, который, как казалось, был знаком, с удивительно вдохновленным гидом. Человек входил и выходил из старых домов, видя вещи такими, какими их никогда раньше не видели. Все предметы быта, картина на стене, старый стул возле стола, сам стол, за которым сидит и курит трубку человек, которого ты всегда знал.
   Каким-то чудом все эти вещи теперь обрели новую жизнь и значение.
   Художник Ван Гог, который, как говорят, покончил с собой в приступе отчаяния, потому что не смог собрать в пределах своего полотна все чудо и славу сияющего в небе солнца, однажды написал полотно. Старый стул в пустой комнате. Когда Джейн Вебстер повзрослела и обрела собственное понимание жизни, однажды она увидела полотно, висевшее в галерее города Нью-Йорка. Странное чудо жизни можно было получить, глядя на картину обычного, грубо сделанного стула, принадлежавшего, возможно, какому-нибудь французскому крестьянину, какому-нибудь крестьянину, в доме которого художник, возможно, остановился на час в летний день. .
   Должно быть, это был день, когда он был очень жив и хорошо осознавал всю жизнь дома, в котором он сидел, поэтому он нарисовал стул и направил в картину все свои эмоциональные реакции на людей в этом конкретном месте. доме и во многих других домах, которые он посетил.
   Джейн Вебстер была в комнате со своим отцом, и он обнимал ее, и он говорил о чем-то, чего она не могла понять, но она тоже понимала. Теперь он снова был молодым человеком и чувствовал одиночество и неуверенность юношеской зрелости, как она уже иногда чувствовала одиночество и неуверенность своей молодой женственности. Как и ее отец, она должна попытаться хотя бы немного разобраться в происходящем. Теперь он был честным человеком, он говорил с ней честно. Уже в этом было чудо.
   В юности он ходил по городам, встречался с девушками, делал с девушками то, о чем она слышала шепотом. Это заставило его почувствовать себя нечистым. Он недостаточно глубоко прочувствовал то, что сделал с бедными девочками. Его тело занималось любовью с женщинами, но он этого не делал. Это знал ее отец, но она еще не знала. Она многого не знала.
   Ее отец, тогда еще молодой человек, начал писать письма женщине, к которой он однажды пришел совершенно обнаженным, каким он появился перед ней незадолго до этого. Он пытался объяснить, как его ум, ощущая окружающее, остановился на фигуре некоей женщины, как на той, на которую можно было бы направить любовь.
   Он сидел в номере отеля и написал черными чернилами на белом листе бумаги слово "любовь". Затем он вышел прогуляться по тихим ночным улицам города. Теперь она представила его совершенно отчетливо. Странность того, что он был намного старше ее и того, что он был ее отцом, исчезла. Он был мужчиной, а она была женщиной. Ей хотелось успокоить кричащие голоса внутри него, заполнить пустоту. Она еще теснее прижалась своим телом к нему.
   Его голос продолжал объяснять вещи. В нем была страсть к объяснениям.
   Сидя в отеле, он написал определенные слова на бумаге и, положив бумагу в конверт, отправил ее женщине, живущей в отдаленном месте. Потом он шел и шел, придумывал еще слова и, вернувшись в отель, записал их на других листах бумаги.
   Внутри него возникла вещь, которую трудно было объяснить, которую он не понимал сам. Гуляли под звездами и по тихим улицам городов под деревьями и иногда летними вечерами слышали голоса в темноте. Люди, мужчины и женщины, сидели в темноте на крыльцах домов. Была создана иллюзия. Где-то во тьме чувствовалось глубокое тихое великолепие жизни и бежало к нему. Было какое-то отчаянное рвение. На небе звезды засияли ярче от мыслей. Дул легкий ветерок, и казалось, что рука влюбленного касается щек и играет в волосах. В жизни было что-то прекрасное, что нужно было найти. Когда человек был молод, он не мог стоять на месте, а должен идти к этому. Написание писем было попыткой приблизиться к цели. Это была попытка найти опору в темноте на странных извилистых дорогах.
   Итак, Джон Вебстер своим письмом совершил странный и ложный поступок по отношению к себе и женщине, которая впоследствии стала его женой. Он создал мир нереальности. Смогут ли он и эта женщина жить вместе в этом мире?
   OceanofPDF.com
   VI
  
   В Н _ ПОЛУ- ТЕМНОТА _ Из комнаты, пока мужчина разговаривал со своей дочерью, пытаясь заставить ее понять неуловимую вещь, женщина, которая была его женой в течение стольких лет и из тела которой вышла молодая женщина, которая теперь сидела рядом со своим мужем, начала также попытаться понять. Спустя время, не в силах больше стоять, она сумела, не привлекая внимания остальных, соскользнуть на пол. Она позволила своей спине соскользнуть вдоль дверной рамы, а ее ноги развернулись в стороны под ее тяжелым телом. В той позе, в которую она попала, ей было неудобно, колени болели, но она не возражала. На самом деле от физического дискомфорта можно было получить своего рода удовлетворение.
   Человек прожил столько лет в мире, который сейчас и на его глазах разрушался. Было что-то злое и безбожное в слишком резком определении жизни. О некоторых вещах не следует говорить. Человек смутно двигался по тусклому миру, не задавая слишком много вопросов. Если смерть была в тишине, то человек принял смерть. Какая польза от отрицания? Тело стало старым и тяжелым. Когда сидел на полу, колени болели. Было что-то невыносимое в том, что человек, с которым прожили столько лет жизни и которого совершенно определенно приняли как часть механизма жизни, вдруг стал кем-то другим, стал этим ужасным вопрошающим, этим собирание забытых вещей.
   Если кто-то жил за стеной, он предпочитал жизнь за стеной. За стеной свет был тусклым и не резал глаз. Воспоминания были закрыты. Звуки жизни становились слабыми и неясными вдалеке. Было что-то варварское и дикое во всем этом разрушении стен, проделывании трещин и брешей в стене жизни.
   Внутри женщины, Мэри Вебстер, тоже происходила борьба. В ее глазах появлялась и уходила какая-то странная новая жизнь. Если бы в этот момент в комнату вошел четвертый человек, он, возможно, больше осознавал бы ее, чем остальных.
   Было что-то ужасное в том, как ее муж Джон Вебстер подготовил почву для битвы, которая теперь должна была произойти внутри нее. В конце концов, этот человек был драматургом. Приобретение изображения Богородицы и свечей, изготовление маленькой сцены, на которой должна была разыгрываться драма; во всем этом было бессознательное художественное выражение.
   Может быть, внешне он и не собирался ничего подобного, но с какой дьявольской уверенностью он действовал. Женщина теперь сидела в полутьме на полу. Между ней и горящими свечами стояла кровать, на которой сидели двое других: один разговаривал, другой слушал. Весь пол комнаты рядом с тем местом, где она сидела, был покрыт тяжелыми черными тенями. Она оперлась одной рукой о дверной косяк, чтобы поддержать себя.
   Свечи на их высоком месте мерцали, горя. Свет падал только на ее плечи, голову и поднятую руку.
   Она почти погрузилась в море тьмы. Время от времени от крайней усталости ее голова падала вперед, и казалось, что она полностью погружается в море.
   Тем не менее ее рука была поднята, а голова снова вернулась к поверхности моря. Ее тело слегка покачивалось. Она была похожа на старую лодку, наполовину затопленную, лежащую в море. Маленькие трепещущие волны света, казалось, играли на ее тяжелом, белом, поднятом лице.
   Дыхание было несколько затруднено. Думать было несколько трудно. Человек жил годами, не задумываясь. Лучше было тихо лежать в море тишины. Мир был совершенно прав, отлучая от церкви тех, кто нарушил море тишины. Тело Мэри Вебстер слегка задрожало. Можно было убить, но не было сил убивать, не умели убивать. Убийство - это бизнес, которому тоже нужно научиться.
   Это было невыносимо, но порой приходилось думать. Что-то случилось. Женщина вышла замуж за мужчину, а затем совершенно неожиданно обнаружила, что не вышла за него замуж. В мире появились странные неприемлемые представления о браке. Дочерям не следует говорить то, что ее муж сейчас говорит дочери. Может ли разум молодой девственной девушки быть изнасилован ее собственным отцом и заставить ее осознать невыразимые вещи в жизни? Если бы такие вещи были разрешены, что стало бы со всей достойной и упорядоченной жизнью? Девственным девушкам не следует ничего узнавать о жизни, пока не придет время жить тем, что они должны, будучи женщинами, наконец принять.
   В каждом человеческом теле всегда есть огромный источник безмолвного мышления. Внешне произносятся определенные слова, но в то же время, в глубоких потаенных местах, произносятся и другие слова. Есть налет мыслей, невыраженных эмоций. Сколько вещей брошено в глубокий колодец, спрятано в глубоком колодце!
   Устье колодца закрыто тяжелой железной крышкой. Когда крышка надежно закреплена, все в порядке. Человек говорит слова, ест пищу, знакомится с людьми, ведет дела, копит деньги, носит одежду, он живет упорядоченной жизнью.
   Иногда ночью во сне дрожит крышка, но никто об этом не знает.
   Почему должны быть желающие сорвать крышки с колодцев, пробить стены? Лучше оставить все как есть. Тех, кто потревожит тяжелые железные крышки, следует убить.
   Тяжелая железная крышка глубокого колодца, находившегося внутри тела Мэри Вебстер, сильно дрожала. Оно танцевало вверх и вниз. Танцующий свет свечей напоминал маленькие игривые волны на поверхности спокойного моря. В ее глазах он встретил другой вид танцующего света.
   На кровати Джон Вебстер разговаривал свободно и непринужденно. Если он подготовил сцену, то он также отвел себе роль говорящего в драме, которая должна была на ней разыграться. Он сам думал, что все, что произошло в тот вечер, было направлено против его дочери. Он даже осмелился подумать, что сможет изменить ее жизнь. Ее молодая жизнь была подобна реке, которая была еще маленькой и издавала лишь слабый журчащий звук, протекая по тихим полям. Можно было еще переступить через ручей, который был позже, и когда он впитал в себя другие ручьи, чтобы стать рекой. Можно рискнуть перебросить бревно через ручей, чтобы пустить его совсем в другом направлении. Все это было смелым и совершенно безрассудным поступком, но избежать такого поступка было невозможно.
   Теперь он выбросил из головы другую женщину, свою бывшую жену Мэри Вебстер. Он думал, что когда она вышла из спальни, она наконец ушла со сцены. Было удовлетворение видеть, как она уходит. Он действительно за всю их совместную жизнь ни разу не вступал с ней в контакт. Когда он подумал, что она ушла с поля его жизни, он почувствовал облегчение. Можно было дышать глубже, говорить свободнее.
   Он думал, что она ушла со сцены, но она вернулась. Ему все еще приходилось иметь дело с ней.
   В сознании Мэри Вебстер просыпались воспоминания. Ее муж рассказывал историю своего брака, но она не слышала его слов. Внутри нее начала рассказываться история, начавшаяся в далекие времена, когда она была еще молодой женщиной.
   Она услышала крик любви к мужчине, вырвавшийся из горла ее дочери, и этот крик тронул что-то внутри нее так глубоко, что она вернулась в комнату, где ее муж и дочь сидели вместе на кровати. Когда-то такой же крик слышался и в другой молодой женщине, но он почему-то так и не вырвался из ее уст. В тот момент, когда это могло исходить от нее, в тот момент давным-давно, когда она лежала обнаженная на кровати и смотрела в глаза обнаженному молодому человеку, что-то, то, что люди называли стыдом, встало между ней и получением этого радостный крик мимо ее губ.
   Теперь ее мысли устало возвращались к деталям этой сцены. Было повторено старое железнодорожное путешествие.
   Все запуталось. Сначала она жила в одном месте, а затем, словно подтолкнутая невидимой рукой, отправилась в гости в другое место.
   Поездка туда была совершена посреди ночи, и, поскольку в поезде не было спальных вагонов, ей пришлось несколько часов сидеть в дневном вагоне в темноте.
   За окном вагона была темнота, время от времени прерывавшаяся, когда поезд останавливался на несколько минут в каком-нибудь городке в Западном Иллинойсе или Южном Висконсине. Там было здание вокзала с фонарем, прикрепленным к внешней стене, и иногда одинокий мужчина, закутанный в пальто и, возможно, толкавший по платформе станции грузовик, набитый чемоданами и ящиками. В некоторых городах люди садились в поезд, а в других люди выходили и уходили в темноту.
   Старуха с корзиной, в которой лежал черно-белый кот, села вместе с ней на сиденье, и после того, как она вышла на одной из станций, ее место занял старик.
   Старик не смотрел на нее, а продолжал бормотать слова, которые она не могла разобрать. У него были рваные седые усы, свисавшие над сморщенными губами, и он постоянно гладил их костлявой старой рукой. Слова, сказанные им вполголоса, были пробормотаны за рукой.
   Молодая женщина из того железнодорожного путешествия, совершенного давным-давно, через некоторое время впала в полубодрствующее-полусонное состояние. Ее разум бежал впереди тела к концу путешествия. Девушка, которую она знала в школе, пригласила ее в гости, и ей было написано несколько писем. Все время визита в доме находились двое молодых людей.
   Один из молодых людей, которых она уже видела. Он был братом ее подруги и однажды пришел в школу, где учились две девочки.
   Каким был бы другой молодой человек? Любопытно, сколько раз она уже задавала себе этот вопрос. Теперь ее разум рисовал его причудливые картины. Поезд ехал через невысокие холмы. Приближался рассвет. Это будет день серых холодных облаков. Снег угрожает. Бормочащий старик с седыми усами и костлявой рукой вышел из поезда.
   Полусонные глаза высокой стройной молодой женщины смотрели на невысокие холмы и длинные участки равнины. Поезд пересек мост через реку. Она уснула, и ее снова выдернуло из-за трогания или остановки поезда. По далёкому полю в сером утреннем свете шёл молодой человек.
   Приснился ли ей молодой человек, идущий по полю рядом с поездом, или она действительно видела такого мужчину? Каким образом он был связан с молодым человеком, которого она должна была встретить в конце своего путешествия?
   Было немного абсурдно думать, что молодой человек в поле может быть из плоти и крови. Он шел в том же темпе, что и поезд, легко переступая через заборы, быстро двигаясь по улицам городов, проходя, как тень, через полоски темного леса.
   Когда поезд остановился, он тоже остановился и стоял, глядя на нее и улыбаясь. Человек почти чувствовал, что может войти в свое тело и выйти оттуда с такой же улыбкой. Идея тоже была на удивление милой. Теперь он долго шел по поверхности вод реки, вдоль которой шел поезд.
   И все время он смотрел ей в глаза, мрачно, когда поезд проезжал через лес и внутри поезда было темно, с улыбкой в глазах, когда они снова выходили на открытую местность. В его глазах было что-то, что приглашало, звало ее. Ее тело потеплело, и она беспокойно заерзала в автокресле.
   Поездники разожгли огонь в печи в конце вагона, все двери и окна были закрыты. Судя по всему, день все-таки не будет таким уж холодным. В машине было невыносимо жарко.
   Она встала со своего места и, взявшись за края других сидений, добралась до конца машины, где открыла дверь и некоторое время стояла, глядя на летящий пейзаж.
   Поезд подошел к станции, где она должна была выйти, и там, на платформе, стояла ее подруга, пришедшая на станцию по странному случаю, что она приедет на этом поезде.
   А потом она пошла со своей подругой в чужой дом, и мать ее подруги настояла, чтобы она пошла спать и проспала до вечера. Обе женщины продолжали спрашивать, как это случилось, что она приехала на этом поезде, и, поскольку она не могла объяснить, ей стало немного неловко. Это правда, что она могла бы сесть на другой, более быстрый поезд и проехать всю дорогу днем.
   Только что появилось какое-то лихорадочное желание выбраться из родного города и из дома матери. Она не смогла объяснить это своим людям. Нельзя было сказать матери и отцу, что она просто хочет уйти. В ее собственном доме возникла путаница вопросов по поводу всего этого дела. Ну, вот ее загнали в угол и задали вопросы, на которые невозможно было ответить. Она надеялась, что ее подруга поймет, и продолжала в надежде повторять ей то, что она говорила снова и снова довольно бессмысленно дома. "Я просто хотел это сделать. Не знаю, я просто хотел это сделать".
   В чужом доме она легла спать, радуясь, что избавилась от надоедливого вопроса. Когда она проснулась, они забыли бы обо всем. Вместе с ней в комнату вошла ее подруга, и ей хотелось поскорее отпустить ее и побыть какое-то время одна. "Я не буду сейчас распаковывать сумку. Думаю, я просто разденусь и залезу между простынями. В любом случае будет тепло", - объяснила она. Это было абсурдно. Что ж, по прибытии она ожидала чего-то совсем другого: смеха, молодых людей, стоящих вокруг и выглядящих немного смущенными. Теперь ей было только некомфортно. Почему люди продолжали спрашивать, почему она встала в полночь и села на медленный поезд вместо того, чтобы дождаться утра? Хочется иногда просто пошалить по мелочам, и не надо давать объяснений. Когда ее подруга вышла из комнаты, она сбросила всю одежду, быстро легла в постель и закрыла глаза. У нее была еще одна глупая идея - желание быть обнаженной. Если бы она не села на медленный, неудобный поезд, ей бы не пришла в голову мысль о молодом человеке, идущем рядом с поездом в полях, по улицам городов, по лесам.
   Хорошо иногда побыть голым. Было ощущение вещей на коже. Если бы можно было чаще испытывать это радостное чувство. Иногда, когда ты устал и сонный, можно было провалиться в чистую постель, и это было похоже на попадание в крепкие теплые объятия того, кто мог любить и понимать твои глупые порывы.
   Молодая женщина на кровати спала, и во сне ее снова быстро несли во тьме. Женщина с кошкой и старик, бормотавший слова, больше не появлялись, но через мир ее снов приходили и уходили многие другие люди. Происходил стремительный запутанный марш странных событий. Она шла вперед, всегда вперед к тому, чего хотела. Теперь оно приблизилось. Огромное рвение овладело ею.
   Странно, что она была без одежды. Молодой человек, так быстро шедший по полям, появился снова, но она раньше не замечала, что он тоже не носил одежды.
   Мир потемнел. Была мрачная тьма.
   И теперь молодой человек перестал стремительно идти вперед и, как и она сама, замолчал. Они оба зависли в море тишины. Он стоял и смотрел ей прямо в глаза. Он мог войти в нее и выйти снова. Мысль была бесконечно сладкой.
   Она лежала в мягкой теплой темноте, и ее тело было горячим, слишком горячим. "Кто-то по глупости развел огонь и забыл открыть двери и окна", - смутно подумала она.
   Молодой человек, который был теперь так близко к ней, который молча стоял так близко к ней и смотрел прямо ей в глаза, мог все уладить. Его руки были в нескольких дюймах от ее тела. Через мгновение они соприкоснутся, принесут прохладный покой в ее тело, да и в нее саму.
   Сладкое спокойствие можно было обрести, глядя прямо в глаза молодому человеку. Они светились в темноте, как маленькие лужи, в которые можно броситься. Окончательный и бесконечный покой и радость можно обрести, бросившись в бассейны.
   Можно ли оставаться таким, спокойно лежа в мягких теплых темных заводях? Один попал в тайное место за высокой стеной. Посторонние голоса кричали: "Позор! Стыд!" Когда прислушивался к голосам, лужи становились отвратительными и отвратительными местами. Следует ли прислушиваться к голосам или следует закрыть уши, закрыть глаза? Голоса за стеной становились все громче и громче: "Позор! Быть опозоренным!" Слушание голосов приносило смерть. Разве закрытие ушей от голосов тоже приносит смерть?
   OceanofPDF.com
   VII
  
   ДЖОН ВЕБСТЕР БЫЛ рассказывать историю. Была кое-что, что он сам хотел понять. Желание разобраться во всем было новой страстью, пришедшей к нему. В каком мире он всегда жил и как мало он хотел его понять. Дети рождались в городах и на фермах. Они выросли мужчинами и женщинами. Некоторые из них пошли в колледжи, другие, после нескольких лет обучения в городских или сельских школах, вышли в свет, возможно, женились, устроились на работу на фабрики или в магазины, ходили в церковь по воскресеньям или на игру в мяч, стали родителями детей. .
   Люди повсюду рассказывали разные вещи, говорили о вещах, которые, по их мнению, их интересовали, но никто не говорил правды. В школе правде не уделялось внимания. Какой клубок других и неважных вещей. "Два плюс два - четыре. Если купец продаст человеку три апельсина и два яблока и апельсины будут продаваться по двадцать четыре цента за дюжину, а яблоки по шестнадцать, сколько этот человек должен торговцу?"
   Действительно важное дело. Куда идет парень с тремя апельсинами и двумя яблоками? Это невысокий мужчина в коричневых ботинках, кепка которого торчит на виске. Вокруг его рта играет странная улыбка. Рукав его пальто порван. Что это сделало? Кусс поет песню себе под нос. Слушать:
  
   "Диддл-де-ди-до,
   Диддл-де-ди-до,
   Чайнаберри растет на дереве Чайнаберри.
   Диддл-де-ди-до.
  
   Что он имеет в виду, во имя бородатых мужчин, пришедших в спальню царицы, когда родился римский король? Что такое Чайнаберри?
   Джон Вебстер разговаривал со своей дочерью, сидел, обняв ее и разговаривая, а позади него, невидимая, его жена изо всех сил старалась вернуть на место железную крышку, которую всегда следует плотно прижимать к отверстию колодца. невыраженных мыслей внутри себя.
   Был мужчина, который вошел к ней обнаженным в сумерках позднего дня давным-давно. Он пришёл к ней и что-то с ней сделал. Произошло изнасилование бессознательного "я". Со временем это было забыто или прощено, но теперь он делал это снова. Он говорил сейчас. О чем он говорил? Разве не было вещей, о которых никогда не говорили? Для чего нужен глубокий колодец внутри себя, как не для того, чтобы он стал местом, куда можно было бы поместить то, о чем нельзя говорить?
   Теперь Джон Вебстер пытался рассказать всю историю своей попытки заняться любовью с женщиной, на которой он женился.
   Написание писем, содержащих слово "любовь", к чему-то привело. Спустя некоторое время, когда он отправил несколько таких писем, написанных в писательских комнатах отеля, и как раз тогда, когда он начал думать, что никогда не получит ответа ни на одно из них и с тем же успехом мог бы отказаться от всего этого дела, ответ пришел. Затем от него посыпался поток писем.
   Он еще тогда ходил из города в город, пытаясь продать купцам стиральные машины, но это занимало лишь часть каждого дня. Оставался вечер, утро, когда он вставал рано и иногда перед завтраком отправлялся прогуляться по улицам одного из городов, долгие вечера и воскресенья.
   Все это время он был полон необъяснимой энергии. Должно быть, потому, что он был влюблен. Если бы человек не был влюблен, он не мог бы чувствовать себя таким живым. Ранним утром и вечером, когда он гулял, разглядывая дома и людей, все вдруг казались ему близкими. Мужчины и женщины выходили из домов и шли по улицам, звучали фабричные гудки, мужчины и мальчики входили и выходили в двери заводов.
   Вечером он стоял у дерева на чужой улице чужого города. В соседнем доме плакал ребенок, и с ним тихим голосом разговаривал женский голос. Его пальцы схватили кору дерева. Ему хотелось забежать в дом, где плакал ребенок, вырвать ребенка из рук матери и успокоить его, может быть, поцеловать мать. Что было бы, если бы он мог идти только по улице, пожимая мужчинам руки и обнимая за плечи молодых девушек.
   У него были экстравагантные фантазии. Возможно, существует мир, в котором будут новые и чудесные города. Он продолжал воображать такие города. Во-первых, двери всех домов были широко открыты. Все было чисто и аккуратно. Подоконники дверей домов были вымыты. Он зашел в один из домов. Итак, люди ушли, но на случай, если какой-нибудь такой тип, как он, забредет, они устроили небольшой пир на столе в одной из комнат внизу. Там лежала буханка белого хлеба, рядом с ней лежал разделочный нож, чтобы можно было отрезать ломтики, мясное ассорти, квадратики сыра, графин с вином.
   Он сидел один за столом и ел, чувствуя себя очень счастливым, а после того, как голод был утолен, тщательно смахивал крошки и все аккуратно готовил. Кто-нибудь другой мог прийти позже и забрести в тот же дом.
   Мечты юного Вебстера в тот период его жизни наполняли его восторгом. Иногда во время ночных прогулок по темным улицам своего дома он останавливался и стоял, глядя на небо и смеясь.
   Там он был в мире фантазий, в месте грез. Его разум погрузил его обратно в дом, который он посетил в мире своих снов. Какое любопытство было в нем по отношению к людям, которые там жили. Была ночь, но место было освещено. Там были маленькие лампочки, которые можно было взять и носить с собой. Был город, в котором каждый дом был местом пиршества, и это был один из домов, и в его сладких глубинах можно было накормить не только желудок.
   Один прошел через дом, питая все чувства. Стены были выкрашены яркими красками, которые с возрастом выцвели и стали мягкими и нежными. В Америке прошли времена, когда люди постоянно строили новые дома. Они строили прочные дома, а затем оставались в них, украшая их медленно и уверенно. В таком доме, пожалуй, и хотелось бы находиться днем, когда хозяева были дома, но хорошо было и ночью побыть одному.
   Лампа, которую держали над головой, отбрасывала на стены танцующие тени. Кто-то поднимался по лестнице в спальни, бродил по коридорам, снова спускался по лестнице и, поставив лампу на место, терял сознание у открытой входной двери.
   Как приятно задержаться на мгновение на крыльце, мечтая о новых мечтах. А что насчет людей, которые жили в этом доме? Ему показалось, что в одной из спален наверху спит молодая женщина. Если бы она спала в постели и если бы он вошел к ней, что бы произошло?
   Может быть, в мире, ну, с таким же успехом можно сказать, в каком-то воображаемом мире - возможно, реальному народу потребовалось бы слишком много времени, чтобы создать такой мир, - но может ли не быть народа в мире Как вы думаете, народ, у которого действительно развиты чувства, люди, которые действительно обоняют, видят, пробуют на вкус, ощупывают вещи пальцами, слышат вещи ушами? О таком мире можно было мечтать. Был ранний вечер, и несколько часов не приходилось возвращаться в маленькую грязную городскую гостиницу.
   Когда-нибудь, возможно, появится мир, населенный живыми людьми. Тогда наступит конец постоянным разговорам о смерти. Люди брали жизнь твердо, как наполненную чашу, и несли ее до тех пор, пока не приходило время жестом выбросить ее через плечо. Они поймут, что вино создано для питья, пища - для еды и питания тела, уши - для того, чтобы слышать всевозможные звуки, а глаза - для того, чтобы видеть вещи.
   Какие неведомые чувства могли бы не быть развиты в телах таких людей? Что ж, вполне может быть, что молодая женщина, такая, какую Джон Вебстер пытался воображать, могла бы в такие вечера спокойно лежать на кровати в верхней комнате одного из домов вдоль темной улица. Одна вошла в открытую дверь дома и, взяв лампу, подошла к ней. Саму лампу тоже можно представить себе как нечто прекрасное. Там было небольшое кольцо, через которое можно было просунуть палец. Один носил лампу как кольцо на пальце. Его маленькое пламя было похоже на драгоценный камень, сияющий в темноте.
   Один поднялся по лестнице и тихонько вошел в комнату, где на кровати лежала женщина. Один держал лампу над головой. Его свет сиял в глаза и в глаза женщины. Прошло долгое время, когда они просто стояли так, глядя друг на друга.
   Был задан вопрос. "Ты за меня? Я за тебя? У людей появилось новое чувство, много новых чувств. Люди видели глазами, обоняли ноздрями, слышали ушами. Развились и более глубокие, скрытые чувства тела. Теперь люди могли жестом принимать или отвергать друг друга. Больше не было медленного голодания мужчин и женщин. Не обязательно было прожить долгую жизнь, в течение которой можно было бы познать лишь слабые моменты нескольких полузолотых мгновений.
   Было что-то во всех этих фантазиях, тесно связанных с его женитьбой и с его жизнью после женитьбы. Он пытался объяснить это своей дочери, но это было трудно.
   Однажды был такой момент, когда он вошел в верхнюю комнату дома и обнаружил лежащую перед ним женщину. В его глазах внезапно и неожиданно возник вопрос, и он нашел быстрый и нетерпеливый ответ в ее глазах.
   А потом - черт возьми, как трудно было все исправить! В каком-то смысле была сказана ложь. Кем? Там был яд, который он и женщина вместе вдохнули. Кто выпустил облако ядовитого пара в воздух верхней спальни?
   Этот момент продолжал возвращаться в сознание молодого человека. Он гулял по улицам незнакомых городов, думая о том, чтобы попасть в верхнюю спальню женщины нового типа.
   Потом он пошел в отель и часами сидел и писал письма. Разумеется, он не записывал свои фантазии. О, если бы у него хватило смелости сделать это! Если бы он знал достаточно, чтобы сделать это!
   Что он делал, так это писал слово "любовь" снова и снова, довольно глупо. "Я гулял и думал о тебе, и я так тебя любил. Я увидел дом, который мне понравился, и подумал о том, что мы с тобой живем в нем как муж и жена. Мне жаль, что я был таким глупым и невнимательным, когда увидел тебя в тот раз. Дай мне еще один шанс, и я докажу тебе свою "любовь".
   Какое предательство! В конце концов, именно Джон Вебстер отравил источники истины, из которых ему и этой женщине придется пить, идя по дороге к счастью.
   Он вообще о ней не думал. Он думал о странной таинственной женщине, лежащей в верхней спальне города страны его фантазий.
   Все началось неправильно, а потом уже ничего нельзя было исправить. Однажды пришло от нее письмо, а затем, написав еще очень много писем, он отправился в ее город, чтобы навестить ее.
   Было время смущения, а потом прошлое, видимо, забылось. Они пошли вместе гулять под деревьями в чужой город. Позже он написал еще письма и снова приехал к ней. Однажды ночью он предложил ей выйти за него замуж.
   Тот самый дьявол! Он даже не обнял ее, когда спросил. Во всем этом был какой-то страх. - Лучше не буду после того, что случилось раньше. Я подожду, пока мы поженимся. Тогда все будет по-другому". У одного была идея. Дело в том, что после брака человек становился совсем другим, чем был раньше, и любимый человек тоже становился чем-то совершенно другим.
   И вот, имея эту идею, ему удалось жениться, и они с женщиной вместе отправились в свадебное путешествие.
   Джон Вебстер прижимал тело дочери к себе и слегка дрожал. "У меня в голове была мысль, что мне лучше действовать медленно", - сказал он. - Видишь ли, я уже однажды напугал ее. "Здесь мы пойдем медленно", - продолжал я говорить себе; "Ну, она мало что знает о жизни, мне лучше идти помедленнее".
   Воспоминание о моменте свадьбы глубоко взволновало Джона Вебстера.
   Невеста спускалась по лестнице. Вокруг стояли странные люди. Все время внутри этих странных людей, внутри всех людей повсюду происходили мысли, о которых, казалось, никто не подозревал.
   "Теперь ты посмотри на меня, Джейн. Я твой отец. Я был таким. Все эти годы, пока я был твоим отцом, я был именно таким. "Со мной что-то случилось. Где-то у меня отдернула крышку. Теперь, видите ли, я стою как бы на высоком холме и смотрю вниз, в долину, где прожита вся моя прежняя жизнь. Совершенно неожиданно, понимаешь, я узнаю все мысли, которые были у меня всю жизнь.
   "Вы услышите это. Что ж, вы прочтете это в книгах и рассказах, которые люди пишут о смерти. "В момент смерти он оглянулся и увидел, что вся его жизнь раскинулась перед ним". Вот что вы прочитаете.
   "Ха! Это нормально, а как насчет жизни? А как насчет момента, когда, будучи мертвым, человек возвращается к жизни?"
   Джон Вебстер снова разволновался. Он снял руку с плеча дочери и потер руки. Легкая дрожь пробежала по его телу и телу его дочери. Она не понимала, что он говорил, но, как ни странно, это не имело значения. В тот момент они были глубоко согласны. Внезапное оживление всего своего существа после многих лет частичной смерти было тяжелым испытанием. Нужно было обрести своего рода новый баланс тела и разума. Человек чувствовал себя очень молодым и сильным, а затем внезапно старым и усталым. Теперь человек нес свою жизнь вперед, как несет наполненную чашку по людной улице. Все время нужно было помнить, иметь в виду, что телу должно быть определенное расслабление. Надо немного отдавать и качаться с вещами. Это всегда нужно иметь в виду. Если кто-то становился жестким и напряженным в любое время, кроме момента, когда он бросал свое тело в тело возлюбленного, его нога спотыкалась или он ударялся о вещи, и наполненная чаша, которую он нес, опустошалась неловким жестом.
   Странные мысли продолжали приходить в голову мужчине, пока он сидел на кровати с дочерью, пытаясь взять себя в руки. Можно очень легко стать одним из тех людей, которых можно видеть повсюду, одним из тех людей, чьи пустые тела ходили повсюду по городам, поселкам и фермам, "одним из тех людей, чья жизнь - пустая чаша, - подумал он, а затем пришла более величественная мысль и успокоила его. Было что-то, о чем он когда-то слышал или читал. Что это было? "Не пробуждай и не пробуждай мою любовь, пока он не пожелает", - сказал голос внутри него.
   Он снова начал рассказывать историю своего брака.
   "Мы отправились в свадебное путешествие на ферму в Кентукки, поехали туда в спальном вагоне поезда ночью. Я все думал о том, чтобы идти с ней медленно, все время говорил себе, что мне лучше идти медленнее, поэтому той ночью она спала на нижней койке, а я пробрался на верхнюю. Мы собирались навестить ферму, принадлежавшую ее дяде, брату ее отца, и добрались до города, где должны были сойти с поезда, еще до завтрака.
   "Ее дядя с каретой ждал на вокзале, и мы сразу же поехали в то место в стране, где нам предстояло посетить".
   Джон Вебстер с большим вниманием к деталям рассказал историю прибытия двух человек в маленький городок. Ночью он спал очень мало и прекрасно осознавал все, что с ним происходило. От станции шел ряд деревянных складских зданий, и через несколько сотен ярдов она превратилась в жилую улицу, а затем в проселочную дорогу. Мужчина в рубашке с рукавами шел по тротуару на одной стороне улицы. Он курил трубку, но, когда проезжал экипаж, вынул трубку изо рта и засмеялся. Он позвал другого мужчину, который стоял перед открытой дверью магазина на противоположной стороне улицы. Какие странные слова он говорил. Что они имели в виду? "Сделай это необычно, Эдди", - крикнул он.
   Карета, в которой находились три человека, быстро ехала. Джон Вебстер не спал всю ночь, и внутри него было какое-то напряжение. Он был весь живой, жаждущий. Ее дядя на переднем сиденье был крупным мужчиной, как и ее отец, но от жизни на открытом воздухе кожа его лица стала коричневой. Еще у него были седые усы. Можно ли с ним познакомиться? Сможет ли кто-нибудь когда-нибудь сказать ему интимно-доверительные вещи?
   Да и вообще, сможет ли кто-нибудь когда-нибудь сказать интимные и конфиденциальные вещи женщине, на которой женился? Правда заключалась в том, что всю ночь его тело болело от предвкушения предстоящего занятия любовью. Как странно, что никто не говорил о таких вещах, когда женился на женщинах из респектабельных семей в респектабельных промышленных городах Иллинойса. На свадьбе все должны были знать. Без сомнения, именно этому улыбались и смеялись молодые женатые мужчины и женщины, так сказать, за стенами.
   В карете были запряжены две лошади, и они ехали спокойно и размеренно. Теперь женщина, ставшая невестой Джона Вебстера, сидела, очень прямая и высокая, на сиденье рядом с ним, сложив руки на коленях. Они были на окраине города, и из парадной двери дома вышел мальчик и остановился на маленьком крыльце, глядя на них пустыми, вопросительными глазами. Чуть дальше под вишнёвым деревом рядом с другим домом спала большая собака. Он позволил карете почти проехать, прежде чем двинулся с места. Джон Вебстер наблюдал за собакой. "Встать ли мне с этого удобного места и поднять шум из-за этой кареты или нет?" собака, казалось, спрашивала себя. Потом он вскочил и, бешено помчавшись по дороге, начал лаять на лошадей. Мужчина на переднем сиденье ударил его кнутом. "Полагаю, он решил, что должен это сделать, что это правильно", - сказал Джон Вебстер. Его невеста и ее дядя вопросительно посмотрели на него. "Э, что это? Что ты сказал? - спросил дядя, но не получил ответа. Джон Вебстер внезапно почувствовал себя неловко. - Я говорил только о собаке, - сказал он вскоре. Пришлось как-то объяснять. Остальная часть поездки прошла в молчании.
   Поздно вечером того же дня дело, которого он ждал с такими надеждами и сомнениями, достигло своего рода завершения.
   Фермерский дом ее дяди, большое удобное белое каркасное здание, стоял на берегу реки в узкой зеленой долине, а впереди и позади него возвышались холмы. Днем молодой Вебстер и его невеста прошли мимо сарая за домом и вышли на переулок, идущий рядом с фруктовым садом. Затем они перелезли через забор и, перейдя через поле, попали в лес, ведущий вверх по склону холма. Наверху был еще один луг, а затем еще один лес, полностью покрывавший вершину холма.
   День был теплый, и они пытались поговорить по ходу дела, но это им не удалось. Время от времени она застенчиво смотрела на него, как бы говоря: "Дорога, по которой мы собираемся идти в жизни, очень опасна. Вы уверены, что являетесь надежным проводником?
   Что ж, он почувствовал ее вопрос и сомневался в ответе. Без сомнения, было бы лучше, если бы этот вопрос был задан и на него был дан ответ давно. Когда они подошли к узкой тропинке в лесу, он позволил ей идти вперед и тогда мог смело смотреть на нее. В нем тоже был страх. "Наша застенчивость заставит нас все запутать", - думал он. Трудно было вспомнить, действительно ли он тогда думал о чем-то столь определенном. Он боялся. Спина у нее была очень прямая, и однажды, когда она наклонилась, чтобы пройти под веткой нависающего дерева, ее длинное стройное тело, опускаясь и поднимаясь, делало очень красивый жест. Комок подступил к горлу.
   Он старался сосредоточиться на мелочах. День или два назад шел дождь, и возле тропы росли маленькие грибы. В одном месте их стояла целая армия, очень изящных, в шапках, украшенных нежными разноцветными пятнами. Он выбрал один из них. Как странно остро в ноздрях. Он хотел это съесть, но она испугалась и запротестовала. - Не надо, - сказала она. "Это может быть яд". На мгновение показалось, что они все-таки могли бы познакомиться. Она посмотрела прямо на него. Это было странно. Они еще не называли друг друга ласковыми именами. Они вообще не обращались друг к другу по имени. "Не ешь это", - сказала она. - Хорошо, но разве это не заманчиво и прекрасно? он ответил. Некоторое время они смотрели друг на друга, а затем она покраснела, после чего они снова пошли по тропинке.
   Они выбрались на холм, откуда можно было оглянуться назад на долину, а она села, прислонившись спиной к дереву. Весна прошла, но, пока они шли по лесу, со всех сторон ощущалось, что растет новая поросль. Маленькие зеленые, бледно-зеленые существа только что пробивались вверх из мертвых коричневых листьев и из черной земли, и на деревьях и кустах тоже было ощущение новой поросли. Появились ли новые листья или старые листья начали стоять немного прямее и крепче, потому что их освежили? Об этом тоже нужно было подумать, когда кто-то был озадачен и перед ним стоял вопрос, требующий ответа, на который он не мог ответить.
   Теперь они были на холме, и, лежа у ее ног, ему не нужно было смотреть на нее, а можно было смотреть вниз, на долину. Возможно, она смотрела на него и думала так же, как и он, но это было ее личное дело. Человек поступил достаточно хорошо, чтобы иметь свои собственные мысли, наводить порядок в своих делах. Дождь, освеживший все, принес в лес множество новых запахов. Какое счастье, что не было ветра. Запахи не уносились, а лежали низко, как мягкое одеяло, покрывающее все. Земля имела свой собственный аромат, к которому примешивался запах разлагающихся листьев и животных. Вдоль вершины холма шла тропа, по которой иногда ходили овцы. На твердой дорожке позади дерева, где она сидела, валялись кучки овечьего помета. Он не обернулся, чтобы посмотреть, но знал, что они здесь. Овечий помет был похож на мрамор. Было приятно чувствовать, что в сферу его любви к запахам он может включить всю жизнь, даже выделения жизни. Где-то в лесу росло какое-то цветущее дерево. Это не могло быть далеко. Аромат от него смешивался со всеми остальными запахами, доносившимися над склоном холма. Деревья звали пчел и насекомых, которые отвечали с безумным рвением. Они быстро летели в воздухе над головой Джона Вебстера и над ее головой. Человек откладывает другие дела, чтобы поиграть с мыслями. Один лениво бросал в воздух маленькие мысли, как играющие мальчики, бросал их, а затем снова ловил. Через некоторое время, когда придет подходящее время, в жизни Джона Вебстера и женщины, на которой он женился, наступит кризис, но сейчас можно играть мыслями. Один подбрасывал мысли в воздух и ловил их снова.
   Люди ходили повсюду, зная аромат цветов и некоторых других вещей, специй и тому подобного, о которых поэты говорили, что они ароматны. Можно ли возводить стены и из-за запахов? Разве не был однажды француз, написавший стихотворение о аромате женских подмышек? Было ли это чем-то, о чем он слышал среди молодых людей в школе, или это была просто дурацкая идея, пришедшая ему в голову?
   Задача заключалась в том, чтобы ощутить в уме аромат всех вещей: земли, растений, людей, животных, насекомых. Можно было сплести золотую мантию, чтобы рассеять землю и людей. Сильные запахи животных в сочетании с запахом сосен и другими тяжелыми запахами придали мантии прочность и износостойкость. Тогда на основе этой силы можно было бы дать волю своей фантазии. Настало время сбежаться всем мелким поэтам. На прочной основе, которую создала фантазия Джона Вебстера, они могли плести всевозможные узоры, используя все запахи, которые осмеливались воспринимать их менее крепкие ноздри: запах фиалок, растущих вдоль лесных тропинок, маленьких хрупких грибов, запаха меда, капающего из мешков под землей. животы насекомых, волосы девушек, только что вылезшие из бани.
   В конце концов, Джон Вебстер, мужчина средних лет, сидел на кровати со своей дочерью и рассказывал о событиях своей юности. Вопреки своему желанию он придал рассказу об этом опыте удивительно извращенный поворот. Без сомнения, он лгал своей дочери. Испытывал ли тот молодой человек на склоне холма давным-давно те многочисленные и сложные чувства, которыми он наделял его сейчас?
   Время от времени он прекращал говорить и качал головой, а на его лице играла улыбка.
   "Как прочно теперь обстояло дело между ним и его дочерью. Не было сомнений, что произошло чудо".
   Ему даже казалось, что она знает, что он лжет, что он набрасывает некую романтическую мантию на опыт своей юности, но ему казалось, что она знала также, что только лгая до предела, он может прийти к истине.
   Теперь человек снова вернулся в воображение на склоне холма. Среди деревьев было отверстие, и через него можно было смотреть, видя всю долину внизу. Где-то внизу по реке был большой город, не тот, где он и его невеста сошли с поезда, а гораздо больший, с фабриками. Некоторые люди приехали вверх по реке на лодках из города и готовились устроить пикник в роще, вверх по течению и через реку от дома ее дяди.
   На вечеринке были и мужчины, и женщины, женщины были в белых платьях. Было очаровательно наблюдать, как они ходили туда-сюда среди зеленых деревьев, и одна из них подошла к берегу реки и, поставив одну ногу в лодку, стоявшую на берегу, а другую на самом берегу, она наклонился, чтобы наполнить кувшин водой. Там была женщина и ее отражение в воде, едва заметное даже с такого расстояния. Было сходство и расставание. Две белые фигуры открывались и закрывались, как изящно окрашенная раковина.
   Молодой Вебстер на холме не взглянул на свою невесту, и они оба молчали, но он был почти безумно возбужден. Думала ли она о тех же мыслях, что и он? Раскрылась ли ее природа, как и его?
   Стало невозможно сохранять ясность ума. О чем он думал и что она думала и чувствовала? Далеко в лесу за рекой среди деревьев бродили белые женские фигуры. Мужчин, участвовавших в пикнике, в их более темной одежде уже нельзя было различить. О них больше не думали. Женские фигуры в белых одеждах кружились среди крепких, торчащих стволов деревьев.
   Позади него на холме была женщина, и она была его невестой. Возможно, у нее были такие же мысли, как и у него. Должно быть, это правда. Она была молодой женщиной и ей было бы страшно, но пришло время, когда страх нужно было отбросить. Один из них был самцом и в нужный момент подошел к самке и схватил ее. В природе существовала своего рода жестокость, и в свое время эта жестокость стала частью мужественности.
   Он закрыл глаза и, перевернувшись на живот, встал на четвереньки.
   Если бы ты дольше оставался спокойно лежать у ее ног, это было бы своего рода безумием. Внутри уже было слишком много анархии. "В момент смерти вся жизнь проходит перед человеком". Какая глупая идея. "А как насчет момента появления жизни?"
   Он стоял на коленях, как животное, глядя на землю, но еще не глядя на нее. Всеми силами своего существа он пытался рассказать дочери о значении этого момента в его жизни.
   "Как мне сказать, что я чувствовал? Возможно, мне следовало стать художником или певцом. Мои глаза были закрыты, и внутри меня были все виды, звуки, запахи, ощущения мира долины, в которую я смотрел. Внутри себя я постиг все вещи.
   "Все происходило вспышками, в цветах. Сначала были желтые, золотые, сияющие желтые вещи, еще не родившиеся. Желтые были маленькими блестящими полосками, скрытыми под темно-синими и черными оттенками почвы. Желтые были вещами, которые еще не родились, еще не вышли на свет. Они были желтыми, потому что еще не были зелеными. Вскоре желтые цвета смешаются с темными цветами земли и возникнут в мире цветов.
   Там было бы море цветов, бегущее волнами и забрызгивающее все. Весна придет, внутри земли, внутри меня тоже".
   Птицы летали в воздухе над рекой, и молодой Вебстер, с закрытыми глазами, склонившийся перед женщиной, сам был птицами в воздухе, самим воздухом и рыбами в реке внизу. Теперь ему казалось, что если он откроет глаза и посмотрит назад, вниз, в долину, то сможет увидеть даже с такого большого расстояния движения плавников рыб в водах реки далеко внизу.
   Что ж, ему лучше сейчас не открывать глаза. Однажды он взглянул в глаза женщине, и она подошла к нему, как пловец, вышедший из моря, но потом случилось что-то, что все испортило. Он подкрался к ней. Теперь она начала протестовать. - Не надо, - сказала она, - я боюсь. Сейчас не стоит останавливаться. Наступил момент, когда нельзя останавливаться. Он вскинул руки и взял протестующую и плачущую ее в свои объятия.
   OceanofPDF.com
   VIII
  
   " ПОЧЕМУ ДОЛЖЕН _ ОДИН совершить изнасилование, изнасилование сознания, изнасилование бессознательного?"
   Джон Вебстер вскочил рядом с дочерью и быстро развернулся. Слово вырвалось из тела его жены, незаметно сидящей на полу позади него. - Не надо, - сказала она, а затем, дважды открыв и закрыв рот, безрезультатно, повторила это слово. - Не надо, не надо, - сказала она снова. Слова, казалось, сами собой вырывались из ее губ. Ее тело, валявшееся на полу, превратилось в странный деформированный комок плоти и костей.
   Она была бледна, бледна как тесто.
   Джон Вебстер спрыгнул с кровати, как собака, спящая в пыли на дороге, могла бы отпрыгнуть с пути быстро движущегося автомобиля.
   Дьявол! Его разум резко и резко вернулся в настоящее. Мгновение назад он был с молодой женщиной на склоне холма над широкой залитой солнцем долиной и занимался с ней любовью. Занятия любовью не увенчались успехом. Вышло плохо. Жила-была высокая стройная девушка, отдавшая свое тело мужчине, но все время ужасно напуганная и одолеваемая чувством вины и стыда. После занятий любовью она плакала, но не от избытка нежности, а потому, что чувствовала себя нечистой. Позже они спустились по склону холма, и она попыталась рассказать ему о своих чувствах. Потом он тоже начал чувствовать себя подлым и нечистым. Слезы выступили у него на глазах. Он думал, что она, должно быть, права. То, что она сказала, сказал почти каждый. Ведь человек не был животным. Человек был сознательным существом, пытающимся вырваться из анимализма. Он попробовал все обдумать в ту же ночь, когда впервые лежал в постели рядом с женой, и пришел к некоторым выводам. Она, без сомнения, была права, полагая, что у мужчин есть определенные импульсы, которые лучше подчинить силе воли. Если человек просто позволит себе уйти, он станет не лучше зверя.
   Он очень старался все ясно обдумать. Чего она хотела, так это того, чтобы между ними не было никаких занятий любовью, кроме как с целью воспитания детей. Если бы кто-то занялся рождением детей в мире, воспитанием новых граждан для государства и всем прочим, то в занятиях любовью можно было бы почувствовать определенное достоинство. Она попыталась объяснить, насколько униженной и подлой она себя чувствовала в тот день, когда он предстал перед ней обнаженным. Впервые они говорили об этом. Это было сделано в десять раз, в тысячу раз хуже, потому что он пришел во второй раз, и другие видели его. Чистый момент их отношений отрицался с решительной настойчивостью. После того, как это произошло, она не могла оставаться в обществе своей подруги, а что касается брата ее подруги - ну как она могла еще раз взглянуть ему в лицо? Всякий раз, когда он смотрел на нее, он видел ее не так одетой, как следовало бы, а бесстыдно обнаженной и лежащей на кровати с обнаженным мужчиной, держащим ее на руках. Ей пришлось выйти из дома, немедленно пойти домой, и, конечно, когда она вернулась домой, все недоумевали, что случилось, что ее визит так внезапно оборвался. Беда была в том, что, когда мать допрашивала ее, на следующий день после приезда домой она вдруг расплакалась.
   Что они подумали после этого, она не знала. Правда заключалась в том, что она начала бояться мыслей каждого. Когда она ночью заходила в спальню, ей было почти стыдно смотреть на свое тело, и она повадилась раздеваться в темноте. Ее мать постоянно оставляла замечания. - Ваше возвращение домой так внезапно связано с молодым человеком в этом доме?
   После того, как она вернулась домой и ей стало очень стыдно в присутствии других людей, она решила, что присоединится к церкви, и это решение понравилось ее отцу, который был набожным членом церкви. Фактически, весь этот инцидент сблизил ее и ее отца. Возможно, потому, что, в отличие от матери, он никогда не беспокоил ее неловкими вопросами.
   В любом случае она решила, что если когда-нибудь выйдет замуж, то постарается сделать свой брак чистым, основанным на товариществе, и она чувствовала, что в конце концов ей придется выйти замуж за Джона Уэбстера, если он когда-нибудь повторит свое предложение руки и сердца. После того, что произошло, это было единственным правильным поступком для них обоих, и теперь, когда они поженились, для них было бы также правильно попытаться исправить прошлое, ведя чистую и чистую жизнь и стараясь никогда не уступать место животному. импульсы, которые шокировали и пугали людей.
   Джон Вебстер стоял лицом к лицу со своей женой и дочерью, и его мысли вернулись к первой ночи в постели с женой и ко многим другим ночам, которые они провели вместе. В ту первую ночь, давным-давно, когда она лежала и разговаривала с ним, лунный свет проник в окно и упал ей на лицо. В тот момент она была очень красива. Теперь, когда он уже не приближался к ней, пылая страстью, а спокойно лежал подле нее, слегка отстранив тело и обняв ее за плечи, она не боялась его и изредка поднимала руку и касалась его лица.
   На самом деле ему пришла в голову мысль, что в ней была какая-то духовная сила, совершенно отделенная от плоти. За домом, по берегу реки, гортанно кричали лягушки, и однажды ночью из воздуха послышался какой-то странный, странный крик. Должно быть, это была какая-то ночная птица, возможно, гагара. На самом деле звук не был звонком. Это был своего рода дикий смех. Из другой части дома, на том же этаже, послышался храп ее дяди.
   Оба человека мало спали. Было так много всего нужно сказать. Ведь они едва были знакомы. В то время он думал, что она все-таки не женщина. Она была ребенком. С ребенком случилось что-то ужасное, и он был виноват, и теперь, когда она стала его женой, он будет изо всех сил стараться, чтобы все было хорошо. Если бы страсть пугала ее, он подавил бы свои страсти. В голову ему пришла мысль, которая оставалась там долгие годы. Дело в том, что духовная любовь сильнее и чище физической любви, что это две разные и разные вещи. Когда эта мысль пришла ему в голову, он почувствовал себя весьма воодушевленным. Теперь, стоя и глядя на фигуру своей жены, он задавался вопросом, что случилось, что мысль, когда-то столь сильная в нем, не позволила ему или ей обрести счастье вместе. Кто-то произнес эти слова, а потом, в конце концов, они ничего не значили. Это были такие хитрые слова, которые всегда обманывали людей, заставляли их занимать ложные позиции. Он возненавидел такие слова. "Теперь я принимаю прежде всего плоть, всю плоть", - смутно подумал он, все еще глядя на нее сверху вниз. Он повернулся и пересек комнату, чтобы посмотреть в зеркало. Пламя свечей давало достаточно света, чтобы он мог совершенно отчетливо видеть себя. Это была довольно загадочная мысль, но правда заключалась в том, что каждый раз, когда он смотрел на свою жену в течение последних нескольких недель, ему хотелось сразу же бежать и смотреть на себя в зеркало. Ему хотелось в чем-то убедиться. Высокая стройная девушка, которая когда-то лежала рядом с ним в постели, и лунный свет падал на ее лицо, превратилась в тяжелую инертную женщину, находившуюся теперь с ним в комнате, в женщину, которая в этот момент скорчилась на полу в дверном проеме. изножье кровати. Насколько он стал таким?
   Анимализма так легко не избежать. Теперь женщина на полу больше походила на животное, чем на него самого. Возможно, его спасли сами грехи, которые он совершил, его стыдливое бегство иногда к другим женщинам в городах. "Это заявление можно было бы бросить в зубы добрым, чистым людям, если бы оно было правдой", - подумал он с быстрым внутренним трепетом удовлетворения.
   Женщина на полу походила на тяжелое животное, которое внезапно сильно заболело. Он отступил к кровати и посмотрел на нее странным безличным светом в глазах. Ей было трудно держать голову. Свет свечей, отрезанный от ее погруженного тела самой кроватью, ярко падал на ее лицо и плечи. Остальная часть ее тела была погребена во тьме. Его разум оставался таким же быстрым и настороженным, каким он был с тех пор, как он нашел Натали. Теперь за мгновение он мог думать больше, чем раньше за год. Если бы он когда-нибудь стал писателем, а он иногда думал, что, возможно, так и сделает, после того как уехал с Натали, ему бы никогда не захотелось писать о чем-то, о чем можно было бы писать. Если бы человек держал в себе крышку колодца мышления, пусть колодец опустеет сам собой, пусть ум сознательно мыслит любые мысли, приходящие к нему, принимает все мысли, все представления, как принимает плоть людей, животных, птиц, деревья, растения, за одну жизнь можно прожить сто или тысячу жизней. Конечно, было бы абсурдно слишком сильно расширять рамки, но можно, по крайней мере, поиграть с идеей о том, что можно стать чем-то большим, чем просто отдельные мужчина и женщина, живущие одной узкой, ограниченной жизнью. Можно снести все стены и заборы, войти и выйти из множества людей, стать многими людьми. Человек может сам стать целым городом, полным людей, городом, нацией.
   Однако сейчас, в этот момент, следует иметь в виду женщину на полу, женщину, чей голос, но мгновение назад снова произнес то слово, которое ее губы всегда говорили ему.
   "Не! Не! Давайте не будем, Джон! Не сейчас, Джон! Какое настойчивое отрицание самого себя, а может быть, и себя тоже.
   Было довольно абсурдно жестоко, насколько безлично он относился к ней. Вероятно, лишь немногие люди в мире когда-либо осознавали, какая глубина жестокости дремлет внутри них самих. Все вещи, которые выходили из колодца мыслей внутри себя, когда отдергивал крышку, нелегко было принять как часть себя.
   Что касается женщины на полу, то если дать волю воображению, то можно было бы стоять, как сейчас, глядя прямо на женщину, и думать о самых абсурдно-несущественных мыслях.
   Во-первых, можно было подумать, что тьма, в которую погрузилось ее тело из-за того, что на него не падал свет свечей, была морем тишины, в котором она находилась все эти годы. погружаясь все глубже и глубже.
   А море тишины было всего лишь еще одним, более причудливым названием для чего-то другого, для того глубокого колодца внутри всех мужчин и женщин, о котором он так много думал в течение последних нескольких недель.
   Женщина, бывшая его женой, да и вообще все люди, всю свою жизнь погружалась все глубже и глубже в это море. Если бы хотелось все больше и больше фантазировать по этому поводу, предаваться как бы пьяному разврату фантазии, то можно было бы в полушутовом настроении перепрыгнуть какую-нибудь невидимую черту и сказать, что море тишины, в которое люди всегда были настолько полны решимости утопить себя, что на самом деле это была смерть. Между разумом и телом шла гонка к цели смерти, и почти всегда разум приходил первым.
   Гонка началась в детстве и никогда не прекращалась до тех пор, пока тело или разум не изнашивались и не переставали работать. Каждый постоянно носил в себе жизнь и смерть. На двух тронах сидели два бога. Можно было поклоняться любому из них, но в целом человечество предпочитало преклонять колени перед смертью.
   Бог отрицания одержал победу. Чтобы добраться до его тронного зала, нужно было пройти через длинные коридоры уклонений. Это была дорога к его тронному залу, дорога уклонения. Один извивался и поворачивался, нащупывая путь в темноте. Никаких внезапных и ослепляющих вспышек света не было.
   Джон Вебстер имел представление о своей жене. Было ясно, что тяжелая, инертная женщина, которая теперь смотрела ему в лицо из темноты пола и не могла с ним говорить, имела мало или вообще не имела ничего общего со стройной девушкой, на которой он когда-то женился. Во-первых, насколько они были непохожи физически. Это была совсем другая женщина. Он мог это видеть. Любой, кто смотрел на этих двух женщин, мог видеть, что физически между ними нет ничего общего. Но знала ли она это, думала ли она когда-нибудь об этом, осознавала ли она хоть сколько-нибудь, если не очень поверхностно, перемены, происшедшие в ней? Он решил, что она этого не сделала. Была своего рода слепота, присущая почти всем людям. То, что называется красотой, мужчины искали в женщине, и то, что женщины, хотя и не так часто об этом говорили, тоже искали в мужчинах, больше не осталось. Когда оно вообще существовало, оно приходило к людям лишь вспышками. Один оказался рядом с другим, и произошла вспышка. Как это было запутанно. Последовали странные вещи, такие как браки. "Пока смерть не разлучит нас." Ну, это тоже было в порядке. Если можно, нужно попытаться все исправить. Когда один хватался за то, что в другом называется красотой, всегда приходила смерть, тоже подняв голову.
   Сколько браков у народов! Мысли Джона Вебстера метались повсюду. Он стоял и смотрел на женщину, которая, хотя они и расстались задолго до этого - однажды они действительно и бесповоротно расстались на холме над долиной в штате Кентукки - все еще была странным образом связана с ним, и там была еще одна женщина. которая была его дочерью в той же комнате. Дочь стояла рядом с ним. Он мог протянуть руку и коснуться ее. Она смотрела не на себя или мать, а в пол. О чем она думала? Какие мысли он в ней пробудил? Чем обернутся для нее события той ночи? Были вещи, на которые он не мог ответить, и которые ему пришлось оставить на коленях богов.
   Его разум мчался, мчался. Были определенные мужчины, которых он всегда видел в этом мире. Обычно они принадлежали к классу людей с шаткой репутацией. Что с ними случилось? Были люди, которые шли по жизни с некоторой непринужденной грацией. В каком-то смысле они были за пределами добра и зла, стояли вне влияний, которые создавали или уничтожали других людей. Джон Вебстер видел нескольких таких людей и никогда не мог их забыть. Теперь они проходили, как процессия, перед его мысленным взором.
   Жил-был старик с белой бородой, несший тяжелую трость, за ним следовала собака. У него были широкие плечи, и он ходил определенной походкой. Джон Вебстер однажды встретил этого человека, когда сам ехал по пыльной проселочной дороге. Кто был этот парень? Куда он собирался? В нем была определенная атмосфера. "Тогда иди к черту", - казалось, говорило его поведение. "Я мужчина, идущий сюда. Внутри меня есть царство. Если хотите, болтайте о демократии и равенстве, беспокойте свои глупые головы о жизни после смерти, придумывайте небольшую ложь, чтобы подбодрить себя в темноте, но уйдите с моего пути. Я хожу во свете".
   Возможно, то, что Джон Вебстер думал сейчас о старике, которого он однажды встретил, идя по проселочной дороге, могло быть просто глупой мыслью. Он был уверен, что запомнил эту фигуру с необычайной остротой. Он остановил лошадь, чтобы посмотреть вслед старику, который даже не удосужился повернуться и посмотреть на него. Что ж, старик шел царственной походкой. Возможно, именно поэтому он привлек внимание Джона Вебстера.
   Теперь он думал о нем и еще о нескольких таких людях, которых видел в своей жизни. Был один, моряк, пришедший на пристань в городе Филадельфия. Джон Вебстер был в этом городе по делам и однажды днем, от нечего делать, отправился туда, где загружались и разгружались корабли. У пристани стояло парусное судно, бригантина, и к нему спустился человек, которого он видел. Через плечо у него была сумка, в которой, возможно, хранилась морская одежда. Без сомнения, он был моряком, собиравшимся плыть на бригантине перед мачтой. Он просто подошел к борту судна, бросил на борт свою сумку, позвал другого человека, который высунул голову в дверь каюты и, повернувшись, пошел прочь.
   Но кто научил его так ходить? Старый Гарри! Большинство мужчин, да и женщин тоже, пробирались по жизни, как проныры. Что давало им ощущение себя такими подчиненными, такими собаками? Мазали ли они себя постоянно обвинениями в вине, и если да, то что их заставило это сделать?
   Старик на дороге, моряк, идущий по улице, негр-боксер, которого он однажды видел за рулем автомобиля, игрок на скачках в южном городе, который шел в ярком клетчатом жилете перед трибуной, заполненной люди, женщина-актриса, которую он однажды видел вышедшей на сцену театра, возможно, всякая нечестивая и идущая с королевской поступью.
   Что дало таким мужчинам и женщинам такое уважение к себе? Было очевидно, что уважение к себе должно быть в основе дела. Возможно, у них совсем не было того чувства вины и стыда, которое превратило стройную девушку, на которой он когда-то женился, в тяжелую, нечленораздельную женщину, которая теперь так гротескно сидела на корточках на полу у его ног. Можно было бы представить, чтобы какой-нибудь такой человек, которого он имел в виду, говорил себе: "Ну, вот я, видите ли, в мире. У меня такое длинное или короткое тело, каштановые или желтые волосы. Мои глаза определенного цвета. Я ем еду, я сплю по ночам. Мне придется провести всю свою жизнь среди людей в этом моем теле. Должен ли я ползти перед ними или идти прямо, как король? Буду ли я ненавидеть и бояться своего тела, этого дома, в котором мне предстоит жить, или мне следует уважать его и заботиться о нем? Ну, черт! Вопрос не стоит ответа. Я приму жизнь такой, какая она есть. Для меня запоют птицы, весной раскинется зелень по земле, для меня зацветет вишня в саду".
   У Джона Вебстера была причудливая картина человека его воображения, входящего в комнату. Он закрыл дверь. Ряд свечей стоял на каминной полке над камином. Мужчина открыл шкатулку и достал из нее серебряную корону. Затем он тихо рассмеялся и возложил корону на свою голову. "Я называю себя мужчиной", - сказал он.
  
   Это было потрясающе. Один находился в комнате и смотрел на женщину, которая была его женой, а другой собирался отправиться в путешествие и больше никогда ее не увидит. Внезапно на меня нахлынул ослепляющий поток мыслей. Фантазия играла повсюду. Казалось, человек часами стоял на одном месте и размышлял, но на самом деле прошло всего несколько секунд с тех пор, как голос его жены, выкрикивавший это слово "не надо", прервал его собственный голос, рассказывающий историю о обычный неудачный брак.
   Теперь нужно было помнить о дочери. Ему лучше вывести ее из комнаты сейчас. Она шла к двери в свою комнату и через мгновение исчезла. Он отвернулся от бледнолицой женщины на полу и посмотрел на свою дочь. Теперь его собственное тело оказалось между телами двух женщин. Они не могли видеть друг друга.
   Была история о браке, который он не закончил и никогда не закончит рассказывать сейчас, но со временем его дочь поймет, каким неизбежно должен быть конец этой истории.
   Было о чем сейчас подумать. Его дочь уходила от него. Возможно, он никогда больше не увидит ее. Человек постоянно драматизировал жизнь, разыгрывал ее. Это было неизбежно. Каждый день жизни человека состоял из серии маленьких драм, и каждый всегда отводил себе важную роль в спектакле. Досадно было забыть свои реплики, не выйти на сцену, получив реплику. Нерон возился, когда горел Рим. Он забыл, какую роль отводил себе, и так возился, чтобы не выдать себя. Возможно, он намеревался произнести речь обычного политика о городе, который снова восстает из огня.
   Кровь святых! Сможет ли его дочь спокойно выйти из комнаты, не оборачиваясь в дверь? Что он еще собирался ей сказать? Он начал немного нервничать и расстраиваться.
   Дочь его стояла в дверях, ведущих в свою комнату, и смотрела на него, и в ней было какое-то напряженное, полусумасшедшее настроение, какое было в нем весь вечер. Он заразил ее чем-то своим. В конце концов, произошло то, чего он хотел, настоящий брак. После этого вечера молодая женщина никогда не могла бы стать тем, чем могла бы быть, если бы не этот вечер. Теперь он знал, чего хочет от нее. Те мужчины, чьи образы только что посетили его воображение: участник ипподрома, старик на дороге, матрос в доках, - была вещь, которой они владели, и он хотел, чтобы она тоже завладела ею.
   Теперь он уезжал с Натали, со своей женщиной, и больше не увидит дочери. На самом деле она еще была молодой девушкой. Вся женственность лежала перед ней. "Я проклят. Я сумасшедший, как псих", - подумал он. У него вдруг появилось нелепое желание начать петь глупый припев, только что пришедший ему в голову.
  
   Диддл-де-ди-до,
   Диддл-де-ди-до,
   Чайнаберри растет на дереве Чайнаберри.
   Диддл-де-ди-до.
  
   И тут его пальцы, шаря по карманам, наткнулись на то, что он бессознательно искал. Он схватил его, полуконвульсивно, и подошел к дочери, держа его между большим и указательным пальцами.
  
   Днем того дня, когда он впервые вошел в дверь дома Натали и когда он почти отвлекся от долгих размышлений, он нашел яркий камешек на железнодорожных путях недалеко от своей фабрики.
   Когда кто-то пытался продумать свой путь по слишком трудной дороге, он мог в любой момент заблудиться. Идешь по какой-то темной одинокой дороге и потом, испугавшись, становишься одновременно пронзительным и рассеянным. Надо было что-то сделать, но сделать ничего было нельзя. Например, в самый ответственный момент жизни можно все испортить, начав петь глупую песенку. Другие разводили руками. "Он сумасшедший", - говорили они, как будто такое высказывание когда-либо вообще что-то значило.
   Что ж, когда-то он был таким же, как и сейчас, именно в этот момент. Слишком много размышлений расстроило его. Дверь дома Натали была открыта, и он боялся войти. Он планировал сбежать от нее, пойти в город, напиться и написать ей письмо, в котором просил бы ее уйти туда, где ему больше не придется ее видеть. Он думал, что предпочитает идти в одиночестве и темноте, идти путем уклонения к тронному залу бога Смерти.
   И в тот момент, когда все это происходило, его глаз уловил блеск маленького зеленого камешка, лежащего среди серых бессмысленных камней на гравийном слое железнодорожного полотна. Это было ближе к вечеру, и солнечные лучи ловились и отражались маленьким камнем.
   Он взял его в руки, и этот простой акт сломил в нем какую-то абсурдную решимость. Его воображение, неспособное в данный момент обыгрывать факты его жизни, играло с камнем. Фантазия человека, творческое начало в нем, на самом деле было призвано быть целебным, дополнительным и исцеляющим влиянием на работу ума. Мужчины иногда совершали то, что они называли "ослепнуть", и в такие моменты совершали наименее слепые поступки за всю свою жизнь. Истина заключалась в том, что разум, действующий в одиночку, был всего лишь односторонним, искалеченным существом.
   "Хито, тито, бесполезно пытаться стать философом". Джон Вебстер подошел к своей дочери, которая ждала, что он скажет или сделает что-то, чего еще не было сделано. Теперь с ним снова было все в порядке. Внутри него произошла какая-то минутная перестройка, как это случалось во многих других случаях за последние несколько недель.
   Его охватило что-то вроде веселого настроения. "За один вечер мне удалось довольно глубоко погрузиться в море жизни", - думал он.
   Он стал немного тщеславным. Вот он, человек среднего класса, проживший всю свою жизнь в промышленном городке Висконсина. Но несколько недель назад он был всего лишь бесцветным парнем в почти совершенно бесцветном мире. В течение многих лет он шел именно так, день за днем, неделя за неделей, год за годом, шел по улицам, проходил мимо людей на улицах, поднимал и опускал ноги, стук-стук, ел, спал, брать деньги в долг в банках, диктовать письма в офисах, ходить, тук-тук, не осмеливаясь вообще ни о чем думать или чувствовать.
   Теперь он мог думать больше, иметь больше представлений, делая три-четыре шага через комнату к дочери, чем он осмеливался сделать иногда за целый год своей прежней жизни. Теперь в его воображении возник образ самого себя, который ему нравился.
   На причудливой картине он забрался на высокое место над морем и снял с себя одежду. Затем он добежал до конца скалы и прыгнул в космос. Его тело, его собственное белое тело, то самое тело, в котором он жил все эти мертвые годы, теперь описывало длинную изящную дугу на фоне голубого неба.
   Это тоже было довольно приятно. Это создавало картину, которую можно было уловить в уме, и было приятно думать о своем теле, создающем резкие и поразительные картины.
   Он погрузился глубоко в море жизни, в ясное, теплое, спокойное море жизни Натали, в тяжелое соленое мертвое море жизни своей жены, в быстро текущую молодую реку жизни, которая была в его дочери Джейн.
   "Я умею смешивать обороты речи, но в то же время я отличный пловец в море", - сказал он вслух дочери.
   Что ж, ему тоже следует быть немного осторожнее. В ее глазах снова появилось недоумение. Одному, живя с другим, понадобится много времени, чтобы привыкнуть к виду вещей, внезапно вырывающихся из колодцев мысли внутри него, и, возможно, он и его дочь никогда больше не будут жить вместе.
   Он посмотрел на маленький камешек, так крепко зажатый между его большим и указательным пальцами. Было бы лучше сосредоточить его мысли на этом сейчас. Это было маленькое, крошечное существо, но можно было представить, что оно вырисовывается огромным на поверхности спокойного моря. Жизнь его дочери была рекой, текущей к морю жизни. Ей хотелось чего-то, за что она могла бы уцепиться, когда ее выбросят в море. Какая абсурдная идея. Маленький зеленый камешек не хотел плавать в море. Оно утонет. Он понимающе улыбнулся.
   Перед ним в протянутой руке держал маленький камень. Однажды он подхватил его на железнодорожных путях и предался фантазиям, связанным с ним, и эти фантазии исцелили его. Предаваясь фантазиям относительно неодушевленных предметов, человек странным образом прославлял их. Например, мужчина может пойти жить в комнату. На стене была картина в рамке, стены комнаты, старый письменный стол, две свечи под Богородицей, и человеческая фантазия сделала это место священным. Возможно, все искусство жизни состояло в том, чтобы позволить фантазии затмить и раскрасить факты жизни.
   Свет двух свечей под Богородицей падал на камень, который он держал перед собой. По форме и размеру он напоминал небольшую фасоль, темно-зеленого цвета. При определенном освещении его цвет быстро менялся. Вспыхнула желто-зеленая вспышка, как будто у молодых растений, только что выходящих из земли, а затем она исчезла, и камень стал темно-зеленым, как листья дубов в конце лета, как можно было себе представить.
   Как ясно Джон Вебстер теперь все вспомнил. Камень, который он нашел на железнодорожных путях, был потерян женщиной, которая ехала на запад. Женщина носила его среди других камней в броши на шее. Он вспомнил, как его воображение создало ее в тот момент.
   Или оно было вделано в кольцо и носилось на пальце?.."
   Все было немного неоднозначно. Теперь он видел женщину совершенно ясно, как видел ее однажды в воображении, но она была не в поезде, а стояла на холме. Была зима, холм был покрыт легким покровом снега, а под холмом, в долине, текла широкая река, покрытая блестящим слоем льда. Рядом с женщиной стоял мужчина средних лет, довольно грузный на вид, и она указывала на что-то вдалеке. Камень вставлялся в кольцо, которое носили на вытянутом пальце.
   Теперь Джону Вебстеру все стало совершенно ясно. Теперь он знал, чего хочет. Женщина на холме была одним из странных людей, вроде моряка, спустившегося на корабль, старика на дороге, актрисы, вышедшей из крыльца театра, одного из людей, короновавших себя. с венцом жизни.
   Он подошел к дочери и, взяв ее руку, разжал ее и положил камешек ей на ладонь. Затем он осторожно сжал ее пальцы, пока ее рука не превратилась в кулак.
   Он улыбнулся понимающей улыбкой и посмотрел ей в глаза. "Ну, Джейн, мне довольно сложно сказать тебе, о чем я думаю", - сказал он. "Видите ли, во мне много чего, чего я не могу высвободить без времени, и теперь я ухожу. Я хочу подарить тебе кое-что".
   Он колебался. - Этот камень, - начал он снова, - это то, за что тебе, может быть, зацепиться, да, вот и все. В минуты сомнений цепляйтесь за него. Когда ты почти отвлекся и не знаешь, что делать, держи его в руке".
   Он повернул голову, и его глаза, казалось, медленно и внимательно осматривали комнату, как будто не желая забывать ничего, что составляло часть картины, центральными фигурами которой теперь были он и его дочь.
   - На самом деле, - начал он снова, - женщина, красивая женщина, видите ли, может держать в руке много драгоценностей. Понимаете, у нее может быть много любовей, и драгоценности могут быть драгоценностями опыта, жизненных испытаний, с которыми она столкнулась, а?
   Джон Уэбстер, казалось, играл со своей дочерью в какую-то причудливую игру, но теперь она уже не была ни напугана, как тогда, когда впервые вошла в комнату, ни озадачена, как мгновение назад. Она была поглощена тем, что он говорил. Женщина, сидевшая на полу позади отца, была забыта.
   "Прежде чем я уйду, мне нужно сделать одну вещь. Я должен дать тебе имя этому маленькому камню, - сказал он, все еще улыбаясь. Снова разжав ее руку, он вынул ее, подошел и постоял некоторое время, держа ее перед одной из свечей. Затем он вернулся к ней и снова вложил ей в руку.
   "Оно от твоего отца, но он дарит его тебе в тот момент, когда он уже не твой отец и начал любить тебя как женщину. Что ж, думаю, тебе лучше за это держаться, Джейн. Тебе это понадобится, Бог знает. Если вам нужно имя для этого, назовите его "Драгоценность жизни", - сказал он, а затем, как будто он уже забыл об инциденте, положил руку ей на руку и осторожно подтолкнул ее через дверь, закрыл ее за ней.
   OceanofPDF.com
   IX
  
   ЕЩЕ ЗДЕСЬ _ ОСТАЛИСЬ кое-что, чем Джон Вебстер может заняться в комнате. Когда дочь ушла, он взял свою сумку и вышел в переднюю, как бы собираясь уйти, не говоря больше ни слова жене, которая все еще сидела на полу, опустив голову, как будто не подозревая о какой-либо жизни вокруг нее.
   Выйдя в коридор и закрыв дверь, он поставил сумку и вернулся. Стоя в комнате с ручкой в руке, он услышал шум этажом ниже. "Это Кэтрин. Что она делает в такое время ночи? он думал. Он достал часы и подошел ближе к горящим свечам. Было без пятнадцати три. "Хорошо, мы успеем на ранний утренний поезд в четыре", - подумал он.
   На полу, у изножья кровати, лежала его жена, или, вернее, женщина, которая так долго была его женой. Теперь ее глаза смотрели прямо на него. Однако глаза ничего не могли сказать. Они даже не умоляли его. Было в них что-то безнадежно озадаченное. Если события, произошедшие в комнате той ночью, сорвали крышку с колодца, который она носила в себе, ей удалось снова закрыть ее. Теперь, возможно, крышка уже никогда не сдвинется со своего места. Джон Вебстер чувствовал себя так же, как, по его мнению, мог чувствовать себя гробовщик, которого ночью вызвали к мертвому телу.
   "Дьявол! У таких парней, возможно, не было таких чувств". Совершенно не осознавая, что он делает, он достал сигарету и закурил ее. Он чувствовал себя странно безличным; словно наблюдаешь за репетицией какого-то спектакля, который тебя не особенно интересует. "Да, это время смерти", - подумал он. "Женщина умирает. Я не могу сказать, умирает ли ее тело, но что-то внутри нее уже умерло". Он задавался вопросом, убил ли он ее, но не чувствовал вины по этому поводу.
   Он подошел к изножью кровати и, положив руку на перила, наклонился, чтобы посмотреть на нее.
   Это было время тьмы. Дрожь пробежала по его телу, и темные мысли, словно стаи черных дроздов, пронеслись по полю его воображения.
   "Дьявол! Там тоже ад! Есть такая вещь, как смерть, и есть такая вещь, как жизнь", - сказал он себе. Однако здесь был также удивительный и довольно интересный факт. Женщине, лежащей на полу перед ним, потребовалось много времени и много мрачной решимости, чтобы найти дорогу к тронному залу смерти. "Может быть, никто, пока внутри него есть жизнь, способная поднять крышку, никогда не погрузится полностью в болото разлагающейся плоти", - подумал он.
   В Джоне Вебстере зашевелились мысли, которые не приходили ему в голову уже много лет. Будучи молодым человеком в колледже, он, должно быть, действительно был более живым, чем он думал в то время. Вещи, которые он слышал, обсуждаемые другими молодыми людьми, людьми, имевшими склонность к литературе, и которые он читал в книгах, чтение которых входило в его обязанности, на протяжении последних нескольких недель возвращались к его памяти. разум. "Можно подумать, что я следил за такими вещами всю свою жизнь", - думал он.
   Поэт Данте, Мильтон с его "Потерянным раем", еврейские поэты древних Заветов, все подобные люди, должно быть, когда-нибудь в своей жизни видели то, что он видел именно в этот момент.
   Перед ним на полу лежала женщина, и ее глаза смотрели прямо ему в глаза. Весь вечер в ней что-то боролось, что-то хотело выйти наружу к нему и к дочери. Теперь борьба подошла к концу. Была капитуляция. Он продолжал смотреть на нее сверху вниз странным пристальным взглядом в собственных глазах.
   "Слишком поздно. Это не сработало, - медленно сказал он. Он не произносил эти слова вслух, а прошептал их.
   Пришла новая мысль. Всю жизнь, проведенную с этой женщиной, он цеплялся за одну идею. Это был своего рода маяк, который, как теперь он чувствовал, с самого начала вывел его на ложный след. В каком-то смысле он перенял представление о нем от других. Это была исключительно американская идея, всегда косвенно повторявшаяся в газетах, журналах и книгах. За этим стояла безумная, неубедительная философия жизни. "Все содействует ко благу. Бог на своих небесах, с миром все в порядке. Все люди созданы свободными и равными".
   "Какое безбожное множество шумных бессмысленных высказываний вдалбливалось в уши мужчин и женщин, пытающихся жить своей жизнью!"
   Его охватило сильное отвращение. - Что ж, мне больше здесь оставаться бесполезно. Моя жизнь в этом доме подошла к концу", - думал он.
   Он подошел к двери, и когда он открыл ее, она снова обернулась. "Спокойной ночи и до свидания", - сказал он так весело, как будто только что вышел утром из дома, чтобы провести день на фабрике.
   А затем звук закрывающейся двери резко нарушил тишину дома.
   OceanofPDF.com
   КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
   OceanofPDF.com
   я
  
   ДУХ _ _ ИЗ смерть, несомненно, таилась в доме Вебстеров. Джейн Вебстер почувствовала его присутствие. Она внезапно осознала возможность чувствовать внутри себя множество невысказанных, необъявленных вещей. Когда ее отец взял ее за руку и толкнул обратно в темноту за закрытой дверью ее собственной комнаты, она подошла прямо к своей кровати и бросилась на покрывало. Теперь она лежала, сжимая в руках маленький камешек, который он ей дал. Как она была рада, что у нее было за что схватиться. Ее пальцы прижались к нему так, что он уже вошел в плоть ее ладони. Если бы ее жизнь до сегодняшнего вечера была тихой рекой, текущей через поля к морю жизни, она бы уже не была таковой. Теперь река входила в темную каменистую местность. Теперь он бежал по каменистым проходам, между высокими темными скалами. Чего только не может случиться с ней завтра, послезавтра. Ее отец уезжал со странной женщиной. В городе будет скандал. Все ее молодые друзья-женщины и мужчины смотрели на нее с вопросом в глазах. Возможно, они пожалели бы ее. Ее дух поднялся, и эта мысль заставила ее корчиться от гнева. Странно, но все же это было верно, что она не испытывала особого чувства симпатии к матери. Ее отцу удалось сблизиться с ней. Каким-то странным образом она понимала, что он собирается сделать, почему он это делает. Она продолжала видеть обнаженную фигуру мужчины, шагающего перед ней взад и вперед. Сколько она себя помнила, всегда было в ней любопытство к мужским телам.
   Раз или два с молодыми девушками, которых она хорошо знала, обсуждался этот вопрос, осторожный, полуиспуганный разговор. "Человек был такой-то. То, что происходило, когда человек вырастал и женился, было просто ужасно". Одна из девушек что-то увидела. Рядом с ней, на той же улице, жил мужчина, и он не всегда заботился о том, чтобы задернуть штору на окно своей спальни. Однажды летним днем девушка лежала в своей комнате на кровати, а мужчина вошел в свою комнату и снял с себя всю одежду. Он задумал какую-то глупость. Там было зеркало, и он скакал перед ним взад и вперед. Должно быть, он притворялся, что сражается с человеком, отражение которого видел в стекле, продолжая приближаться и отступать, делая самые забавные движения телом и руками. Он сделал выпад, нахмурился и ударил кулаками, а затем отпрыгнул назад, как будто человек в стекле ударил его.
   Девушка на кровати видела все, все тело мужчины. Сначала она думала, что выбежит из комнаты, а потом решила остаться. Ну, она не хотела, чтобы ее мать знала, что она видела, поэтому она тихо встала и прокралась по полу, чтобы запереть дверь, чтобы ее мать или служанка не могли внезапно войти. когда-нибудь нужно было что-то выяснить, и с таким же успехом можно было воспользоваться представившимся шансом. Это было ужасно, и она не могла спать две или три ночи после того, как это произошло, но все равно она была рада, что посмотрела. Невозможно всегда быть дураком и ничего не знать.
   Когда Джейн Вебстер лежала на кровати, прижимая пальцы к камню, который подарил ей отец, девушка, говоря о обнаженном мужчине, которого она видела в соседнем доме, казалась очень молодой и бесхитростной. Она чувствовала к ней какое-то презрение. Что касается ее самой, то она действительно находилась в присутствии обнаженного мужчины, и этот мужчина сидел рядом с ней и обнимал ее. Его руки фактически коснулись плоти ее собственного тела. В будущем, что бы ни случилось, мужчины не будут для нее такими, какими они были раньше и какими они были для молодых женщин, которые были ее подругами. Теперь она будет знать о мужчинах так, как не знала раньше, и не будет их бояться. Этому она была рада. Ее отец уезжает с незнакомой женщиной, и скандал, который, несомненно, разразится в городе, может разрушить тихую безопасность, в которой она всегда жила, но она многого добилась. Теперь река, которая была ее жизнью, текла по темным коридорам. Возможно, он рухнул бы вниз по острым выступающим камням.
   Конечно, было бы неверно приписывать Джейн Вебстер столь определенные мысли, хотя позже, когда она вспомнила тот вечер, ее собственный разум начал строить по этому поводу башню романтики. Она лежала на своей кровати, сжимая в руках камешек, и была испугана, но в то же время странно рада.
   Что-то было разорвано, возможно, дверь в жизнь для нее. В доме Уэбстеров было ощущение смерти, но в ней было новое ощущение жизни и новое радостное чувство отсутствия страха перед жизнью.
  
   Ее отец спустился по лестнице в темный коридор внизу, неся свою сумку и тоже думая о смерти.
   Теперь не было конца развитию мышления, которое происходило внутри Джона Вебстера. В будущем он станет ткачом, выплетающим узоры из нитей мысли. Смерть была вещью, как и жизнь, которая приходила к людям внезапно, мелькала в них. Всегда были две фигуры, которые гуляли по городам и поселкам, входили и выходили из домов, фабрик и магазинов и выходили из них, посещали одинокие фермерские дома по ночам, гуляли при свете дня по веселым городским улицам, садились и выходили из поездов, всегда в движении, появляясь перед людьми в самые неожиданные моменты. Человеку могло быть несколько трудно научиться входить и выходить из других людей, но для двух богов, Жизни и Смерти, это не составило труда. Внутри каждого мужчины и женщины был глубокий колодец, и когда Жизнь вошла в дверь дома, то есть тело, она наклонилась и сорвала тяжелую железную крышку с колодца. Темные скрытые вещи, гноившиеся в колодце, выходили наружу и находили себе выражение, и чудо было в том, что, выраженные, они становились часто очень красивыми. Когда вошел бог Жизни, в доме мужчины или женщины произошло очищение, странное обновление.
   Что касается Смерти и его появления, то это другое дело. У смерти тоже было много странных шуток с людьми. Иногда он позволял их телам жить долгое время, довольствуясь тем, что просто закрывал крышку колодца внутри. Он как будто сказал: "Ну, в отношении физической смерти не стоит спешить. В свое время это станет неизбежной вещью. Против моего оппонента Лайфа можно сыграть гораздо более ироничную и тонкую игру. Я наполню города сырым и зловонным запахом смерти, в то время как даже мертвые думают, что они еще живы. Что касается меня, то я хитрый. Я как великий и хитрый король, все служат, а он говорит только о свободе и заставляет своих подданных думать, что это он служит, а не они сами. Я подобен великому полководцу, всегда имеющему под своим командованием, готовому броситься к оружию по малейшему знаку с его стороны, огромную армию людей".
   Джон Уэбстер прошел по темному коридору внизу к двери, ведущей на улицу, и положил руку на ручку внешней двери, но вместо того, чтобы выйти прямо наружу, остановился и на мгновение задумался. Он был несколько тщеславен в своих мыслях. "Наверное, я поэт. Быть может, только поэту удается сохранить крышку внутреннего колодца и сохранить жизнь до последней минуты, пока его тело не изнашивается и ему придется выбраться из него", - думал он.
   Его тщеславное настроение прошло, он повернулся и с любопытством оглядел коридор. В этот момент он был очень похож на животное, движущееся в темном лесу, которое, ничего не слыша, тем не менее осознает, что жизнь кипит и, возможно, ждет его совсем рядом. Может быть, это фигура женщины, которую он видел, сидящей в нескольких футах от него? В коридоре возле входной двери стояла маленькая старомодная вешалка для шляп, нижняя часть которой служила своего рода сиденьем, на котором можно было сидеть.
   Можно было подумать, что там тихо сидит женщина. У нее также была упакована сумка, и она стояла на полу рядом с ней.
   Старый Гарри! Джон Вебстер был немного поражен. Неужели его воображение немного вышло из-под контроля? Не могло быть никаких сомнений в том, что в нескольких футах от того места, где он стоял, сидела женщина с дверной ручкой в руке.
   Ему хотелось протянуть руку и посмотреть, сможет ли он коснуться лица женщины. Он думал о двух богах, Жизни и Смерти. Без сомнения, в его сознании возникла иллюзия. Было глубокое ощущение присутствия, молчаливо сидящего там, в нижней части вешалки для шляп. Он подошел немного ближе, и дрожь пробежала по его телу. Там стояла темная масса, грубо изображавшая очертания человеческого тела, и, пока он стоял и смотрел, ему казалось, что лицо стало очерчиваться все резче и резче. Лицо, как и лица двух других женщин, которые в важные и неожиданные моменты его жизни всплыли перед ним, лицо молодой обнаженной девушки, лежащей на кровати в давние времена, лицо Натали Шварц, увиденное в темнота ночного поля, когда он лежал рядом с ней, - эти лица как будто подплыли к нему, как будто выйдя к нему из глубоких вод моря.
   Он, без сомнения, позволил себе немного переутомиться. Никто не шел легкомысленно по дороге, по которой шел. Он осмелился выйти на дорогу жизни и пытался взять с собой других. Без сомнения, он был более взволнован и взволнован, чем предполагал.
   Он мягко протянул руку и коснулся лица, которое теперь, казалось, плыло к нему из темноты. Затем он отпрыгнул назад, ударившись головой о противоположную стену коридора. Его пальцы нащупали теплую плоть. Было потрясающее ощущение, что в его мозгу что-то кружится. Неужели он совсем сошел с ума? Утешающая мысль мелькнула в смятении его разума.
   - Кэтрин, - сказал он громким голосом. Это был своего рода вызов самому себе.
   - Да, - тихо ответил женский голос, - я не собиралась отпускать тебя, не попрощавшись.
   Женщина, которая столько лет была служанкой в его доме, объяснила свое присутствие там, в темноте. - Мне жаль, что я тебя напугала, - сказала она. "Я просто собирался поговорить. Ты уезжаешь, и я тоже. У меня все собрано и готово. Сегодня вечером я поднялся по лестнице и услышал, как вы сказали, что уходите, поэтому спустился и собрал вещи сам. Это не заняло у меня много времени. У меня было не так уж много вещей, которые нужно было упаковать".
   Джон Вебстер открыл входную дверь и попросил ее выйти с ним на улицу, и несколько минут они стояли, разговаривая, на ступеньках, ведущих вниз с крыльца.
   Вне дома он чувствовал себя лучше. Вслед за страхом внутри возникла какая-то слабость, и на мгновение он сидел на ступеньках, пока она стояла и ждала. Потом слабость прошла, и он встал. Ночь была ясная и темная. Он глубоко вздохнул и испытал огромное облегчение от мысли, что он никогда больше не войдет в ту дверь, из которой только что вышел. Он чувствовал себя очень молодым и сильным. Вскоре на восточном небе должна была появиться полоса света. Когда он забирал Натали и они садились в поезд, они садились в дневной вагон со стороны, обращенной на восток. Было бы приятно увидеть наступление нового дня. Его воображение пробежало впереди его тела, и он увидел себя и женщину, сидящих вместе в поезде. Они входили в освещенную карету из темноты снаружи, незадолго до рассвета. Днем люди в автобусе спали, свернувшись на сиденьях, выглядя неуютно и устало. Воздух был бы тяжелым от затхлой тяжести дыхания людей, запертых в тесноте. Стоял тяжелый едкий запах одежды, давно впитавшей в себя кислоты, выделяемые телами. Он и Натали поедут на поезде до Чикаго и выйдут там. Возможно, они сразу сядут на другой поезд. Возможно, они останутся в Чикаго на день или два. Будут планы, возможно, долгие часы разговоров. Теперь должна была начаться новая жизнь. Ему самому пришлось подумать, чем он хочет заниматься в свои дни. Это было странно. У них с Натали не было никаких планов, кроме как сесть на поезд. Теперь его фантазия впервые попыталась выползти за пределы этого момента, проникнуть в будущее.
   Хорошо, что ночь выдалась ясной. Не хотелось бы отправляться в путь, добираясь до вокзала под дождем. Какими яркими были звезды в ранние утренние часы. Теперь говорила Кэтрин. Было бы хорошо послушать, что она скажет.
   Она говорила ему с какой-то грубой откровенностью, что ей не нравится миссис Вебстер, она никогда не нравилась ей и что она все эти годы оставалась в доме в качестве прислуги только из-за него самого.
   Он повернулся и посмотрел на нее, и ее глаза смотрели прямо в его. Они стояли очень близко друг к другу, почти так близко, как могли бы стоять влюбленные, и в неуверенном свете ее глаза были странно похожи на глаза Натали. В темноте они, казалось, светились, как светились глаза Натали в ту ночь, когда он лежал с ней в поле.
   Был ли это всего лишь шанс, что это новое чувство способности освежиться и восстановить себя, любя других, входя и выходя в открытые двери чужих домов, пришло к нему через Натали, а не через эту женщину? Кэтрин? "Ха, это брак, каждый ищет брака, вот что они задумали, ищут брака", - сказал он себе. В Кэтрин, как и в Натали, было что-то тихое, прекрасное и сильное. Возможно, если бы он в какой-то момент, в течение всех своих мертвых, бессознательных лет жизни с ней в одном доме, оказался бы наедине с Кэтрин в комнате и если бы двери его собственного существа открылись в этот момент, что-то могло бы произойти. произошли между ним и этой женщиной, которые начались бы в рамках такой же революции, как та, через которую он прошел.
   "Это тоже возможно", - решил он. "Люди много выиграли бы, если бы научились помнить об этой мысли", - думал он. Его воображение на мгновение заиграло с этой мыслью. Можно было бы ходить по городам и поселкам, входить и выходить из домов, входить и выходить из присутствия людей с новым чувством уважения, если бы однажды в сознании людей закрепилось представление о том, что в любой момент и где угодно можно приди к тому, кто нес перед собой, как на золотом подносе, дар жизни и сознание жизни для своей возлюбленной. Что ж, нужно было иметь в виду картину, картину земли и народа, опрятно одетых, народа, несущего дары, народа, познавшего тайну и красоту дарения непрошеной любви. Такие люди неизбежно будут содержать себя в чистоте и порядке. Это были бы яркие люди с определенным чувством декоративности, определенным осознанием себя по отношению к домам, в которых они жили, и улицам, по которым они ходили. Человек не мог любить, пока не очистил и немного не украсил свое тело и ум, пока не открыл двери своего существа и не впустил солнце и воздух, пока не освободил свой разум и фантазию.
   Джон Вебстер теперь боролся сам с собой, стремясь отодвинуть свои мысли и фантазии на второй план. Там он стоял перед домом, в котором жил все эти годы, так близко к женщине Кэтрин, и она теперь разговаривала с ним о своих делах. Пришло время обратить на нее внимание.
   Она объясняла, что уже неделю или больше она осознавала тот факт, что в доме Вебстеров что-то не так. Не нужно было быть очень проницательным, чтобы это понять. Это было в самом воздухе, которым дышишь. Воздух в доме был тяжелым от этого. Что касается ее самой, то она думала, что Джон Вебстер влюбился в какую-то женщину, а не в миссис Вебстер. Когда-то она сама была влюблена, и человек, которого она любила, был убит. Она знала о любви.
   Той ночью, услышав голоса в комнате наверху, она поднялась по лестнице. Она не почувствовала, что это подслушивают, поскольку ее это непосредственно касалось. Давным-давно, когда она попала в беду, она услышала голоса наверху и знала, что в трудный час Джон Вебстер поддержал ее.
   После этого, давным-давно, она решила, что пока он останется в доме, она останется. Приходится работать, и с тем же успехом можно работать прислугой, но она никогда не чувствовала близости с миссис Вебстер. Когда кто-то был слугой, ему иногда было достаточно трудно поддерживать самоуважение, и единственный способ сделать это - работать на кого-то, кто также имел самоуважение. Похоже, это мало кто понимал. Они думали, что люди работают ради денег. На самом деле никто особо не работал ради денег. Люди только думали, что они это сделали, возможно. Поступить так означало стать рабыней, а она, Кэтрин, рабыней не была. У нее были накоплены деньги, а кроме того, у нее был брат, владевший фермой в Миннесоте, который несколько раз писал ей с просьбой переехать к нему и жить с ним. Она собиралась поехать туда сейчас, но не хотела жить в доме брата. Он был женат, и она не собиралась влезать в его дом. На самом деле она, вероятно, возьмет сэкономленные деньги и купит собственную небольшую ферму.
   - В любом случае, сегодня вечером ты уйдешь из этого дома. Я слышала, как ты сказал, что собираешься с другой женщиной, и подумала, что тоже пойду", - сказала она.
   Она замолчала и остановилась, глядя на Джона Вебстера, который тоже смотрел на нее и в этот момент был поглощен ее созерцанием. В неясном свете ее лицо превратилось в лицо молодой девушки. Что-то в ее лице в этот момент напоминало ему лицо его дочери, когда она смотрела на него в тусклом свете свечей в комнате наверху. Это было так, и в то же время оно было похоже на лицо Натали, каким оно было в тот день в офисе, когда он и она впервые подошли друг к другу близко, и каким оно выглядело той другой ночью в темноте поле.
   Можно так легко запутаться. - Ничего страшного, если ты уедешь, Кэтрин, - сказал он вслух. "Вы знаете об этом, я имею в виду, что вы знаете, что хотите делать".
   Некоторое время он стоял молча, размышляя. - Вот так, Кэтрин, - начал он снова. "Наверху моя дочь Джейн. Я уезжаю, но не могу взять ее с собой, как и ты не можешь жить в доме своего брата там, в Миннесоте. Я думаю, что в ближайшие два-три дня, а может быть, и несколько недель Джейн придется нелегко.
   "Неизвестно, что здесь произойдет". Он сделал жест в сторону дома. - Я ухожу, но, полагаю, я рассчитывал на то, что ты будешь здесь, пока Джейн немного не встанет на ноги. Ты понимаешь, что я имею в виду, пока она не сможет стоять одна.
   На кровати наверху тело Джейн Вебстер становилось все более жестким и напряженным, пока она лежала, прислушиваясь к скрытому шуму в доме. В соседней комнате послышался звук движения. Дверная ручка ударилась о стену. Доски пола скрипели. Ее мать сидела на полу у изножья кровати. Теперь она вставала. Она положила руку на перила кровати, чтобы подняться. Кровать немного сдвинулась. Он двигался на своих роликах. Послышался низкий рокочущий звук. Войдет ли ее мать в ее комнату? Джейн Вебстер не хотела больше ни слов, ни дальнейших объяснений того, что произошло испортило брак между ее матерью и отцом. Ей хотелось, чтобы ее оставили в покое, чтобы она могла думать сама. Мысль о том, что мать может войти в ее спальню, испугала ее. Как ни странно, теперь у нее появилось острое и отчетливое ощущение присутствия смерти, каким-то образом связанное с фигурой ее матери. Если бы пожилая женщина сейчас вошла в ее комнату, даже если бы она не сказала ни слова, это было бы похоже на появление призрака. При мысли об этом по ее телу пробежали мурашки. Казалось, маленькие мягкие создания с волосатыми ногами бегали вверх и вниз по ее ногам, вверх и вниз по спине. Она беспокойно зашевелилась на кровати.
   Ее отец спустился вниз и прошел по коридору внизу, но она не услышала, как открылась и закрылась входная дверь. Она лежала, прислушиваясь к этому звуку, ожидая этого.
   В доме было тихо, слишком тихо. Где-то далеко послышалось громкое тиканье часов. Годом ранее, когда она окончила городскую среднюю школу, отец подарил ей маленькие часы. Теперь оно лежало на туалетном столике в дальнем конце комнаты. Его быстрое тиканье напоминало какое-то маленькое существо, облаченное в стальные туфли и быстро бегущее, а туфли щелкают друг о друга. Маленькое существо быстро бежало по бесконечному коридору, бежало с какой-то безумной и резкой решимостью, но никогда не приближалось и не удалялось. В ее сознании возник образ маленького, похожего на чертенка мальчика с широким ухмыляющимся ртом и заостренными ушами, торчащими прямо над головой, как уши фокстерьера. Возможно, эта мысль пришла ей в голову из какой-то фотографии Пака, которую она помнила из детской книжки. Она осознавала, что звук, который она слышала, исходил от часов на комоде, но картинка в ее голове осталась. Фигура, похожая на беса, стояла с неподвижной головой и телом, а его ноги яростно работали. Он ухмыльнулся ей, и его маленькие, закованные в сталь ножки щелкнули вместе.
   Она сознательно попыталась расслабить свое тело. Предстояло провести несколько часов, лежа на кровати, прежде чем наступит новый день, и ей придется столкнуться с проблемами нового дня. Будет с чем столкнуться. Ее отец ушел бы с незнакомой женщиной. Когда она шла по улице, люди смотрели на нее. "Это его дочь", - говорили они. Возможно, пока она останется в городе, она никогда больше не сможет ходить по улицам, не замечая, что на нее смотрят, но, с другой стороны, возможно, она и не останется. Было какое-то возбуждение, когда она думала о том, чтобы отправиться в странные места, возможно, в какой-нибудь большой город, где она всегда будет гулять среди незнакомцев.
   Она доводила себя до такого состояния, что ей придется взять себя в руки. Бывали времена, хотя она и была молода, она уже знала такие времена, когда разум и тело, казалось, не имели вообще ничего общего друг с другом. Делали что-то с телом, укладывали его в постель, заставляли вставать и ходить, заставляли глаза читать страницы какой-нибудь книги, делали с телом много разных вещей, в то время как ум продолжал заниматься своими делами, не обращая внимания. . Оно думало о вещах, придумывало всякие абсурдные вещи, шло своим путем.
   В такие моменты в прошлом разум Джейн умел заставлять свое тело попадать в самые абсурдные и поразительные ситуации, в то время как оно дико и свободно действовало, как ему заблагорассудится. Она лежала в своей комнате с закрытой дверью, но воображение вынесло ее тело на улицу. Она шла, осознавая, что все мужчины, мимо которых она проходила, улыбались, и продолжала задаваться вопросом, в чем дело. Она поспешила домой и зашла в свою комнату только для того, чтобы обнаружить, что ее платье было расстегнуто сзади. Это было ужасно. Она снова шла по улице, и белые панталоны, которые она носила под юбками, каким-то непостижимым образом расстегнулись. К ней приближался молодой человек. Это был новый молодой человек, который только что приехал в город и устроился на работу в магазин. Ну, он собирался поговорить с ней. Он поднял шляпу, и в этот момент панталоны по ее ногам начали сползать вниз. Джейн Вебстер лежала в своей постели и улыбалась воспоминаниям о страхах, которые посетили ее, когда в прошлом ее разум пристрастился к дикому, бесконтрольному бегу. В будущем все будет несколько иначе. Она прошла через кое-что и, возможно, ей еще многое предстоит пережить. То, что раньше казалось таким ужасным, возможно, теперь будет только забавным. Она чувствовала себя бесконечно старше и утонченнее, чем была всего несколько часов назад.
   Как странно было, что в доме было так тихо. Откуда-то из города послышался стук лошадиных копыт по твердой дороге и стук повозки. - слабо крикнул голос. Какой-то житель города, возница, собирался отправиться в путь рано. Возможно, он собирался в другой город, чтобы взять груз товаров и отвезти их обратно. Должно быть, ему предстоит долгий путь, раз он начал так рано.
   Она беспокойно повела плечами. Что с ней случилось? Боялась ли она в своей спальне, в своей постели? Чего она боялась?
   Она внезапно и резко села на кровати, а затем, через мгновение, снова позволила своему телу упасть назад. Из горла ее отца вырвался резкий крик, крик, который прогремел по всему дому. - Кэтрин, - крикнул голос ее отца. Там было только одно слово. Это было имя единственного слуги Вебстера. Чего ее отец хотел от Кэтрин? Что произошло? Неужели в доме случилось что-то ужасное? Что-то случилось с ее матерью?
   Что-то таилось в глубине сознания Джейн Вебстер, мысль, которая не хотела быть выраженной. Оно еще не могло выбраться из потаенных частей ее души в ее разум.
   То, чего она боялась и ожидала, еще не могло произойти. Ее мать была в соседней комнате. Она только что услышала, как она там ходит.
   В доме послышался новый звук. Ее мать тяжело двигалась по коридору прямо за дверью спальни. Вебстеры превратили маленькую спальню в конце коридора в ванную, и ее мать собиралась туда. Ее ноги медленно, ровно, тяжело и медленно упали на пол прихожей. В конце концов, ее ноги издавали этот странный звук только потому, что она надела мягкие комнатные тапочки.
   Теперь внизу, если прислушаться, можно было услышать голоса, тихо произносящие слова. Должно быть, это ее отец разговаривает со служанкой Кэтрин. Чего он мог от нее хотеть? Входная дверь открылась, а затем снова закрылась. Она боялась. Ее тело дрожало от страха. Было ужасно со стороны ее отца уйти и оставить ее одну в доме. Мог ли он взять с собой служанку Кэтрин? Эта мысль была невыносима. Почему она так боялась мысли, что останется одна в доме с матерью?
   Внутри нее, глубоко внутри нее таилась мысль, которая не хотела выражаться. Теперь, через несколько минут, что-то должно было случиться с ее матерью. Об этом не хотелось думать. В ванной комнате на полках в маленьком шкафчике, похожем на коробку, стояли определенные бутылки. Их назвали ядом. Трудно было понять, почему их там держали, но Джейн видела их много раз. Зубную щетку она хранила в стеклянном стакане в шкафу. Можно было предположить, что в бутылочках содержались лекарства, которые можно было принимать только наружно. О таких вещах мало думали, не имели привычки думать о них.
  
   Теперь Джейн снова сидела прямо в постели. Она была одна в доме со своей матерью. Даже служанка Кэтрин ушла. Дом казался совершенно холодным и одиноким, пустынным. В будущем она всегда будет чувствовать себя неуместной в этом доме, в котором она всегда жила, а также каким-то странным образом будет чувствовать себя отделенной от своей матери. Оставаться наедине с матерью теперь, возможно, всегда заставляло ее чувствовать себя немного одинокой.
   Могло ли быть так, что служанка Кэтрин была той женщиной, с которой собирался уехать ее отец? Этого не может быть. Кэтрин была крупной, грузной женщиной с большой грудью и темными, седеющими волосами. Нельзя было думать, что она ушла с мужчиной. Можно было представить, что она молча ходит по дому и делает работу по дому. Ее отец уедет с женщиной помоложе, с женщиной немногим старше ее самой.
   Человеку следует взять себя в руки. Когда человек волновался, давал себе волю, воображение иногда играло странные и страшные шутки. Ее мать была в ванной, стоя возле маленького шкафчика, похожего на коробку. Лицо ее было бледным, бледным, как тесто. Ей пришлось держаться одной рукой за стену, чтобы не упасть. Ее глаза были серыми и тяжелыми. В них не было жизни. Тяжелая, похожая на облако пелена окутала ее глаза. Это было похоже на тяжелую серую тучу на голубом небе. Ее тело тоже покачивалось взад и вперед. В любой момент он может упасть. Но совсем недавно, даже несмотря на странное приключение в спальне ее отца, все вдруг показалось совершенно ясным. Она поняла то, чего никогда раньше не понимала. Теперь ничего нельзя было понять. Был водоворот запутанных мыслей и действий, в который погрузился человек.
   Теперь ее собственное тело начало раскачиваться взад и вперед на кровати. Пальцы ее правой руки сжимали крошечный камешек, подаренный ей отцом, но в данный момент она не подозревала о маленьком круглом твердом предмете, лежащем у нее на ладони. Ее кулаки продолжали бить ее собственное тело, ее собственные ноги и колени. Было что-то, что она хотела сделать, что-то, что теперь было правильным и уместным, и она должна была это сделать. Пришло время ей закричать, спрыгнуть с кровати, бежать по коридору в ванную и вырвать дверь ванной. Ее мать собиралась сделать что-то, что нельзя было пассивно стоять в стороне и наблюдать за завершением. Она должна кричать во весь голос, взывать о помощи. Это слово должно было быть сейчас у нее на устах. "Не надо, не надо", - теперь она должна кричать. Теперь ее губы должны произносить это слово по всему дому. Ей следовало бы заставить дом и улицу, на которой он стоял, эхом и эхом слова.
   И она ничего не могла сказать. Ее губы были запечатаны. Ее тело не могло сдвинуться с кровати. Он мог только раскачиваться взад и вперед на кровати.
   Ее воображение продолжало рисовать картины, быстрые, яркие, страшные картины.
   В ванной, в шкафу, стояла бутылочка с коричневой жидкостью, и ее мать подняла руку и схватила ее. Теперь она поднесла его к губам. Она проглотила все содержимое бутылки.
   Жидкость в бутылке была коричневой, красновато-коричневой. Прежде чем она проглотила его, ее мать зажгла газовую лампу. Он находился прямо над ее головой, когда она стояла лицом к шкафу, и свет от него падал ей на лицо. Под глазами были маленькие опухшие красные мешки плоти, и они выглядели странно и почти отвратительно на фоне бледной белизны кожи. Рот был открыт, губы тоже были серыми. Из уголка рта вниз по подбородку бежало красновато-коричневое пятно. Несколько капель жидкости упало на белую ночную рубашку ее матери. Судорожные спазмы, словно от боли, пробежали по бледному, бледному лицу. Глаза оставались закрытыми. Послышалось дрожащее, дрожащее движение плеч.
   Тело Джейн продолжало раскачиваться взад и вперёд. Плоть ее тела тоже задрожала. Ее тело было жестким. Ее кулаки были сжаты, крепко-крепко. Кулаки продолжали бить ее по ногам. Ее матери удалось выбраться через дверь ванной и через небольшой коридор в свою комнату. Она бросилась лицом вниз на кровать в темноте. Она бросилась вниз или упала? Умирает ли она сейчас, умрет ли она вскоре или уже мертва? В соседней комнате, в той комнате, где Джейн видела, как ее отец шел обнаженным перед ее матерью и ею, еще горели свечи, под образом Богородицы. Не было никаких сомнений в том, что пожилая женщина умрет. В воображении Джейн увидела этикетку на бутылке с коричневой жидкостью. На нем было написано "Яд". На такие флаконы аптекари наносили изображение черепа и скрещенных костей.
   И теперь тело Джейн перестало раскачиваться. Возможно, ее мать умерла. Теперь можно было попытаться начать думать о других вещах. Она смутно, но в то же время почти восхитительно почувствовала, что в воздухе спальни появился какой-то новый элемент.
   Появилась боль в ладони правой руки. Что-то причинило ей боль, и ощущение боли было освежающим. Это вернуло жизнь. Осознание себя присутствовало в осознании телесной боли. Мысль могла начать путь назад по дороге из какого-то темного далекого места, куда он безумно убежал. Разум мог удержать мысль о маленьком ушибленном месте на мягкой плоти ладони. Там было что-то твердое и острое, что врезалось в плоть ладони, когда на нее нажимали жесткие и напряженные пальцы.
   OceanofPDF.com
   II
  
   В Н _ ЛАДОНЬ В руке Джейн Вебстер лежал маленький зеленый камешек, который ее отец подобрал на железнодорожных путях и подарил ей в момент своего отъезда. "Драгоценность жизни", - назвал он это в тот момент, когда смятение заставило его уступить место желанию сделать какой-нибудь жест. Романтическая мысль пришла ему в голову. Разве люди всегда не использовали символы, чтобы преодолеть трудности жизни? Там была Богородица со своими свечами. Разве она не была также символом? В какой-то момент, решив в минуту тщеславия, что мысль важнее фантазии, люди отказались от этого символа. Появился протестантский тип человека, который верил в то, что называется "возрастом разума". Был ужасный вид эгоизма. Мужчины могли доверять своему разуму. Как будто они вообще что-то знали о работе своего разума.
   Жестом и улыбкой Джон Вебстер вложил камень в руку дочери, и теперь она цеплялась за него. Можно было сильно надавить на него пальцем и ощутить в мягкой ладони эту восхитительную и целебную боль.
   Джейн Вебстер пыталась что-то реконструировать. В темноте она пыталась нащупать стену. На стене торчали маленькие острые кончики, которые поранили ладонь. Если пройти вдоль стены достаточно далеко, можно попасть в освещенное место. Возможно, стена была усыпана драгоценностями, положенными туда другими, пробиравшимися ощупью во тьме.
   Ее отец ушел с женщиной, молодой женщиной, очень похожей на нее. Теперь он будет жить с этой женщиной. Возможно, она никогда больше его не увидит. Ее мать умерла. В будущем она будет одна в жизни. Ей придется начать сейчас и начать жить собственной жизнью.
   Была ли ее мать мертва или ей просто приснились ужасные фантазии?
   Человека внезапно сбросили с высокого безопасного места в море, и тогда ему пришлось попытаться плыть, чтобы спастись. Разум Джейн начал играть с мыслью о себе, плывущей в море.
   Летом прошлого года она с несколькими молодыми мужчинами и женщинами отправилась на экскурсию в город на берегу озера Мичиган и на курорт недалеко от города. Был человек, который нырнул в море с высокой башни, застрявшей высоко в небе. Его наняли нырять, чтобы развлекать толпу, но все пошло не так, как должно было. День для такого дела должен был быть ясным и ясным, но с утра пошел дождь, а после обеда похолодало, и небо, покрытое низкими тяжелыми облаками, тоже было тяжелым и холодным.
   По небу спешили холодные серые облака. Ныряльщик упал со своего высокого места в море на глазах у небольшой молчаливой толпы, но море не приняло его тепло. Оно ждало его в холодной серой тишине. Глядя на него, упавшего таким образом, по телу пробежала холодная дрожь.
   Что это за холодное серое море, к которому так быстро упало обнаженное тело мужчины?
   В тот день, когда профессиональный дайвер совершил свой прыжок, сердце Джейн Вебстер перестало биться до тех пор, пока он не спустился в море, а его голова снова не появилась на поверхности. Она стояла рядом с молодым человеком, ее сопровождающим на весь день, и ее руки нетерпеливо сжимали его руку и плечо. Когда голова ныряльщика появилась снова, она положила голову на плечо молодого человека, и ее собственные плечи затряслись от рыданий.
   Без сомнения, это было очень глупое выступление, и позже ей было за него стыдно. Дайвер был профессионалом. "Он знает, что делает", - сказал молодой человек. Все присутствующие смеялись над Джейн, и она разозлилась, потому что ее сопровождающий тоже смеялся. Если бы у него хватило здравого смысла понять, что она чувствует в данный момент, она подумала, что не стала бы возражать против смеха остальных.
  
   "Я отличный маленький пловец в море".
   Было вообще удивительно, как идеи, выраженные в словах, перебегали из головы в голову. "Я отличный маленький пловец в море". Но незадолго до этого ее отец произнес эти слова, когда она стояла в дверном проеме между двумя спальнями, и он подошел к ней. Он хотел подарить ей камень, она теперь прижимала его к ладони, и хотел что-то сказать о нем, и вместо слов о камне, на его губах сорвались эти слова о плавании в морях. В его поведении в этот момент было что-то озадаченное и растерянное. Он был расстроен, как и она сейчас. Этот момент теперь быстро переживался в сознании дочери снова и снова. Ее отец снова шагнул к ней, держа камень между большим и указательным пальцами, и колеблющийся, неуверенный свет снова загорелся в его глазах. Совершенно отчетливо, как будто он снова был в ее присутствии, Джейн снова услышала слова, которые еще совсем недавно казались бессмысленными, бессмысленные слова исходят из уст человека, временно пьяного или безумного: "Я - отличный маленький пловец в море".
   Ее сбросили с высокого безопасного места, в море сомнений и страха. Совсем недавно, вчера, она стояла на твёрдой земле. Можно было позволить своей фантазии поиграть с мыслью о том, что с ней случилось. В этом было бы своего рода утешение.
   Она стояла на твердой земле, высоко над огромным морем смятения, а затем совершенно внезапно ее столкнуло с твердой возвышенности в море.
   Сейчас, в этот самый момент, она падала в море. Теперь для нее должна была начаться новая жизнь. Ее отец ушел с незнакомой женщиной, а мать умерла.
   Она падала с высокой безопасной площадки в море. Каким-то нелепым движением, словно жестом руки, ее собственный отец сбросил ее вниз. Она была одета в белую ночную рубашку, и ее падающая фигура выделялась белой полосой на фоне серого холодного неба.
   Ее отец вложил ей в руку бессмысленный камешек и ушел, а затем мать ушла в ванную и сделала с собой ужасную, немыслимую вещь.
   А теперь она, Джейн Вебстер, ушла совсем в море, далеко-далеко, в одинокое холодное серое место. Она спустилась в место, откуда возникла вся жизнь и куда, в конце концов, уходит вся жизнь.
   Была тяжесть, смертельная тяжесть. Вся жизнь стала серой, холодной и старой. Один шел во тьме. Тело с мягким стуком упало на серые мягкие, неподатливые стены.
   Дом, в котором он жил, был пуст. Это был пустой дом на пустой улице пустого города. Все люди, которых знала Джейн Вебстер, молодые мужчины и женщины, с которыми она жила, с которыми она гуляла летними вечерами, не могли быть частью того, с чем она столкнулась сейчас. Теперь она была совсем одна. Ее отец ушел, а мать покончила с собой. Никого не было. Один шел один во тьме. Тело человека с мягким стуком ударилось о мягкие серые, неподатливые стены.
   Маленький камешек, который так крепко держал в ладони, причинял боль и боль.
   Прежде чем отец подарил ей его, он подошел и подержал его перед пламенем свечи. При определенном освещении его цвет менялся. В нем появлялись и гасли желтовато-зеленые огни. Желтовато-зеленые огни были цвета молодых растений, пробивающихся весной из влажной и холодной мерзлой земли.
   OceanofPDF.com
   III
  
   ДЖЕЙН ВЕБСТЕР БЫЛА лежала на кровати в темноте своей комнаты и плакала. Ее плечи дрожали от рыданий, но она не издала ни звука. Палец ее, так сильно прижатый к ладоням, расслабился, но на ладони правой руки осталось какое-то место, которое горело теплым жаром. Ее разум теперь стал пассивным. Фэнси освободила ее из своей хватки. Она была похожа на капризного и голодного ребенка, которого накормили и который спокойно лежит, повернувшись лицом к белой стене.
   Ее рыдания теперь ни о чем не говорили. Это был релиз. Ей было немного стыдно за свою бесконтрольность над собой, и она все время поднимала руку, державшую камень, сначала осторожно закрывая ее, чтобы драгоценный камень не потерялся, и вытирала кулаком слезы. В данный момент ей хотелось, чтобы она вдруг стала сильной и решительной женщиной, способной спокойно и твердо справиться с ситуацией, возникшей в доме Вебстеров.
   OceanofPDF.com
   IV
  
   СЛУЖАВКА ЕКАТЕРИНА _ _ _ поднимался по лестнице. В конце концов, она не была той женщиной, с которой уезжал отец Джейн. Какими тяжелыми и решительными были шаги Кэтрин! Можно было быть решительным и сильным, даже если ничего не знал о том, что происходит в доме. Можно было идти так, как если бы вы поднимались по лестнице обычного дома, по обычной улице.
   Когда Кэтрин поставила ногу на одну из ступенек, дом, казалось, слегка затрясся. Ну, нельзя сказать, что дом трясся. Это было бы слишком натянуто. Мы пытались выразить лишь то, что Кэтрин не очень чувствительна. Она была той, кто совершил прямую лобовую атаку на жизнь. Если бы она была очень чувствительна, она могла бы узнать что-нибудь об ужасных вещах, происходящих в доме, даже не дожидаясь, пока ей расскажут.
   Теперь разум Джейн снова сыграл с ней злую шутку. В голову ей пришла абсурдная фраза.
   "Подожди, пока не увидишь белки их глаз, а затем стреляй".
   Глупо, совсем глупо и нелепо, какие мысли проносились теперь у нее в голове. Ее отец запустил в ней то, что иногда неустанно и часто необъяснимо, представлено высвобожденной фантазией. Это была вещь, которая могла раскрасить и украсить факты жизни, но в некоторых случаях она могла продолжать работать независимо от фактов жизни. Джейн считала, что она находится в доме с трупом своей матери, которая только что покончила жизнь самоубийством, и что-то внутри нее говорило ей, что теперь ей следует предаться печали. Она плакала, но ее плач не имел ничего общего со смертью ее матери. Оно не приняло это во внимание. В конце концов, она была не столько грустна, сколько взволнована.
   Плач, который раньше был тихим, теперь был слышен по всему дому. Она шумела, как глупый ребенок, и ей было стыдно. Что подумает о ней Кэтрин?
   "Подожди, пока не увидишь белки их глаз, а затем стреляй".
   Какая совершенно глупая путаница слов. Откуда они взялись? Почему такие бессмысленные глупые слова плясали в ее мозгу в такой жизненно важный момент ее жизни? Она взяла их из какой-то школьной книги, возможно, из учебника истории. Какой-то генерал крикнул эти слова своим людям, пока они стояли в ожидании наступающего врага. И какое это имеет отношение к шагам Кэтрин на лестнице? Через мгновение Кэтрин войдет в комнату, где она находилась.
   Ей казалось, что она точно знает, что сделает. Она тихонько вставала с постели, шла к двери и впускала слугу. Затем она зажигала свет.
   Она мысленно представляла себя, стоящую у туалетного столика в углу комнаты и спокойно и решительно обращающуюся к слуге. Теперь нужно было начинать новую жизнь. Вчера, возможно, одна из них была молодой женщиной без жизненного опыта, но теперь она была зрелой женщиной, перед которой стояли трудные проблемы. Предстояло предстать перед лицом не только служанки Кэтрин, но и всего города. Завтра человек окажется в положении генерала, командующего войсками, которым предстоит выдержать атаку. Надо было вести себя достойно. Были люди, которые хотели отругать ее отца, другие хотели пожалеть себя. Возможно, ей тоже придется заняться делами. Будут необходимы приготовления, связанные с продажей фабрики ее отца и получением денег, чтобы она могла продолжать жить дальше и строить планы на свою жизнь. Нельзя было в такую минуту быть глупым ребенком, сидящим и рыдающим на кровати.
   И в то же время нельзя было в такой трагический момент жизни, когда вошел слуга, вдруг расхохотаться. Почему звук решительных шагов Кэтрин на лестнице вызывал у нее желание смеяться и плакать одновременно? "Солдаты решительно продвигаются по открытому полю навстречу врагу. Подожди, пока не увидишь белки их глаз. Глупые идеи. Глупые слова танцуют в мозгу. Не хотелось ни смеяться, ни плакать. Хотелось вести себя достойно.
   Внутри Джейн Уэбстер шла напряженная борьба, которая теперь потеряла достоинство и превратилась в не более чем борьбу за то, чтобы перестать громко плакать, не засмеяться и быть готовой принять служанку Кэтрин с известным достоинством.
   По мере приближения шагов борьба усиливалась. Теперь она снова сидела на кровати, очень выпрямившись, и снова ее тело раскачивалось взад и вперед. Ее кулаки, сдвоенные и твердые, снова ударили ее по ногам.
   Как и все остальные в мире, Джейн всю свою жизнь инсценировала свое отношение к жизни. Кто-то делал это в детстве, а затем, когда был еще маленькой девочкой в школе. Мать внезапно умерла или человек оказался тяжело больным и ему грозила смерть. Все собрались у смертного одра и все были поражены тем тихим достоинством, с которым можно было отнестись к этой ситуации.
   Или снова был молодой человек, который улыбнулся кому-то на улице. Возможно, у него хватило смелости думать об одном из них просто как о ребенке. Очень хорошо. Пусть они оба окажутся в затруднительном положении, а затем посмотрим, кто из них сможет вести себя с большим достоинством.
   Было что-то ужасное во всей этой ситуации. В конце концов, Джейн чувствовала, что в ее силах прожить жизнь с каким-то процветанием. Было несомненно, что ни одна другая молодая женщина из ее знакомых никогда не попадала в такое положение, в котором она находилась сейчас. Уже сейчас, хотя они еще ничего не знали о том, что произошло, взоры всего города были устремлены на нее и она просто сидела в темноте на кровати и рыдала, как ребенок.
   Она начала смеяться резко, истерически, потом смех прекратился и снова начались громкие рыдания. Служанка Кэтрин подошла к двери ее спальни, но не стала стучать и дать Джейн возможность встать и принять ее с достоинством, а сразу вошла. Она перебежала комнату и опустилась на колени возле кровати Джейн. Ее импульсивный поступок положил конец желанию Джейн быть великой леди, хотя бы на ночь. Женщина, Кэтрин, благодаря своей быстрой импульсивности стала сестрой чего-то, что также было ее настоящей сущностью. Там были две женщины, потрясенные и попавшие в беду, обе глубоко взволнованные какой-то внутренней бурей и цеплявшиеся друг за друга в темноте. Некоторое время они простояли так на кровати, обнявшись.
   Итак, Кэтрин все-таки не была таким уж сильным и решительным человеком. Ее не нужно бояться. Эта мысль была бесконечно утешительной для Джейн. Она тоже плакала. Может быть, если бы теперь Кэтрин вскочила и начала ходить, можно было бы не думать, что ее сильные и решительные шаги заставят дом трястись. Если бы она была на месте Джейн Вебстер, возможно, она тоже не смогла бы встать с постели и спокойно и с холодным достоинством рассказать обо всем, что произошло. Да ведь Кэтрин тоже могла оказаться не в состоянии контролировать желание плакать и громко смеяться одновременно. Ну, не такой уж она была страшный, такой сильный, решительный и страшный человек.
   К молодой женщине, сидевшей теперь в темноте, прижавшись всем телом к более крепкому телу пожилой женщины, пришло сладкое неосязаемое ощущение того, что ее накормили и освежили от тела этой другой женщины. Она даже поддалась желанию поднять руку и коснуться щеки Кэтрин. У пожилой женщины была огромная грудь, о которую можно было прижаться. Каким утешением было ее присутствие в тихом доме.
   Джейн перестала плакать и внезапно почувствовала себя усталой и немного замерзшей. "Давайте не будем здесь оставаться. Давай спустимся в мою комнату, - сказала Кэтрин. Могло ли быть так, что она знала, что произошло в той другой спальне? Было очевидно, что она знала. Тогда это было правдой. Сердце Джейн перестало биться, и ее тело затряслось от страха. Она стояла в темноте возле кровати и оперлась рукой о стену, чтобы не упасть. Она говорила себе, что ее мать приняла яд и покончила с собой, но было очевидно, что какая-то внутренняя часть ее не верила, не осмеливалась поверить.
   Кэтрин нашла пальто и накинула его на плечи Джейн. Это было странно: так холодно, когда ночь была сравнительно теплой.
   Обе женщины вышли из комнаты в коридор. В ванной в конце коридора горел газовый свет, а дверь ванной была оставлена открытой.
   Джейн закрыла глаза и прижалась к Кэтрин. Мысль о том, что ее мать покончила с собой, теперь стала несомненной. Теперь это было настолько очевидно, что Кэтрин тоже знала об этом. Перед глазами Джейн в театре ее воображения вновь разыгралась драма самоубийства. Ее мать стояла лицом к маленькому шкафчику, прикрепленному к проходу в ванной. Лицо ее было обращено вверх, и свет сверху падал на него. Одна рука опиралась на стену комнаты, чтобы тело не упало, а другая держала бутылку. Лицо, обращенное к свету, было белым, пастообразной белизной. Это было лицо, которое благодаря долгому общению стало знакомо Джейн, но в то же время было странно незнакомым. Глаза были закрыты, а под глазами виднелись маленькие красноватые мешки. Губы свободно отвисли, и из уголка рта по подбородку спускалась красновато-коричневая полоса. Несколько пятен коричневой жидкости упало на белую ночную рубашку.
   Тело Джейн сильно дрожало. "Как холодно стало в доме, Кэтрин", - сказала она и открыла глаза. Они достигли вершины лестницы и с того места, где стояли, могли смотреть прямо в ванную. На полу лежал серый коврик для ванной, на который упала маленькая коричневая бутылочка. Выходя из комнаты, тяжелая нога женщины, проглотившей содержимое бутылки, наступила на бутылку и разбила ее. Возможно, ей порезали ногу, но она не возражала. "Если бы была боль, больное место, это было бы для нее утешением", - подумала Джейн. В руке она все еще держала камень, подаренный ей отцом. Как абсурдно, что он назвал это "Драгоценностью жизни". От края разбитой бутылки на полу ванной отражалось пятно желтовато-зеленого света. Когда ее отец поднес камешек к свече в спальне и поднес его к свету свечи, от него тоже вспыхнул еще один желтовато-зеленый свет. "Если бы мать была еще жива, она бы наверняка сейчас издавала какой-то звук. Она будет задаваться вопросом, что мы с Кэтрин делаем, бродя по дому, и встанет и подойдет к двери ее спальни, чтобы узнать об этом", - мрачно подумала она.
   Когда Кэтрин уложила Джейн в ее собственную кровать, в маленькой комнате рядом с кухней, она поднялась наверх, чтобы сделать определенные приготовления. Никаких объяснений не последовало. На кухне она оставила включенным свет, и спальня служанки была освещена отраженным светом, проникавшим в открытую дверь.
   Кэтрин пошла в спальню Мэри Вебстер, без стука открыла дверь и вошла. Там горела газовая лампа, и женщина, не желавшая больше жить, попыталась лечь в постель и достойно умереть между простынями, но не смогла. не увенчались успехом. Высокая стройная девушка, однажды отказавшаяся от любви на склоне холма, была захвачена смертью прежде, чем она успела протестовать. Ее тело, полулежавшее на кровати, боролось, извивалось и соскользнуло с кровати на пол. Кэтрин подняла его, положила на кровать и пошла за влажной тряпкой, чтобы протереть изуродованное и обесцвеченное лицо.
   Затем ей пришла в голову мысль, и она убрала ткань. Некоторое время она стояла в комнате, оглядываясь по сторонам. Ее собственное лицо стало очень белым, и она почувствовала себя плохо. Она погасила свет и, войдя в спальню Джона Вебстера, закрыла дверь. Свечи возле Богородицы все еще горели, и она взяла маленькую фотографию в рамке и положила ее высоко на полку шкафа. Затем она задула одну из свечей и отнесла ее вместе с зажженной вниз по лестнице в комнату, где ждала Джейн.
   Слуга подошел к чулану и, взяв дополнительное одеяло, накинул его на плечи Джейн. "Я не верю, что разденусь", - сказала она. "Я сяду с тобой на кровать, как есть".
   - Ты уже это понял, - сказала она деловым тоном, когда села и положила руку на плечо Джейн. Обе женщины были бледны, но тело Джейн больше не дрожало.
   "Если мать умерла, то я, по крайней мере, не осталась одна в доме с трупом", - с благодарностью подумала она. Кэтрин не рассказала ей никаких подробностей того, что она нашла этажом выше. "Она мертва", - сказала она, и после того, как они немного подождали молча, она начала развивать идею, которая пришла ей в голову, когда она стояла в присутствии мертвой женщины в спальне наверху. - Не думаю, что они попытаются связать с этим твоего отца, но могут, - задумчиво сказала она. "Однажды я видел, как нечто подобное произошло. Умер мужчина, и после его смерти какие-то люди пытались выдать его за вора. Я думаю вот что: нам лучше посидеть здесь вместе, пока не наступит утро. Тогда я вызову врача. Мы скажем, что ничего не знали о том, что произошло, пока я не пошел звать твою мать на завтрак. К тому времени, видишь ли, твоего отца уже не будет.
   Две женщины молча сидели рядом, глядя на белую стену спальни. Полагаю, нам обоим лучше запомнить, что мы слышали, как мать ходила по дому после ухода отца, - вскоре прошептала Джейн. Было приятно иметь возможность стать частью планов Кэтрин по защите своего отца. Глаза ее теперь сияли, и было что-то лихорадочное в ее стремлении все ясно понять, но она продолжала прижиматься всем телом к телу Кэтрин. В ладони она все еще держала камень, подаренный ей отцом, и теперь, когда ее палец хотя бы слегка надавил на него, в нежном ушибленном месте ее ладони раздавалась утешительная пульсация боли.
   OceanofPDF.com
   В
  
   АНД АС _ ТО две женщины сидели на кровати, Джон Вебстер шел по тихим пустынным улицам к железнодорожной станции со своей новой женщиной Натали.
   "Ну, черт, - думал он, идя вперед, - вот это была ночь! Если оставшаяся часть моей жизни будет такой же занятой, как последние десять часов, я буду держаться на плаву".
   Натали шла молча и несла сумку. В домах вдоль улицы было темно. Между кирпичным тротуаром и проезжей частью была полоска травы, и Джон Уэбстер перешагнул ее и пошел по ней. Ему нравилась мысль о том, что его ноги не издают ни звука, когда он убегает из города. Как было бы приятно, если бы он и Натали были крылатыми существами и могли незаметно улетать в темноте.
   Теперь Натали плакала. Ну, это было нормально. Она не плакала вслух. Джон Вебстер на самом деле не знал наверняка, что она плачет. И все же он знал. "Во всяком случае, - думал он, - когда она плачет, она делает свою работу с некоторым достоинством". Сам он был в довольно безличном настроении. Нет смысла слишком много думать о том, что я сделал. Что сделано, то сделано. Я начал новую жизнь. Я не мог бы повернуть назад, даже если бы захотел.
   В домах вдоль улицы было темно и тихо. Весь город был темным и тихим. В домах спали люди, тоже снятся всякие нелепые сны.
   Ну, он ожидал, что столкнется с какой-нибудь ссорой в доме Натали, но ничего подобного не произошло. Старая мать была просто замечательна. Джон Вебстер почти сожалел, что никогда не знал ее лично. Было в этой ужасной старухе что-то похожее на него самого. Он улыбался, идя по полоске травы. "Вполне может быть, что в конце концов из меня выйдет старый негодяй, настоящий старый хулиган", - думал он почти весело. Его разум играл с этой идеей. Он определенно сделал хорошее начало. Вот он, мужчина далеко старше среднего возраста, и было уже за полночь, почти утро, и он шел по пустынным улицам с женщиной, с которой он собирался прожить так называемую незаконнорожденную жизнь. "Я начал поздно, но теперь, когда я начал, я немного расстраиваю дела", - сказал он себе.
   Было очень жаль, что Натали не сошла с кирпичного тротуара и не пошла по траве. Ведь лучше, отправляясь в новые приключения, идти быстро и незаметно. Должно быть, в домах вдоль улиц спят бесчисленные рычащие львы респектабельности. "Они такие милые люди, какими я был, когда приходил домой с фабрики стиральных машин и спал рядом с женой в те дни, когда мы только что поженились и вернулись сюда, чтобы жить в этом городе", - думал он. сардонически. Он представил бесчисленное множество людей, мужчин и женщин, забирающихся по ночам в кровати и иногда разговаривающих так, как часто говорили он и его жена. Они все время что-то прикрывали, деловито разговаривали, что-то прикрывали. "Мы наделали много шума из разговоров о чистоте и сладости жизни, не так ли?" - прошептал он себе.
   Да, люди в домах спали, и он не хотел их будить. Жаль, что Натали плакала. Ее нельзя было потревожить в ее горе. Это было бы несправедливо. Ему хотелось поговорить с ней и попросить ее сойти с тротуара и молча пройти по траве вдоль дороги или по краю лужайки.
   Его мысли вернулись к нескольким мгновениям в доме Натали. Дьявол! Он ожидал там скандала, но ничего подобного не произошло. Когда он подошел к дому, его ждала Натали. Она сидела у окна в темной комнате внизу в коттедже Шварца, а ее сумка была упакована и стояла рядом с ней. Она подошла к входной двери и открыла ее прежде, чем он успел постучать.
   И вот она была готова отправиться в путь. Она вышла со своей сумкой и ничего не сказала. На самом деле она еще ничего ему не сказала. Она только что вышла из дома и пошла рядом с ним туда, где им пришлось пройти через ворота, чтобы выйти на улицу, а затем вышли ее мать и сестра и остановились на маленьком крыльце, чтобы посмотреть, как они уходят.
   Какой хулиганкой была старая мать. Она даже смеялась над ними. "Ну, у вас двоих есть наглость. Ты уходишь крутой, как два огурца, не так ли? - кричала она. Потом она снова рассмеялась. - Ты знаешь, что утром по всему городу из-за этого будет адский скандал? она спросила. Натали ей не ответила. "Ну, удачи тебе, здоровенная шлюха, убегающая со своим проклятым негодяем", - кричала ее мать, все еще смеясь.
   Два человека свернули за угол и скрылись из виду дома Шварца. Без сомнения, в других домах вдоль улочки наверняка бодрствовали и другие люди, и они, без сомнения, слушали и удивлялись. Два или три раза кто-то из соседей хотел арестовать мать Натали из-за ее нецензурной лексики, но другие отговаривали их из уважения к дочерям.
   Плакала ли Натали теперь из-за того, что рассталась со старой матерью, или из-за сестры школьной учительницы, которую Джон Вебстер никогда не знал?
   Ему очень хотелось посмеяться над собой. На самом деле он мало знал о Натали и о том, что она могла думать или чувствовать в такое время. Неужели он связался с ней только потому, что она была своего рода инструментом, который поможет ему сбежать от жены и от жизни, которую он ненавидел? Неужели он всего лишь использовал ее? Было ли у него в сущности какое-нибудь настоящее чувство к ней, какое-то понимание ее?
   Он задавался вопросом.
   Поднялся большой шум, украсил комнату свечами и изображением Богородицы, выставил себя нагим перед женщинами, приобрел себе стеклянные подсвечники с бронзовыми распятыми Христами на них.
   Кто-то поднимал большой шум, притворялся, что расстраивает весь мир, чтобы сделать что-то, на что человек по-настоящему храбрый пошел бы простым и прямым путем. Другой человек мог бы сделать все, что сделал, со смехом и жестом.
   Что вообще он задумал?
   Он уезжал, он нарочно уходил из родного города, уходил из города, в котором он был добропорядочным гражданином уже много лет, даже всю свою жизнь. Он собирался уехать из города с женщиной, моложе его самого, которая пришлась ему по душе.
   Все это было делом, которое мог достаточно легко понять любой, любой человек, которого можно было встретить на улице. Во всяком случае, каждый был бы совершенно уверен, что он понял. Брови поднимались, плечи пожимались. Мужчины стояли небольшими группами и разговаривали, а женщины бегали от дома к дому, разговаривая и разговаривая. О, эти веселые маленькие пожимающие плечами! О, веселые болтуны! Откуда во всем этом появился человек? Что, в конце концов, он о себе подумал?
   В полутьме шла Натали. Она вздохнула. Она была женщиной с телом, с руками, ногами. У ее тела был хобот, а на шее у нее сидела голова, внутри которой находился мозг. Она думала мыслями. У нее были мечты.
   Натали шла по улице в темноте. Ее шаги звучали резко и отчетливо, когда она шла по тротуару.
   Что он знал о Натали?
   Вполне возможно, что, когда они с Натали по-настоящему узнали друг друга, когда они вместе столкнулись с проблемой совместной жизни... Ну, может быть, это вообще не сработало бы.
   Джон Вебстер шел по улице, в темноте, по полоске травы, которая в городах Среднего Запада находится между тротуаром и проезжей частью. Он споткнулся и чуть не упал. Что с ним случилось? Неужели он снова устал?
   Сомнения пришли потому, что он устал? Вполне возможно, что все, что случилось с ним ночью, произошло потому, что его подхватило и увлекло какое-то временное безумие.
   Что произойдет, когда безумие пройдет, когда он снова станет здравомыслящим, ну, нормальным человеком?
   Хито, тито, какой смысл думать о повороте назад, когда уже поздно поворачивать назад? Если в конце концов он и Натали обнаружат, что не могут жить вместе, жизнь еще останется. Жизнь была жизнью. Можно еще найти способ прожить жизнь.
   Джон Вебстер снова начал набираться храбрости. Он посмотрел на темные дома вдоль улицы и улыбнулся. Он стал похож на ребенка, играющего в игру со своими товарищами из города Висконсин. В игре он был своего рода публичным персонажем, который за какой-то смелый поступок получал аплодисменты жителей домов. Он представил себя едущим по улице в карете. Люди высовывали головы из окон домов и кричали, а он поворачивал голову из стороны в сторону, кланяясь и улыбаясь.
   Поскольку Натали не смотрела, он какое-то время наслаждался игрой. Проходя мимо, он все время поворачивал голову из стороны в сторону и кланялся. На его губах играла довольно абсурдная улыбка.
   Старый Гарри!
  
   "Китайская ягода растет на китайском дереве!"
  
   Все-таки лучше бы Натали не поднимала такой шум ногами по каменным и кирпичным тротуарам.
   Один может быть обнаружен. Может быть, совершенно внезапно, без всякого предупреждения, все люди, так мирно спящие теперь в темных домах вдоль улицы, сядут на своих кроватях и начнут смеяться. Это было бы ужасно, и то же самое сделал бы сам Джон Уэбстер, если бы он, порядочный человек, лежал в постели с законной женой и увидел бы, как какой-то другой мужчина делает такую же глупость, как он сейчас.
   Это раздражало. Ночь была теплой, но Джону Вебстеру было немного холодно. Он вздрогнул. Без сомнения, это было связано с тем, что он устал. Возможно, мысль о респектабельных женатых людях, лежавших на кроватях в домах, между которыми он и Натали проходили, заставила его вздрогнуть. Можно было очень замерзнуть, будучи добропорядочным женатым человеком и лежа в постели с добропорядочной женой. Мысль, которая приходила и уходила в его голову на протяжении двух недель, теперь пришла снова: "Может быть, я сумасшедший и заразил Натали, а в этом отношении и мою дочь Джейн, своим безумием".
   Не было смысла плакать из-за пролитого молока. - Какой смысл думать об этом сейчас?
   "Диддл де ди ду!"
   "Китайская ягода растет на китайском дереве!"
   Он и Натали вышли из той части города, где жили рабочие, и теперь проходили мимо домов, в которых жили купцы, мелкие фабриканты, такие люди, какими был сам Джон Уэбстер, юристы, врачи и тому подобные люди. Теперь они проходили мимо дома, в котором жил его собственный банкир. "Скупая ругань. У него много денег. Почему бы ему не построить себе дом побольше и получше?"
   На востоке, смутно видневшийся сквозь деревья и над верхушками деревьев, виднелось светлое место, уходившее в небо.
   Теперь они подошли к месту, где было несколько пустырей. Кто-то отдал эти участки городу, и началось пешее движение по сбору денег на строительство публичной библиотеки. К Джону Вебстеру пришел человек и попросил его внести свой вклад в фонд для этой цели. Это было всего несколько дней назад.
   Он получил огромное удовольствие от этой ситуации. Теперь ему хотелось хихикать при воспоминании об этом.
   Он сидел и, как ему казалось, выглядел очень достойно за своим столом в заводской конторе, когда этот человек вошел и рассказал ему о плане. Им овладело желание сделать иронический жест.
   "Я строю довольно подробные планы относительно этого фонда и моего вклада в него, но не хочу говорить, что я планирую делать в данный конкретный момент", - заявил он. Какая ложь! Это дело его нисколько не интересовало. Он просто наслаждался удивлением мужчины по поводу его неожиданного интереса и хорошо проводил время, делая чванливый жест.
   Человек, пришедший навестить его, когда-то работал вместе с ним в комитете Торговой палаты, комитете, созданном для того, чтобы попытаться создать в городе новые предприятия.
   "Я не знал, что тебя особенно интересуют литературные вопросы", - сказал мужчина.
   В голову Джона Вебстера пришла толпа насмешливых мыслей.
   "О, вы будете удивлены", - заверил он мужчину. В тот момент он чувствовал то же, что, по его мнению, терьер мог чувствовать, беспокоя крысу. "Я думаю, что американские литераторы сотворили чудеса, чтобы воодушевить людей", - сказал он очень торжественно. "Да ведь вы понимаете, что это наши писатели постоянно напоминали нам о нравственном кодексе и о добродетелях? Такие люди, как вы и я, владеющие фабриками и в некотором смысле ответственные за счастье и благополучие людей нашего сообщества, не могут быть слишком благодарны нашим американским литераторам. Вот что я вам скажу: они действительно такие сильные, пылкие ребята, всегда отстаивающие правду".
   Джон Вебстер засмеялся при мысли о своем разговоре с человеком из Торговой палаты и о растерянном взгляде этого человека, когда тот уходил.
   Теперь, пока он и Натали шли, пересекающиеся улицы вели на восток. Не было сомнений, что наступит новый день. Он остановился, чтобы зажечь спичку и посмотреть на часы. Они будут как раз в удобное время для поезда. Скоро они войдут в деловой район города, где им обоим придется издавать грохот, идя по каменным тротуарам, но тогда это не будет иметь значения. Люди не ночевали в деловых районах городов.
   Ему хотелось бы поговорить с Натали, попросить ее пройтись по траве и не будить спящих в домах людей. "Что ж, я сделаю это", - подумал он. Странно, сколько мужества требовалось сейчас, чтобы просто поговорить с ней. Ни один из них не разговаривал с тех пор, как они вместе отправились в это приключение. Он остановился и постоял немного, и Натали, поняв, что он уже не идет рядом с ней, тоже остановилась.
   "Что это такое? В чем дело, Джон? она спросила. Она впервые обратилась к нему по этому имени. Благодаря тому, что она это сделала, все стало проще.
   И все же горло у него было немного сдавлено. Не могло быть, чтобы ему тоже хотелось плакать. Какая ерунда.
   Не было необходимости признавать поражение Натали до тех пор, пока она не пришла. В его вынесении суждения о том, что он сделал, были две стороны. Конечно, был шанс, возможность, что он устроил весь этот скандал, расстроил всю свою прошлую жизнь, напортачил жену и дочь, да и Натали тоже, напрасно, только потому, что хотел чтобы избежать скуки своего прошлого существования.
   Он стоял на полоске травы на краю лужайки перед тихим респектабельным домом, чьим-то домом. Он пытался ясно увидеть Натали, пытался ясно увидеть себя. Какую фигуру он представлял? Свет был не очень ясным. Натали была перед ним лишь темной массой. Его собственные мысли были лишь темной массой перед ним.
   "Я просто похотливый мужчина, желающий новую женщину?" - спросил он себя.
   Предположим, что это правда. Что это значит?
   "Я сам. Я пытаюсь быть самим собой", - твердо сказал он себе.
   Надо стараться жить и вне себя, жить в других. Пытался ли он жить в Натали? Он ушел в Натали. Неужели он вошел в нее, потому что внутри нее было что-то, чего он хотел и в чем нуждался, что-то, что он любил?
   Было что-то внутри Натали, что подожгло что-то внутри него самого. Именно этой ее способности зажечь его он хотел и до сих пор хотел.
   Она сделала это для него и до сих пор делает это для него. Когда он больше не сможет отвечать ей, он, возможно, сможет найти другую любовь. Она тоже могла это сделать.
   Он тихо рассмеялся. Теперь в нем чувствовалась какая-то радость. Он сделал из себя и из Натали, что называется, дурную репутацию. В его воображении снова возникла группа фигур, каждый из которых по-своему имел дурную репутацию. Там был седовласый старик, которого он когда-то видел идущим с видом гордости и радости от дороги, актриса, которую он видел вышедшей у входа на сцену театра, моряк, бросивший свою сумку на борт парохода. корабль и пошел по улице с видом гордости и радости за жизнь внутри себя.
   Были на свете такие ребята.
   Причудливая картина в сознании Джона Вебстера изменилась. В комнату вошел некий мужчина. Он закрыл дверь. Ряд свечей стоял на каминной полке над камином. Парень играл сам с собой в какую-то игру. Ну, каждый играл сам с собой в какую-то игру. Парень, изображенный в его воображении, достал из шкатулки серебряную корону. Он надел его себе на голову. "Я венчаю себя венцом жизни", - сказал он.
   Это было глупое выступление? Если да, то какое это имело значение?
   Он сделал шаг к Натали и снова остановился. "Ну, женщина, пройди по траве. Не поднимайте такого шума, пока мы идем, - сказал он вслух.
   Теперь он шел с некоторой развязностью к Натали, которая молча стояла на краю тротуара и ждала его. Он подошел и встал перед ней и посмотрел ей в лицо. Это правда, что она плакала. Даже в тусклом свете на ее щеках виднелись изящные слезы. "У меня была только глупая идея. Я не хотел никого беспокоить, когда мы уходили, - сказал он, снова тихо смеясь. Он положил ей руку на плечо и привлек ее к себе, и они снова пошли дальше, теперь оба мягко и осторожно ступая по траве между тротуаром и проезжей частью.
   OceanofPDF.com
   Темный смех
  
  B РУС ДАДЛИ СТОЯЛ возле окна, покрытого пятнами краски, сквозь которое едва виднелись сначала груда пустых коробок, затем более или менее захламленный фабричный двор, спускающийся к крутому обрыву и за коричневыми водами реки Огайо. Очень скоро пора поднять окна. Весна теперь скоро наступит. Рядом с Брюсом у следующего окна стоял Губка Мартин, худой, жилистый старик с густыми черными усами. Губка жевал табак, и у него была жена, которая иногда напивалась с ним в дни зарплаты. Несколько раз в году вечером в такой день они не ужинали дома, а шли в ресторан на склоне холма в деловой части города Олд-Харбор и там стильно ужинали.
   Пообедав, они взяли сэндвичи, две литра "лунного" виски, произведенного в Кентукки, и отправились ловить рыбу на реке. Это происходило только весной, летом и осенью, когда ночи были ясными и рыба клевала.
   Они развели костер из коряг и сели вокруг, потушив сомовые лески. В четырех милях вверх по реке было место, где раньше, во времена разлива реки, была небольшая лесопилка и дровяной склад для снабжения речных пакетов топливом, и они пошли туда. Это была долгая прогулка, и ни Губка, ни его жена не были очень молоды, но они оба были крепкими, жилистыми маленькими людьми, и у них было кукурузное виски, чтобы подбодрить их в пути. Виски не был окрашен так, чтобы походить на торговый виски, но был прозрачным, как вода, очень сырым и обжигающим горло, а его эффект был быстрым и продолжительным.
   Выйдя на ночь, они собрали дрова, чтобы разжечь костер, как только добрались до своего любимого места рыбалки. Тогда все было в порядке. Губка десятки раз говорил Брюсу, что его жена ни на что не возражает. "Она такая же выносливая, как фокстерьер", - сказал он. Ранее у пары родились двое детей, а старшему мальчику отрезали ногу, когда он прыгал в поезде. Губка потратил на врачей двести восемьдесят долларов, но с таким же успехом мог бы сэкономить деньги. Ребенок умер после шести недель страданий.
   Когда он заговорил о другом ребенке, девочке, игриво названной Багс Мартин, Губка немного расстроился и начал жевать табак более энергично, чем обычно. Она с самого начала была настоящим ужасом. Ничего с ней не делай. Ты не мог держать ее подальше от мальчиков. Губка попробовал, и его жена попробовала, но что это дало?
   Однажды, в октябрьский день в день зарплаты, когда Губка и его жена были вверх по реке на своем любимом рыбацком месте, они вернулись домой в пять часов следующего утра, оба все еще немного загорелись, и что же случилось? Брюс Дадли думает, что они нашли происходящее? Имейте в виду, Багсу тогда было всего пятнадцать. Итак, Губка вошел в дом раньше своей жены, и там, на новом тряпичном ковре в прихожей, спал ребенок, а рядом с ней спал и молодой человек.
   Какой нерв! Молодой человек работал в продуктовом магазине Маузера. Он больше не жил в Олд-Харборе. Бог знает, что с ним стало. Когда он проснулся и увидел Губку, стоящего там, держащего руку на дверной ручке, он быстро вскочил и вылетел, почти сбив Губку с ног, когда он бросился через дверь. Губка пнул его, но промахнулся. Он был довольно хорошо освещен.
   Затем Губка отправился за Багсом. Он тряс ее до тех пор, пока у нее не застучали зубы, но думал ли Брюс, что она закричала? Не она! Что бы вы ни думали о Багс, она была маленьким игривым ребенком.
   Ей было пятнадцать, когда Губка тогда ее избил. Он хорошенько ее ударил. "Сейчас она в доме в Цинциннати", - подумал Губка. Время от времени она писала письма матери и в письмах всегда лгала. Она сказала, что работает в магазине, но это была койка. Губка знал, что это ложь, потому что он получил информацию о ней от человека, который раньше жил в Олд-Харборе, но теперь имел работу в Цинциннати. Однажды ночью он зашел в дом и увидел там Багса, устраивающего скандал с толпой богатых молодых спортсменов из Цинциннати, но она так и не увидела его. Он держал себя в тени, а позже написал об этом Губке. Он сказал, что Губка должен попытаться исправить ситуацию с Багсом, но какой смысл поднимать шум. Она была такой с самого детства, не так ли?
   И когда вы дошли до сути, зачем этот тип хотел вмешаться? Что он делал в таком месте - таком высоком и могучем впоследствии? Ему лучше держать нос на своем заднем дворе. Губка даже не показал письмо своей старушке. Какой смысл было ее нервировать? Если она хотела поверить в эту чушь о том, что у Багса есть хорошая работа в магазине, почему бы ей не позволить? Если Багс когда-нибудь придет домой в гости, о чем она всегда писала матери, возможно, она когда-нибудь придет, Губка сам никогда ей не расскажет.
   Со старухой Губки все было в порядке. Когда они с Губкой пошли туда после сома и оба выпили пять или шесть хороших крепких порций "луны", она вела себя как ребенок. Она заставила Губку почувствовать - Господи!
   Они лежали на куче полусгнивших старых опилок возле костра, как раз там, где раньше был дровяной склад. Когда старуха немного оживилась и вела себя как ребенок, Губка тоже почувствовал то же самое. Было очень легко, что старуха была хорошим спортсменом. С тех пор, как он женился на ней, когда ему было около двадцати двух лет, Губка вообще никогда не дурачился ни с какими другими женщинами - за исключением, может быть, нескольких раз, когда он был вдали от дома и был немного пьян.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ВТОРАЯ
  
   ЭТО БЫЛО _ А причудливая идея, конечно, та самая, которая привела Брюса Дадли в то положение, в котором он находился сейчас, - работу на фабрике в городке Олд-Харбор, штат Индиана, где он жил ребенком и молодым парнем и где он находится сейчас. выдавал себя за рабочего под вымышленным именем. Это имя его позабавило. В голове промелькнула мысль, и Джон Стоктон превратился в Брюса Дадли. Почему нет? В любом случае, на данный момент он позволял себе быть всем, чем ему хотелось. Это имя он получил в городе в штате Иллинойс, куда он приехал с далекого юга, а точнее, из города Новый Орлеан. Это было тогда, когда он возвращался в Олд-Харбор, куда тоже попал по прихоти. В городе Иллинойс ему предстояло сменить машину. Он только что прогуливался по главной улице города и увидел над двумя магазинами две вывески: "Брюс, умный и слабый - скобяные товары" и "Братья Дадли - бакалея".
   Это было все равно что быть преступником. Возможно, он был своего рода преступником и вдруг стал им. Вполне возможно, что преступником был всего лишь человек, похожий на него самого, который внезапно немного отошел от проторенной тропы, по которой путешествуют все люди. Преступники лишили жизни других людей или забрали имущество, которое им не принадлежало, а он забрал - что? Сам? Вполне возможно, что это можно выразить именно так.
   "Раб, ты думаешь, что твоя собственная жизнь принадлежит тебе? Фокус, Покус, сейчас ты это видишь, а теперь нет. Почему не Брюс Дадли?"
   Передвижение по городу Олд-Харбор в роли Джона Стоктона может привести к осложнениям. Вряд ли кто-нибудь из присутствующих помнит застенчивого мальчика, которым был Джон Стоктон, узнает его в тридцатичетырехлетнем мужчине, но многие люди, возможно, помнят отца мальчика, школьного учителя Эдварда Стоктона. Возможно, они даже были похожи. "Как отец, так и сын, а?" В имени Брюс Дадли что-то было. Это предполагало солидность и респектабельность, и Брюс в течение часа развлекался, ожидая поезда до Олд-Харбора, гуляя по улицам города в Иллинойсе и пытаясь думать о других возможных Брюсах Дадли в мире. "Капитан Брюс Дадли из американской армии, Брюс Дадли, министр Первой пресвитерианской церкви Хартфорда, штат Коннектикут. Но почему Хартфорд? Ну, а почему не Хартфорд? Он, Джон Стоктон, никогда не был в Хартфорде, штат Коннектикут. Почему это место пришло ему на ум? Это что-то значило, не так ли? Очень вероятно, что это произошло потому, что Марк Твен жил там долгое время и существовала своего рода связь между Марком Твеном и пресвитерианским, конгрегационалистским или баптистским священником Хартфорда. Также существовала своего рода связь между Марком Твеном и реками Миссисипи и Огайо, и Джон Стоктон в течение шести месяцев бродил вверх и вниз по реке Миссисипи в тот день, когда он сошел с поезда в городе Иллинойс, направлявшегося в Олд-Харбор. . И разве Олд-Харбор не был на реке Огайо?
   Т'витчелти, Т'видлети, Т'вадельти, Т'вум,
   Поймайте негра за большой палец.
   "Большая медленная река течет из широкой богатой и жирной долины между далекими горами. Пароходы на реке. Товарищи ругаются и бьют негров дубинками по головам. Негры поют, негры танцуют, негры таскают грузы на головах, негритянки рожают детей - легко и бесплатно - многие из них полубелые".
   Человек, который раньше был Джоном Стоктоном и который внезапно, по прихоти, стал Брюсом Дадли, много думал о Марке Твене в течение шести месяцев, прежде чем он взял новое имя. Нахождение рядом с рекой и на реке заставило его задуматься. В конце концов, неудивительно, что он случайно подумал и о Хартфорде, штат Коннектикут. "Он действительно весь покрылся коркой, этот мальчик", - прошептал он себе в тот день, когда ходил по улицам города в Иллинойсе, впервые носящего имя Брюс Дадли.
   - Такой человек, да, который видел, что было у этого человека, человек, который мог писать, чувствовать и думать так, как этот Гекльберри Финн, поехал туда в Хартфорд и...
   Т'витчелти, Т'видлети, Т'вадельти, Т'вум,
   Поймать негра за палец, а?
   "О Господи!
   "Как весело думать, чувствовать, срезать виноград, брать в рот немного виноградин жизни, выплевывать косточки.
   "Марк Твен учился на лоцмана на реке Миссисипи в первые дни своего пребывания в долине. Что он, должно быть, видел, чувствовал, слышал, думал! Когда он писал настоящую книгу, ему приходилось все откладывать в сторону, все, что он узнал, чувствовал, думал как человек, должно было вернуться в детство. Он хорошо это сделал, подпрыгивая, не так ли?
   "Но предположим, что он действительно постарался воплотить в книгах многое из того, что слышал, чувствовал, думал, видел, будучи человеком на реке. Какой вой поднялся! Он никогда этого не делал, не так ли? Однажды он что-то написал. Он назвал ее "Беседы при дворе королевы Елизаветы", и он и его друзья раздавали ее и смеялись над ней.
   - Если бы он в свое время спустился прямо в долину, как мужчина, скажем так, он мог бы подарить нам много памятных вещей, а? Должно быть, это было богатое место, наполненное жизнью и довольно прогорклое.
   "Большая, медленная, глубокая река, текущая между илистыми берегами империи. На севере выращивают кукурузу. Богатые земли Иллинойса, Айовы и Миссури стригут высокие деревья, а затем выращивают кукурузу. Дальше на юг, тихие леса, холмы, негры. Река постепенно становится все больше и больше. Города вдоль реки - суровые города.
   "Затем - далеко внизу - мох, растущий на берегах рек, и земля хлопка и сахарного тростника. Больше негров.
   "Если тебя никогда не любил темнокожий, тебя вообще никогда не любили".
   "После многих лет этого... какого... Хартфорда, Коннектикут! Другие вещи - "Невинные за рубежом",
   "Roughing It" - накопились устаревшие шутки, все аплодируют.
   Т'витчелти, Т'видлети, Т'вадельти, Т'вум,
   Поймай своего негра за большой палец -
   "Сделать из него раба, а? Приручи парня.
   Брюс не был похож на фабричного рабочего. Чтобы отрастить короткую густую бороду и отрастить усы, потребовалось больше двух месяцев, и пока они росли, лицо все время чесалось. Почему он хотел его вырастить? Покинув Чикаго вместе со своей женой, он направился в место под названием Ла-Саль в Иллинойсе и отправился вниз по реке Иллинойс на открытой лодке. Позже он потерял лодку и провел почти два месяца, пока отращивал бороду, спускаясь по реке в Новый Орлеан. Это был маленький трюк, который он всегда хотел проделать. С тех пор, как он был ребенком и читал "Гекльберри Финна", он помнил об этом. Почти у каждого человека, долго жившего в долине Миссисипи, где-то спрятано это представление. Великая река, теперь одинокая и пустая, каким-то странным образом напоминала затерянную реку. Возможно, он стал символом потерянной молодежи Средней Америки. Песня, смех, ненормативная лексика, запах товаров, танцующие негры - жизнь повсюду! Огромные яркие лодки на реке, плывущие вниз деревянные плоты, голоса в безмолвных ночах, песни, империя, выгружающая свои богатства на поверхность вод реки! Когда началась Гражданская война, Средний Запад встал и сражался, как Старый Гарри, потому что не хотел, чтобы его реку отобрали. В молодости Средний Запад дышал дыханием реки.
   "Фабричные мужчины были довольно умными, не так ли? Первое, что они сделали, когда представилась такая возможность, - это перекрыли реку и лишили романтики коммерческого оборота. Возможно, они и не планировали ничего подобного, романтика и коммерция были просто естественными врагами. Своими железными дорогами они сделали реку мертвой, как дверной гвоздь, и с тех пор так и есть".
   Большая река, теперь тихая. Медленно сползая мимо илистых берегов, жалких маленьких городков, река такая же мощная, как всегда, странная, как всегда, но теперь тихая, забытая, заброшенная. Несколько буксиров с веревками барж. Больше никаких ярких лодок, ненормативной лексики, песен, игроков, азарта и жизни.
   Продвигаясь вниз по реке, Брюс Дадли думал, что Марк Твен, когда он вернулся, чтобы посетить реку после того, как железные дороги задушили речную жизнь, Марк мог бы тогда написать эпопею. Он мог бы написать об убитых песнях, об убитом смехе, о людях, загнанных в новую эпоху скорости, о фабриках, о быстрых, быстро мчащихся поездах. Вместо этого он наполнил книгу большей частью статистикой, написал устаревшие анекдоты. Ну что ж! Не всегда же можно кого-то обидеть, братцы писаки?
   OceanofPDF.com
   В ТРЕТЬЕЙ ГЛАВЕ
  
   КОГДА ОН _ ИМЕЛ Добравшись до Олд-Харбора, места своего детства, Брюс не стал тратить много времени на размышления об эпосах. Тогда это была не его позиция. Он чего-то добивался, добивался этого целый год. Что это было, он не мог бы сказать в стольких словах. Он оставил жену в Чикаго, где она работала в той же газете, в которой работал он, и внезапно, имея на счет менее трехсот долларов, пустился в приключение. Причина была, подумал он, но он был достаточно готов оставить ее в покое, во всяком случае, на данный момент. Он отрастил бороду не потому, что его жена предприняла какие-то особые усилия, чтобы найти его, когда он пропал. Это была прихоть. Было так весело думать о себе, идущем таким образом, неизвестным, таинственным, по жизни. Если бы он рассказал жене, что собирается делать, разговорам, спорам, правам женщин и правам мужчин не было бы конца.
   Они были такими добрыми в отношениях друг с другом - он и Бернис - именно так начали вместе и продолжали в том же духе. Брюс не считал, что виновата его жена. "Я сам помог начать все неправильно - вел себя так, как будто она была кем-то выше", - подумал он, ухмыляясь. Он помнил, что говорил ей о ее превосходстве, ее уме, ее таланте. Они выражали как бы надежду, что из нее вспыхнет что-то изящное и прекрасное. Возможно, вначале он говорил так, потому что хотел поклоняться. Она наполовину казалась тем великим человеком, которым он называл ее, потому что он казался себе таким никчемным. Он так и вел игру, особо не думая об этом, и она влюбилась в нее, ей это понравилось, она восприняла то, что он сказал, со всей серьезностью, а потом ему не понравилось то, чем она стала, то, чем он помог ее создать.
   Если бы у них с Бернис когда-нибудь были дети, возможно, то, что он сделал, было бы невозможным, но у них их не было. Она ничего не хотела. "Не от такого человека, как ты. Ты слишком ветреный, - сказала она тогда.
   А Брюс был непостоянным. Он знал это. Увлекшись газетной работой, он продолжал дрейфовать десять лет. Ему все время хотелось что-то сделать - возможно, написать, - но каждый раз, когда он пробовал свои собственные слова и идеи, записывал их, это утомляло его. Возможно, он слишком увлекся газетным клише, жаргоном - жаргоном слов, идей, настроений. По мере продвижения Брюс все меньше и меньше записывал слова на бумаге. Был способ стать газетчиком и обойтись вообще без письма. Вы позвонили по телефону, пусть кто-нибудь другой напишет это. Вокруг было полно таких людей, которые писали бы строчки, - словесников.
   Ребята путают слова, пишут газетный жаргон. С каждым годом дела становились все хуже и хуже.
   Глубоко в себе Брюс, возможно, всегда прятал какую-то внутреннюю нежность к словам, идеям, настроениям. Ему хотелось экспериментировать, медленно, осторожно, обращаясь со словами, как с драгоценными камнями, придавая им оправу.
   Это была вещь, о которой ты не слишком много говорил. Слишком много людей занимаются такими вещами кричащим образом, получая дешевое признание - например, Бернис, его жена.
   А потом война, "расстрелы на койках" хуже, чем когда-либо - само правительство приступает к "расстрелам на койках" в больших масштабах.
   Господи, какое время! Брюс умудрялся заниматься местными делами - убийствами, поимками бутлегеров, пожарами, трудовыми скандалами, но с каждым разом ему все больше и больше надоедало, надоело все это.
   Что касается его жены Бернис, то, по ее мнению, он тоже ничего не добился. Она одновременно презирала и, как ни странно, боялась его. Она назвала его "непостоянным". Удалось ли ему за десять лет воспитать в себе презрение к жизни?
   На фабрике в Олд-Харборе, где он теперь работал, производились автомобильные колеса, и он устроился на работу в лакировальную мастерскую. Будучи разоренным, он был вынужден что-то сделать. Там была длинная комната в большом кирпичном доме на берегу реки и окно, выходившее на заводской двор. Мальчик привез колеса в грузовике и бросил их рядом с колышком, на который положил их одно за другим, чтобы положить на лак.
   Ему повезло, что он получил место рядом с Губкой Мартином. Он достаточно часто думал о нем в связи с мужчинами, с которыми он был связан с тех пор, как стал взрослым, интеллектуальными мужчинами, газетными репортерами, которые хотели писать романы, женщинами-феминистками, иллюстраторами, которые рисовали картинки для газет и рекламы, но которым нравилось иметь то, что они называли студией, и сидеть и говорить об искусстве и жизни.
   Рядом с Губкой Мартином, с другой стороны, сидел угрюмый тип, который почти не разговаривал целый день. Губка часто подмигивал и шептал о нем Брюсу. "Я скажу тебе, в чем дело. Он думает, что его жена развлекается с другим мужчиной здесь, в городе, и она тоже, но он не осмеливается вникнуть в этот вопрос слишком подробно. Он может обнаружить, что то, что он подозревает, является фактом, поэтому просто мрачнеет", - сказал Губка.
   Что касается самого Губки, то он работал маляром карет в городке Олд-Харбор еще до того, как кому-либо пришла в голову мысль построить там что-то вроде завода по производству колес, до того, как кто-либо когда-либо подумал о такой вещи, как автомобиль. В некоторые дни он вообще рассказывал о прежних днях, когда у него был собственный магазин. Была в нем какая-то гордость, когда он зашел на эту тему, а к нынешней работе по лакировке колес - только презрение. "Любой мог это сделать", - сказал он. "Посмотри на себя. У тебя нет для этого особых рук, но если ты наберешься сил, ты сможешь вывернуть почти столько же колес, сколько я, и сделать их не хуже".
   Но что оставалось делать этому парню? Губка мог бы стать мастером фабричного отделочного цеха, если бы захотел немного полизать сапоги. Приходилось улыбаться и слегка кланяться, когда приходил молодой мистер Грей, что он делал примерно раз в месяц.
   Проблема со Губкой заключалась в том, что он слишком долго знал Серых. Может быть, молодой Грей вбил себе в голову, что он, Губка, слишком заядлый пьяница. Он знал Серых, когда этот молодой человек, который теперь стал таким большим жуком, был еще ребенком. Однажды он закончил карету для старика Грея. Он приходил в магазин Губки Мартина, приводя с собой своего ребенка.
   Карета, которую он построил, наверняка была дарби. Его построил старый Сил Муни, у которого была вагоностроительная мастерская прямо рядом с отделочной мастерской Губки Мартина.
   Описание кареты, построенной для Грея, банкира из Олд-Харбора, когда Брюс сам был мальчиком и когда у Губки был собственный магазин, заняло целый день. Старый рабочий так ловко и быстро владел кистью, что мог закончить колесо, ловя каждый угол, не глядя на него. Большинство мужчин в комнате работали молча, но Губка никогда не переставал говорить. В комнате за спиной Брюса Дадли, за кирпичной стеной, постоянно раздавался низкий грохот машин, но Губка сумел заставить свой голос звучать чуть выше шума ракетки. Он произнес его в определенной тональности, и каждое слово отчетливо и ясно доносилось до ушей его товарища по работе.
   Брюс наблюдал за руками Губки, пытался имитировать движения его рук. Кисть держали именно так. Произошло быстрое, мягкое движение. Губка могла наполнить кисть очень полно и при этом обращаться с ней так, чтобы лак не стекал и не оставлял некрасивых толстых мест на колесах. Взмах кисти был подобен ласке.
   Губка рассказал о тех временах, когда у него был собственный магазин, и рассказал историю кареты, построенной для старого банкира Грея. Пока он говорил, у Брюса возникла идея. Он все думал о том, как легко оставил жену. Произошла своего рода бессловесная ссора, из тех, в которые они часто вступали. Бернис писала специальные статьи для воскресной газеты и написала рассказ, который был принят журналом. Затем она присоединилась к клубу писателей в Чикаго. Все это происходило, и Брюс не пытался сделать что-то особенное в своей работе. Он сделал именно то, что должен был сделать, не более того, и постепенно Бернис стала уважать его все меньше и меньше. Было очевидно, что впереди у нее была карьера. Написание специальных статей для воскресных газет, становление успешным автором журнальных статей, да? Брюс долгое время ходил с ней вместе, ходил с ней на собрания писательского клуба, посещал студии, где мужчины и женщины сидели и разговаривали. В Чикаго, недалеко от Сорок седьмой улицы, недалеко от парка, было место, где жило много писателей и художников, какое-то невысокое маленькое здание, которое построили там во время Всемирной выставки, и Бернис хотела, чтобы он поселился там. . Ей хотелось все больше и больше общаться с людьми, которые писали, рисовали, читали книги, говорили о книгах и картинках. Время от времени она говорила с Брюсом определенным образом. Начала ли она хоть немного покровительствовать ему?
   Он улыбнулся при мысли об этом, улыбнулся при мысли о себе, работающем теперь на фабрике рядом с Губкой Мартином. Однажды он пошел с Бернис на мясной рынок - они покупали отбивные на ужин, и он заметил, как старый толстый мясник обращался со своими инструментами. Это зрелище очаровало его, и когда он стоял рядом со своей женой, ожидая своей очереди, чтобы ее обслужили, она заговорила с ним, но он не услышал. Он думал о старом мясорубе, о ловких, быстрых руках старого мясоруба. Они что-то для него представляли. Что это было? Руки мужчины держали четвертинку говядины уверенным, тихим прикосновением, которое, возможно, представляло Брюсу способ, которым он хотел бы обращаться со словами. Что ж, возможно, он вообще не хотел обращаться со словами. Он немного боялся слов. Это были такие хитрые и неуловимые вещи. Возможно, он не знал, с чем хочет справиться. Возможно, в этом-то и дело с ним. Почему бы не пойти и не узнать?
   Брюс со своей женой вышел из дома и пошел по улице, она все еще разговаривала. О чем она говорила? Внезапно Брюс понял, что он не знал, и ему было все равно. Когда они добрались до своей квартиры, она пошла готовить отбивные, а он сел у окна, глядя на городскую улицу. Здание стояло недалеко от угла, где мужчины, выходившие из центра города, выходили из машин, идущих на север и юг, чтобы сесть в другие машины, идущие на восток или запад, и начался вечерний час пик. Брюс работал в вечерней газете и был свободен до раннего утра, но как только он и Бернис съедали отбивные, она уходила в заднюю комнату квартиры и начинала писать. Господи, как много всего она написала! Когда она не работала над своими воскресными специальными делами, она работала над рассказом. В тот момент она работала над одним из них. Речь шла об очень одиноком мужчине в городе, который однажды вечером, прогуливаясь, увидел в витрине магазина восковую копию того, что в темноте он принял за очень красивую женщину. Что-то случилось с уличным фонарем на углу, где стоял магазин, и мужчина на мгновение подумал, что женщина в окне жива. Он стоял и смотрел на нее, а она снова смотрела на него. Это был захватывающий опыт.
   А потом, видите ли, позже человек из истории Бернис осознал свою нелепую ошибку, но он был так же одинок, как и всегда, и продолжал возвращаться к витрине магазина ночь за ночью. Иногда там была женщина-пустышка, а иногда ее увозили. Она появлялась то в одном платье, то в другом. Она была в дорогих мехах и шла по зимней улице. Теперь она была одета в летнее платье и стояла на берегу моря или была в купальном костюме и собиралась нырнуть в море.
  
   Все это было причудливой идеей, и Бернис была в восторге от нее. Как бы она это реализовала? Однажды ночью, после того как уличный фонарь на углу был починен, свет был настолько ярким, что мужчина не мог не видеть, что женщина, которую он полюбил, была сделана из воска. Каково было бы, если бы он взял булыжник и разбил уличный фонарь? Тогда он мог бы прижаться губами к холодному оконному стеклу и убежать в переулок, чтобы его больше никогда не видели.
  
   Т'вичелти, Т'видлети, Т'ваделти, Т'вум.
  
   Жена Брюса Бернис когда-нибудь станет великой писательницей, да? Он, Брюс, ревновал ее? Когда они вместе шли в одно из мест, где собирались другие газетчики, иллюстраторы, поэты и молодые музыканты, люди были склонны смотреть на Бернис и адресовать свои замечания ей, а не ему. У нее был способ делать что-то для людей. Молодая девушка окончила колледж и хотела стать журналисткой, или молодой музыкант хотел познакомиться с каким-нибудь влиятельным человеком в музыкальной сфере, и Бернис все за них устроила. Постепенно у нее появились последователи в Чикаго, и она уже планировала переехать в Нью-Йорк. Нью-йоркская газета сделала ей предложение, и она обдумывала его. "Там можно найти работу так же, как и здесь", - сказала она мужу.
   Стоя рядом со своим верстаком на фабрике в Олд-Харборе и покрывая лаком автомобильное колесо, Брюс слушал слова Губки Мартина, хвастающегося тем временем, когда у него был собственный магазин, и он заканчивал карету, построенную для старший Грей. Он описал использованную древесину, рассказал, насколько ровной и тонкой была текстура, как каждая деталь была тщательно подогнана к другим частям. Днем старый Грей иногда приходил в магазин после того, как банк был закрыт на весь день, а иногда приводил с собой сына. Он спешил закончить работу. Что ж, в определенный день в городе должно было произойти какое-то особенное мероприятие. Должен был приехать губернатор штата, и банкир должен был его развлечь. Он хотел, чтобы новый экипаж отвез его с вокзала.
   Губка говорил и говорил, наслаждаясь своими словами, а Брюс слушал, слыша каждое слово, и в то же время продолжал иметь свои собственные мысли. Сколько раз он слышал историю Губки и как приятно было продолжать ее слышать. Этот момент был самым важным в жизни Губки Мартина. Карету не удалось доделать в том виде, в каком она должна быть, и подготовить ее к приезду губернатора. Вот и все. В те дни, когда у человека был собственный магазин, такой человек, как старик Грей, мог бредить и бредить, но какая ему от этого польза? Сайлас Муни, когда построил карету, проделал хорошую работу, и думал ли старый Грей, что Губка собирается развернуться и сделать бездельничающую, поспешную работу? Однажды у них это получилось, сын старика Грея, молодой Фред Грей, который теперь владел колесным заводом, где Губка работал простым чернорабочим, стоя и слушая. Губка подумал, что юный Грей в тот день получил пощечину. Без сомнения, он думал, что его отец был своего рода Всемогущим Богом только потому, что он владел банком и потому что такие люди, как губернаторы штатов, приходили в гости к нему домой, но если бы он это сделал, то в тот раз у него все равно открылись бы глаза.
   Старый Грей рассердился и начал ругаться. "Это моя карета, и если я скажу вам надеть на несколько слоев меньше и не давать каждому пальто слишком долго застывать, прежде чем вы сотрите его и наденете другое, вы должны делать то, что я говорю", - заявил он, грозя кулаком. у Губки.
   Ага! И разве это не был момент для Губки? Брюс хотел знать, что он сказал старине Грею? Так случилось, что в тот день у него было около четырех хороших выстрелов, и когда он немного загорелся, Господь Всемогущий не мог сказать ему, как не делать никакой работы. Он подошел к старику Грею и сжал кулак. "Послушай, - сказал он, - ты уже не так молод и немного располнел. Ты хочешь помнить, что слишком долго просидел в этом своем банке. Предположим, теперь вы станете геем со мной и, поскольку вам нужна поторопиться с каретой, вы приедете сюда и попытаетесь отобрать у меня работу или что-то в этом роде. Знаешь ли ты, что с тобой произойдет? Вас выгонят, вот что произойдет. Я разобью твою толстую морду кулаком, вот что произойдет, а если ты начнешь хитрить и отправишь сюда еще кого-нибудь, я приду к твоему банку и растерзаю тебя там, вот что я сделаю.
   Губка сказал об этом банкиру. Ни он сам, ни кто-либо другой не собирался торопить его выполнять какую-либо бездарную работу. Он сказал об этом банкиру, а затем, когда банкир, ничего не сказав, вышел из магазина, он пошел в угловой салон и купил бутылку хорошего виски. Просто чтобы показать старине Грею кое-что, что он запер в магазине и стащил на день. "Пусть возит своего губернатора в ливрее". Вот что он сказал себе. Он взял бутылку виски и вместе со своей старухой пошел на рыбалку. Это была одна из лучших вечеринок, на которых они когда-либо были. Он рассказал об этом старухе, и она была до смерти защекотана тем, что он сделал. "Ты все сделал правильно", - сказала она. Потом она сказала Губке, что он стоит дюжины таких мужчин, как старый Грей. Возможно, это было немного преувеличением, но Губке было приятно это услышать. Брюсу следовало бы увидеть свою старуху в те дни. Тогда она была молода и выглядела так же красиво, как и все в штате.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
  
   СЛОВА ПУГАЮТСЯ _ ЧЕРЕЗ разум Брюса Дадли, лакирующего колеса на фабрике Grey Wheel Company в Олд-Харборе, штат Индиана. Мысли проносились в его голове. Дрейфующие изображения. Он начал понемногу владеть пальцами. Можно ли со временем тоже научиться мыслить? Могут ли мысли и образы когда-нибудь быть нанесены на бумагу, как Губка Мартин накладывает лак, не слишком толстый, не слишком тонкий и не комковатый?
   Губка-рабочий отправляет старика Грея к черту, предлагая выгнать его из магазина. Губернатор штата едет в ливрее, потому что рабочий не будет торопиться выполнять бездельную работу. Бернис, его жена, за своей пишущей машинкой в Чикаго пишет специальные статьи для воскресных газет, пишет историю о мужчине и восковой фигуре женщины в витрине магазина. Губка Мартин и его женщина отправляются праздновать, потому что Губка сказал местному принцу, банкиру, идти к черту. Фотография мужчины и женщины на куче опилок, рядом с ними бутылка. Костер на берегу реки. Сом выходит из строя. Брюс подумал, что эта сцена произошла мягкой летней ночью. В долине Огайо стояли чудесные мягкие летние ночи. Вверх и вниз по реке, выше и ниже холма, на котором стояла Старая Гавань, земля была низкой, и зимой наводнения приходили и заливали землю. Наводнения оставили на земле мягкий ил, и она была богатой и богатой. Там, где земля не обрабатывалась, росли сорняки, цветы и высокие цветущие ягодные кусты.
   Они лежали на куче опилок, Губка Мартин и его жена, немного освещенные, огонь пылал между ними и рекой, сом выходил наружу, воздух был наполнен запахами, мягким рыбным запахом реки, запахами цветов. , пахнет растущими растениями. Возможно, над ними висела луна.
   Слова, которые Брюс услышал от Губки:
   "Когда она немного весела, она ведет себя как ребенок, и я тоже чувствую себя ребенком".
   Влюбленные лежат на старой куче опилок под летней луной на берегу Огайо.
   OceanofPDF.com
   КНИГА ВТОРАЯ
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ПЯТАЯ
  
   ЭТА ИСТОРИЯ БЕРНИС _ _ писал о мужчине, который увидел восковую фигуру в витрине магазина и подумал, что это женщина.
   Действительно ли Брюс задавался вопросом, как это получилось, какой финал она этому дала? Честно говоря, он этого не сделал. Было что-то злое в его мыслях об этой истории. Ему это казалось нелепым и ребяческим, и он был рад, что это так. Если бы Бернис действительно преуспела в задуманном деле - так небрежно, так бесцеремонно, - вся проблема их отношений была бы несколько иной. "Тогда мне пришлось бы позаботиться о своем самоуважении", - подумал он. Эта улыбка не пришла бы так легко.
   Иногда Бернис разговаривала - она и ее друзья много разговаривали. Все они, молодые иллюстраторы и писатели, которые собирались по вечерам в комнатах, чтобы поговорить, - ну, все они работали в газетных редакциях или в рекламных агентствах, как и Брюс. Они делали вид, что презирают то, что делают, но продолжали это делать. "Нам нужно поесть", - сказали они. Как много было разговоров о необходимости еды.
   В памяти Брюса Дадли, когда он слушал рассказ Губки Мартина о неповиновении банкира, всплыло воспоминание о том вечере, когда он покинул квартиру, где жил с Бернис, и покинул Чикаго. Он сидел у переднего окна квартиры и смотрел на улицу, а в задней части квартиры Бернис готовила отбивные. Ей бы картошку и салат. Ей понадобится двадцать минут, чтобы приготовить все и положить на стол. Затем они оба садились за стол есть. Сколько вечеров мы сидели вот так - в двух-трех футах друг от друга физически и в то же время на расстоянии многих миль. Детей у них не было, потому что Бернис никогда их не хотела. "У меня есть работа", - сказала она два или три раза, когда он говорил об этом, пока они вместе лежали в постели. Она сказала это, но имела в виду нечто другое. Ей не хотелось связывать себя ни с ним, ни с мужчиной, за которого она вышла замуж. Когда она говорила о нем с другими, она всегда добродушно смеялась. "С ним все в порядке, но он непостоянный и не будет работать. Он не очень амбициозен", - иногда говорила она. Бернис и ее друзья имели обыкновение открыто говорить о своей любви. Они сравнили записи. Возможно, они использовали каждую малейшую эмоцию как материал для историй.
   На улице перед окном, у которого сидел Брюс в ожидании отбивных и картофеля, множество мужчин и женщин выходили из трамваев и ждали другие машины. Серые фигуры на серой улице. "Если мужчина и женщина такие-то вместе - что ж, тогда они такие-то".
   В магазине в Олд-Харборе, как и тогда, когда он работал газетчиком в Чикаго, всегда происходило одно и то же. У Брюса была техника идти вперед, выполняя поставленную перед ним задачу достаточно хорошо, в то время как его разум размышлял о прошлом и настоящем. Время для него остановилось. В магазине, работая рядом с Губкой, он думал о Бернис, своей жене, а теперь внезапно начал думать о своем отце. Что с ним случилось? Он работал деревенским школьным учителем недалеко от Олд-Харбора в Индиане, а затем женился на другой школьной учительнице, приехавшей туда из Индианаполиса. Затем он устроился на работу в городские школы, а когда Брюс был маленьким мальчиком, он устроился работать в газету в Индианаполисе. Маленькая семья переехала туда, и мать умерла. Брюс тогда переехал жить к своей бабушке, а его отец уехал в Чикаго. Он все еще был там. Теперь он работал в рекламном агентстве, обзавелся еще одной женой и с ней тремя детьми. В городе Брюс видел его примерно два раза в месяц, когда отец и сын вместе обедали в каком-то ресторане в центре города. Его отец женился на молодой жене, и она не любила Бернис, и Бернис не любила ее. Они действовали друг другу на нервы.
   Теперь Брюс думал о старых мыслях. Мысли его ходили по кругу. Было ли это потому, что он хотел быть человеком, управляющим словами, идеями, настроениями - и не добился этого? Мысли, которые приходили ему во время работы на фабрике в Олд-Харборе, уже посещали его и раньше. Они были у него в голове в тот вечер, когда на кухне в задней части квартиры, где он долгое время жил с Бернис, на сковороде шипели отбивные. Это была не его квартира.
   Приводя все в порядок, Бернис помнила о себе и своих собственных желаниях, и так и должно было быть. Там она писала свои воскресные специальные материалы, а также работала над своими рассказами. Брюсу не нужно было место, чтобы писать, поскольку он писал мало или вообще не писал. "Мне нужно только место, чтобы переночевать", - сказал он Бернис.
   "Одинокий мужчина, который влюбился в чучело в витрине магазина, да? Интересно, как у нее это получится. Почему бы однажды ночью милой молодой девушке, работающей в магазине, не зайти в окно? Это было бы началом романа. Нет, ей придется поступить с этим более современным способом. Это было бы слишком очевидно".
   Отец Брюса был забавным парнем. Сколько энтузиазмов он пережил за свою долгую жизнь, и теперь, хотя он был стар и сед, когда Брюс обедал с ним, у него почти всегда был новый. Когда отец и сын пошли вместе обедать, они избегали разговоров о своих женах. Брюс подозревал, что, поскольку он женился на второй жене, которая была почти такой же молодой, как и сын, его отец всегда чувствовал себя немного виноватым в его присутствии. Они никогда не говорили о своих женах. Когда они встретились в каком-то ресторане Loop, Брюс сказал: "Ну, папа, как дети?" Затем отец рассказал о своем последнем увлечении. Он был автором рекламы, и его послали писать рекламу мыла, безопасных бритв и автомобилей. "У меня новый аккаунт на паровой машине", - сказал он. "Машина просто чудо. Он проедет тридцать миль на галлоне керосина. Нет передач для переключения. Такой же плавный и мягкий, как катание на лодке по спокойному морю. Господи, какая сила! Им еще предстоит кое-что решить, но они все сделают хорошо. Человек, который изобрел эту машину, просто чудо. Величайший механический гений, которого я когда-либо видел. Вот что я тебе скажу, сынок: когда эта штука сломается, она обрушит рынок бензина. Подожди и увидишь".
   Брюс нервно ерзал на стуле в ресторане, пока его отец разговаривал - Брюс не мог ничего сказать, когда гулял со своей женой среди чикагской интеллектуальной и артистической среды. Была миссис Дуглас, богатая женщина, у которой был один загородный дом и один в городе, которая писала стихи и пьесы. Ее муж владел большим имуществом и был ценителем искусства. Потом была толпа возле газеты Брюса. Когда газета закончилась во второй половине дня, они сидели и говорили о Гюисмансе, Джойсе, Эзре Паунде и Лоуренсе. В словах была большая гордость. Такой-то человек умел бросать слова. Небольшие группы по всему городу говорили о людях слова, звукорежиссерах, цветных людях, и жена Брюса, Бернис, знала их всех. Что это была за вечная суета о живописи, музыке, писательстве? Что-то в этом было. Люди не могли оставить эту тему в покое. Человек мог написать что-нибудь, просто выбивая реквизит из-под всех артистов, о которых Брюс когда-либо слышал - это, думал он, не составит труда - но после того, как работа будет сделана, это тоже ничего не докажет.
   С того места, где он сидел у окна своей квартиры в тот вечер в Чикаго, он мог видеть, как мужчины и женщины садятся и выходят из трамваев на перекрестке улиц, где машины, идущие через город, встречаются с машинами, въезжающими и выезжающими из Лупа. Боже, что за люди в Чикаго! На своей работе ему приходилось много бегать по улицам Чикаго. Он перевез большую часть своих вещей, и какой-то парень в офисе их оформил. В офисе работал молодой еврей, который прекрасно умел заставить слова танцевать на странице. Он делал много вещей Брюса. Что им нравилось в Брюсе в местной комнате, так это то, что у него должна была быть голова. У него была определенная репутация. Его собственная жена не считала его хорошим газетчиком, а молодой еврей считал, что он ничего не стоит, но он получил много важных заданий, которые хотели получить другие. У него была своего рода ловкость. Что он сделал, так это проник в суть дела - что-то в этом роде. Брюс улыбнулся похвале, которую он воздавал себе в своих мыслях. "Думаю, мы все должны продолжать говорить себе, что мы хорошие, иначе мы все пошли бы и прыгнули в реку", - подумал он.
   Сколько людей переходят из одной машины в другую. Они все работали в центре города, а теперь собирались в квартиры, очень похожие на ту, в которой он жил со своей женой. Каким был его отец в отношениях с женой, молодой женой, которая у него появилась после смерти матери Брюса. От нее у него было уже трое детей, а от матери Брюса у него остался только один - сам Брюс. Времени для большего было предостаточно. Брюсу было десять, когда умерла его мать. Бабушка, с которой он жил в Индианаполисе, была еще жива. Когда она умрет, она, несомненно, оставит Брюсу свое небольшое состояние. Она должна стоить не менее пятнадцати тысяч. Он не писал ей больше трех месяцев.
   Мужчины и женщины на улицах, те мужчины и женщины, которые сейчас выходили и садились в машины на улице перед домом. Почему они все выглядели такими уставшими? Что с ними случилось? В данный момент у него на уме была не физическая усталость. В Чикаго и других городах, которые он посетил, у всех людей было такое усталое и скучающее выражение на лицах, когда их застигали врасплох, когда они шли по улицам или стояли на углу улицы в ожидании машины и Брюс боялся, что он выглядит так же. Иногда ночью, когда он уходил один, когда Бернис собиралась на какую-нибудь вечеринку, которой он хотел избежать, он видел людей, которые ели в каком-нибудь кафе или сидели вместе в парке и не выглядели скучающими. Днем в центре города, в Лупе, люди шли, думая о том, как бы перейти следующий перекресток. Полицейский, переходивший дорогу, собирался дать свисток. Они бежали маленькими стадами, как стаи перепелов, большинство из них спаслись бегством. Когда они добрались до тротуара на другой стороне, у них был торжествующий вид.
   Том Уиллс, человек из городского отдела в офисе, симпатизировал Брюсу. После того, как во второй половине дня газета заканчивалась, они с Брюсом часто ходили в какое-нибудь немецкое заведение, где можно было выпить, и выпивали по пинте виски. Немец сделал Тому Уиллсу специальную ставку на довольно хорошие контрафактные вещи, потому что Том привлек туда много людей.
   Том и Брюс сидели в маленькой задней комнате, и когда они сделали несколько глотков из бутылки, Том заговорил. Он всегда говорил одно и то же. Сначала он проклял войну и осудил Америку за вступление в нее, а затем проклял себя. "Я нехороший", сказал он. Том был похож на всех газетчиков, которых Брюс когда-либо знал. Он действительно хотел написать роман или пьесу и любил поговорить об этом с Брюсом, потому что не думал, что у Брюса есть такие амбиции. "Ты крутой парень, не так ли?" он сказал.
   Он рассказал Брюсу о своем плане. "Есть нота, которую я хотел бы отметить. Речь идет об импотенции. Замечали ли вы, идя по улицам, что все люди, которых вы видите, устали, импотенты?" он спросил. "Что такое газета - самая бессильная вещь на свете. Что такое театр? Ты много ходил в последнее время? Они дают такую усталость, что спина болит, а фильмы, Боже, фильмы в десять раз хуже, и если эта война не есть признак всеобщего бессилия, пронесшегося по миру, как болезнь, то я не много знаю. Один мой знакомый, Харгрейв из Орла, был там, в месте под названием Голливуд. Он рассказывал мне об этом. Он говорит, что все люди там подобны рыбам с отрезанными плавниками. Они извиваются, пытаясь сделать эффективные движения, и не могут этого сделать. Он говорит, что у них у всех какой-то ужасный комплекс неполноценности - усталые журналисты, ушедшие на старость, чтобы разбогатеть, и все такое. Женщины все пытаются быть леди. Ну, не пытаюсь быть дамой именно. Это не идея. Они стараются выглядеть как леди и джентльмены, живут в домах, в которых положено жить дамам и джентльменам, ходят и разговаривают как леди и джентльмены. "Это такой ужасный бардак, - говорит он, - о котором вы и не мечтали, и нужно помнить, что киношники - любимцы Америки". Харгрейв говорит, что после того, как вы пробудете какое-то время в Лос-Анджелесе, если вы не прыгнете в море, вы сойдете с ума. Он говорит, что все Тихоокеанское побережье во многом похоже на это - я имею в виду именно этот тон - бессилие взывает к Богу, что оно красиво, что оно большое, что оно эффективно. Посмотрите также на Чикаго: "Я буду" - это наш девиз как города. Вы это знали? В Сан-Франциско они тоже выпустили такой, говорит Харгрейв: "Сан-Франциско знает, как это сделать". Знает как что? Как вывезти уставшую рыбу из Айовы, Иллинойса и Индианы, а? Харгрейв говорит, что в Лос-Анджелесе люди тысячами ходят по улицам, и им некуда идти. Многие умные парни, говорит он, продают им много мест в пустыне, потому что они слишком устали, чтобы разбираться в своих мыслях. Они покупают, а затем возвращаются в город и гуляют вверх и вниз по улицам. Он говорит, что собака, учуявшая уличный столб, заставит десять тысяч человек остановиться и посмотреть, как будто это самое захватывающее событие в мире. Полагаю, он немного преувеличивает.
   "И вообще, я не хвастаюсь. Когда дело доходит до импотенции, если ты сможешь победить меня, ты дура. Что мне делать? Я сижу за столом и раздаю маленькие листочки. И что ты делаешь? Вы берете бланки, читаете их и бегаете по городу в поисках мелочей для публикации в газете, и вы настолько бессильны, что даже не пишете свои собственные вещи. Что это такое? Однажды они убивают кого-то в этом городе и получают из этого шесть строк, а на следующий день, если они совершают то же убийство, о них пишут во всех газетах города. Все зависит от того, что у нас тогда получилось. Вы знаете, как оно есть. И мне следовало бы написать свой роман или пьесу, если я когда-нибудь собираюсь это сделать. Если я напишу о единственном, о чем я что-либо знаю, как вы думаете, кто-нибудь в мире это прочтет? Единственное, о чем я мог бы написать, это только о той ерунде, которую я вам всегда даю, - об импотенции, как ее много. Как ты думаешь, кому-нибудь нужны такие вещи?"
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ШЕСТАЯ
  
   ОБ ЭТОМ _ ВЕЧЕР в квартире в Чикаго Брюс сидел, думая об этом, и мягко улыбался про себя. Почему-то его всегда забавлял Том Уиллс, ругавшийся на бессилие американской жизни. Сам он не считал Тома импотентом. Он думал, что доказательство силы этого человека можно было найти только в том факте, что он так злился, когда говорил. Чтобы злиться на что-либо, нужно что-то в человеке. Для этого ему нужно было иметь в себе немного сока.
   Он встал от окна, чтобы пройти через длинную комнату-студию туда, где его жена Бернис накрыла стол, все еще улыбаясь, и именно такая улыбка смутила Бернис. Когда он носил его, он никогда не разговаривал, потому что жил вне себя и окружающих людей. Их не существовало. В настоящее время ничего реального не существовало. Странно, что в такие времена, когда ничто в мире не было вполне определенным, он сам, скорее всего, сделал что-то определенное. В такой момент он мог бы зажечь фитиль, связанный со зданием, наполненным динамитом, и мог бы взорвать себя, весь город Чикаго, всю Америку так же спокойно, как он мог бы зажечь сигарету. Возможно, он сам в такие моменты был зданием, наполненным динамитом.
   Когда он был таким, Бернис боялась его и стыдилась того, что боялась. Из-за того, что она чего-то боялась, она казалась себе менее важной. Иногда она угрюмо молчала, а иногда пыталась отшутиться. По ее словам, в такие моменты у Брюса был вид старого китайца, слоняющегося по переулку.
   Жилье, в котором Брюс тогда жил со своей женой, было одним из тех, которые сейчас обустраиваются в американских городах для размещения таких бездетных пар, как он и Бернис. "Супружеские пары, у которых нет детей и которые не собираются их иметь, - люди, чьи стремления выше этого", - сказал бы Том Уиллс в одном из своих гневных настроений. Таких мест было много в Нью-Йорке и Чикаго, и они быстро вошли в моду в небольших городах, таких как Детройт, Кливленд и Де-Мойн. Их называли квартирами-студиями.
   Тот, который Бернис нашла и пристроила для себя, а у Брюса была длинная комната в передней части с камином, пианино и кушеткой, на которой Брюс спал по ночам - когда он не ходил к Бернис, что ему не очень нравилось. часто - а за ним располагалась спальня и крохотная кухня. Бернис спала в спальне и писала в студии, а ванная комната располагалась между студией и спальней Бернис. Когда пара ела дома, они приносили что-нибудь, обычно из гастронома, по этому случаю, и Бернис подавала это на складном столе, который впоследствии можно было убрать в чулан. В так называемой спальне Бернис был комод, где Брюс хранил свои рубашки и нижнее белье, а его одежду приходилось вешать в шкафу Бернис. "Видели бы вы, как я утром в смену ныряю возле забегаловки", - сказал он однажды Тому Уиллсу. "Жаль, что Бернис не иллюстратор. Она могла бы получить от меня что-нибудь интересное о современной городской жизни в моем BVD. - Муж писательницы готовится к сегодняшнему дню. Кое-что из этого ребята помещают в воскресные газеты и называют "среди нас, смертных".
   "Жизнь как она есть" - что-то в этом роде. Я не смотрю воскресенья раз в месяц, но вы понимаете, о чем я. Почему я должен смотреть на вещи? Я не просматриваю ничего в газетах, кроме своих собственных, и делаю это только для того, чтобы посмотреть, что этому умному еврею удалось из этого извлечь. Если бы у меня были его мозги, я бы сам что-нибудь написал".
   Брюс медленно прошел через комнату к столу, за которым уже села Бернис. На стене позади нее висел ее портрет, сделанный молодым человеком, который пробыл в Германии год или два после перемирия и вернулся, полный энтузиазма по поводу пробуждения немецкого искусства. Он нарисовал Бернис широкими цветными линиями и слегка скривил ее рот в сторону. Одно ухо было сделано вдвое больше другого. Это было ради искажения. Искажение часто давало эффекты, которых невозможно было добиться простым рисованием. Однажды вечером молодой человек был на вечеринке в квартире Бернис, когда там был Брюс, и много разговаривал, а несколько дней спустя, однажды днем, когда Брюс пришел из офиса, этот парень сидел с Бернис. У Брюса было ощущение, что он вмешался туда, куда его не хотели, и он был смущен. Это был неловкий момент, и Брюс хотел отступить после того, как просунул голову в дверь студии, но не знал, как это сделать, не поставив их в неловкое положение.
   Ему пришлось быстро подумать. "Вы меня извините", сказал он; "Мне снова нужно идти. У меня есть задание, над которым мне, возможно, придется работать всю ночь. Он сказал это, а затем поспешно прошел через студию в спальню Бернис, чтобы сменить рубашку. Он чувствовал, что должен что-то изменить. Было ли что-то между Бернис и молодым парнем? Его это не особо волновало.
   После этого он задумался о портрете. Он хотел спросить об этом Бернис, но не осмелился. Он хотел спросить, почему она настаивала на том, чтобы это выглядело так, как выглядела она на портрете.
   "Думаю, это ради искусства", - подумал он, все еще улыбаясь в тот вечер, когда садился с Бернис за стол. Мысли о разговоре Тома Уиллса, мысли о выражении лица Бернис и лица молодого художника - в тот раз они внезапно пришли к нему, мысли о себе, о абсурдности своего ума и своей жизни. Как он мог сдержать улыбку, хотя знал, что эта улыбка всегда расстраивает Бернис? Как он мог объяснить, что улыбка имела отношение к ее нелепостям не больше, чем к его собственным?
   "Ради искусства", - подумал он, кладя одну отбивную на тарелку и протягивая ее Бернис. Его разум любил играть такими фразами, молча и злобно насмехаясь и над ней, и над ним самим. Теперь она злилась на него из-за улыбки, и еду приходилось есть молча. После еды он садился у окна, а Бернис поспешно выбегала из квартиры, чтобы провести вечер с кем-нибудь из своих друзей. Она не могла приказать ему уйти, и он сидел и улыбался.
   Возможно, она вернется в свою спальню и поработает над этой историей. Как она выведет это наружу? Предположим, пришел полицейский и увидел мужчину, влюбленного в восковую женщину в витрине магазина и думающего, что он сумасшедший, или вора, планирующего ворваться в магазин, - предположим, что полицейский должен арестовать этого человека. Брюс продолжал улыбаться своим мыслям. Он представил себе разговор между полицейским и молодым человеком, который пытается объяснить свое одиночество и свою любовь. В книжном магазине в центре города был молодой человек, которого Брюс однажды увидел на вечеринке художников, на которую он когда-то пошел с Бернис, и который теперь, по какой-то необъяснимой для Брюса причине, стал героем сказки, которую писала Бернис. Мужчина в книжном магазине был невысоким, бледным и худощавым, с маленькими аккуратными черными усами, и именно таким она сделала своего героя. А еще у него были необычайно толстые губы и блестящие черные глаза, и Брюс вспомнил, что слышал, что он пишет стихи. Возможно, он действительно влюбился в чучело в витрине магазина и рассказал об этом Бернис. Брюс подумал, что, возможно, именно таким и является поэт. Наверняка только поэт мог влюбиться в чучело на витрине магазина.
   "Ради искусства". Эта фраза проносилась у него в голове, как рефрен. Он продолжал улыбаться, и теперь Бернис была в ярости. Во всяком случае, ему удалось испортить ей обед и вечер. Во всяком случае, он не собирался этого делать. Поэт и восковая женщина останутся, как бы висящими в воздухе, нереализованными.
   Бернис поднялась и встала над ним, глядя на него через маленький столик. Как она была в ярости! Собиралась ли она ударить его? Какой странный озадаченный и растерянный взгляд в ее глазах. Брюс посмотрел на нее безлично, как если бы он смотрел из окна на сцену на улице. Она ничего не сказала. Неужели между ними вышло за рамки разговора? Если бы это произошло, то он был бы виноват. Осмелится ли она ударить его? Ну, он знал, что она этого не сделает. Почему он продолжал улыбаться? Именно это привело ее в такую ярость. Лучше идти по жизни мягко - оставив людей в покое. Было ли у него какое-то особое желание пытать Бернис, и если да, то почему? Теперь ей хотелось разобраться с ним, кусать, бить, лягать, как разъяренная маленькая зверюшка, но у Бернис был недостаток: когда она была полностью возбуждена, она не могла говорить. Она только что побелела, и в ее глазах появилось такое выражение. У Брюса была идея. Неужели она, его жена Бернис, ненавидела и боялась всех мужчин и сделала ли она героя своей истории таким глупцом, потому что хотела заставить всех мужчин петь? Это, безусловно, сделало бы ее, самку, более крупной. Возможно, именно в этом и заключалось все феминистское движение. Бернис уже написала несколько рассказов, и во всех них мужчины были похожи на того парня в книжном магазине. Это было немного странно. Теперь она сама стала чем-то похожа на парня из книжного магазина.
   - Ради искусства, да?
   Бернис поспешно вышла из комнаты. Если бы она осталась, у него был бы, по крайней мере, шанс заполучить ее, поскольку мужчины иногда могли заполучить своих женщин. "Ты слезешь со своего места, а я со своего. Расслабьтесь. Действуй как женщина, а я позволю мне действовать как мужчина с тобой". Был ли Брюс готов к этому? Ему казалось, что он всегда был к этому готов - с Бернис или с какой-нибудь другой женщиной. Когда дело дошло до теста, почему Бернис всегда убегала? Пошла бы она в свою спальню и заплакала? Ну нет. В конце концов, Бернис была не из тех, кто плачет. Она выберется из дома, пока он не уйдет, а потом - когда она останется одна - возможно, поработает над этой историей - о мягком маленьком поэте и восковой женщине в окне, а? Брюс прекрасно осознавал, насколько вредоносны были его собственные мысли. Однажды ему пришла в голову мысль, что Бернис хочет, чтобы он ее побил. Возможно ли это? Если да, то почему? Если женщина дошла до такого в отношениях с мужчиной, чем это вызвано?
   Брюс, загнанный своими мыслями в глубокую воду, снова сел у окна и посмотрел на улицу. И он, и Бернис оставили свои отбивные несъеденными. Что бы ни случилось сейчас, Бернис не вернется в комнату, чтобы посидеть, пока он там, во всяком случае в тот вечер, и холодные отбивные будут лежать вот так, на столе. У пары не было прислуги. Каждое утро приходила женщина на два часа, чтобы навести порядок. Именно так и работали подобные заведения. Ну, а если бы она захотела выйти из квартиры, то ей пришлось бы пройти через студию на его глазах. Выскользнуть через заднюю дверь, через переулок, было бы ниже ее достоинства как женщины. Это было бы унижением для женского пола, представленного Бернис, и она никогда не утратила бы чувства необходимости достоинства в сексе.
   "Ради искусства". Почему эта фраза запомнилась Брюсу? Это был глупый рефрен. Неужели он улыбался весь вечер, приводя Бернис в ярость из-за этой улыбки? Что вообще такое искусство? Неужели такие люди, как он и Том Уиллс, хотели над этим посмеяться? Склонны ли они думать об искусстве как о глупом, сентиментальном эксгибиционизме со стороны глупых людей, потому что это заставляет их казаться себе довольно величественными и благородными - прежде всего такой чепухи - чем-то в этом роде? Однажды, когда она не сердилась, когда была трезво и серьезно, вскоре после их свадьбы, Бернис сказала что-то в этом роде. Это было до того, как Брюсу удалось разрушить что-то в ней, возможно, ее собственное самоуважение. Неужели все мужчины хотят что-то сломать в женщинах, сделать их рабынями? Бернис сказала, что да, и он долгое время ей верил. Тогда они, казалось, поладили. Теперь дело определенно пошло наперекосяк.
   В конце концов, было очевидно, что Том Уиллс, по сути, заботился об искусстве больше, чем все остальные люди, которых знал Брюс, и уж точно больше, чем Бернис или кто-либо из ее друзей. Брюс не думал, что хорошо знает или понимает Бернис и ее друзей, но думал, что знает Тома Уиллса. Этот человек был перфекционистом. Для него искусство было чем-то за пределами реальности, ароматом, касающимся реальности вещей пальцами смиренного человека, наполненного любовью - что-то в этом роде - возможно, немного похожего на прекрасную любовницу, к которой стремился мужчина, мальчик внутри мужчины. воплотить в жизнь все богатые и красивые вещи своего ума, своей фантазии. То, что он должен был принести, показалось Тому Уиллсу таким скудным подношением, что мысль о том, чтобы попытаться сделать подношение, заставила его устыдиться.
   Хотя Брюс сидел у окна, делая вид, что смотрит наружу, он не видел людей на улице снаружи. Ждал ли он, пока Бернис пройдет через комнату, желая еще немного наказать ее? "Я становлюсь садистом?" - спросил он себя. Он сидел, скрестив руки, улыбаясь, курил сигарету и смотрел в пол, и последнее чувство, которое он когда-либо испытывал от присутствия своей жены Бернис, было, когда она проходила через комнату, а он не поднимал глаз.
   И поэтому она решила, что сможет пройти через комнату, пренебрегая им. Все началось на мясном рынке, где его интересовали руки мясника, режевшего мясо, а не то, что она ему говорила. О чем она говорила, о своей последней истории или об идее специальной статьи для воскресной газеты? Не слышав того, что она сказала, он не мог вспомнить. Во всяком случае, его разум все-таки проверил ее.
   Он услышал ее шаги в комнате, где сидел, глядя в пол, но в тот момент он думал не о ней, а о Томе Уиллсе. Он снова делал то, что злило ее в первую очередь, то, что всегда злило ее, когда это случалось. Возможно, именно в этот момент он улыбался той особенно раздражающей улыбкой, которая всегда сводила ее с ума. Какая судьба, что ей пришлось помнить его таким. Ей всегда казалось, что он смеется над ней - над ее писательскими стремлениями, над ее претензиями на силу воли. Несомненно, она действительно делала некоторые подобные претензии, но кто же не делал претензий того или иного рода?
   Ну, они с Бернис наверняка попали в затруднительное положение. Она оделась вечером и вышла, ничего не сказав. Теперь она проведет вечер со своими друзьями, возможно, с тем парнем, который работал в книжном магазине, или с молодым художником, который был в Германии и нарисовал ее портрет.
   Брюс встал со стула и, зажег электрический свет, встал и посмотрел на портрет. Идея искажения, несомненно, что-то значила для европейских художников, начавших ее, но он сомневался, что молодой человек точно понимал, что она означает. Насколько он был выше! Неужели он хотел подставить себя - сразу решить, что знает то, чего не знал молодой человек? Он стоял так, глядя на портрет, и вдруг пальцы его, висящие сбоку, почувствовали что-то жирное и неприятное. Это была холодная несъеденная отбивная на его собственной тарелке. Его пальцы коснулись его, пощупали, а затем, пожав плечами, он достал из заднего кармана носовой платок и вытер пальцы. - Т'витчелти, Т'видлети, Т'ваделти, Т'вум. Поймайте негра за большой палец. Предположим, правда, что искусство - самая требовательная вещь в мире? В целом верно, что определенный тип мужчин, не выглядевших физически очень сильными, почти всегда занимался искусством. Когда такой человек, как он, выходил с женой среди так называемых художников, заходил в комнату, где их собралось много, у него так часто создавалось впечатление не мужской силы и мужественности, а чего-то вообще женского. . Мужчины-хаски, такие как Том Уиллс, старались держаться как можно дальше от разговоров об искусстве. Том Уиллс никогда не обсуждал эту тему ни с кем, кроме Брюса, и начал это делать только после того, как двое мужчин узнали друг друга несколько месяцев. Было много других мужчин. Брюс, работая репортером, много общался с игроками, любителями ипподрома, бейсболистами, боксёрами, ворами, бутлегерами и всякого рода яркими людьми. Когда он впервые приступил к работе в газете, какое-то время он был спортивным обозревателем. На бумаге у него была своего рода репутация. Он не умел много писать - никогда не пробовал. Том Уиллс думал, что он может чувствовать вещи. Это была способность, о которой Брюс не часто говорил. Пусть он выйдет на след убийства. Ну что ж, он вошел в комнату, где собралось несколько мужчин, скажем, в бутлегерскую квартиру в переулке. Он был бы готов поспорить на то, что в таком случае, если этот парень будет поблизости, он сможет обнаружить человека, который выполнил эту работу. Доказать это было другое дело. Однако у него был талант, "нюх на новости", как его называли в среде газетчиков. У других тоже было такое.
   О, Лорди! Если оно у него было, если оно было таким всемогущим, почему он хотел жениться на Бернис? Он вернулся к своему креслу у окна, выключив на ходу свет, но теперь на улице было совсем темно. Если у него была такая способность, почему она не сработала в то время, когда для него было жизненно важно, чтобы она работала?
   Он снова улыбнулся в темноте. А теперь предположим, просто предположим, что я такой же чокнутый, как Бернис или кто-то из них. Предположим, я в десять раз хуже. Предположим, что Том Уиллс тоже в десять раз хуже. Возможно, я был всего лишь ребенком, когда женился на Бернис, и немного подрос. Она думает, что я умерла, что я не поспеваю за зрелищем, но, предположим теперь, это она отстала. Я мог бы также так подумать. Мне это гораздо более лестно, чем просто думать, что я болван или что я был болваном, когда женился.
   OceanofPDF.com
   КНИГА ТРЕТЬЯ
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА СЕДЬМАЯ
  
   ЭТО БЫЛО _ ПОКА Думая о таких мыслях, Джон Стоктон, который позже стал Брюсом Дадли, одним осенним вечером оставил свою жену. Он просидел в темноте час или два, а затем взял шляпу и вышел из дома. Его физическая связь с квартирой, в которой он жил с Бернис, была слабой: на крючке в шкафу висело несколько полуизношенных галстуков, три трубки, несколько рубашек и воротничков в ящике, два или три костюма, зимняя куртка. пальто. Позже, когда он работал на фабрике в Олд-Харборе, штат Индиана, работал рядом с Губкой Мартином, слушал разговоры Губки, слышал что-то об истории отношений Губки со "его старухой", он не особо сожалел о том, как он ушел. "Если ты уезжаешь, то один путь лучше другого, и чем меньше суеты по этому поводу, тем лучше", - сказал он себе. Большую часть того, что говорил Губка, он уже слышал раньше, но было приятно услышать хорошие разговоры. История о том случае, когда Губка выгнал банкира из его мастерской по покраске карет - пусть Губка расскажет ее тысячу раз, и было бы приятно ее услышать. Может быть, в этом и было искусство, уловить настоящий драматический момент жизни, а? Он пожал плечами - задумался. "Губка, куча опилок, напитки. Губка приходит домой пьяная рано утром и находит Багс, спящую на новом тряпичном ковре, обняв за плечи молодого человека. Жуки, маленькое живое существо, наполненное страстью, позднее ставшее уродливым, сейчас живет в доме в Цинциннати. Губка по отношению к городу, долине реки Огайо, спящему на куче старых опилок, - его отношение к земле под ним, звездам над головой, кисточке в руке, когда он рисовал автомобильные колеса, ласке в руке, держащей кисть, ненормативная лексика, грубость - любовь старухи - живой, как фокстерьер".
   Каким парящим бессвязным существом чувствовал себя Брюс. Он был сильным человеком физически. Почему он никогда не держал жизнь руками? Слова - начало поэзии, пожалуй. Поэзия семенного голода. "Я семя, плывущее по ветру. Почему я не посадил себя? Почему я не нашел почвы, в которой мог бы пустить корни?"
   Предположим, я пришел бы домой вечером и, подойдя к Бернис, нанес бы ей удар. Крестьяне перед посадкой семян вспахивали землю, вырывали старые корни, старые сорняки. Предположим, я выбросил пишущую машинку Бернис в окно. "Черт возьми, здесь больше нет глупых слов. Слова - нежная вещь, ведущая к поэзии или лжи. Оставьте мастерство мне. Я иду к этому медленно, осторожно, смиренно. Я рабочий. Встань в очередь и стань женой рабочего. Я буду вспахивать тебя, как поле. Я тебя терзаю.
   Когда Губка Мартин говорил, рассказывая эту историю, Брюс мог слышать каждое сказанное слово и в то же время продолжать иметь свои собственные мысли.
   В тот вечер, когда он покинул Бернис - теперь всю свою жизнь он будет думать о ней смутно, как о чем-то, услышанном вдалеке - слабые решительные шаги пересекали комнату, в то время как он сидел, глядя в пол и думая о Томе Уиллсе и о том, что вы думаете... о, Господи, слов. Если человек не может улыбаться самому себе, смеяться над собой на ходу, какой вообще смысл жить? Предположим, он пошел к Тому Уиллсу в тот вечер, когда покидал Бернис. Он попытался представить, как едет на машине в пригород, где жил Том, и стучится в дверь. Насколько он знал, у Тома была жена, очень похожая на Бернис. Она может и не писать рассказов, но в то же время может быть в чем-то помешана - скажем, в респектабельности.
   Предположим, в ту ночь, когда он покинул Бернис, Брюс отправился к Тому Уиллсу. Жена Тома подходит к двери. "Войдите." Потом Том приходит в спальных тапочках. Брюс показан в передней комнате. Брюс вспомнил, как кто-то в редакции газеты однажды сказал ему: "Жена Тома Уиллса - методистка".
   Только представьте себе Брюса в этом доме, сидящего в гостиной с Томом и его женой. "Знаете, у меня есть идея бросить жену. Ну, видишь ли, ее больше интересуют другие вещи, чем быть женщиной.
   "Я просто подумал, что выйду и расскажу вам, ребята, потому что утром я не приду в офис. Я вырезаю. Честно говоря, я особо не думал о том, куда иду. Я отправляюсь в маленькое путешествие открытий. Я думаю, что Я - это земля, о которой мало кто знает. Я подумал, что совершу небольшое путешествие в себя, осмотрюсь немного там. Бог знает, что я найду. Эта идея меня волнует, вот и все. Мне тридцать четыре года, и у нас с женой нет детей. Наверное, я первобытный человек, путешественник, да?
   Снова выключился, снова включился, снова ушел, Финнеган.
   "Может быть, я стану поэтом".
   После того, как Брюс покинул Чикаго, он несколько месяцев бродил на юг, а позже, когда он работал на фабрике рядом с Губкой Мартином, стремясь получить от Губки что-то из ловкости рабочего своими руками, думая, что начало образования может лежать в отношениях мужчины. своими руками, что он мог с ними делать, что он мог ими чувствовать, какое послание они могли донести через его пальцы до его мозга, о вещах, о стали, железе, земле, огне и воде - в то время как все это продолжалось, он развлекался, пытаясь представить, как он пойдет на это, чтобы рассказать о своей цели Тому Уиллсу и его жене - кому угодно, если уж на то пошло. Он подумал, как забавно было бы попытаться рассказать Тому и его жене-методистке все, что у него в голове.
   Разумеется, он никогда не встречался с Томом и его женой, и, по правде говоря, то, что он на самом деле делал, имело для Брюса второстепенное значение. У него было смутное представление о том, что он, как и почти все американские мужчины, оторвался от вещей - камней, лежащих на полях, самих полей, домов, деревьев, рек, фабричных стен, инструментов, женских тел, тротуаров, людей. на тротуарах, мужчины в комбинезонах, мужчины и женщины в автомобилях. Весь визит к Тому Уиллсу был воображаемым, забавной идеей, с которой можно было поиграть, пока он лакировал колеса, а сам Том Уиллс превратился в своего рода призрак. Его заменил Губка Мартин, человек, который действительно работал рядом с ним. "Наверное, я любитель мужчин. Возможно, поэтому я больше не мог терпеть присутствие Бернис", - подумал он, улыбаясь этой мысли.
   В банке была определенная сумма, около трехсот пятидесяти долларов, которая хранилась на его имя уже год или два и о которой он никогда не говорил Бернис. Возможно, с того момента, как он женился на ней, он действительно намеревался сделать с Бернис что-то такое, что в конце концов сделал. Когда в молодости он покинул дом своей бабушки и перебрался жить в Чикаго, она дала ему пятьсот долларов, а триста пятьдесят из них он оставил себе нетронутыми. Ему тоже очень повезло, подумал он, прогуливаясь в тот вечер по улицам Чикаго после молчаливой ссоры с женщиной. Выйдя из квартиры, он пошел прогуляться в Джексон-парк, а затем пошел в центр города к дешевой гостинице и заплатил два доллара за номер на ночь. Он спал достаточно хорошо, и утром, когда он пришел в банк в десять, он уже узнал, что в одиннадцать отправляется поезд до города Ла-Саль, штат Иллинойс. Это была странная и забавная мысль, подумал он, что человек собирается отправиться в город под названием Ла Саль, купить там подержанную лодку и начать совершенно небрежно грести по реке, оставив озадаченную жену где-то в кильватере своей лодки. , что такому человеку следует провести утро, обдумывая идею визита к Тому Уиллсу и его жене-методистке в дом в пригороде.
   - И разве его жена не обиделась бы, разве она не отругала бы бедного Тома за то, что он дружит с таким случайным парнем, как я? Ведь, видишь ли, жизнь - дело очень серьезное, по крайней мере, когда ты связываешь ее с кем-то другим", - думал он, сидя в поезде - в то утро, когда уезжал.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ВОСЬМАЯ
  
   ПЕРВЫЙ _ _ ВЕЩЬ а потом еще один. Лжец, честный человек, вор, внезапно ускользнувший из ежедневной газеты американского города. Газеты являются необходимой частью современной жизни. Они сплетают концы жизни в узор. Все интересуются Леопольдом и Лебом, молодыми убийцами. Все люди думают одинаково. Леопольд и Леб становятся домашними любимцами нации. Нация была в ужасе от того, что сделали Леопольд и Леб. Чем сейчас занимается Гарри Тоу, который разведен, сбежавший с дочерью епископа? Танцевальная жизнь! Просыпайтесь и танцуйте!
   Тайник, уезжающий из Чикаго на поезде в одиннадцать часов утра, ничего не рассказав жене о своих планах. Женщина, вышедшая замуж, скучает по мужчине. Распущенная жизнь опасна для женщин. Однажды сложившуюся привычку трудно сломать. Лучше держите мужчину дома. Он пригодится. Кроме того, для Бернис было бы трудно объяснить необъявленное исчезновение Брюса. Сначала она солгала. "Ему пришлось уехать из города на несколько дней".
   Повсюду мужчины пытаются объяснить действия своих жен, женщины пытаются объяснить действия своих мужей. Людям не нужно было разрушать дома, чтобы оказаться в ситуации, когда нужно было давать объяснения. Жизнь не должна быть такой, какая она есть. Если бы жизнь не была такой сложной, она была бы проще. Я уверен, тебе бы понравился такой мужчина - если бы тебе понравился такой мужчина, а?
   Бернис, скорее всего, подумала бы, что Брюс был пьян. После того, как он женился на ней, он дважды или трижды участвовал в королевских пирах. Однажды он и Том Уиллс провели в запое три дня и оба потеряли бы работу, но это произошло во время отпуска Тома. Том спас скальп репортера. Но неважно. Бернис могла подумать, что газета выслала его из города.
   Том Уиллс может позвонить в квартиру - немного сердито - "Джон болен или что там?"
   "Нет, он был здесь вчера вечером, когда я уходил".
   Гордость Бернис задета. Женщина может писать короткие рассказы, заниматься воскресными делами, свободно гулять с мужчинами (современные женщины, у которых есть хоть немного здравого смысла, делают это в наши дни часто - таково настроение дня) "и все такое", как сказал бы этот Ринг Ларднер, "Это не имеет никакого значения". В наши дни женщины ведут небольшую борьбу, чтобы получить то, что они хотят, то, что, по их мнению, они все равно хотят.
   Это не делает их менее женщинами в глубине души - а может, и нет.
   Тогда женщина - особенная вещь. Вы должны это увидеть. Просыпайся, чувак! За последние двадцать лет все изменилось. Ты, мудак! Если вы можете получить ее, вы получите ее. Если вы не можете, вы не можете. Вам не кажется, что мир вообще прогрессирует? Конечно, это так. Посмотрите на летательные аппараты, которые у нас есть, и на радио. Разве у нас не была крутая война? Разве мы не лизали немцев?
   Мужчины хотят обмануть. Вот тут-то и возникает много недоразумений. А как насчет трех пятидесяти долларов, которые Брюс держал в тайне более четырех лет? Когда ты идешь на скачки, и встреча длится, скажем, тридцать дней, а ты не взял ни одного трюка, а потом встреча заканчивается, как ты собираешься уехать из города, если у тебя не отложено ни цента, втихаря? Тебе придется уехать из города или продать кобылу, не так ли? Лучше спрячьте его в сене.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
  
   ТРИ ИЛИ _ ЧЕТЫРЕ несколько раз после того, как Брюс женился на Бернис Джей, они оба взлетели выше воздушного змея. Бернис пришлось занять денег, и Брюсу тоже. И все же он ничего не сказал об этих трех пятидесяти. Что-то с наветренной стороны, а? Неужели он все время намеревался сделать именно то, что в конце концов сделал? Если вы такой человек, вы могли бы также улыбнуться, посмеяться над собой, если можете. Очень скоро ты умрешь, и тогда, возможно, смеха не будет. Никто никогда не считал, что даже рай - очень веселое место. Танцевальная жизнь! Уловите ритм танца, если сможете.
   Брюс и Том Уиллс иногда разговаривали. У них обоих в шляпах были одни и те же пчелы, хотя жужжание никогда не выражалось словами. Просто слабое жужжание вдалеке. Выпив несколько рюмок, они осторожно поговорили о каком-то парне, воображаемой фигуре, который бросил работу, ушел с работы и отправился в грандиозную тайну. Куда? Зачем? Когда они доходили до этой части разговора, оба всегда чувствовали себя немного потерянными. "В Орегоне выращивают хорошие яблоки", - сказал Том. "Я не так уж и голоден до яблок", - ответил Брюс.
   У Тома была идея, что не только мужчины большую часть времени находят жизнь немного головокружительной и тяжелой, но и женщины испытывают то же самое чувство - во всяком случае, многие из них. "Если они не религиозны или у них нет детей, им придется заплатить ад", - сказал он. Он рассказал о женщине, которую знал. "Она была хорошей, тихой женушкой и продолжала присматривать за своим домом, создавая все удобства для своего мужа, ни разу не сказав с ее стороны ни слова.
   "Потом что-то произошло. Она была очень красива и неплохо играла на пианино, поэтому устроилась играть в церковь, а после этого какой-то парень, владелец кинотеатра, однажды в воскресенье пошел в церковь, потому что его маленькая дочь умерла и попала в рай прошлым летом, и он чувствовал, что ему следует держать себя в руках, когда "Уайт Сокс" не играют дома.
   "И поэтому он предложил ей лучшую работу в своем кино. У нее было чувство ключей, и она была аккуратной и симпатичной малышкой - по крайней мере, так думали многие мужчины". Том Уиллс сказал, что, по его мнению, она вообще не собиралась этого делать, но первое, что вы знаете, она начала смотреть на своего мужа свысока. "Вот она и была, на вершине", - сказал Том. "Она наклонилась вниз и начала рассматривать своего мужа. Когда-то он казался особенным, но теперь - это не ее вина. В конце концов, молодых или старых, богатых или бедных, мужчин было довольно легко заполучить - если у тебя есть чутье. Она ничего не могла с этим поделать - будучи такой талантливой". Том хотел сказать, что предчувствие побега было у всех в голове.
   Том никогда не говорил: "Я бы хотел победить это сам". Он никогда не был таким сильным. В редакции газеты сказали, что жена Тома что-то на него имеет. Молодой еврей, работавший там, однажды сказал Брюсу, что Том до смерти боится своей жены, а на следующий день, когда Том и Брюс вместе обедали, Том рассказал Брюсу ту же историю о молодом еврее. Еврей и Том никогда не ладили друг с другом. Когда Том приходил утром и чувствовал себя не очень добродушно, он всегда набрасывался на еврея. Он никогда не делал этого с Брюсом. "Отвратительный маленький болтун", - сказал он. "Он зациклен на себе, потому что может заставить слова встать на голову". Он наклонился и прошептал Брюсу. "Факт, - сказал он, - это происходит каждую субботу вечером".
   Том был более добр к Брюсу, давал ли он ему много неожиданных заданий, потому что думал, что они в одной лодке?
   OceanofPDF.com
   КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
  
   Х ЕСТЬ! Брюс Дудли _ _ только что спустился по реке.
   Июнь, июль, август, сентябрь в Новом Орлеане. Вы не можете сделать место таким, каким оно не будет. Спуск по реке шел медленно. Мало или нет лодок. Часто целыми днями бездельничал в речных городах. Вы можете сесть на поезд и поехать куда захотите, но куда торопиться?
   Брюс в то время, когда он только что оставил Бернис и свою работу в газете, имел в виду нечто, выраженное во фразе: "Куда вы торопитесь?" Он сидел в тени деревьев на берегу реки, однажды прокатился на барже, катался на местных пакетиках, сидел перед магазинами в речных городах, спал, мечтал. Люди говорили медленно, протяжно, негры рыхлили хлопок, другие негры ловили сома в реке.
   Брюсу было на что посмотреть и о чем подумать. Так много чернокожих мужчин медленно становятся коричневыми. Затем следовали светло-коричневые, бархатно-коричневые, кавказские черты лица. Коричневые женщины приступают к работе, делая гонку все легче и легче. Мягкие южные ночи, теплые сумеречные ночи. Тени скользят по краям хлопковых полей, по сумрачным дорогам лесопилок. Тихие голоса, смех, смех.
  
   О, моя собака банджо,
   Ох, хо, моя собака банджо.
  
   И я не дам тебе ни одного ролла с желе.
   В американской жизни очень много подобного. Если вы мыслящий человек - а Брюс им был - вы заводите наполовину знакомых, наполовину друзей - французов, немцев, итальянцев, англичан - евреев. Интеллектуальные круги Среднего Запада, на границе которых играл Брюс, наблюдая, как Бернис смелее погружалась в них, были заполнены людьми вовсе не американцами. Был молодой польский скульптор, итальянский скульптор, французский дилетант. А существовало ли такое понятие, как американец? Возможно, Брюс и сам был этим. Он был безрассудным, боязливым, смелым, застенчивым.
   Если вы холст, содрогаетесь ли вы иногда, когда перед вами стоит художник? Все остальные придают ему свой цвет. Составляется композиция. Сам состав.
   Мог ли он когда-нибудь действительно знать еврея, немца, француза, англичанина?
   А теперь негр.
   Сознание коричневых мужчин, коричневых женщин, все больше и больше входящее в американскую жизнь - тем самым входящее и в него самого.
   Более желающий приехать, более жаждущий приехать, чем любой еврей, немец, поляк, итальянец. Стою и смеюсь - иду через заднюю дверь - шаркаю ногами, смех - танец тела.
   Установленные факты когда-нибудь должны будут быть признаны - отдельными людьми - возможно, когда они будут на интеллектуальном подъеме - как это было с Брюсом тогда.
   В Новом Орлеане, когда туда прибыл Брюс, длинные причалы выходили на реку. На реке прямо перед ним, когда он прошел последние двадцать миль, стоял небольшой плавучий дом, оснащенный газовым двигателем. Знаки на нем. "ИИСУС СПАСЕТ". Какой-то странствующий проповедник из верховий реки, направляющийся на юг, чтобы спасти мир. "ДА БУДЕТ ВОЛЯ ТВОЯ." Проповедник, желтоватый человек с грязной бородой, босой, за рулем маленькой лодки. Жена его, тоже босая, сидела в кресле-качалке. Зубы у нее были черные обрубки. Двое босых детей лежат на узкой палубе.
   Доки города огибают большой полумесяц. Приходят большие океанские грузовые суда, привозящие кофе, бананы, фрукты, товары, вывозящие хлопок, пиломатериалы, кукурузу, масла.
   Негры в доках, негры на городских улицах, негры смеются. Всегда продолжается медленный танец. Немецкие капитаны дальнего плавания, французы, американцы, шведы, японцы, англичане, шотландцы. Немцы теперь плавают под другими флагами, кроме своих. "Шотландец" ходит под английским флагом. Чистые корабли, грязные бродячие корабли, полуголые негры - танец теней.
   Сколько стоит быть хорошим человеком, серьёзным человеком? Если мы не сможем вырастить хороших, серьёзных людей, как мы вообще сможем добиться какого-либо прогресса? Вы никогда ничего не сможете добиться, если не будете в сознании, если серьезно. Смуглая женщина, имеющая тринадцать детей - для каждого ребенка свой мужчина - тоже ходит в церковь, поет, танцует, широкие плечи, широкие бедра, мягкие глаза, мягкий смеющийся голос - обретает Бога в воскресенье вечером - получает - что - в среду вечером ?
   Мужчины, вы должны быть готовы к действию, если хотите прогресса.
   Уильям Аллен Уайт, Хейвуд Браун - вынесение суждения об искусстве - почему бы и нет - О, моя собака банджо - Ван Вик Брукс, Фрэнк Крауниншилд, Тулулла Бэнкхед, Генри Менкен, Анита Лоос, Старк Янг, Ринг Ларднер, Ева Ле Галлиен, Джек Джонсон , Билл Хейвуд, Герберт Уэллс пишут хорошие книги, вы не находите? Литературный дайджест, Книга современного искусства, Гарри Уиллс.
   Они танцуют на юге - на открытом воздухе - белые в павильоне на одном поле, черные, коричневые, темно-коричневые, бархатно-коричневые в павильоне на следующем поле - но один.
   В этой стране должно быть больше серьезных людей.
   Трава растет в поле между ними.
   О, моя собака-банджо!
   Песня в воздухе, медленный танец. Нагревать. Тогда у Брюса было немного денег. Он мог бы получить работу, но какой в этом смысл? Ну, он мог бы отправиться в центр города и заняться поиском работы в новоорлеанском "Пикаюн", или "Предмете" , или "Статс" . Почему бы не пойти посмотреть Джека МакКлюра, автора баллад, в "Пикаюн" ? Дай нам песню, Джек, танец, гамбо-дрифт. Приходите, ночь жаркая. Какая польза? У него все еще была часть денег, которые он положил в карман, когда уезжал из Чикаго. В Новом Орлеане вы можете снять лофт, где можно ночевать, за пять долларов в месяц, если умеете. Вы знаете, как это происходит, когда вы не хотите работать - когда вы хотите смотреть и слушать - когда вы хотите, чтобы ваше тело ленилось, пока ваш ум работает. Новый Орлеан - это не Чикаго. Это не Кливленд или Детройт. Слава Богу за это!
   Негритянские девушки на улицах, негритянские женщины, негритянские мужчины. В тени здания прячется коричневый кот. "Пойдем, коричневая киска, принеси свои сливки". У мужчин, которые работают в доках в Новом Орлеане, стройные бока, как у бегущих лошадей, широкие плечи, отвисшие тяжелые губы, иногда лица, как у старых обезьян, а тела, как у молодых богов, иногда. По воскресеньям, когда они идут в церковь или крестятся в реке, смуглые девушки, конечно же, отказываются от цветов - яркие негритянские цвета на негритянских женщинах заставляют улицы пылать - темно-фиолетовые, красные, желтые, зеленые, как молодые побеги кукурузы. подходящее. Они потеют. Окраска кожицы коричневая, золотисто-желтая, красновато-коричневая, пурпурно-коричневая. Когда пот стекает по высоким коричневым спинам, цвета выступают и танцуют перед глазами. Вспомните это, глупые художники, поймайте, как оно танцует. Песенные звуки в словах, музыка в словах, а также в цветах. Глупые американские художники! Они преследуют тень Гогена в Южные моря. Брюс написал несколько стихотворений. Бернис ушла очень далеко за такое короткое время. Хорошо, что она не знала. Хорошо, что никто не знает, насколько он неважен. Нам нужны серьезные люди - они должны быть у нас. Кто будет всем заправлять, если мы не станем такими? Для Брюса - на тот момент - не было чувственных ощущений, которые нужно было бы выражать через его тело.
   Жаркие дни. Милая мама!
   Забавное дело, Брюс пытается писать стихи. Когда он работал в газете, где мужчина должен писать, он вообще никогда не хотел писать.
   Белые южане, пишущие песни, сначала наполняются Китсом и Шелли.
   Многие утра я отдаю свое богатство.
   Ночью, когда журчат воды морей, я журчу.
   Я отдался морям, солнцам, дням и покачивающимся кораблям.
   Моя кровь густа от капитуляции.
   Оно выйдет наружу через раны и окрасит моря и землю.
   Моя кровь окрасит землю, куда моря придут для ночного поцелуя, и моря станут красными.
   Что это значит? Ой, посмейтесь немного, мужчины! Какая разница, что это значит?
   Или еще раз -
   Дай мне слово.
   Пусть мое горло и мои губы ласкают слова Твоих уст.
   Дай мне слово.
   Дайте мне три слова, дюжину, сотню, историю.
   Дай мне слово.
   В голове ломаный жаргон слов. В старом Новом Орлеане узкие улочки заполнены железными воротами, ведущими мимо сырых старых стен в прохладные внутренние дворики. Это очень красиво - старые тени танцуют на милых старых стенах, но когда-нибудь все стены снесут, чтобы освободить место для фабрик.
   Брюс прожил пять месяцев в старом доме, где арендная плата была низкой, а по стенам сновали тараканы. Негритянские женщины жили в доме через узкую улицу.
   Вы лежите обнаженным на кровати жарким летним утром и позволяете медленному подкрадывающемуся речному ветру прийти, если он захочет. Напротив, в другой комнате, в пять встает негритянка лет двадцати и потягивает руки. Брюс перекатывается и смотрит. Иногда она спит одна, но иногда с ней спит коричневый мужчина. Затем они оба растягиваются. Тонкобокий коричневый мужчина. Девушка-негритянка со стройным гибким телом. Она знает, что Брюс смотрит. Что это значит? Он смотрит так, как смотрят на деревья, на молодых жеребят, играющих на пастбище.
  
   Брюс встал с кровати и пошел по узкой улочке на другую улицу у реки, где купил кофе и булочку хлеба за пять центов. Думая о неграх! Что это за бизнес? Почему? Северяне часто становятся некрасивыми, когда думают о нигерах, или становятся сентиментальными. Проявите жалость там, где она не нужна. Мужчины и женщины Юга, возможно, понимают это лучше. - Ох, черт, не суетись! Пусть дела идут своим чередом! Оставьте нас в покое! Мы поплывем!" Течет коричневая кровь, течет белая кровь, течет глубокая река.
   Медленный танец, музыка, корабли, хлопок, кукуруза, кофе. Медленный ленивый смех негров. Брюс вспомнил строчку, написанную негром, которую он когда-то видел. "Узнал бы когда-нибудь белый поэт, почему мой народ так тихо ходит и смеется на рассвете?"
   Нагревать. Солнце всходит в небе горчичного цвета. Начавшиеся проливные дожди окатили полдюжины кварталов городских улиц, и за десять минут от влаги не осталось и следа. Слишком много влажного тепла, чтобы немного больше влажного тепла имело значение. Солнце облизывает его, забирая себе глоток. Здесь можно проясниться. Ясность в отношении чего? Ну, не торопись. Не торопись.
   Брюс лениво лежал в постели. Тело коричневой девушки напоминало толстый колышущийся лист молодого бананового растения. Если бы вы сейчас были художником, возможно, вы бы смогли это нарисовать. Нарисуйте коричневую негритянку широким развевающимся листом и отправьте ее на север. Почему бы не продать его светской женщине из Нового Орлеана? Получите немного денег, чтобы поваляться еще немного. Она не узнает, никогда не догадается. Нарисуйте узкие учтивые бока коричневого рабочего на стволе дерева. Отправьте его в Институт искусств в Чикаго. Отправьте его в галереи Андерсона в Нью-Йорке. Французский художник отправился в Южные моря. Фредди О'Брайен упал. Помните, когда коричневая женщина попыталась его разорить, и он рассказал, как ему удалось сбежать? Гоген вложил в свою книгу много воодушевления, но для нас ее урезали. Никого это особо не волновало, во всяком случае, после смерти Гогена. За пять центов вы получаете чашку такого кофе и большую булочку хлеба. Никакого пойла. В Чикаго утренний кофе в дешевых заведениях похож на пойло. Негры любят хорошие вещи. Хорошие, большие, сладкие слова, плоть, кукуруза, тростник. Ниггеры любят свободу для песен. Ты негр с юга, и в тебе есть немного белой крови. Еще немного, и еще немного. Говорят, северные путешественники помогают. О Господи! О, моя собака-банджо! Помните ночь, когда Гоген пришел домой в свою хижину, а там, на кровати, его ждала стройная смуглая девушка? Лучше прочитайте эту книгу. Они называют это "Ноа-Ноа". Коричневая мистика в стенах комнаты, в волосах - француза, в глазах коричневой девушки. Ноа-Ноа. Помните ощущение странности? Французский художник стоит на коленях на полу в темноте и чует странность. Темно-коричневая девушка учуяла странный запах. Любовь? Что хо! Пахнет странностью.
   Иди мягко. Не торопитесь. Из-за чего вся стрельба?
   Чуть-чуть белее, чуть-чуть белее, серо-белые, мутно-белые, толстые губы - оставаясь иногда. Мы идем!
   Тоже что-то потеряно. Танец тел, медленный танец.
   Брюс на кровати в пятидолларовой комнате. Вдали развеваются широкие листья молодых банановых растений. "Знаешь, почему мои люди смеются по утрам? Знаешь, почему мои люди ходят тихо?
   Спи еще раз, белый человек. Не торопись. Потом по улице за кофе и булочкой хлеба, пять центов. Моряки сходят с кораблей, с затуманенными глазами. Старые негры и белые женщины идут на рынок. Они знают друг друга, белые женщины, негры. Будьте мягче. Не торопитесь!
   Песня - медленный танец. Белый мужчина неподвижно лежит в доках, в постели за пять долларов в месяц. Нагревать. Не торопись. Когда вы избавитесь от этой спешки, возможно, ум заработает. Может быть, и в тебе зазвучит песня.
   Господи, как было бы здорово, если бы здесь был Том Уиллс.
   Мне написать ему письмо? Нет, лучше нет. Через некоторое время, когда наступят прохладные дни, вы снова отправитесь на север. Вернись сюда когда-нибудь. Побудь здесь когда-нибудь. Смотреть и слушать.
   Песня-танец-медленный танец.
   OceanofPDF.com
   КНИГА ПЯТАЯ
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
  
   " СУББОТА ВЕЧЕР _ И ужин на столе. Моя старушка ужин готовит - что! Я с трубкой во рту".
  
   Поднимите сковороду, опустите крышку,
   Мама собирается испечь мне поднявшегося хлеба.
  
   "Я не дам тебе
   Никаких моих рулетов с желе.
  
   "Я не дам тебе
   Никаких моих рулетов с желе.
  
   Субботний вечер на фабрике в Олд-Харборе. Губка Мартин убирает кисти, а Брюс имитирует каждое его движение. "Оставь кисти в таком состоянии, и к утру понедельника они будут в порядке".
   Губка поет, убирая вещи и проясняясь. Маленькая аккуратная ругань - Губка. У него инстинкт рабочего. Любит вещи такие-то, инструменты в порядке.
   "Меня тошнит от грязных мужчин. Я их ненавижу.
   Угрюмый мужчина, работавший рядом с Губкой, очень спешил выйти за дверь. Он был готов уйти уже десять минут.
   Никакой уборки кистей, наведения порядка за ним. Каждые две минуты он смотрел на часы. Его спешка позабавила Губку.
   "Хочет вернуться домой и посмотреть, там ли еще его старуха - одна. Он хочет домой и не хочет идти. Если он потеряет ее, он боится, что никогда не найдет другую женщину. Женщин чертовски трудно заполучить. От них почти ничего не осталось. Их всего около десяти миллионов на свободе, без всякого человека, особенно в Новой Англии, насколько я слышал, - сказал Губка, подмигивая, когда угрюмый рабочий поспешил прочь, не пожелав спокойной ночи двум своим товарищам.
   У Брюса было подозрение, что Губка выдумал историю о рабочем и его жене, чтобы развлечься, развлечь Брюса.
   Он и Губка вместе вышли за дверь. - Почему бы тебе не прийти на воскресный ужин? Сказал Губка. Он приглашал Брюса каждую субботу вечером, и Брюс уже несколько раз соглашался.
   Теперь он шел вместе с Губкой по поднимающейся вверх улице к своему отелю, небольшому рабочему отелю, на улице, находящейся на полпути к холму Олд-Харбор, холму, который резко поднимался вверх почти от берега реки. На берегу реки, на шельфе земли чуть выше линии паводка, оставалось место только для линии железнодорожных путей и для ряда фабричных зданий между путями и берегом реки. Поперек путей и узкой дороги у заводских ворот улицы поднимались вверх по склону холма, а другие улицы шли параллельно путям вокруг холма. Деловая часть города находилась почти на середине склона холма.
   Длинные здания из красного кирпича колесной компании, затем пыльная дорога, железнодорожные пути, а затем скопления улиц рабочих домов, небольшие каркасные домики, тесно примыкающие друг к другу, затем две улицы магазинов, и над началом того, что Губка называли "шикарной частью города".
   Отель, в котором жил Брюс, находился на улице с домами рабочих, прямо над деловыми улицами, "наполовину богатый, наполовину бедный", - сказал Губка.
   Было время - когда Брюс, тогда еще Джон Стоктон, был мальчиком и какое-то время жил в том же отеле - это было в "самой шикарной" части города. Земля, идущая вверх по холму, тогда была почти сельской местностью, холм покрывали деревья. До того, как появились автомобили, подниматься на холм было слишком тяжело, да и волн в Олд-Харборе было не так много. Это было тогда, когда его отец получил должность директора средней школы в Олд-Харборе, и как раз перед тем, как маленькая семья переехала жить в Индианаполис.
   Брюс, тогда в штанах, вместе с отцом и матерью жил в двух смежных комнатах - маленьких на втором этаже трехэтажного каркасного отеля. Даже тогда это была не лучшая гостиница в городе, да и не то, чем она стала сейчас - наполовину общежитие для рабочих.
   Отелем по-прежнему владела та же женщина, вдова, которая владела им, когда Брюс был мальчиком. Тогда она была молодой вдовой с двумя детьми, мальчиком и девочкой - мальчик на два-три года старше. Он исчез со сцены, когда Брюс вернулся туда жить - уехал в Чикаго, где работал копирайтером в рекламном агентстве. Брюс ухмыльнулся, когда услышал об этом. "Господи, какой-то круг жизни. Вы начинаете с чего-то и возвращаетесь к тому, с чего начали. Не так уж важно, каковы ваши намерения. Вы ходите по кругу. Сейчас ты это видишь, а теперь нет". Его отец и этот ребенок оба работают на одной работе в Чикаго, пересекают пути друг друга, и оба серьезно относятся к своей работе. Когда он услышал, что сын хозяина дома делает в Чикаго, в голову Брюсу пришла история, которую рассказал ему один из мальчиков в редакции газеты. Это была история об определенных людях: людях из Айовы, людей из Иллинойса, людей из Огайо. Чикагский газетчик повидал много людей, когда отправился в путешествие с другом на машине. "Они занимаются бизнесом или владеют фермой, и вдруг начинают чувствовать, что никуда не денутся. Затем они продают маленькую ферму или магазин и покупают "Форд". Они начинают путешествовать, мужчины, женщины и дети. Они едут в Калифорнию и им это надоедает. Они переезжают в Техас, а затем во Флориду. Машина гремит и стучит, как молоковоз, но они продолжают движение. Наконец они возвращаются к тому, с чего начали, и начинают все шоу заново. Страна заполняется тысячами таких караванов. Когда такое предприятие разоряется, они оседают где угодно, становятся батраками или фабричными рабочими. Их много. Я думаю, это американская страсть к путешествиям, немного зарождающаяся".
   Сын вдовы, владевшей отелем, уехал в Чикаго, устроился на работу и женился, но дочери не повезло. Она не нашла себе мужчину. Теперь мать старела, и на ее место ускользала дочь. Отель изменился, потому что изменился город. Когда Брюс был ребенком и жил там в штанах со своими отцом и матерью, там жили несколько второстепенных людей - например, его отец, директор средней школы, молодой неженатый врач и два молодых юриста. Чтобы сэкономить немного денег, не поехали в более дорогую гостиницу на главной деловой улице, а довольствовались аккуратным местечком на склоне холма выше. Вечером, когда Брюс был ребенком, такие мужчины сидели на стульях перед отелем и разговаривали, объясняя друг другу свое присутствие в менее дорогом месте. "Мне это нравится. Здесь тише, - сказал один из них. Они пытались заработать немного денег на расходах своих путешественников и, казалось, стыдились этого факта.
   Дочь дома была тогда хорошенькой малышкой с длинными желтыми кудрями. Весенними и осенними вечерами она всегда играла перед отелем. Путешествующие мужчины ласкали и возились с ней, и ей это нравилось. Одного за другим они сажали ее к себе на колени и давали ей монеты или конфеты. "Как долго это продолжалось?" Брюс задумался. В каком возрасте она, женщина, стала застенчивой? Возможно, она, сама того не зная, соскользнула с одного на другое. Однажды вечером она сидела на коленях у молодого человека и внезапно у нее появилось чувство. Она не знала, что это такое. Ей больше не следовало делать подобные вещи. Она спрыгнула вниз и ушла с таким величественным видом, что рассмешила путешествующих мужчин и других сидящих вокруг. Молодой путешественник пытался уговорить ее вернуться и снова сесть к нему на колени, но она отказалась, а потом пошла в отель и поднялась к себе в номер с ощущением - черт знает что.
   Это произошло, когда Брюс был там ребенком? Он, его отец и мать иногда весенними и осенними вечерами сидели на стульях перед дверью отеля. Положение его отца в средней школе давало ему определенное достоинство в глазах остальных.
   А как насчет матери Брюса, Марты Стоктон? Странно, какой отчетливой и в то же время неясной фигурой она была для него с тех пор, как он стал взрослым. Ему снились о ней всякие мечты, мысли о ней. Иногда, в его воображении, она была молодой и красивой, а иногда старой и уставшей от жизни. Неужели она стала просто фигурой, с которой играла его фантазия? Мать после ее смерти или после того, как ты больше не живешь рядом с ней, - это то, с чем мужская фантазия может играть, мечтать, делать частью движения гротескного танца жизни. Идеализируйте ее. Почему нет? Она ушла. Она не приблизится, чтобы разорвать нить мечты. Мечта так же верна, как и реальность. Кто знает разницу? Кто что-нибудь знает?
  
   Мама, дорогая мама, приди ко мне домой сейчас
   Часы на шпиле бьют десять.
  
   Серебряные нити среди золота.
  
   Иногда Брюс задавался вопросом, произошло ли с представлением его отца о мертвой женщине то же самое, что и с его собственным. Когда они с отцом вместе обедали в Чикаго, ему иногда хотелось задать пожилому человеку вопросы, но он не осмеливался. Возможно, это и было бы сделано, если бы между Бернис и новой женой его отца не возникло такого чувства. Почему они так невзлюбили друг друга? Стоило бы иметь возможность сказать старшему мужчине: "А как насчет этого, а, папа? Что тебе больше всего нравится иметь рядом с собой - живое тело молодой женщины или полуреальный, полупридуманный сон умершей?" Фигура матери, удерживаемая в растворе, в плавающей, изменяющейся жидкой вещи - фантазия.
   Яркий молодой еврей в редакции газеты наверняка мог бы преподнести отличные материнские вещи: "матери с золотыми звездами отправляют сыновей на войну - мать молодого убийцы в суде - в черном - вставленная туда адвокатом сына - лиса, эта молодец, хороший член жюри. Когда Брюс был ребенком, он вместе со своей матерью и отцом жил на одном этаже отеля в Олд-Харборе, где позже получил комнату. Затем была комната для его отца и матери и комната поменьше для него самого. Ванная находилась на том же этаже, через несколько дверей. Возможно, тогда это место выглядело так же, как сейчас, но Брюсу оно казалось гораздо более убогим. В тот день, когда он вернулся в Олд-Харбор и пошел в отель, и когда ему показали номер, он задрожал, думая, что женщина, которая вела его наверх, собиралась провести его в ту же комнату. Сначала, когда он остался один в комнате, он подумал, что, может быть, это та самая комната, в которой он жил в детстве. Его разум говорил: "щелк, щелк", как старые часы в пустом доме. "О Господи! Покружись вокруг розового, а? Постепенно все прояснилось. Он решил, что это не та комната. Он не хотел бы, чтобы все было так же.
   "Лучше не надо. Однажды ночью я могу проснуться, рыдая по матери, желая, чтобы ее мягкие руки обняли меня, моя голова лежала на ее мягкой груди. Материнский комплекс - что-то в этом роде. Я должен попытаться освободиться от воспоминаний. Если смогу, вдохните в мои ноздри новое дыхание. Танец жизни! Не останавливайся. Не возвращайся. Танцуйте танец до конца. Слушай, ты слышишь музыку?
   Женщина, которая проводила его в комнату, несомненно, была дочерью кудрей. Это он знал по ее имени. Она немного располнела, но носила опрятную одежду. Ее волосы уже немного поседели. Была ли она внутри себя еще ребенком? Хотел ли он снова стать ребенком? Не это ли заставило его вернуться в Олд-Харбор? "Ну, вряд ли", - твердо сказал он себе. "Я сейчас на другом леже".
   А что насчет той женщины, дочери хозяйки отеля, которая сама теперь работает хозяйкой гостиницы?
   Почему она не нашла себе мужчину? Возможно, она этого не хотела. Возможно, она слишком много видела мужчин. Сам он, будучи ребенком, никогда не играл с двумя детьми из отеля, потому что маленькая девочка заставляла его стесняться, когда он встречал ее одну в холле, и потому что, поскольку мальчик был на два или три года старше, он стеснялся он тоже.
   Утром, когда он был ребенком в брюках до колен и жил в отеле с отцом и матерью, он шел в школу, гуляя обычно с отцом, а днем, когда школа заканчивалась, приходил домой один. Его отец оставался в школе допоздна, исправляя работы или что-то в этом роде.
   Ближе к вечеру, когда погода была хорошей, Брюс и его мать пошли на прогулку. Чем она занималась весь день? Готовить было нечего. Они обедали в столовой отеля среди путешествующих мужчин, фермеров и горожан, пришедших сюда поесть. Пришли и несколько бизнесменов. Ужин тогда стоил двадцать пять центов. Процессия странных людей постоянно входила и выходила из воображения мальчика. Тогда масса вещей для фантазии. Брюс был довольно молчаливым мальчиком. Его мать тоже была такого типа. Отец Брюса говорил за семью.
   Что его мать делала весь день? Она много шила. Еще она шила кружево. Позже, когда Брюс женился на Бернис, его бабушка, с которой он жил после смерти матери, прислала ей много кружев, сделанных матерью. Это была довольно нежная штука, со временем немного пожелтевшая. Бернис была рада получить это. Она написала бабушке записку, в которой сказала, как мило с ее стороны отправить это письмо.
   Днем, когда мальчик, которому теперь было тридцать четыре года, около четырех вернулся домой из школы, мать взяла его на прогулку. В то время в Олд-Харбор регулярно прибывало несколько речных пакетов, и женщина с ребенком любили спускаться на дамбу. Какая суета! Какое пение, ругань и крики! Город, спавший весь день в знойной речной долине, внезапно проснулся. По холмистым улицам в беспорядке ехали телеги, стояло облако пыли, лаяли собаки, бегали и кричали мальчики, над городом пронесся вихрь энергии. Казалось, это вопрос жизни и смерти, если лодку не задержат на причале в ненужный момент. Лодки выгружали товары, принимали и высаживали пассажиров возле улицы с небольшими магазинами и салонами, стоявшей на месте, которое сейчас занимает Фабрика серых колес. Магазины выходили на реку, а у задних дверей проходила железная дорога, которая медленно, но верно удушала речную жизнь. Какой неромантичной казалась железная дорога, видневшаяся река и речная жизнь.
   Мать Брюса повела ребенка по наклонной улочке в один из небольших магазинов с видом на реку, где она обычно покупала какую-нибудь мелочь: упаковку булавок или иголок или катушку ниток. Затем она и мальчик сели на скамейку перед магазином, и лавочник подошел к двери, чтобы поговорить с ней. Это был опрятный мужчина с седыми усами. - Мальчику нравится смотреть на лодки и реку, не так ли, миссис Стоктон? он сказал. Мужчина и женщина говорили о жаре позднего сентябрьского дня или о вероятности дождя. Затем появился покупатель, мужчина исчез внутри магазина и больше не выходил. Мальчик знал, что его мать купила эту безделушку в магазине, потому что ей не нравилось сидеть на скамейке впереди, не оказав немного покровительства магазину. Эта часть города уже разваливалась на части. Деловая жизнь города отошла от реки, отвернулась от реки, где когда-то сосредоточивалась вся городская жизнь.
   Женщина и мальчик целый час просидели на скамейке. Свет начал смягчаться, и прохладный вечерний ветерок подул по речной долине. Как редко говорила эта женщина! Было ясно, что мать Брюса не была очень общительной. У жены директора школы могло быть немало подруг в городе, но она, похоже, не нуждалась в них. Почему?
   Когда лодка приходила или уходила, это было очень интересно. На наклонной дамбе была спущена длинная широкая пристань, усыпанная булыжником, и негры бегали или бегали по лодке с грузом на головах и плечах. Они были босыми и часто полуголыми. В жаркие дни конца мая или начала сентября как блестели в дневном свете их черные лица, спины и плечи! Была лодка, медленно движущиеся серые воды реки, зелень деревьев на берегу Кентукки и женщина, сидящая рядом с мальчиком - так близко и в то же время так далеко.
   Какие-то вещи, впечатления, картинки, воспоминания закрепились в сознании мальчика. Они остались там после того, как женщина умерла, а он сам стал мужчиной.
   Женщина. Тайна. Любовь женщин. Презрение к женщинам. Какие они? Они похожи на деревья? Насколько может женщина вникать в тайну жизни, думать, чувствовать? Любите мужчин. Возьмите женщин. Дрейф с течением дней. То, что жизнь продолжается, вас не касается. Это касается женщин.
   Мысли о человеке, неудовлетворенном жизнью, какой она представлялась ему, путались с тем, что, по его мнению, чувствовал мальчик, сидящий у реки с женщиной. Прежде чем он стал достаточно взрослым, чтобы осознавать ее, как существо, подобное ему, она умерла. Неужели он, Брюс, в годы после ее смерти, в то время, когда он взрослел и стал взрослым мужчиной, создал то чувство, которое у него возникло по отношению к ней? Возможно, это так. Возможно, он сделал это потому, что Бернис не казалась большой загадкой.
   Любящий должен любить. Это его природа. Разве такие люди, как Губка Мартин, которые были рабочими, жили и чувствовали сквозь пальцы, воспринимали жизнь более ясно?
   Брюс выходит из дверей фабрики со Губкой субботним вечером. Зима почти прошла, скоро весна.
   Перед воротами фабрики за рулем автомобиля стоит женщина - жена Грея, владельца фабрики. Другая женщина сидит на скамейке рядом со своим мальчиком и смотрит на движущееся русло реки в вечернем свете. Блуждающие мысли, фантазии в сознании человека. Реальность жизни в этот момент затуманилась. Голод посева семян, голод почвы. Группа слов, запутавшаяся в сетях разума, проникла в сознание, образуя слова на его губах. Пока Губка говорил, Брюс и женщина в машине всего на мгновение посмотрели друг другу в глаза.
   Слова, которые в тот момент были в голове Брюса, были из Библии. "И сказал Иуда Онану: войди к жене брата твоего, женись на ней, и восстанови семя брату твоему".
   Какая странная мешанина слов и идей. Брюс отсутствовал от Бернис несколько месяцев. Неужели он сейчас ищет другую женщину? Почему такой испуганный взгляд у женщины в машине? Неужели он смутил ее, глядя на нее? Но она смотрела на него. В ее глазах было такое выражение, словно она собиралась заговорить с ним, рабочим на фабрике ее мужа. Он слушал Губку.
   Брюс шел рядом со Спанчем, не оглядываясь. "Что за штука эта Библия!" Это была одна из немногих книг, которые Брюс никогда не уставал читать. Когда он был мальчиком и после смерти его матери, у его бабушки всегда была книга о чтении Нового Завета, но он читал Ветхий Завет. Истории - мужчины и женщины по отношению друг к другу - поля, овцы, выращивание зерна, голод, пришедший в страну, грядущие годы изобилия. Иосиф, Давид, Саул, Самсон, сильный человек - мед, пчелы, амбары, скот - мужчины и женщины идут в амбары, чтобы лежать на гумнах. "Когда он увидел ее, то подумал, что она блудница, потому что она закрыла лицо свое". И пришел он к стригущим овец своим в Тиморат, он и Хира, друг его, Одолламитянин.
   "И обратился к ней на дороге и сказал: пойди, позволь мне войти к тебе".
   И почему тот молодой еврей в редакции газеты в Чикаго не прочитал книгу своего отца? Тогда бы не было такой болтовни.
   Губка на куче опилок в долине реки Огайо рядом со своей старухой - старухой, которая была жива, как фокстерьер.
   Женщина в автомобиле смотрит на Брюса.
   Рабочий, как и Губка, видел, чувствовал, пробовал на вкус вещи своими пальцами. Возникла болезнь жизни из-за того, что люди уходили от своих рук, а также от своего тела. Вещи ощущаются всем телом - реки - деревья - небо - рост травы - выращивание зерна - корабли - движение семян в земле - городские улицы - пыль на городских улицах - сталь - железо - небоскребы - лица на городских улицах - тела мужчины - тела женщин - детские быстрые стройные тела.
   Этот молодой еврей из редакции чикагской газеты блестяще произносит слова - поднимает койку. Бернис пишет историю о поэте и восковой женщине, а Том Уиллс ругает молодого еврея. "Он боится своей женщины".
   Брюс уезжает из Чикаго, проводит недели на реке, в доках Нового Орлеана.
   Мысли о матери - мысли мальчика о его матери. Такой человек, как Брюс, мог думать о сотне разнообразных мыслей, пройдя десять шагов рядом с рабочим по имени Губка Мартин.
   Заметил ли Губка небольшой проход между ним - Брюсом - и той женщиной в машине? Он почувствовал это - возможно, сквозь пальцы.
   "Эта женщина вам понравилась. Лучше берегись, - сказал Губка.
   Брюс улыбнулся.
   Еще больше мыслей о матери, пока он гулял с Губкой. Губка говорит. Он не стал затрагивать тему женщины в машине. Возможно, это был просто уклон рабочего. Рабочие были такими, они думали о женщинах только одним образом. В рабочих была какая-то ужасающая прозаичность. Скорее всего, большинство их наблюдений были ложью. Де надувательство де дум дум! Де надувательство де дум дум!
   Брюс помнил или думал, что помнит кое-что о своей матери, и после того, как он вернулся в Олд-Харбор, они накопились в его сознании. Ночи в отеле. После ужина и когда ночи были ясными, он со своими отцом и матерью сидел с незнакомцами, путешественниками и другими перед дверью отеля, а затем Брюса укладывали спать. Иногда директор школы вступал в дискуссию с каким-то мужчиной. "Является ли защитный тариф хорошей вещью? Вам не кажется, что это слишком сильно поднимет цены? Тот, кто посередине, будет раздавлен между верхним и нижним жерновами".
   Что такое нижний жернов?
   Отец и мать разошлись по своим комнатам: мужчина читал школьные тетради, а женщина книгу. Иногда она занималась шитьем. Тогда женщина вошла в комнату мальчика и поцеловала его в обе щеки. - А теперь иди спать, - сказала она. Иногда, когда он ложился спать, родители выходили на прогулку. Куда они делись? Они пошли посидеть на скамейке у дерева перед магазином на улице, обращенной к реке?
   Река, продолжающаяся всегда, - огромная вещь. Казалось, он никогда не торопился. Через некоторое время она присоединилась к другой реке, называемой Миссисипи, и ушла на юг. Воды течет все больше и больше. Когда он лежал в постели, река, казалось, текла через голову мальчика. Иногда весенними ночами, когда мужчина и женщина отсутствовали, внезапно шел дождь, и он вставал с постели и подходил к открытому окну. Небо было темным и загадочным, но когда кто-то смотрел вниз из своей комнаты на втором этаже, можно было увидеть радостное зрелище людей, торопливо идущих по улице, спускающихся по улице по улице к реке, прятавшихся в дверных проемах и выходах из них, чтобы избежать дождя. .
   В другие ночи в постели было только темное пространство между окном и небом. По коридору перед его дверью проходили мужчины - путешествующие мужчины, собиравшиеся спать - большинство из них тяжелоногие толстые мужчины.
   У человека Брюса каким-то образом представление о матери смешалось с чувством к реке. Он прекрасно сознавал, что в его голове все это была путаница. Мать Миссисипи, Мать Огайо, да? Конечно, все это была чушь. "Поэтическая койка", - сказал бы Том Уиллс. Это был символизм: выйти из-под контроля, сказать одно, а иметь в виду другое. И все же в этом может быть что-то - что-то, что Марк Твен почти понял, но не осмелился попытаться понять - начало своего рода большой континентальной поэзии, а? Теплые, большие богатые реки текут вниз - Мать Огайо, Мать Миссисипи. Когда вы начнете становиться умнее, вам придется присматривать за такой койкой. Будь осторожен, брат, если ты скажешь это вслух, какой-нибудь хитрый горожанин может над тобой посмеяться. Том Уиллс рычит: "Ах, хватит!" Когда вы были мальчиком и сидели, глядя на реку, что-то появилось, темное пятно вдали от реки. Вы видели, как оно медленно опускалось вниз, но оно было так далеко, что вы не могли разглядеть, что это такое. Пропитанные водой бревна иногда покачивались, лишь один конец торчал вверх, как у плывущего человека. Возможно, это был какой-то пловец, но, конечно, это не могло быть так. Мужчины не плывут мили и мили по Огайо, а не по Миссисипи, мили и мили. Когда Брюс был ребенком и сидел на скамейке и смотрел, он полузакрыл глаза, и его мать, сидевшая рядом с ним, делала то же самое. Позже, когда он станет взрослым мужчиной, предстоит выяснить, были ли у него и его матери одни и те же мысли в одно и то же время. Возможно, мысли, которые, как позже казалось Брюсу, были у него в детстве, вообще не приходили ему в голову. Фантазия была сложной штукой. С помощью воображения человек пытался каким-то загадочным образом связать себя с другими.
   Вы смотрели, как бревно покачивается. Теперь оно было напротив вас, недалеко от берега Кентукки, где было медленное сильное течение.
   А теперь оно начало становиться все меньше и меньше. Как долго вы сможете держать это в поле зрения на сером фоне воды, маленькое черное существо, становящееся все меньше и меньше? Это стало испытанием. Нужда была ужасной. Что нужно? Удержать взгляд на дрейфующем, плавающем черном пятне на движущейся желто-серой поверхности, удерживать взгляд неподвижным как можно дольше.
   Что делали мужчина или женщина, сидящие на скамейке на улице сумрачным вечером и смотрящие на темнеющий лик реки, что они видели? Зачем им понадобилось вместе совершить столь абсурдную вещь? Когда отец и мать ребенка гуляли ночью одни, было ли в них что-то похожее? Неужели они удовлетворяли потребность таким детским способом? Когда они приходили домой и ложились спать, они иногда говорили тихим голосом, а иногда молчали.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
  
   О ДРУГИЕ СТРАННЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ для Брюса, идущего с Губкой. Когда он отправился со своим отцом и матерью из Олд-Харбора в Индианаполис, они поехали на лодке в Луисвилл. Тогда Брюсу было двенадцать. Его воспоминания об этом событии могли бы быть более достоверными. Они встали рано утром и пошли в хижине к пристани. Было еще два пассажира, двое молодых людей, очевидно, не граждан Олд-Харбора. Кто они? Определенные фигуры, увиденные при определенных обстоятельствах, навсегда остаются в памяти. Однако слишком серьезно относиться к таким вещам - дело непростое. Это могло бы привести к мистицизму, и американский мистик был бы чем-то нелепым.
   Та женщина в машине у ворот завода, мимо которой только что проехали Брюс и Губка. Странно, что Губка знал о существовании своего рода прохода между ней и Брюсом. Он не искал.
   Также странно, если бы мать Брюса всегда устанавливала такие контакты, заставляя их и ее мужчину - отца Брюса - не знать об этом.
   Она сама могла этого не знать - не сознательно.
   Тот день его детства на реке, несомненно, запомнился Брюсу очень ярко.
   Конечно, Брюс тогда был ребенком, и для ребенка приключение, связанное с переездом в новое место, является чем-то потрясающим.
   Что будет видно на новом месте, какие люди там будут, какая там будет жизнь?
   Двое молодых людей, которые сели в лодку тем утром, когда он вместе с отцом и матерью покинули Олд-Харбор, стояли у перил на верхней палубе и разговаривали, пока лодка выходила в реку. Один был довольно грузным, широкоплечий мужчина с черными волосами и большими руками. Он курил трубку. Другой был стройным и имел маленькие черные усы, которые он постоянно поглаживал.
   Брюс сидел с отцом и матерью на скамейке. Утро прошло. Произведена посадка и выгружены товары. Двое молодых пассажиров продолжали гулять, смеясь и серьезно разговаривая, и у ребенка возникло ощущение, что один из них, стройный человек, имеет какую-то связь со своей матерью. Как будто мужчина и женщина когда-то были знакомы, а теперь смущались, оказавшись в одной лодке. Когда они миновали скамейку, на которой сидели Стоктоны, стройный мужчина посмотрел не на них, а на реку. У Брюса возникло застенчивое мальчишеское желание позвать его. Он был поглощен молодым человеком и его матерью. Какой молодой она выглядела в тот день - как девочка.
   Отец Брюса долго разговаривал с капитаном лодки, который хвастался своими впечатлениями, полученными в первые дни на реке. Он говорил о черных матросах: "Тогда мы владели ими, как и многими лошадьми, но нам приходилось заботиться о них, как о лошадях. Именно после войны мы начали получать от них максимальную выгоду. Понимаете, они все равно были нашей собственностью, но мы не могли их продать и всегда могли получить все, что хотели. Ниггеры любят реку. Вы не сможете удержать ниггера подальше от реки. Раньше мы получали их за пять или шесть долларов в месяц и не платили им этого, если не хотели. Почему мы должны это делать? Если негр становился геем, мы сбрасывали его в реку. В те времена никто никогда не наводил справки о пропавшем ниггере.
   Капитан лодки и школьный учитель ушли в другую часть лодки, а Брюс остался один со своей матерью. В его памяти - после смерти - она осталась стройной, довольно маленькой женщиной с милым, серьезным лицом. Почти всегда она была тиха и сдержанна, но иногда - редко - как в тот день на лодке, она становилась странно живой и энергичной. Днем, когда мальчик устал бегать по лодке, он снова пошел с ней посидеть. Наступил вечер. Через час они будут привязаны в Луисвилле. Капитан отвел отца Брюса в рулевую рубку. Рядом с Брюсом и его матерью стояли двое молодых людей. Лодка подошла к причалу, последней пристани перед тем, как достичь города.
   Там был длинный пологий берег с булыжником, уложенным в ил речной дамбы, а город, у которого они остановились, был очень похож на город Олд-Харбор, только немного меньше. Пришлось выгрузить много мешков с зерном, и негры бегали вверх и вниз по пристани и пели, работая.
   Из глоток оборванных чернокожих мужчин, бегавших вверх и вниз по пристани, исходили странные, навязчивые ноты. Слова ловились, метались, задерживались в горле. Любители слов, любители звуков - черные, казалось, сохраняли тон в каком-то теплом месте, возможно, под своими красными языками. Их толстые губы были стенами, под которыми прятался тон. Бессознательная любовь к неодушевленным вещам, потерянным для белых - небу, реке, движущейся лодке - чёрная мистика - никогда не выражалась иначе как в песне или в движениях тел. Тела чернокожих рабочих принадлежали друг другу, как небо принадлежит реке. Далеко, вниз по реке, где небо было забрызгано красным, оно коснулось русла реки. Звуки из глоток чернокожих рабочих касались друг друга, ласкали друг друга. На палубе лодки стоял краснолицый помощник капитана, ругаясь, словно на небо и реку.
   Слова, исходившие из горла чернокожих рабочих, мальчик не мог понять, но они были сильными и прекрасными. Впоследствии, вспоминая этот момент, Брюс всегда вспоминал певчие голоса матросов-негров как цвета. Струящиеся красные, коричневые, золотисто-желтые цвета вырываются из черных глоток. Он как-то странно возбудился внутри себя, и мать его, сидевшая рядом с ним, тоже возбудилась. "Ах, мой малыш! Ах, мой малыш!" Звуки улавливались и задерживались в черных глотках. Ноты разбиваются на четвертные. Слово, как значение, не имеет значения. Возможно, слова всегда были неважны. Были странные слова о "собаке-банджо". Что такое "собака-банджо"?
   "Ах, моя собака-банджо! Ой ой! Ой ой! Ах, моя собака-банджо!
   Коричневые тела бегут, черные тела бегут. Тела всех мужчин, бегающих вверх и вниз по пристани, были одним телом. Одного он не мог отличить от другого. Они потерялись друг в друге.
   Могли ли тела людей, которых он так потерял друг в друге? Мать Брюса взяла мальчика за руку и сжала ее крепко и тепло. Рядом стоял стройный молодой человек, забравшийся утром на лодку. Знал ли он, что чувствовали мать и мальчик в тот момент, и хотел ли он быть их частью? Несомненно, весь день, пока лодка шла вверх по реке, между женщиной и мужчиной было что-то такое, о чем они оба лишь полусознавали. Школьный учитель не знал, но знали мальчик и спутник стройного молодого человека. Иногда спустя много времени после того вечера - мысли приходят в голову мужчине, который когда-то был мальчиком на лодке со своей матерью. Весь день, пока мужчина бродил по лодке, он разговаривал со своим спутником, но внутри него был зов к женщине с ребенком. Что-то внутри него направилось к женщине, как солнце клонилось к западному горизонту.
   Теперь вечернее солнце, казалось, вот-вот упадет в реку далеко на западе, и небо было розово-красным.
   Рука молодого человека покоилась на плече своей спутницы, но лицо его было обращено к женщине и ребенку. Лицо женщины было красным, как вечернее небо. Она смотрела не на юношу, а в сторону от него, через реку, и мальчик перевел взгляд с лица юноши на лицо своей матери. Рука матери крепко сжала его руку.
   У Брюса никогда не было братьев или сестер. Может быть, его мать хотела еще детей? Иногда спустя много времени - в тот раз после того, как он покинул Бернис, когда он плыл по реке Миссисипи в открытой лодке, прежде чем однажды ночью он потерял лодку во время шторма, когда он сошёл на берег - происходили странные вещи. Он вытащил лодку на берег где-то под деревом и лег на траву на берегу реки. Перед его глазами пустая река, наполненная призраками. Он наполовину спал, наполовину проснулся. Фантазии заполонили его разум. Прежде чем разразился шторм, унесший его лодку, он долго лежал в темноте у кромки воды, вновь переживая еще один вечер на реке. Странность и чудо вещей в природе, которые он знал еще мальчиком и которые каким-то образом позже потерял, смысл, потерянный, живя в городе и женившись на Бернис, мог ли он вернуть их снова? Была странность и чудо деревьев, неба, городских улиц, черных и белых людей - зданий, слов, звуков, мыслей, фантазий. Возможно, то, что белые люди так быстро преуспевают в жизни, имея газеты, рекламу, великие города, умные и умные умы, управляя миром, стоило им больше, чем они приобрели. Они не многого добились.
   Тот молодой человек, которого Брюс однажды увидел на речном судне в Огайо, когда он был мальчиком, путешествующим вверх по реке со своими отцом и матерью, - был ли он в тот вечер чем-то вроде того, кем позже стал Брюс? Было бы странным поворотом ума, если бы этого молодого человека никогда не существовало, если бы его придумал мальчик. Предположим, он просто придумал его позже - как-то так - чтобы объяснить себе свою мать как средство сближения с женщиной, своей матерью. Память мужчины о женщине, его матери, тоже может быть выдумкой. Ум, подобный разуму Брюса, искал объяснения всему.
   На лодке по реке Огайо, быстро приближается вечер. Высоко на обрыве стоял город, и с лодки сошли три или четыре человека. Негры продолжали петь, петь и рысью, танцевать взад и вперед по пристани. Поломанная хижина, к которой были привязаны две дряхлые на вид лошади, двинулась по улице к городу на обрыве. На берегу стояли двое белых мужчин. Один был маленьким и проворным, и в руке у него была бухгалтерская книга. Он проверял мешки с зерном, когда их привозили на берег. "Сто двадцать два, двадцать три, двадцать четыре".
   "Ах, моя собака-банджо! О, хо! О, хо!
   Второй белый мужчина на берегу был высоким и худощавым, и в его глазах было что-то дикое. В тихом вечернем воздухе отчетливо слышался голос капитана корабля, разговаривавшего с отцом Брюса наверху, в рулевой рубке или на верхней палубе. "Он сумасшедший". Второй белый мужчина на берегу сидел на вершине дамбы, поджав колени между руками. Его тело медленно раскачивалось взад и вперед в ритме пения негров. Мужчина попал в какую-то аварию. На его длинной, худой щеке был порез, кровь стекала в грязную бороду и засыхала там. На красном небе на западе была едва видна крошечная красная полоска, похожая на огненно-красную полосу, которую мальчик мог видеть, когда смотрел вниз по реке, в сторону заходящего солнца. Раненый мужчина был одет в лохмотья, губы его отвисли, толстые губы отвисли, как у негров, когда они пели. Его тело покачивалось. Тело стройного юноши на лодке, пытавшегося поддержать разговор со своим спутником, широкоплечим мужчиной, почти незаметно покачивалось. Тело женщины, которая была матерью Брюса, раскачивалось.
   Мальчику в лодке в тот вечер весь мир, небо, лодка, берег, убегающий в сгущающуюся тьму, казались сотрясающимися от голосов поющих негров.
   Неужели все это было всего лишь фантазией, капризом? Неужели он, будучи мальчиком, заснул на лодке, сжимая руку матери в руке, и все это ему приснилось? На узкопалубном речном теплоходе весь день было жарко. Серая вода, текущая рядом с лодкой, усыпила мальчика.
   Что произошло между маленькой женщиной, молча сидевшей на палубе лодки, и молодым человеком с крошечными усами, который весь день разговаривал со своим другом, ни разу не обратившись к женщине ни слова? Что могло произойти между людьми, о которых никто ничего не знал, о которых они сами мало что знали?
   Когда Брюс шел рядом с Губкой Мартином и проходил мимо женщины, сидящей в автомобиле, и чего-то - между ними промелькнула какая-то вспышка - что это означало?
   В тот день на лодке на реке мать Брюса повернулась лицом к молодому человеку, хотя мальчик наблюдал за этими двумя лицами. Как будто она вдруг согласилась на что-то - возможно, на поцелуй.
  
   Никто не знал об этом, кроме мальчика и, возможно, - как дикая причудливая идея - сумасшедшего, сидящего на речной дамбе и смотрящего на лодку с отвисшими толстыми губами. "Он на три четверти белый, на одну четверть негр, и сошел с ума уже десять лет", - объяснил голос капитана школьному учителю на палубе выше.
   Сумасшедший сидел, сгорбившись, на берегу, на вершине дамбы, пока лодка не оторвалась от причала, а затем поднялся на ноги и закричал. Позже капитан рассказал, что делал это каждый раз, когда в городе приставала лодка. По словам капитана, мужчина безвреден. Сумасшедший с полоской красной крови на щеке поднялся на ноги, выпрямился и заговорил. Его тело напоминало ствол мертвого дерева, растущего на вершине дамбы. Возможно, там было мертвое дерево. Мальчик, возможно, заснул, и ему все это приснилось. Его странно привлекал стройный молодой человек. Он мог бы захотеть, чтобы молодой человек был рядом с ним, и позволить своему воображению приблизить его через тело женщины, его матери.
   Насколько оборванной и грязной была одежда сумасшедшего! Между молодой женщиной на палубе и стройным молодым человеком произошел поцелуй. Сумасшедший что-то крикнул. "Держись на плаву! Держись на плаву!" - крикнул он, и все негры внизу, на нижней палубе лодки, замолчали. Тело усатого юноши задрожало. Тело женщины задрожало. Тело мальчика задрожало.
   - Хорошо, - крикнул голос капитана. "Все в порядке. Мы позаботимся о себе".
   "Он просто безобидный сумасшедший, спускается каждый раз, когда приходит лодка, и всегда кричит что-то в этом роде", - объяснил капитан отцу Брюса, когда лодка качнулась в поток.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
  
   Субботняя ночь _ И ужин на столе. Старуха готовит ужин - что!
  
   Поднимите сковороду, опустите крышку,
   Мама приготовит мне поднявшегося хлеба!
  
   И я не отдам тебе ни одного ролла с желе.
   И я не отдам тебе ни одного ролла с желе.
  
   Субботний вечер ранней весной в Олд-Харборе, штат Индиана. В воздухе витало первое слабое обещание наступления жарких влажных летних дней. В низинах вверх и вниз по реке от Старой гавани паводковые воды все еще покрывали глубокие плоские поля. Теплая, богатая земля, где растут деревья, растут леса и кукуруза. Вся Среднеамериканская империя, охваченная частыми и восхитительными дождями, великие леса, прерии, на которых ранние весенние цветы растут, как ковер, земля многих рек, стекающих к коричневой, медленной, сильной матери рек, земля, где можно жить и заниматься любовью. , потанцуйте. Когда-то индейцы там танцевали, устраивали там пиры. Они разбрасывали стихи, как семена по ветру. Названия рек, названия городов. Огайо! Иллинойс! Кеокук! Чикаго! Иллинойс! Мичиган!
   В субботу вечером, когда Губка и Брюс отложили свои кисти и вышли с фабрики, Губка продолжал уговаривать Брюса прийти к нему домой на воскресный ужин. "У тебя нет старухи. Моей старушке нравится, когда ты здесь.
   В субботу вечером Губка был в игривом настроении. В воскресенье он наедался жареной курицей, картофельным пюре, куриным соусом, пирогом. Затем он растягивался на полу возле входной двери и засыпал. Если бы Брюс пришел, ему каким-то образом удалось бы достать бутылку виски, и Губке пришлось бы несколько раз долго тянуть бутылку. После того, как Брюс сделает пару глотков, Губка и его старуха доедут до конца. Тогда старуха сидела в кресле-качалке, смеялась и поддразнивала Губку. "Он уже не очень хорош - в нем мало сока. Мне, должно быть, присматривается к мужчине помоложе - например, как ты, - сказала она, подмигнув Брюсу. Губка смеялся и катался по полу, иногда хрюкая, как толстая чистая старая свинья. "Я подарил тебе двоих детей. Что с тобой не так?"
   - Теперь пора подумать о рыбалке - в какой-нибудь день зарплаты - скоро, а, старуха?
   На столе немытая посуда. Двое пожилых людей спали. Губка, прижавшаяся телом к открытой двери, старуха в кресле-качалке. Ее рот открылся. На верхней челюсти у нее были вставные зубы. В открытую дверь залетели мухи и поселились на столе. Кормите, летает! Осталось много жареной курицы, много подливки, много картофельного пюре.
   У Брюса была идея, что посуду оставили немытой, потому что Губка хотел помочь с уборкой, но ни он, ни старуха не хотели, чтобы другой мужчина увидел, как он помогает выполнять женскую задачу. Брюс мог представить себе разговор между ними еще до того, как он пришел. "Послушай, старушка, ты им посуду оставила в покое. Подожди, пока он не уйдет.
   Губка владел старым кирпичным домом, который когда-то был конюшней, недалеко от берега реки, там, где ручей поворачивал на север. Железная дорога проходила мимо двери его кухни, а перед домом, ближе к кромке воды, шла грунтовая дорога. Во время весенних паводков дорога иногда оказывалась под водой, и Губке приходилось пробираться по воде, чтобы добраться до рельсов.
   Раньше грунтовая дорога была главной дорогой, ведущей в город, и там была таверна и дилижанс, но маленькая кирпичная конюшня, которую Губка купил по низкой цене и превратила в дом - когда он был молодой человек, только что женившийся, - был единственный признак былого величия, оставшийся на дороге.
   Пять или шесть кур и петух шли по дороге, полной глубоких колей. По этому пути проезжало немного автомобилей, и, когда остальные спали, Брюс осторожно перешагнул через тело Губки и пошел прочь из города по дороге. Когда он прошёл полмили и покинул город, дорога свернула от реки в холмы, и как раз в этом месте течение резко обрушилось на берег реки. Дорога там могла провалиться в реку, и в этот момент Брюс любил сидеть на бревне у края реки и смотреть вниз. Падение произошло футов на десять, и течение все разъедало и разъедало берега. Бревна и коряги, несенные течением, почти касались берега, а затем снова выносились на середину ручья.
   Это было место, где можно было сидеть, мечтать и думать. Когда вид реки ему надоел, он отправился в горную местность, а вечером вернулся в город по новой дороге, ведущей прямо через холмы.
   Губка в магазине как раз перед тем, как в субботу днем прозвенел свисток. Он был человеком, который все годы своей жизни работал, ел и спал. Когда Брюс работал в газете в Чикаго, днем он вышел из редакции газеты, чувствуя себя неудовлетворенным и опустошенным. Часто они с Томом Уиллсом заходили посидеть в какой-нибудь темный ресторанчик в переулке. Прямо за рекой, в Норт-Сайде, было место, где можно было купить контрафактный виски и вино. Два или три часа они сидели и пили в маленьком темном месте, пока Том рычал.
   "Какая жизнь для взрослого человека - бросать койки - отправлять других собирать городские скандалы - еврей приукрашивает это яркими словами".
   Хотя он и был старым, Губка не выглядел уставшим, когда дневная работа была закончена, но как только он пришел домой и поел, ему захотелось спать. Весь день воскресенья, после воскресного ужина, в полдень он спал. Был ли мужчина полностью доволен жизнью? Удовлетворяла ли его работа, его жена, дом, в котором он жил, кровать, в которой он спал? Неужели у него не было мечтаний, он не искал ничего, чего не мог бы найти? Когда он проснулся летним утром после ночи на куче опилок у реки и своей старухи, какие мысли пришли ему в голову? Могло ли быть так, что для Губки его старуха была подобна реке, как небо над головой, как деревья на далеком берегу реки? Была ли она для него фактом природы, чем-то, о чем ты не задавал вопросов, чем-то вроде рождения или смерти?
   Брюс решил, что старик не обязательно удовлетворен собой. При этом не имело значения, доволен он или не удовлетворен. В нем было что-то вроде смирения, как в Томе Уиллсе, и ему нравилось мастерство собственных рук. Это дало ему возможность успокоиться в жизни. Тому Уиллсу понравился бы этот человек. "У него что-то есть на нас с тобой", - сказал бы Том.
   Что касается его старухи, то он к ней привык. В отличие от жен многих рабочих, она не выглядела изнуренной. Возможно, это произошло потому, что у нее всегда было двое детей, но могло быть и по чему-то еще. Было дело, которое стоило сделать, и ее мужчина мог сделать это лучше, чем большинство других мужчин. Он покоился в этом факте, и его жена покоилась в нем. Мужчина и женщина оставались в пределах своих сил, свободно перемещались по небольшому, но четкому кругу жизни. Старуха хорошо готовила и любила время от времени гулять с Губкой - они с достоинством называли это "походом на рыбалку". Она была крепким жилистым созданием и не уставала от жизни - от Губки, своего мужа.
   Удовлетворенность или неудовлетворенность жизнью не имела ничего общего с Губкой Мартином. В субботу днем, когда они с Брюсом собирались уходить, он всплеснул руками и продекламировал: "Субботний вечер и ужин на столе. Это самое счастливое время в жизни рабочего человека". Брюсу хотелось чего-то очень похожего на то, что получил Губка? Возможно, он оставил Бернис только потому, что она не знала, как с ним работать. Она не хотела объединяться с ним. Чего она хотела? Ну, не обращай на нее внимания. Брюс весь день думал о ней, о ней и своей матери, о том, что он мог вспомнить о своей матери.
   Весьма вероятно, что такой человек, как Губка, не ходил, как он, с бурлящим мозгом, фантазиями, дрейфующими, с ощущением, что он закупорен и не освобожден. Должно быть, большинство людей через какое-то время попали в такое место, где все стояли на месте. В голове летают маленькие фрагменты мыслей. Ничего организованного. Мысли уходят всё дальше и дальше.
   Однажды мальчиком он видел бревно, покачивающееся на берегу реки. Оно удалялось все дальше и дальше и теперь превратилось в крошечное черное пятно. Потом оно исчезло в бескрайней текучей серости. Это не прошло внезапно. Когда вы пристально всматривались в него, пытаясь понять, как долго его можно будет держать в поле зрения, тогда...
   Было ли оно там? Это было! Это не так! Это было! Это не так!
   Уловка разума. Предположим, большинство людей были мертвы и не знали об этом. Когда ты был жив, поток мыслей, фантазий проходил через разум. Возможно, если бы вы немного организовали мысли и фантазии, заставили бы их действовать через ваше тело, сделали мысли и фантазии частью себя -
   Тогда их можно будет использовать - возможно, так же, как Губка Мартин использовал кисть. Вы можете положить их на что-нибудь, как Губка Мартин мог наложить лак. Предположим, что примерно один человек из миллиона хоть немного навел порядок. Что бы это значило? Каким мог бы быть такой человек?
   Был бы он Наполеоном, Цезарем?
   Скорее всего, не. Это было бы слишком хлопотно. Если бы он стал Наполеоном или Цезарем, ему пришлось бы все время думать о других, пытаться использовать других, пытаться их разбудить. Ну нет, он не будет пытаться их разбудить. Если бы они проснулись, они были бы такими же, как он. "Мне не нравится его худой и голодный вид. Он слишком много думает". Что-то в этом роде, да? Наполеону или Цезарю пришлось бы давать другим игрушки для игры, армии - завоевания. Ему придется выставлять себя перед ними напоказ, иметь богатство, носить красивую одежду, вызывать у всех зависть, заставить их всех хотеть быть такими, как он.
   У Брюса было много мыслей о Губке, когда он работал рядом с ним в магазине, когда он шел рядом с ним по улице, когда он видел, как он спал на полу, как свинья или собака, после того, как набил себя едой, которую приготовила его старуха. Губка потерял свою мастерскую по покраске карет не по своей вине. Вагонов, которые можно было раскрасить, было слишком мало. Позже он мог бы открыть мастерскую по покраске автомобилей, если бы захотел, но, вероятно, он стал слишком стар для этого. Он продолжал красить колеса, рассказывал о том времени, когда у него был магазин, ел, спал, напивался. Когда он и его старуха были немного пьяны, она казалась ему ребенком, и он на какое-то время становился таким ребенком. Как часто? Примерно четыре раза в неделю, сказал однажды Губка, смеясь. Возможно, он хвастался. Брюс попытался представить себя Губкой в такой момент, Губкой, лежащей на куче опилок у реки со своей старухой. Он не мог этого сделать. В таких фантазиях смешивалась его собственная реакция на жизнь. Он не мог быть Губкой, старым рабочим, лишенным должности мастера, пьяным и пытающимся вести себя как ребенок со старухой. Случилось вот что: при этой мысли над ним всплыли некоторые неприятные события из его собственной жизни. Однажды он прочитал книгу Золя "Земля", а позже, но незадолго до отъезда из Чикаго, Том Уиллс показал ему новую книгу ирландца Джойса "Улисс". Были определенные страницы. Мужчина по имени Блум стоит на пляже рядом с женщинами. Женщина, жена Блума, в своей спальне дома. Мысли женщины - ее ночь анимализма - все зафиксировано - поминутно. Реализм в письме резко поднимался до чего-то жгучего и раздражающего, как свежая рана. Другие приходят посмотреть на болячки. Для Брюса попытка подумать о Губке и его жене в час их удовольствия друг от друга, такого удовольствия, какое знала юность, была именно такой. Он оставлял в ноздрях слабый неприятный запах - словно тухлые яйца, брошенные в лесу, за рекой, далеко.
   О Господи! Была ли его собственная мать - на лодке, когда они увидели сумасшедшего и усатого парня, - была ли она в тот момент своего рода Блумом?
   Брюсу не нравилась эта мысль. Фигура Блума казалась ему правдивой, прекрасно правдивой, но она возникла не в его мозгу. Европеец, континентальный человек - этот Джойс. Там люди долгое время жили на одном месте и повсюду оставили что-то от себя. Чувствительный человек, ходивший там и живущий там, впитал это в свое существо. В Америке большая часть земли была еще новой, не испачканной. Держитесь солнца, ветра и дождя.
  
   ХРОМЫЙ
   Джей-Джею
   Ночью, когда нет света, мой город - это человек, который встает с кровати и смотрит в темноту.
   Днем мой город - сын мечтателя. Он стал спутником воров и проституток. Он отказался от своего отца.
   Мой город - худой маленький старик, живущий в ночлежке на грязной улице. Он носит вставные зубы, которые расшатались и издают резкий щелкающий звук, когда он ест. Он не может найти себе женщину и предается самоистязанию. Он вытаскивает из канавы окурки.
   Мой город живет в крышах домов, в карнизах. В мой город пришла женщина, и он сбросил ее далеко вниз, с карниза, на кучу камней. Жители моего города заявляют, что она пала.
   Есть разгневанный мужчина, чья жена ему неверна. Он мой город. Мой город в его волосах, в его дыхании, в его глазах. Когда он дышит, его дыхание - это дыхание моего города.
   Много городов стоят рядами. Есть города, которые спят, города, стоящие в грязи болот.
   Мой город очень странный. Он устал и нервничает. Мой город стал женщиной, чей любовник болен. Она крадется по коридорам дома и подслушивает у двери комнаты.
   Я не могу сказать, на что похож мой город.
   Мой город - это поцелуй лихорадочных уст многих уставших людей.
   Мой город - это ропот голосов, доносящихся из ямы.
   Сбежал ли Брюс из своего города, Чикаго, в надежде найти в тихих ночах речного городка что-нибудь, что его вылечит?
   Что он задумал? Предположим, что это было что-то вроде этого - предположим, что молодой человек в лодке внезапно сказал женщине, сидевшей там с ребенком: "Я знаю, что ты не проживешь очень долго и что у тебя больше не будет детей. Я знаю о тебе все, чего ты сам знать не можешь". Могут быть моменты, когда мужчины и мужчины, женщины и женщины, мужчины и женщины могли вот так подойти друг к другу. "Корабли, проходящие ночью". Это были такие вещи, из-за которых человеку казалось глупым думать о себе, но он был совершенно уверен, что было что-то, что нравилось людям, он сам, его мать до него, этот молодой человек на речном пакете, люди, разбросанные повсюду, здесь и там. там, что они преследовали.
   Сознание Брюса вернулось обратно. С тех пор, как он покинул Бернис, он много думал и чувствовал, чего никогда раньше не делал, и это было кое-что достигнуто. Может, он и не добился чего-то особенного, но ему было в некотором роде весело, и ему не было скучно, как раньше. Часы, потраченные на лакировку колес в мастерской, не принесли особой пользы. Вы могли лакировать колеса и думать о чем угодно, и чем искуснее становились ваши руки, тем больше свободы было у вашего ума и вашей фантазии. Было какое-то удовольствие от проходящих часов. Губка, беззлобный ребенок мужского пола, играет, хвастается, разговаривает, показывает Брюсу, как аккуратно и хорошо лакировать колеса. Брюс впервые в жизни сделал что-то хорошо своими руками.
   Если человек сможет пользоваться своими мыслями, чувствами, фантазиями так же, как Губка может пользоваться кистью, что тогда? Каким будет этот человек?
   Будет ли таким быть художник? Было бы прекрасно, если бы он, Брюс, убегая от Бернис и ее толпы, от сознательных художников, сделал это только потому, что хотел быть именно тем, кем они хотели быть. Мужчины и женщины в компании Бернис всегда говорили о том, что они художники, говорили о себе как о художниках. Почему мужчины, такие как Том Уиллс и он сам, испытывали к ним своего рода презрение? Хотели ли они с Томом Уиллсом втайне стать художниками другого рода? Не этим ли он, Брюс, занимался, когда покинул Бернис и вернулся в Олд-Харбор? Было ли в городе что-то, что он скучал в детстве, хотел ли он найти, какую-то струну, которую хотел ухватить?
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
  
   Субботний вечер _ И Брюс выходит из двери магазина вместе с Губкой. Другой рабочий, угрюмый мужчина за соседним столом, поспешно вышел прямо перед ними, поспешил уйти, не пожелав спокойной ночи, и Губка подмигнул Брюсу.
   "Он хочет поскорее вернуться домой и посмотреть, там ли еще его старуха, хочет посмотреть, не ушла ли она с тем другим парнем, с которым всегда дурачится. Он приходит к ней домой днем. Его желание забрать ее не представляет опасности. Тогда ему придется поддержать ее. Она бы поторопилась, если бы он ее попросил, но он этого не делает. Гораздо лучше пусть эта сделает всю работу и заработает деньги, чтобы накормить и одеть ее, а?
   Почему Брюс назвал Губку незамысловатым? Видит Бог, он был достаточно злонамерен. У него была такая вещь, как мужественность, мужественность, и он гордился ею, как и своим мастерством. Он быстро и жестко заполучил свою женщину и презирал любого мужчину, который не мог сделать то же самое. Его презрение, без сомнения, перешло на рабочего рядом с ним и сделало его более угрюмым, чем он был бы, если бы Губка обращался с ним так же, как с Брюсом.
   Приходя утром в магазин, Брюс всегда разговаривал с человеком у второго колеса, и ему казалось, что тот иногда смотрит на него с тоской, как бы говоря: "Если бы у меня была возможность рассказать тебе, если бы я знал, как сказать вам, что в этой истории будет и моя сторона. Я такой, какой я есть. Если бы я потерял одну женщину, я бы никогда не знал, как поступить, чтобы получить другую. Я не из тех, кому легко их доставать. У меня нет смелости. Честно говоря, если бы ты только знал, я гораздо больше похож на тебя, чем на эту Губку. У него все в его руках. Он получает от него все через свои руки. Уберите его женщину, и он достанет другую руками. Я, как вы. Я мыслитель, может быть, мечтатель. Я из тех, кто портит ему жизнь".
   Насколько легче Брюсу быть угрюмым и молчаливым рабочим, чем Губкой. И все же ему нравился Губка, на которого он хотел быть похожим. Он сделал? В любом случае, он хотел быть отчасти похожим на него.
   На улице возле фабрики, когда в сгущающихся сумерках раннего весеннего вечера двое мужчин пересекли железнодорожные пути и поднялись по поднимающейся мощеной улице к деловой части Олд-Харбора, Губка улыбался. Это была та же самая отстраненная, полузлая улыбка, которую Брюс иногда носил в присутствии Бернис, и это всегда сводило ее с ума. Оно не было адресовано Брюсу. Губка думал об угрюмом рабочем, который ходил с важным видом, как петух, потому что он был больше мужчиной, более мужчиной. Задумал ли Брюс какой-нибудь подобный трюк с Бернис? Без сомнения, так оно и было. Господи, ей следовало бы радоваться, что его больше нет рядом.
   Его мысли кружатся дальше. Теперь его мысли сосредоточились на угрюмом рабочем. Некоторое время назад, всего за несколько минут до этого, он попытался представить себя Губкой, лежащей на куче опилок под звездами, Губкой с шкурой, полной виски, и его старухой, лежащей рядом с ним. Он пытался представить себя в таких обстоятельствах, когда сияют звезды, тихо текущая рядом река, пытался представить себя в таких обстоятельствах, чувствуя себя ребенком и ощущая женщину рядом с ним ребенком. Это не сработало. Что бы он сделал, что сделал бы такой человек, как он сам, в таких обстоятельствах, он слишком хорошо знал. Он просыпался в холодном утреннем свете с мыслями, слишком многими мыслями. Что ему удалось сделать, так это заставить себя почувствовать себя в данный момент очень неэффективным. Он воссоздал себя в воображении момента, но не как Губку, эффективного, прямого человека, который мог полностью отдать себя, а самого себя в некоторые из своих, наиболее неэффективных моментов. Он помнил времена, два или три раза, когда он был с женщинами, но безрезультатно. Возможно, он был бесполезен с Бернис. Был ли он безрезультатным или она?
   Гораздо проще в конце концов представить себя угрюмым рабочим. Это он действительно мог сделать. Он мог представить себя избитым женщиной, боясь ее. Он мог представить себя таким парнем, как тот Блум из книги "Улисс", и было видно, что Джойс, писатель и мечтатель, находился в той же лодке. Он, конечно, сделал своего Блума гораздо лучше, чем своего Стивена, сделал его гораздо более реальным - и Брюс, в воображении, мог бы сделать угрюмого рабочего более реальным, чем
   Губка могла бы войти в него быстрее, понять его лучше. Он мог быть угрюмым, неэффективным рабочим, мог, в воображении, мужчиной в постели с женой, мог лежать там испуганный, сердитый, полный надежды, полный притворства. Возможно, именно так он и был с Бернис - во всяком случае, отчасти. Почему он не сказал ей, когда она писала эту историю, почему он не сказал ей с клятвой, что это за ерунда, что это на самом деле означает? Вместо этого он носил ту ухмылку, которая так озадачила и разозлила ее. Он скрылся в глубинах своего разума, куда она не могла следовать, и с этой точки зрения ухмылялся ей.
   Теперь он шел по улице со Губкой, и Губка ухмылялся той же улыбкой, которую он сам так часто носил в присутствии Бернис. Они сидели вместе, возможно, обедали, и она вдруг встала из-за стола и сказала: "Мне пора писать". Затем появилась улыбка. Часто это выбивало ее из колеи на целый день. Она не могла написать ни слова. Какая подлость, правда!
   Губка, однако, делал это не с ним, Брюсом, а с угрюмым рабочим. Брюс был в этом вполне уверен. Он чувствовал себя в безопасности.
   Они дошли до деловой улицы города и шли вместе с толпой других рабочих, всех служащих колесного завода. Автомобиль, в котором находились молодой Грей, владелец фабрики, и его жена, на второй скорости поднялась на холм, издавая резкий воющий звук двигателя, и проехала мимо них. Женщина за рулем обернулась. Губка рассказал Брюсу, кто был в машине.
   - В последнее время она довольно часто приходила туда. Она несет его домой. Она та, которую он убрал откуда-то отсюда, когда был на войне. Я не думаю, что он действительно получил ее. Может быть, ей одиноко в чужом городе, где не так уж много таких, как она, и она любит приходить на фабрику перед увольнением, чтобы осмотреть их. В последнее время она довольно регулярно присматривает за тобой. Я это заметил.
   Губка улыбался. Ну, это была не улыбка. Это была улыбка. В тот момент Брюсу показалось, что он похож на старого мудрого китайца - что-то в этом роде. Он стал застенчивым. Губка, возможно, потешается над ним, как над угрюмым рабочим за соседним столом. На изображении своего товарища по работе, которое Брюс сделал и которое ему понравилось, Губка, конечно, не имел много очень тонких мыслей. Для Брюса было бы своего рода унижением думать, что рабочий очень чувствителен к впечатлениям. Несомненно, он выпрыгнул из женщины в машине, и это случилось уже три раза. Думать о Губке как о очень чувствительном человеке - все равно, что думать о Бернис как о лучшем, чем он когда-либо, в том, чем он больше всего хотел быть. Брюс хотел быть в чем-то выдающимся - быть более чувствительным ко всему, что с ним происходит, чем другие.
   Они дошли до угла, где Брюс повернул вверх, направляясь к своему отелю, Губка все еще улыбалась. Он продолжал уговаривать Брюса прийти к нему домой на ужин в воскресенье. - Хорошо, - сказал Брюс, - и мне удастся достать бутылку. В отеле живет молодой доктор. Я позову его за рецептом. Думаю, с ним все в порядке.
   Губка продолжал улыбаться, развлекаясь своими мыслями. "Это был бы толчок. Ты не такой, как все мы. Может быть, вы заставите ее вспомнить кого-то, к кому она уже привязалась раньше. Я был бы не против увидеть, как Грей получит такой удар.
   Словно не желая, чтобы Брюс комментировал то, что он сказал, старый рабочий быстро сменил тему. "Я кое-что хотел тебе сказать. Тебе лучше немного осмотреться. Иногда у тебя выражение лица точно такое же, как у того Смедли", - сказал он, смеясь. Смедли был угрюмым рабочим.
   Все еще улыбаясь, Губка пошел по улице, Брюс стоял и смотрел ему вслед. Словно чувствуя, что за ним наблюдают, он слегка расправил свои старые плечи, как бы говоря: "Он не думает, что я знаю столько, сколько я знаю". Это зрелище заставило Брюса тоже ухмыльнуться.
   "Думаю, я знаю, что он имеет в виду, но вероятность этого мала. Я не оставил Бернис в поисках другой женщины. У меня в шляпе еще одна пчела, хотя я даже не знаю, что это такое", - думал он, поднимаясь на холм по направлению к отелю. Подумав, что Губка выстрелил и промахнулся, он почувствовал облегчение и даже радость. "Нехорошо, чтобы этот маленький засранец знал обо мне больше, чем я смог узнать сам", - снова подумал он.
   OceanofPDF.com
   КНИГА ШЕСТАЯ
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
  
   ВОЗМОЖНО ОНА _ ИМЕЛ поняла все это с самого начала и не осмеливалась сказать себе. Она увидела его первым, идущим с невысоким мужчиной с густыми усами по мощеной улице, ведущей от фабрики ее мужа, и у нее сложилось такое впечатление о собственных чувствах, что ей хотелось бы остановить его однажды вечером, когда он выйдет на улицу. заводская дверь. То же чувство она испытывала к тому парижскому мужчине, которого она видела в квартире Роуз Фрэнк, и который ускользнул от нее. Ей ни разу не удавалось приблизиться к нему, услышать слово из его уст. Возможно, он принадлежал Роуз, и Роуз сумела убрать его с дороги. И все же Роуз не выглядела такой. Она казалась женщиной, которая рискнет. Может быть, и этот мужчина, и тот, что в Париже, одинаково не сознавали ее. Алина не хотела делать ничего грубого. Она считала себя леди. Да и вообще в жизни не было бы ничего, если бы ты не умел каким-то тонким способом добираться до вещей. Многие женщины открыто преследовали мужчин, гнали прямо на них, но что они получили? Бесполезно заводить мужчину как мужчину и никак иначе. Таким образом, у нее был Фред, ее муж, и, как она думала, у него было все, что он мог предложить.
   Это было не так уж и много - какая-то сладкая детская вера в нее, едва ли оправданная, подумала она. У него было четкое представление о том, какой должна быть женщина, жена человека в его положении, и он считал ее само собой разумеющейся, и она была такой, как он думал. Фред принимал слишком многое как должное.
   Внешне она оправдала все его ожидания. Вряд ли дело было в этом. Нельзя было помешать себе думать. В жизни может быть только это - жить - видеть, как проходят дни - быть женой, а теперь, возможно, и матерью - мечтать - поддерживать порядок внутри себя. Если не всегда можно было поддерживать порядок, то, по крайней мере, можно было держать его вне поля зрения. Вы ходили определенным образом - носили правильную одежду - умели разговаривать - поддерживали своего рода связь с искусством, с музыкой, живописью, новыми настроениями в домашней обстановке - читали последние романы. Вы и ваш муж вместе должны были поддерживать определенное положение, и вы внесли свою лепту. Он ждал от тебя определенных вещей, соблюдения определенного стиля - внешнего вида. В таком городе, как Олд-Харбор, штат Индиана, это было не так сложно.
   И вообще, человек, работавший на фабрике, скорее всего, был фабричным рабочим - не более того. Ты не мог думать о нем. Его сходство с тем мужчиной, которого она видела в квартире Роуз, без сомнения, было случайностью. В обоих мужчинах царил одинаковый вид, своего рода готовность дать и не просить многого. Одна мысль о таком человеке, который шел совершенно случайно, увлекался чем-то, сгорал в этом, а затем бросал это - возможно, так же небрежно. Сгорел в чем? Ну, скажем, в какой-то работе или в любви к женщине. Хотела ли она, чтобы ее так любил такой мужчина?
   "Ну, я так и делаю! Каждая женщина так делает. Однако мы этого не понимаем, и если бы это предложили, большинство из нас испугались бы. По сути, мы все довольно практичны и упрямы, мы все созданы такими. Это то, что такое женщина, и все такое.
   "Интересно, почему мы всегда пытаемся создать другую иллюзию, сами питаясь ею?"
   Нужно подумать. Проходят дни. Они слишком похожи - дни. Воображаемый опыт - это не то же самое, что пережитый на самом деле, но это что-то. Когда женщина выходит замуж, для нее все меняется. Ей приходится стараться сохранять иллюзию, что все так, как было раньше. Этого не может быть, конечно. Мы знаем слишком много.
   Алина часто по вечерам приходила за Фредом, и когда он немного задерживался, мужчины высыпали из дверей фабрики и проходили мимо нее, когда она сидела за рулем машины. Что она для них значила? Что они для нее значили? Темные фигуры в комбинезонах, высокие мужчины, невысокие мужчины, старики, молодые люди. Она полностью запомнила одного мужчину. Это был Брюс, когда он вышел из магазина вместе с Губкой Мартином, маленьким стариком с черными усами. Она не знала, кто такой Губка, никогда о нем не слышала, но он говорил, а мужчина рядом с ним слушал. Он слушал? Во всяком случае, он взглянул на нее всего раз или два - мимолетным застенчивым взглядом.
   Сколько мужчин в мире! Она нашла себе мужчину, у которого были деньги и положение. Возможно, это был счастливый случай. Она была уже не так молода, когда Фред предложил ей выйти за него замуж, и иногда она смутно задавалась вопросом, согласилась ли бы она, если бы брак с ним не казался таким идеальным решением. В жизни нужно было рисковать, и это был хороший шанс. От такого брака ты получал дом, должность, одежду, автомобиль. Если вы застряли в маленьком городке в Индиане одиннадцать месяцев в году, по крайней мере, вы были на вершине города. Цезарь проезжает через несчастный городок, собираясь присоединиться к своей армии, Цезарь обращается к товарищу: "Лучше быть царем на навозной куче, чем нищим в Риме". Что-то в этом роде. Алина была не совсем точна в цитатах и наверняка не подумала о слове "навозная куча". Это было не то слово, о котором такие женщины, как она сама, что-либо знали, его не было в их словаре.
   Она много думала о мужчинах, размышляла о них. В понимании Фреда для нее все было решено, но так ли это? Когда все уладилось, вы закончили и могли с тем же успехом сидеть, покачиваясь в кресле, в ожидании смерти. Смерть, прежде чем появилась жизнь.
   Детей у Алины еще не было. Она задавалась вопросом, почему. Разве Фред не тронул ее достаточно глубоко? Было ли в ней что-то, что еще нужно было пробудить, разбудить ото сна?
   Ее мысли перешли в новое русло, и она стала тем, кого сама бы назвала циничной. В конце концов, было довольно забавно, как ей удалось произвести впечатление на людей в городе Фреда, как ей удалось произвести впечатление на него. Возможно, это произошло потому, что она жила в Чикаго и Нью-Йорке и была в Париже, потому что ее муж Фред стал после смерти отца главным человеком города, потому что она обладала умением одеваться и определенной воздух.
   Когда к ней пришли женщины города, жена судьи, жена Страйкера, кассира банка, в котором Фред был крупнейшим акционером, - жена доктора, - когда они пришли к ней домой, они придумали это. им говорить о культуре, о книгах, музыке и живописи. Все знали, что она училась искусству. Это их смущало и беспокоило. Было совершенно очевидно, что она не была любимицей в городе, но женщины не осмелились заплатить ей за то, что она немного пренебрегла ими. Если бы кто-нибудь из них мог что-нибудь на нее напасть, они могли бы сделать из нее фарш, но как им было сделать что-то подобное? Даже думать о таком было немного вульгарно. Алине не нравились такие мысли.
   Не было ничего, что можно было бы на нее получить, и никогда не будет.
   Алина за рулем дорогого автомобиля наблюдала, как Брюс Дадли и Губка Мартин шли по мощеной улице среди множества других рабочих. Из всех мужчин, которых она видела вышедшими из дверей фабрики, они были единственными, которые, казалось, очень интересовались друг другом, и какой странной на вид они были. Молодой человек не был похож на чернорабочего. Ну а как выглядел чернорабочий? Что отличало рабочего от другого мужчины, от тех мужчин, которые были друзьями Фреда, от тех мужчин, которых она знала в доме своего отца в Чикаго, когда была молодой девушкой? Можно было бы подумать, что рабочий от природы будет выглядеть скромным, но было ясно, что в этом маленьком человеке с широкой спиной не было ничего смиренного, а что касается Фреда, ее собственного мужа, то, когда она впервые увидела его, не было ничего, что могло бы указать на него как на что-нибудь особенное. Возможно, эти двое мужчин привлекли ее только потому, что они, казалось, интересовались друг другом. Маленький старик был таким дерзким. Он шел по мощеной улице, как петух-банди. Если бы Алина была больше похожа на Роуз Франк и ее компанию в Париже, она бы подумала о Губке Мартине как о человеке, который всегда любит красоваться перед женщинами, как петух стоит перед курицей, и такая мысль, выраженная в несколько иных терминах, на самом деле пришло ей в голову. Улыбаясь, она подумала, что Губка вполне могла быть Наполеоном Бонапартом, идущим вот так, поглаживая черные усы короткими пальцами. Усы были слишком черными для такого старика. Оно было блестящим - угольно-черным. Возможно, он его покрасил, этот дерзкий старичок. Надо было как-то развлечься, надо было о чем-то подумать.
   Что удерживало Фреда? Поскольку его отец умер и он получил свои деньги, Фред определенно относился к жизни довольно серьезно. Он как будто чувствовал тяжесть вещей на своих плечах, всегда говорил так, будто на заводе все развалится, если он не будет все время оставаться на работе. Она задавалась вопросом, насколько правдивы его разговоры о важности того, что он делает?
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
  
   ЛИНИИ БЫЛА _ встретила своего мужа Фреда в квартире Роуз Франк в Париже. Это было летом, после того как так называемая Мировая война подошла к концу, и этот вечер нужно запомнить. Забавно и в этом мировом бизнесе. Англосаксы, скандинавы всегда использовали слово - лучшие в мире, самые большие в мире, мировые войны, чемпионы мира.
   Идешь по жизни, мало думая, мало чувствуя, мало зная - ни о себе, ни о ком другом - думая, что жизнь такая-то, а потом - бац! Что-то происходит. Ты совсем не тот, кем ты себя представлял. Многие это поняли во время войны.
   При определенных обстоятельствах вы думали, что знаете, что будете делать, но все ваши мысли, скорее всего, были ложью. В конце концов, возможно, вы никогда ничего не знали по-настоящему, пока это не коснулось вашей собственной жизни, вашего собственного тела. В поле растет дерево. Это действительно дерево? Что такое дерево? Иди, коснись его пальцами. Отступите на несколько футов и прижмитесь к нему всем телом. Он непоколебим, как скала. Какая грубая кора! У тебя болит плечо. На твоей щеке кровь.
   Дерево - это что-то для вас, но что оно значит для другого?
   Предположим, вам предстоит срубить дерево. Вы прикладываете топор к его телу, к его крепкому стволу. Некоторые деревья кровоточат, когда их ранят, другие плачут горькими слезами. Однажды, когда Алин Олдридж была ребенком, ее отец, который интересовался скипидарными лесами где-то на юге, вернулся домой из поездки и разговаривал с другим мужчиной в гостиной дома Олдриджей. Он рассказал, как рубили и калечили деревья, чтобы получить сок для скипидара. Алина сидела в комнате на табуретке у колен отца и все это слышала - историю огромного леса деревьев, срубленных и искалеченных. За что? Чтобы получить скипидар. Что такое скипидар? Был ли это какой-то странный золотой эликсир жизни?
   Какая сказка! Когда об этом рассказали, Алина немного побледнела, но ее отец и его друг этого не заметили. Ее отец давал техническое описание процесса производства скипидара. Мужчины не думали о ее мыслях, не чувствовали ее мыслей. Позже той ночью в своей постели она плакала. Для чего они хотели это сделать? Зачем им нужен был проклятый старый скипидар?
   Деревья кричат - истекают кровью. Мужчины ходят, ранят их, рубят топорами. Некоторые деревья со стоном упали, а другие встали, истекая кровью, взывая к ребенку в постели. У деревьев были глаза, руки, ноги и тела. Лес раненых деревьев, шатающихся и истекающих кровью. Земля под деревьями была красной от крови.
   Когда началась мировая война и Алина стала женщиной, она вспомнила рассказ своего отца о скипидарных деревьях и о том, как они добывали скипидар. Ее брат Джордж, на три года старше ее, был убит во Франции, а Тедди Коупленд, молодой человек, за которого она собиралась выйти замуж, умер от "гриппа" в американском лагере; и в ее сознании они остались не мертвыми, а ранеными и истекающими кровью, вдали, в каком-то незнакомом месте. Ни брат, ни Тед Коупленд не казались ей очень близкими, возможно, не ближе, чем деревья в лесу из этой истории. Она не прикасалась к ним близко. Она сказала, что выйдет замуж за Коупленда, потому что он собирался на войну, и пригласила ее. Это казалось правильным поступком. Могли бы вы сказать "нет" молодому человеку в такое время, возможно, идущему на смерть? Это было бы равносильно тому, чтобы сказать "нет" одному из деревьев. Предположим, вас попросили перевязать раны одного из деревьев, и вы сказали "нет". Что ж, Тедди Коупленд не был совсем деревом. Он был молодым человеком и очень красивым. Если бы она вышла за него замуж, отец и брат Алины были бы довольны.
   Когда война закончилась, Алина поехала в Париж с Эстер Уокер и ее мужем Джо, художником, написавшим портрет ее мертвого брата по фотографии. Он также нарисовал для своего отца одну картину с изображением Тедди Коупленда, а затем еще одну - с изображением умершей матери Алины, получив за каждого по пять тысяч долларов, - и именно Алина рассказала отцу о художнике. Она увидела его портрет в Художественном институте, где тогда училась, и рассказала о нем отцу. Затем она встретила Эстер Уокер и пригласила ее и ее мужа в дом Олдриджей. Эстер и Джо были достаточно любезны, чтобы сказать несколько хороших слов о ее работе, но, по ее мнению, это была просто вежливость. Хотя у нее были способности к рисованию, она не очень серьезно относилась к своему умению. Было что-то в живописи, настоящей живописи, чего она не могла понять, не могла понять. После того, как началась война и ее брат и Тедди уехали, ей хотелось чем-то заняться, но она не могла заставить себя каждую минуту работать, чтобы "помочь выиграть войну", вязая носки или бегая по продаже облигаций свободы. На самом деле война ей наскучила. Она не знала, о чем идет речь. Если бы этого не произошло, она бы вышла замуж за Теда Коупленда и тогда, по крайней мере, узнала бы кое-что.
   Молодые люди идут на смерть, тысячи, сотни тысяч. Сколько женщин чувствовали то же, что и она? Это отнимало у женщин что-то, шансы на что-то. Предположим, вы поле и весна. К вам идет фермер с мешком, наполненным семенами. Вот он уже почти добрался до поля, но вместо того, чтобы пойти посадить семя, он останавливается у дороги и сжигает его. У женщин не может быть таких мыслей напрямую. Они не смогут этого сделать, если они хорошие женщины.
   Лучше займитесь искусством, возьмите уроки живописи - особенно если вы неплохо владеете кистью. Если не можешь, займись культурой - читай новейшие книги, ходи в театр, иди слушать музыку. Когда играет музыка - определенная музыка - Но неважно. Это тоже то, о чем хорошая женщина не говорит и не думает.
   В жизни есть много вещей, о которых стоит забыть - это точно.
   До прибытия в Париж Алина не знала, что за художник Джо Уокер или что за женщина Эстер, но на пароходе она начала подозревать, а когда догадалась о них, ей пришлось улыбнуться, чтобы подумайте, как она хотела позволить Эстер решить все за нее. Жена художника так быстро и умно вернула долг Алине.
   Вы оказали нам хорошую услугу - на пятнадцать тысяч не стоит чихать, - теперь мы сделаем для вас столько же. Никогда не было и не будет такой грубости, как подмигивание или пожатие плеч Эстер. Отец Алины был глубоко ранен трагедией войны, а его жена умерла с тех пор, как Алин была десятилетним ребенком, и пока она была в Чикаго, а Джо работал над портретами - пять тысяч не наберешь. долларовые портреты слишком быстры, на каждый нужно потратить по крайней мере две-три недели - пока она практически жила в доме Олдриджей, Эстер заставила пожилого мужчину почувствовать себя так, как будто у него снова есть жена, которая будет присматривать за ним.
   Она с таким почтением говорила о характере этого человека и о несомненных способностях дочери.
   Такие люди, как вы, принесли такие жертвы. Это тихий способный человек, идущий прямо в одиночку, помогающий сохранить общественный порядок нетронутым, безропотно встречающий все непредвиденные обстоятельства - именно такие люди - это вещь, о которой нельзя говорить открыто, но в такие времена, как это, когда весь общественный порядок пошатнулся, когда старые стандарты жизни рушатся, когда молодежь потеряла веру..."
   "Мы, представители старшего поколения, теперь должны быть отцом и матерью для молодого поколения".
   "Красота сохранится - вещи, стоящие в жизни, сохранятся".
   "Бедная Алина, потерявшая и будущего мужа, и брата. И у нее тоже есть такой талант. Она такая же, как и ты, очень тихая, мало говорит. Год за границей может спасти ее от какого-то нервного срыва.
   Как легко Эстер сбила с толку отца Алины, проницательного и способного корпоративного юриста. Мужчины действительно были слишком простыми. Не было сомнений, что Алине следовало остаться дома - в Чикаго. Мужчина, любой мужчина, неженатый, с деньгами, не должен оставаться без дела с такими женщинами, как Есфирь. Хотя у нее не было большого опыта, Алина не была дурой. Эстер знала это. Когда Джо Уокер приехал в дом Олдриджей в Чикаго, чтобы писать портреты, Алине было двадцать шесть. Когда в тот вечер перед фабрикой в Олд-Харборе она села за руль машины мужа, ей было двадцать девять.
   Какая путаница! Какой сложной и необъяснимой может быть жизнь!
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
  
   М БРАКОМ! Х АД ОНА намеревался жениться, действительно ли Фред намеревался жениться в ту ночь в Париже, когда Роуз Фрэнк и Фред чуть не сошли с ума, один за другим? Как вообще вообще можно было жениться? Как это произошло? Что люди думали о том, что они задумали, когда делали это? Что заставило мужчину, познакомившегося с десятками женщин, вдруг решить жениться на конкретной?
   Фред был молодым американцем, обучавшимся в восточном колледже, единственным сыном богатого отца, затем солдатом, богатым человеком, который довольно торжественно поступил на военную службу рядовым, чтобы помочь выиграть войну, затем в американском тренировочном лагере, а затем во Франции. . Когда первый американский контингент прошел через Англию, англичанки - изголодавшиеся по войне - англичанки -
   Американские женщины тоже: "Помогите выиграть войну!"
   То, о чем Фред, должно быть, знал, он никогда не рассказывал Алин.
  
   Вечером, когда она сидела в машине перед фабрикой в Олд-Харборе, Фред определенно не торопился. Он сказал ей, что из Чикаго приезжает рекламный агент и, возможно, он решит сделать так называемую "проведение национальной рекламной кампании".
  
   Фабрика приносила большие деньги, и если человек не тратил часть этих денег на создание доброй воли на будущее, ему приходилось выплачивать все это в виде налогов. Реклама была активом, законными расходами. Фред решил попробовать заняться рекламой. Вероятно, он сейчас был в своем офисе и разговаривал с рекламщиком из Чикаго.
   В тени фабрики темнело, но зачем зажигать свет. Приятно было сидеть в полутьме у руля, размышляя. Стройная женщина в довольно элегантном платье, хорошей шляпе, привезенной ей из Парижа, длинные тонкие пальцы, лежащие на рулевом колесе, мужчины в комбинезонах, выходящие из дверей фабрики и переходящие пыльную дорогу, проходящие совсем рядом с машиной. - высокие мужчины - невысокие мужчины - тихий ропот мужских голосов.
   Какая-то скромность в рабочих, проезжающих мимо такой машины и такой женщины.
   Очень мало смирения в невысоком, широкоплечем старике, поглаживающем слишком черные усы короткими пальцами. Казалось, ему хотелось посмеяться над Алиной. "Я на тебя напал", - казалось, хотел кричать он - дерзкий старичок. Его компаньон, которому он, казалось, был предан, действительно выглядел как тот мужчина в квартире Роуз в Париже в ту ночь, в ту столь важную ночь.
   Той ночью в Париже, когда Алина впервые увидела Фреда! Она пошла с Эстер и Джо Уокером в квартиру Роуз Фрэнк, потому что и Эстер, и Джо думали, что им лучше. К тому времени Эстер и Джо уже позабавили Алину. У нее была мысль, что, если бы они оставались в Америке достаточно долго и если бы ее отец видел их больше, он бы тоже это понял - через некоторое время.
   В конце концов, они предпочли поставить его в невыгодное положение - говорить об искусстве и красоте - подобные вещи по отношению к человеку, который только что потерял сына на войне, сына, чей портрет рисовал Джо, - и получил очень хорошее сходство.
   Никогда не была такой парой, которая искала главный шанс, никогда не была такой парой, которая воспитала такую быструю и проницательную женщину, как Алина. Достаточно небольшая опасность для такой пары, если она останется на одном месте слишком долго. Их договоренность с Алиной была чем-то особенным. Никаких слов об этом. Никаких слов не нужно. "Мы дадим вам возможность заглянуть под палатку на выставке, и вы не будете рисковать. Были женаты. Мы вполне порядочные люди - всегда знаем лучших людей, сами можете убедиться. В этом преимущество того, чтобы быть художниками нашего типа. Вы видите все стороны жизни и не рискуете. Нью-Йорк с каждым годом становится все больше похожим на Париж. Но Чикаго..."
   Алина жила в Нью-Йорке два или три раза, каждый раз по несколько месяцев, со своим отцом, когда у него были там важные дела. Они жили в дорогом отеле, но было очевидно, что Уокеры знали о современной жизни Нью-Йорка такое, чего не знала Алин.
   Им удалось заставить отца Алины чувствовать себя комфортно рядом с ней - и, возможно, он чувствовал себя комфортно, когда ее нет - по крайней мере, на какое-то время. Эстер смогла передать эту мысль Алине. Это была хорошая договоренность для всех заинтересованных сторон.
   И, конечно же, подумала она, это поучительно для Алины. Вот такие люди, правда! Как странно, что ее отец, по-своему умный человек, не уловил их раньше.
   Они работали как команда, получая таких людей, как ее отец, по пять тысяч каждый. Солидные респектабельные люди, Джо и Эстер. Эстер усердно работала над этой нитью, а Джо, который никогда не рисковал, когда его видели в какой-либо, кроме лучшей компании, когда они были в Америке, который очень умело рисовал и говорил достаточно смело, но не слишком смело, он также помогал делать густая и теплая атмосфера искусства, когда они выстраивали в очередь новую перспективу.
   Алина улыбнулась в темноте. Какой я милый маленький циник. В воображении вы могли бы прожить целый год своей жизни, пока ждали бы, может быть, три минуты, пока ваш муж выйдет из ворот фабрики, а затем вы могли бы взбежать на склон холма и догнать двух рабочих, вид которых был заставлял ваш мозг работать, мог догнать их прежде, чем они пройдут три квартала по улице на склоне холма.
   Что касается Эстер Уокер, то Элин подумала, что тем летом в Париже они с ней неплохо ладили. Когда они вместе отправились в Европу, обе женщины были готовы выложить карты на стол. Алина делала вид, что глубоко интересуется искусством (возможно, это было не просто притворство), и обладала своим талантом делать маленькие рисунки, а Эстер много говорила о скрытых способностях, которые следует выявить. все такое.
   "Ты на меня, а я на тебя. Давай поедем вместе, ничего не говоря об этом. Ничего не сказав, Эстер сумела передать это послание молодой женщине, и Алина поддалась ее настроению. Ну, это было не настроение. У таких людей не было настроения. Они просто играли в игру. Если бы вы захотели с ними поиграть, они могли бы быть очень дружелюбными и милыми.
   Алина получила все это, подтверждение тому, о чем она подумала однажды ночью на лодке, и ей пришлось думать быстро и крепко держать себя в руках - возможно, секунд тридцать, - пока она что-то решала. Какое отвратительное чувство одиночества! Ей приходилось сжимать кулаки вдвое, и она боролась, чтобы не допустить появления слез.
   Потом она попалась на удочку - решила сыграть в игру - с Эстер. Джо не в счет. Вы быстро получите образование, если позволите себе это. Она не может прикоснуться ко мне, возможно, внутри. Я поеду и буду держать глаза открытыми.
   У нее был. Они действительно были гнилыми, Уокеры, но в Эстер что-то было. Внешне она была жесткой, интриганкой, но внутри было что-то, за что она старалась удержаться и чего никогда не трогали. Было ясно, что ее муж, Джо Уокер, никогда не сможет прикоснуться к этому, а Эстер, возможно, была слишком осторожна, чтобы рисковать с другим мужчиной. Однажды позже она дала Алине подсказку. "Мужчина был молод, и я только что вышла замуж за Джо. Это было за год до начала войны. Около часа я думал, что сделаю это, но потом нет. Это дало бы Джо преимущество, которое я не осмелился ему предоставить. Я не из тех, кто пойдет до конца и погубит себя. Молодой парень был безрассудным - молодой американский мальчик. Я решил, что лучше этого не делать. Вы понимаете."
   Она попробовала что-то на Алине - в тот раз на лодке. Что именно пробовала Эстер? Однажды вечером, когда Джо разговаривал с несколькими людьми, рассказывая им о современной живописи, рассказывая им о Сезанне, Пикассо и других, учтиво и доброжелательно рассказывая о бунтовщиках в искусстве, Эстер и Алина ушли сесть на стулья в другой части дома. палубы. Подошли двое молодых людей и попытались присоединиться к ним, но Эстер умела отгородиться, не обидевшись. Она, очевидно, думала, что Алина знает больше, чем она сама, но в задачу Алины не входило разочаровывать ее.
   Какой инстинкт, где-то внутри, сохранять что-то!
   Что Эстер пробовала на Алине?
   Есть много вещей, которые невозможно передать словами, даже в мыслях. То, о чем говорила Эстер, было любовью, которая ничего не требует, и как прекрасно это звучало! "Это должно быть между двумя людьми одного пола. Между собой и мужчиной не получится. Я пробовала", - сказала она.
   Она взяла Алину за руку, и долгое время они сидели молча, в глубине души у Алины возникло странное жуткое чувство. Какое испытание - играть в игру с такой женщиной - не давать ей знать, что с тобой делают твои инстинкты - внутри - не позволять рукам дрожать - не подавать никаких физических признаков какого-либо сокращения. Мягкий женский голос, наполненный лаской и некоторой искренностью. "Они понимают друг друга более тонким способом. Это длится дольше. Чтобы понять, требуется больше времени, но оно длится дольше. Есть что-то белое и прекрасное, к чему ты стремишься. Я, наверное, долго ждал только тебя. Что касается Джо, у меня с ним все в порядке. Немного трудно говорить. Есть так много такого, чего нельзя сказать. В Чикаго, когда я увидел вас там, я подумал: "В вашем возрасте большинство женщин вашего положения вышли замуж". Полагаю, тебе тоже когда-нибудь придется это сделать, но для меня имеет значение то, что ты еще этого не сделал - что ты не сделал этого, когда я тебя нашел. Бывает так, что если мужчину и другого мужчину или двух женщин слишком часто видят вместе, возникает разговор. Америка становится почти такой же изощренной и мудрой, как Европа. Вот тут-то мужья и оказывают большую помощь. Ты помогаешь им всем, чем можешь, какой бы ни была их игра, но все лучшее от себя сохраняешь для другого - для того, кто понимает, к чему ты на самом деле клонишь".
   Алина беспокойно ерзала за рулем машины, думая о том вечере на лодке и обо всем, что он значил. Было ли для нее это началом утонченности? Жизнь не такова, как записано в тетрадях. Как много вы смеете позволить себе узнать? Игра жизни - игра смерти. Очень легко позволить себе стать романтичным и напуганным. Американским женщинам, конечно, было легко. Их люди знают так мало - осмеливаются позволить себе знать так мало. Вы можете ничего не решать, если хотите, но разве это весело - никогда не быть в курсе происходящего - изнутри? Если вы всмотритесь в жизнь, познаете много ее пятен, сможете ли вы остаться в стороне от себя? "Не так много", - несомненно, сказал бы отец Алины, и что-то в этом роде сказал бы и ее муж Фред. Тогда вам придется жить своей жизнью. Когда ее лодка покинула берега Америки, она оставила после себя больше, чем Алина хотела думать. Примерно в то же время президент Вильсон обнаружил нечто подобное. Это убило его.
   Во всяком случае, он был уверен, что разговор с Эстер еще больше усилил готовность Алины выйти замуж за Фреда Грея, когда она позже придет к нему. Кроме того, это сделало ее менее требовательной, менее уверенной в себе, как и остальных, большинства тех, кого она видела тем летом в компании Джо и Эстер. Фред был, он был таким же прекрасным, как, скажем, воспитанная собака. Если то, что у него было, было американским, она, как женщина, была достаточно рада рискнуть американскими шансами, думала она тогда.
   Разговор Эстер был таким медленным и мягким. Алина могла обо всем этом подумать, очень четко все запомнить за несколько секунд, но Эстер, должно быть, потребовалось больше времени, чтобы произнести все предложения, необходимые для того, чтобы передать ее смысл.
   И смысл, к которому Алин должна была ухватиться, ничего не зная, уловить инстинктивно или не уловить вообще. Эстер всегда будет иметь четкое алиби. Она была очень умной женщиной, в этом нет никаких сомнений. Джо повезло, что он заполучил ее, будучи тем, кем он был.
   Это еще не сработало.
   Вы поднимаетесь и опускаетесь. Женщина двадцати шести лет, если в ней вообще что-то есть, готова. А если в ней ничего нет, то другой, как Эстер, вообще ее не хочет. Если вам нужен дурак, романтический дурак, как насчет мужчины, хорошего американского бизнесмена? Он поправится, а вы останетесь целы и невредимы. Вас вообще ничего не трогает. Долгая жизнь прожита, и ты всегда высок, сух и безопасен. Вы хотите, чтобы?
   На самом деле это было так, как если бы Эстер столкнула Алину с парохода в море. И море было очень красиво в тот вечер, когда Эстер разговаривала с ней. Возможно, это было одной из причин, почему Алина продолжала чувствовать себя в безопасности. Таким образом вы получаете что-то вне себя, например море, и это помогает только потому, что оно прекрасно. Вот море, разбиваются маленькие волны, белое море бежит за кильватером корабля, омывает борт корабля, словно рвется мягкий шелк, а на небе медленно появляются звезды. Почему, когда вы выбиваете вещи из их естественного порядка, когда вы становитесь немного искушенными и хотите большего, чем когда-либо раньше, риск становится относительно большим? Так легко стать гнилым. Дерево никогда не становится таким, потому что оно - дерево.
   Разговаривающий голос, рука, касающаяся вашей руки определенным образом. Слова расходятся далеко друг от друга. На другом берегу лодки Джо, муж Эстер, говорит об искусстве. Вокруг Джо собралось несколько дам. Потом они говорили об этом, цитируя его слова. "Как сказал мне мой друг Джозеф Уокер, знаменитый портретист, знаете ли, - Сезанн такой-то. Пикассо такой-то".
   Представьте себе, что вы американка двадцати шести лет, получившая образование, как получила бы дочь зажиточного чикагского адвоката, бесхитростная, но проницательная, со свежим и сильным телом. У вас была мечта. Что ж, молодой Коупленд, на котором вы думали, что собираетесь жениться, был не совсем той мечтой. Он был достаточно мил. Не совсем в курсе - каким-то странным образом. Большинству американских мужчин, возможно, никогда не исполнится больше семнадцати лет.
   Предположим, вы были таким, и вас сбросили с лодки в море. Жена Джо Эстер сделала для тебя эту маленькую вещь. Что бы вы сделали? Попытаться спастись? Вы идете вниз - вниз и вниз, достаточно быстро разрезая поверхность моря. О, Господи, в жизни есть много мест, которых разум обычного мужчины и женщины вообще никогда не касается. Интересно, почему бы и нет? Все - по крайней мере, большинство вещей - достаточно очевидно. Возможно, даже дерево для вас не дерево, пока вы не ударитесь о него. Почему у одних крышка приподнимается, а у других все остается целым и водонепроницаемым? Те женщины на палубе, которые слушают Джо, пока он говорит, - болтуны. - Носок с вылезшим из глаз художника-купца. Похоже, ни он, ни Эстер не записали имена и адреса в небольшую книжечку. Хорошая идея, чтобы они пересекались каждое лето. Еще осенью. Людям нравится встречать художников и писателей на лодке. Это прикосновение к тому, что символизирует Европа, прямо из первых рук. Многие из них этим занимаются. И не ведитесь на это американцы! Рыба попадается на удочку! И Эстер, и Джо одинаково переживали моменты ужасной усталости.
   Что вы делаете, когда вас вот так отталкивают, как Алину от Эстер, так это задерживать дыхание и не раздражаться и не возмущаться. Ничего страшного, если вы начнете возмущаться. Если вы думаете, что Эстер не сможет сбежать, не сможет очистить свои юбки, вы мало что знаете.
   Прорезав поверхность, вы думаете только о том, чтобы снова подняться на поверхность, такую же чистую и чистую, как тогда, когда вы спускались вниз. Внизу все холодно и сыро - смерть, эта дорога. Вы знаете поэтов. Приди и умри со мной. Наши руки сплелись вместе в смерти. Белая далекая дорога вместе. Мужчина и мужчина, женщина и женщина. Такая любовь - с Эстер. В чем суть жизни? Кого волнует, что жизнь продолжается - в новых формах, созданных нами самими?
   Если вы один из них, то для вас это белая мертвая рыба и ничего больше. Вы должны понять это сами, и если вы из тех, кого никто не сталкивает с лодки, все это никогда не произойдет на вашем пути, и вы в безопасности. Возможно, вы едва ли достаточно интересны, чтобы когда-либо подвергаться опасности. Большинство людей ходят высоко и безопасно - всю свою жизнь.
   Американцы, да? В любом случае ты что-то выиграешь, отправившись в Европу с такой женщиной, как Эстер. После этого раза Эстер больше никогда не пыталась. Она все это продумала. Если бы Алина не была тем, кого она хотела для себя, она все равно могла бы использовать ее. Семья Олдриджей имела хорошую репутацию в Чикаго, и там можно было бы сделать и другие портреты. Эстер достаточно быстро усвоила, как люди в целом относятся к искусству. Если бы Олдридж-старший поручил Джо Уокеру нарисовать два портрета, и когда они закончили, они посмотрели бы на него так, как, по его мнению, выглядели его жена и сын, тогда он, скорее всего, поддержал бы игру Уокера в Чикаго, и, заплатив по пять тысяч каждый, он бы оценил портреты тем более именно по этой причине. "Величайший из ныне живущих художников. Я думаю", - могла представить себе Эстер его слова, обращенные к друзьям из Чикаго.
   Дочь Алина, возможно, поумнеет, но вряд ли заговорит. Когда Эстер приняла решение насчет Алины, она очень аккуратно заместила след - сделала это достаточно хорошо в тот вечер на лодке и укрепила свою позицию в тот другой вечер, после шести недель в Париже, когда она, Алина и Джо гуляли вместе. в квартиру Роуз Франк. В тот вечер, когда Алина увидела кое-что из жизни Уокеров в Париже и когда Эстер подумала, что она гораздо больше осведомлена, она продолжала говорить с Алиной тихим голосом, а Джо шел, не слыша, не пытаясь расслышать. . Вечер был очень приятный, и они гуляли по левому берегу Сены, свернув от реки у Палаты Депутатов. Люди сидели в маленьких кафе на улице Вольтера, и над сценой висел ясный парижский вечерний свет - свет художника. "Здесь нужно заботиться как о женщинах, так и о мужчинах", - сказала Эстер. "Большинство европейцев считают нас, американцев, дураками только потому, что есть вещи, которые мы не хотим знать. Это потому, что мы из новой страны и в нас есть какая-то свежесть и здоровье".
   Эстер много чего такого говорила Алине. На самом деле она говорила совсем другое. Она действительно отрицала, что имела в виду что-то в ту ночь на лодке. - Если ты думаешь, что я это сделал, то это потому, что ты сам не очень-то добрый. Что-то в этом роде она говорила. Алина позволила этому пролететь над ее головой. "В ту ночь на лодке она выиграла битву", - подумала она. Был всего лишь момент, когда ей пришлось бороться за то, чтобы свежий воздух попал в легкие, чтобы не позволить дрожащим рукам, когда Эстер держала их, чтобы не чувствовать себя слишком одинокой и грустной - оставив детство - девичество - позади, вот так, но после одного момента она стала очень тихой и похожей на мышь, настолько, что Эстер ее немного побаивалась - и именно этого она и добивалась. Всегда лучше позволить врагу убрать мертвых после битвы - не беспокойтесь по этому поводу.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
  
   F КРАСНЫЙ ХАД ПРИХОДИТЬ вышел у двери фактории и немного разозлился на Алин - или притворился, - потому что она сидела в машине в полутьме, не предупредив его об этом. Рекламщик, с которым он разговаривал внутри, ушел по улице, и Фред не предложил его подвезти. Это потому, что там была Алина. Фреду пришлось бы его представить. Это позволило бы установить новый контакт и Фреду, и Алине, немного изменило бы отношения между Фредом и этим мужчиной. Фред предложил поехать, но Алин посмеялась над ним. Ей нравилось ощущение автомобиля, довольно мощного, когда он мчался по крутым улицам. Фред закурил сигару и, прежде чем погрузиться в свои мысли, еще раз возразил, что она сидит в машине в сгущающейся темноте и ждет там, не предупредив его. На самом деле ему это нравилось, нравилась мысль об Алине, жене, наполовину служанке, ожидающей его, делового человека. "Если бы я хотел тебя, мне оставалось бы только протрубить в рог. На самом деле я видела, как ты разговариваешь с тем мужчиной через окно", - сказала Алин.
   Машина ехала по улице на второй скорости, и там был мужчина, стоявший на углу под фонарем и все еще разговаривавший с невысоким широкоплечим мужчиной. Наверняка у него было лицо, очень похожее на того мужчину, того американца, которого она видела в квартире Роуз Фрэнк в тот самый вечер, когда встретила Фреда. Странно, что он работал на фабрике ее мужа, и все же она вспомнила тот вечер в Париже: американец в квартире Роуз сказал кому-то, что когда-то он был рабочим на американской фабрике. Это было во время затишья в разговоре и до того, как разразилась вспышка гнева Роуз Фрэнк. Но почему этот был так поглощен маленьким человеком, с которым он был? Они были не очень похожи - эти двое мужчин.
   Рабочие, мужчины выходят из дверей фабрики, фабрики ее мужа. Высокие мужчины, невысокие мужчины, широкие мужчины, стройные мужчины, хромые мужчины, люди, слепые на один глаз, мужчины с одной рукой, мужчины в потной одежде. Они шли, шаркали, шаркали - по булыжнику мостовой перед заводскими воротами, пересекли железнодорожные пути, скрылись в городе. Ее собственный дом стоял на вершине холма над городом, с видом на город, с видом на реку Огайо, где она делала большой поворот вокруг города, с видом на многие мили низменности, где долина реки расширялась. выше и ниже города. Зимой в долине было серо. Река разлилась по низине, превратившись в огромное серое море. Когда он был банкиром, отец Фреда - "Старый Серый", как его называли все в городе - сумел заполучить в свои руки большую часть земли в долине. Поначалу они не знали, как обрабатывать ее с прибылью, и, поскольку они не могли построить там фермерские дома и сараи, они считали, что земля бесполезна. По сути, это была самая богатая земля в штате. Каждый год разлившаяся река оставляла на земле мелкий серый ил, и это чудесно обогащало ее. Первые фермеры пытались построить дамбы, но когда они прорвались, дома и амбары были смыты наводнением.
   Старый Грей ждал, как паук. Фермеры пришли в банк и заняли немного денег под дешевую землю, а затем отпустили их, позволив ему лишить права выкупа. Был ли он мудрым или все это было случайностью? Позже было обнаружено, что, если вы просто позволите воде стечь и покрыть землю, весной она снова утечет и оставит тот мелкий, богатый ил, благодаря которому кукуруза растет почти как деревья. Поздней весной вы вышли на землю с армией наемников, которые жили в палатках и лачугах, поставленных высоко на сваях. Вы пахали и сеяли, и кукуруза росла. Затем вы собирали кукурузу и складывали ее в хлева, также построенные высоко на сваях, а когда наводнение возобновлялось, вы отправляли баржи по затопленным землям, чтобы привезти кукурузу. Вы заработали деньги с первого раза. Фред рассказал об этом Алин. Фред думал, что его отец был одним из самых проницательных людей, когда-либо живших на свете. Иногда он говорил о нем, как Библия говорит об отце Аврааме. "Нестор из дома Грея", что-то в этом роде. Что подумал Фред о том, что жена не принесла ему детей? Без сомнения, когда он был один, у него возникало много странных мыслей о ней. Вот почему он иногда вел себя так испуганно, когда она смотрела на него. Возможно, он боялся, что она знает его мысли. Она делала?
   "Тогда Авраам испустил дух и умер в доброй старости, стариком и полным лет; и приложился к своему народу.
   "И похоронили его сыновья его Исаак и Измаил в пещере Махпела, на поле Ефрона, сына Зохара Хеттеянина, что перед Манре.
   "Поле, которое Авраам купил у сыновей Хета; там был похоронен Авраам и Сарра, жена его.
   "И было после смерти Авраама, что Бог благословил сына его Исаака; а Исаак жил у колодца Лахайроя".
  
   Было немного странно, что, несмотря на все, что говорил ей Фред, Алина не смогла зафиксировать в своем сознании образ Старого Грея, банкира. Он умер сразу после того, как Фред женился на ней, в Париже, и пока Фред спешил к нему домой, оставив свою новую жену. Возможно, Фред не хотел, чтобы она видела отца, не хотел, чтобы отец видел ее. Он только что построил лодку вечером того дня, когда ему стало известно о болезни отца, а Алина отплыла только через месяц.
   Тогда он так и остался для Алины - "Старый Серый" - мифом. Фред сказал, что он поднял ситуацию, поднял город. До него это была просто грязная деревня, сказал Фред. "Теперь посмотри на это". Он заставил долину производить, он заставил город производить. Фред был дураком, не увидев вещи яснее. После окончания войны он остался в Париже, слонялся по округе, даже подумывал какое-то время заняться каким-нибудь искусством, чем-то в этом роде. "Во всей Франции никогда не было такого человека, как отец", - заявил однажды Фред своей жене Алине. Он был слишком категоричен, когда делал подобные заявления. Если бы он не остался в Париже, он бы не встретил Алину, никогда бы не женился на ней. Когда он делал такие заявления, Алина улыбалась мягкой понимающей улыбкой, а Фред немного менял тон.
   Был тот парень, с которым он жил в одной комнате в колледже. Этот парень всегда разговаривал и давал Фреду книги для чтения, книги Джорджа Мура, Джеймса Джойса - "Художник в юности". Он сбил с толку Фреда и даже зашел так далеко, что почти бросил вызов отцу по поводу возвращения домой; а затем, когда он увидел, что решение его сына принято, Старый Грей сделал то, что он считал проницательным поступком. "Вы проведете год в Париже, изучая искусство, делая все, что пожелаете, а затем вернетесь домой и проведете год здесь со мной", - написал Старый Грей. Сын должен был иметь любые деньги, которые он хотел. Теперь Фред пожалел, что провел первый год дома. "Я мог бы быть для него некоторым утешением. Я был поверхностным и легкомысленным. Я мог бы встретить тебя, Алин, в Чикаго или в Нью-Йорке, - сказал Фред.
   Что Фред получил от года в Париже, так это Алин. Стоило ли оно своей цены? Старик, живущий один дома, ждет. Он даже никогда не видел жену своего сына, даже не слышал о ней. Человек, у которого всего один сын, и этот сын в Париже, дурачится после того, как война закончилась, после того, как он выполнил свою долю работы там. У Фреда были кое-какие способности к рисованию, как и у Алин, но что из того? Он даже не знал, чего хочет. Знала ли Алина, чего она добивается? Было бы здорово, если бы он мог поговорить обо всем этом с Алиной. Почему он не мог? Она была милой и милой, большую часть времени очень тихой. С такой женщиной нужно было быть осторожным.
   Машина уже поднималась по склону холма. Была одна короткая улочка, очень крутая и кривая, где нужно было переключиться на низкую.
   Мужчины, рабочие, адвокаты по рекламе, бизнесмены. Друг Фреда в Париже, парень, который уговорил его бросить вызов отцу и попробовать себя в профессии художника. Он был человеком, который вполне мог оказаться таким же парнем, как Джо Уокер. Он уже работал с Фредом. Фред думал, что он, Том Бернсайд, его друг по колледжу, был всем, чем должен быть художник. Он умел сидеть в кафе, знал названия вин, говорил по-французски с почти идеальным парижским акцентом. Довольно скоро он начнет ездить в Америку, чтобы продавать картины и писать портреты. Он уже продал Фреду картину за восемьсот долларов. - Это лучшее, что я когда-либо делал, и человек здесь хочет купить его за две тысячи, но я пока не хочу, чтобы оно ушло из моих рук. Я бы предпочел иметь это в твоих руках. Мой единственный настоящий друг". Фред на это попался. Еще один Джо Уокер. Если бы ему удалось найти где-нибудь Эстер, у него все было бы хорошо. Нет ничего лучше, чем подружиться с каким-нибудь богатым человеком, пока вы оба молоды. Когда Фред показал картину некоторым из своих друзей в городке Олд-Харбор, у Алины возникло какое-то шаткое ощущение, будто она находится не в присутствии мужа, а дома, в присутствии своего отца - ее отец показывает какого-то парня. адвокат или клиент - портреты, которые сделал Джо Уокер.
   Если вы женщина, почему вы не можете в детстве заполучить мужчину, за которого вышла замуж, и довольствоваться этим? Было ли это потому, что женщина хотела иметь собственных детей, не хотела их усыновлять или выходить за них замуж? Мужчины, рабочие на фабрике ее мужа, высокие мужчины, невысокие мужчины. Мужчины идут по парижскому бульвару ночью. Французы с определенным видом. Они преследовали женщин, французов. Идея заключалась в том, чтобы оставаться на вершине, когда дело касается женщин, использовать их, заставлять служить. Американцы были сентиментальными дураками в отношении женщин. Они хотели, чтобы они сделали для человека то, что у него не было сил попытаться сделать для себя.
   Мужчина в квартире Роуз Фрэнк, в тот вечер, когда она впервые встретила Фреда. Почему он каким-то странным образом отличался от других? Почему он так остро запомнился Алине все эти месяцы? Одна только встреча на улицах города в Индиане с человеком, который произвел на ее сознание такое же впечатление, взбудоражила ее, привела в замешательство ее разум и воображение. Это случилось два или три раза, вечером, когда она поехала за Фредом.
   Возможно, в ту ночь в Париже, когда она получила Фреда, вместо этого ей захотелось другого мужчину.
   Он, другой мужчина, которого она нашла в квартире Роуз, когда пришла туда с Эстер и Джо, не обратил на нее внимания, даже не заговорил с ней.
   Рабочий, которого она только что видела, идущим по улице на склоне холма с невысоким, широкоплечим и дерзким мужчиной, был в чем-то неопределенным образом похож на того другого. Как абсурдно, что она не могла поговорить с ним, узнать что-нибудь о нем. Она спросила Фреда, кто этот невысокий мужчина, и он засмеялся. "Это Губка Мартин. Он - карта, - сказал Фред. Он мог бы сказать больше, но ему хотелось подумать о том, что сказал ему рекламщик из Чикаго. Он был умен, этот рекламщик. Ладно, до собственной игры, но если она совпадет с игрой Фреда, что из этого?
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
  
   А ТР ОЗЕ ФРАНКА _ _ _ квартире в Париже, в тот вечер, после полупережитого с Эстер на пароходе и после нескольких недель среди знакомых Эстер и Джо в Париже. Художник и его жена были знакомы со многими богатыми американцами в Париже, которые искали захватывающее времяпровождение, и Эстер так сумела это сделать, что они с Джо посещали множество вечеринок, не тратя при этом много денег. Они добавляли художественный штрих, а также были сдержанными - когда осмотрительность была разумной.
   А после вечера на пароходе Эстер чувствовала себя с Алиной более-менее свободно. Она отдала должное Алине за большее знание жизни, чем она имела.
   Для Алины это было достижением, по крайней мере, она считала это достижением. Она стала свободнее двигаться в кругу своих мыслей и побуждений. Иногда она думала: "Жизнь - это всего лишь драматизация. Вы решаете свою роль в жизни, а затем пытаетесь искусно ее сыграть". Сыграть плохо, неумело было величайшим грехом. Американцы в целом, молодые мужчины и женщины, подобные ей, у которых было достаточно денег и достаточное социальное положение, чтобы быть в безопасности, могли делать все, что им заблагорассудится, если бы они были осторожны, заметая свои следы. Дома, в Америке, в самом воздухе, которым ты дышишь, было что-то такое, что заставляло тебя чувствовать себя в безопасности и в то же время ужасно ограничивало тебя. Добро и зло были определёнными вещами, нравственность и безнравственность были определёнными вещами. Вы двигались в четко определенном кругу мыслей, идей и эмоций. Будучи хорошей женщиной, вы получали от мужчин уважение, которое, по их мнению, должно быть у хорошей женщины. Имея деньги и респектабельное положение в жизни, вы должны были открыто сделать что-то, что открыто бросало вызов социальным законам, прежде чем вы могли войти в свободный мир, а свободный мир, в который вы вступали любым таким действием, вообще не был свободным. Это был ужасно ограниченный и даже уродливый мир, населенный, скажем, киноактрисами.
   В Париже, вопреки Эстер и Джо, Алина остро почувствовала что-то во французской жизни, что ее очаровало. Мелочи жизни, мужские стойла на открытых улицах, жеребцы, запряженные в мусоровозы и трубящие под кобыл, любовники, открыто целующие друг друга на улицах ближе к вечеру - своего рода прозаичное принятие. жизнь, к которой англичане и американцы, казалось, не могли прийти, скорее очаровывала ее. Иногда она ходила с Эстер и Джо на Вандомскую площадь и проводила день с их американскими друзьями, но все больше и больше у нее появлялась привычка уходить одна.
   Женщине без сопровождения в Париже всегда приходилось быть готовой к неприятностям. Мужчины разговаривали с ней, делали намекающие движения руками, ртом, следовали за ней по улице. Всегда, когда она выходила одна, происходило своего рода нападение на нее самого, как на женщину, как на существо с женской плотью, на тайные женские желания. Если что-то и было получено благодаря откровенности континентальной жизни, то и многое было потеряно.
   Она пошла в Лувр. Дома она брала уроки рисования и живописи в институте, и ее называли умницей. Джо Уокер похвалил ее работу. Другие хвалили это. Тогда она подумала, что Джо, должно быть, настоящий художник. "Я попалась на американскую уловку думать, что то, что удалось, значит, хорошо", - подумала она, и эта мысль, пришедшая как ее собственная и не навязанная ей кем-то другим, была откровением. Внезапно она, американка, начала ходить среди мужской работы, чувствуя себя очень скромно. Джо Уокер, все мужчины его типа, успешные художники, писатели, музыканты, которые были героями Америки, становились все меньше и меньше в ее глазах. Ее собственное маленькое искусное подражательное искусство казалось в присутствии работ Эль Греко, Сезанна, Фра Анжелико и других латинян всего лишь детским лепетом, а американские мужчины, которые занимали высокое место в истории попыток Америки в культурной жизни -?
   Был Марк Твен, написавший книгу "Невинные за границей", которую любил отец Алины. Когда она была ребенком, он всегда читал это и с удовольствием смеялся над этим, и на самом деле это было не что иное, как довольно противное пренебрежение маленького мальчика к вещам, которые он не мог понять. Папа для пошлых умов. Могла ли Алина искренне думать, что ее отец или Марк Твен были вульгарными мужчинами? Ну, она не могла. К Алине ее отец всегда был милым, добрым и нежным - возможно, даже слишком нежным.
   Однажды утром она сидела на скамейке в Тюильри, а рядом с ней, на другой скамейке, разговаривали двое молодых людей. Они были французами и не видели, чтобы она села на ближайшую скамейку, и разговорились. Было приятно услышать такие разговоры. Своеобразное страстное увлечение искусством живописи. Какая дорога была верной? Один из них выступил за модернистов, за Сезанна и Матисса, и внезапно разразился горячим поклонением героям. Люди, о которых он говорил, всю свою жизнь держались хорошей дороги. Матисс еще делал это. В таких людях были преданность, величие и величественные манеры. До их прихода оно было в значительной степени потеряно для мира, а теперь - после их прихода и благодаря их прекрасной преданности - у него появился шанс действительно родиться снова в мире.
   Алина на своей скамейке наклонилась вперед, чтобы прислушаться. Слова молодого француза, которые быстро текли, было немного трудно уловить. Ее собственный французский был довольно небрежным. Она ждала каждого слова, наклонившись вперед. Если бы такой мужчина - если кто-то с таким рвением относился к тому, что он считал прекрасным в жизни - если бы его можно было только приблизить к себе - - -
   И тогда, в этот момент, молодой человек, увидев ее, увидев выражение ее лица, поднялся на ноги и направился к ней. Что-то предупредило ее. Ей придется бежать и вызвать такси. В конце концов, этот человек был жителем континента. Было ощущение Европы, Старого Света, мира, в котором мужчины знали о женщинах слишком много и, возможно, недостаточно. Были ли они правы или нет? Была неспособность думать или чувствовать женщин как что-то кроме плоти, это было одновременно ужасно и, как ни странно, достаточно верно - для американки, для англичанки, возможно, слишком поразительно. Когда Алина встречала такого мужчину, в компании Джо и Эстер - как она иногда случала - когда ее положение было четко определенным и безопасным, он казался рядом с большинством американских мужчин, которых она когда-либо знала, совершенно взрослым, изящным в своем подходе. в жизнь, гораздо более ценное, гораздо более интересное, с бесконечно большей способностью к свершениям - настоящим свершениям.
   Гуляя с Эстер и Джо, Эстер продолжала нервно дергать Алину. Ее разум был полон маленьких крючков, которые хотели зацепиться за разум Алины. "Вас взволновала или тронула жизнь здесь? Вы просто глупая, самодовольная американка, которая ищет мужчину и думаете, что это что-то решает? Идешь - чопорная, аккуратная фигурка женщины, с хорошими лодыжками, маленьким острым интересным лицом, хорошей шеей - тело тоже изящное и очаровательное. Что ты задумал? Очень скоро - года через три-четыре - ваше тело начнет оседать. Кто-то собирается запятнать вашу красоту. Я бы предпочел это сделать. В этом было бы удовлетворение, своего рода радость. Думаешь, ты сможешь сбежать? Ты это задумал, маленький американский дурак?
   Эстер гуляет по парижским улицам и думает. Джо, ее муж, скучает по всему, и ему все равно. Он курил сигареты, крутил тростью. Роуз Франк, к которой они направлялись, была корреспонденткой нескольких американских газет, которым требовались еженедельные письма со сплетнями об американцах в Париже, и Эстер сочла, что было бы неплохо остаться с ней. Если Роуз была на Эстер и Джо, какое это имело значение? Они были из тех, о которых хотят сплетничать американские газеты.
   Это был вечер после бала искусств Кват'ц, и как только они добрались до квартиры, Алина поняла, что что-то не так, хотя Эстер - в тот момент не столь острая - не почувствовала этого. Возможно, она была занята Алиной, думая о ней. Уже собралось несколько человек, все американцы, и сразу Алина, которая с самого начала была очень чувствительна к Роуз и ее настроению, пришла к выводу, что, если бы она уже не пригласила людей прийти к ней в тот вечер, Роуз была бы рад быть один или почти один.
   Это была квартира-студия с большой комнатой, в которой собрались люди, и среди них бродила хозяйка Роза, куря сигареты и со странным пустым взглядом. Увидев Эстер и Джо, она сделала жест рукой, в которой держала сигарету. "О, Господи, ты тоже, я тебя пригласил?" жест, казалось, говорил. На Алину она сначала вообще не взглянула; но позже, когда вошли еще несколько мужчин и женщин, она сидела на диване в углу, все еще курила сигареты и смотрела на Алин.
   "Ну-ну, и так ты такой, какой ты есть? Ты тоже здесь? Я не помню, чтобы когда-либо встречал вас. Вы работаете в команде Уокера, и мне кажется, что вы - журналистка. Мисс Такая-то из Индианаполиса. Что-то в этом роде. Уокеры не рискуют. Когда они таскают с собой кого-то, для них это означает деньги".
   Мысли Роуз Франк. Она улыбнулась, глядя на Алину. "Я столкнулся с чем-то. Меня ударили. Я собираюсь поговорить. Я должен. Для меня не имеет большого значения, кто здесь. Люди должны рискнуть. Время от времени с человеком происходит что-то - это может случиться даже с такой богатой молодой американкой, как вы - что-то, что слишком тяжело ложится на ум. Когда это произойдет, вам придется поговорить. Ты должен взорваться. Берегись, ты! С вами что-то случится, юная леди, но я не виноват. Ты виноват, что оказался здесь.
   Было очевидно, что с американской журналисткой что-то не так. Это почувствовали все, кто находился в комнате. Раздался торопливый, довольно нервный разговор, в котором приняли участие все, кроме Роуз Фрэнк, Алин и мужчины, сидевшего в углу комнаты и не заметившего ни Алину, ни Джо, Эстер, ни кого-либо еще, пока они вошел. Однажды он заговорил с молодой женщиной, сидевшей рядом с ним. "Да, - сказал он, - я был там, прожил там год. Там я работал маляром велосипедных колес на заводе. Это примерно в восьмидесяти милях от Луисвилля, не так ли?
   Это был вечер после бала искусств Кват'ц в год окончания войны, и Роуз
   Фрэнк, побывавший на балу с молодым человеком, которого не было на ее вечеринке на следующий вечер, захотел поговорить о чем-то, что с ней произошло.
   "Мне придется поговорить об этом, иначе я взорвусь, если не скажу", - говорила она себе, сидя в своей квартире среди гостей и глядя на Алин.
   Она начала. Голос у нее был высокий, полный нервного возбуждения.
   Все остальные в комнате, все, кто разговаривал, внезапно остановились. Наступило смущенное молчание. Люди, мужчины и женщины, собрались небольшими группами, расположившись на сдвинутых вместе стульях и на большом диване в углу. Несколько молодых мужчин и женщин сидели на полу кругом. Алина, после того первого взгляда, который бросила на них Роуз, инстинктивно отодвинулась от Джо и Эстер и села одна на стул возле окна, выходившего на улицу. Окно было открыто, и, поскольку ширмы не было, она могла видеть движущихся людей. Мужчины и женщины спускаются к улице Вольтер, чтобы пересечь один из мостов и попасть в Тюильри или посидеть в кафе на бульваре. Париж! Париж ночью! Молчаливый молодой человек, который ничего не говорил, за исключением одного предложения о работе на велосипедном заводе где-то в Америке, очевидно, в ответ на вопрос, казалось, имел какую-то неопределенную связь с Роуз Фрэнк. Алина продолжала поворачивать голову, чтобы посмотреть на него и на Роуз. Что-то должно было произойти в комнате, и была необъяснимая причина, почему она касалась непосредственно молчаливого человека, ее самой и молодого человека по имени Фред Грей, сидевшего рядом с молчаливым человеком. "Наверное, он такой же, как я, мало что знает", - подумала Алина, взглянув на Фреда Грея.
   Четыре человека, по большей части незнакомые друг другу, странным образом изолированы в комнате, полной людей. Должно было произойти что-то такое, что касалось бы их так, как не могло касаться никого из остальных. Это уже происходило. Любил ли молчаливый мужчина, сидевший один и глядя в пол, Роуз Фрэнк? Может ли быть такое понятие, как любовь, среди такого собрания людей, таких американцев, собравшихся в комнате парижской квартиры - газетчиков, молодых радикалов, студентов-художников? Странная мысль, что Эстер и Джо должны быть там. Они не подходили друг другу, и Эстер это чувствовала. Она немного нервничала, но ее муж Джо... он воспринял то, что последовало, как нечто восхитительное.
   Четыре человека, незнакомые друг другу, изолированы в комнате, полной людей. Люди были подобны каплям воды в текущей реке. Внезапно река разозлилась. Он стал яростно энергичным, распространяясь по землям, выкорчевывая деревья и сметая дома. Образовались маленькие водовороты. Определенные капли воды кружились по кругу, постоянно касаясь друг друга, сливаясь друг с другом, впитываясь друг в друга. Наступили времена, когда люди перестали быть изолированными. То, что чувствовал один, чувствовали другие. Можно сказать, что в определенные моменты человек покидал свое тело и полностью переходил в тело другого. Любовь может быть чем-то таким. Пока говорила Роуз Фрэнк, молчаливый мужчина в комнате казался частью ее самой. Как странно!
   А молодой американец - Фред Грей - прильнул к Алине. "Вы тот человек, которого я могу понять. Я здесь не в своей тарелке".
   Молодой американский журналист ирландского происхождения, которого американская газета послала в Ирландию, чтобы сделать репортаж об ирландской революции и взять интервью у революционного лидера, начал говорить, настойчиво перебивая Роуз Франк. "Меня повезли в такси с завязанными глазами. Я, конечно, понятия не имел, куда иду. Мне пришлось довериться этому человеку, и я доверился. Жалюзи были задернуты. Я все время думал о той поездке г-жи Бовари по улицам Руана. Кабина грохотала по булыжнику в темноте. Возможно, ирландцам нравится драматизм этого процесса.
   "И вот, я был там. Я был в одной комнате с ним - с Ви, за которым так усердно охотятся секретные агенты британского правительства, и сидел с ним в комнате, тесно и уютно, как два жука в ковре. У меня есть отличная история. Я собираюсь добиться повышения".
   Это была попытка остановить разговор Роуз Фрэнк.
   Все в комнате тогда почувствовали, что с этой женщиной что-то не так?
   Пригласив остальных в свою квартиру на этот вечер, она не хотела, чтобы они были там. Она действительно хотела Алин. Ей хотелось, чтобы молчаливый мужчина сидел один и молодой американец по имени Фред Грей.
   Почему ей нужны были именно эти четыре человека, Алина не могла сказать. Она это почувствовала. Молодой ирландско-американский газетчик попытался рассказать о своем опыте в Ирландии, чтобы снять напряжение в комнате. "Теперь подожди, ты! Я поговорю, а потом заговорит кто-то другой. Мы проведем вечер комфортно и приятно. Что-то произошло. Возможно, Роуз поссорилась со своим возлюбленным. Этот мужчина, сидящий там один, может быть ее любовником. Я никогда раньше его не видел, но готов поспорить, что он есть. Дай нам шанс, Роуз, и мы поможем тебе пережить этот трудный момент. Что-то в этом роде молодой человек, рассказывая свою историю, пытался сказать Роуз и остальным.
   Это не сработает. Роуз Фрэнк рассмеялась странным высоким нервным смехом - темным смехом. Это была полная и сильная на вид маленькая американка лет тридцати, считавшаяся очень умной и умелой в своей работе.
   "Ну, черт, я там был. Я принимала во всем этом участие, все это видела, все это чувствовала, - сказала она громким резким голосом, и хотя она не сказала, где она была, все в комнате, даже Алина и Фред Грей, поняли, что она имеет в виду.
   Он висел в воздухе уже несколько дней - обещание, угроза - Бал искусств Кват"ц того года, и состоялся накануне вечером.
   Алина почувствовала его приближение в воздухе, а также Джо и Эстер. Джо втайне хотел поехать, жаждал поехать.
   Парижский бал искусств Quat"z - это учреждение. Это часть студенческой жизни в столице искусств. Он проводится каждый год, и в этот вечер молодые студенты-художники, приехавшие в Париж со всего западного мира - из Америки, Англии, Южной Америки, Ирландии, Канады, Испании - приехавшие в Париж, чтобы учиться на одном из четыре очень тонких искусства - в ту ночь они сбивают крышу.
   Изящность линий, нежность линий, чувствительность цвета - для сегодняшнего вечера - бах!
   Приходили женщины - обычно модели из студий - свободные женщины. Каждый идет на предел. Это ожидаемо. В этот раз - во всяком случае!
   Это происходит каждый год, но в год после окончания войны... Ну, это был год, не так ли?
   Что-то витало в воздухе уже давно.
   Слишком долго!
   Алина видела что-то вроде взрыва в Чикаго в первый День перемирия, и это странно тронуло ее, как и всех людей, которые видели и чувствовали это. Подобные истории происходили в Нью-Йорке, Кливленде, Сент-Луисе, Новом Орлеане - даже в маленьких американских городках. Седые женщины целуют мальчиков, молодые женщины целуют молодых людей - заводы опустели - запрет снят - офисы пусты - песня - еще раз потанцуйте в жизни - вы, кто не был на войне, в окопах, вы, кто просто устали кричать о войне, о ненависти - радости - гротескной радости. Ложь, учитывая ложь.
   Конец лжи, конец притворству, конец подобной дешевизне - конец Войне.
   Мужчины лгут, женщины лгут, дети лгут, их учат лгать.
   Проповедники лгут, священники лгут, епископы, папы и кардиналы лгут.
   Короли лгут, правительства лгут, писатели лгут, художники рисуют лживые картины.
   Разврат лжи. Так держать! Неприятный остаток! Переживи другого лжеца! Заставь его съесть это! Убийство. Убей еще! Продолжайте убивать! Свобода! Любовь Божия! Любовь мужчин! Убийство! Убийство!
   События в Париже были тщательно продуманы и спланированы. Разве молодые художники со всего мира, приехавшие в Париж, чтобы изучать там тончайшие искусства, не пошли вместо этого в окопы - во Францию - дорогую Францию? Мать искусств, да? Молодые люди - художники - наиболее чувствительные люди западного мира -
   Покажи им что-нибудь! Покажите им! Влепи это в них!
   Дайте им предел!
   Они так громко говорят - сделай так, чтобы им понравилось!
   Что ж, все пошло прахом: поля разрушены, фруктовые деревья вырублены, виноградные лозы вырваны из земли, сама старая Мать-Земля получила риз-раз. Неужели наша чертовски дешевая цивилизация должна жить вежливо, никогда не получая пощечины? Что скажешь?
   Дада, да? Невинные! Детки! Сладкая женственность! Чистота! Очаг и дом!
   Задушите малышку в кроватке!
   Ба, это не так! Давайте покажем им!
   Дайте пощечину женщинам! Ударь их там, где они живут! Отдайте его домой болтунам! Дайте им риз-раз!
   В садах городов, лунный свет на деревьях. Вы никогда не были в окопах, да - год, два года, три, четыре, пять, шесть?
   Что скажет лунный свет?
   Дайте пощечину женщинам один раз! Они были в нем по шею. Сентиментальность! Гуш! Вот что стоит за всем этим - во всяком случае, во многом. Им все это нравилось - женщинам. Устройте им вечеринку один раз! Cherches la femme! Мы были распроданы до отказа, и они нам очень помогли. А еще много чего про Дэвида и Юрайю. Вирсавии много.
   Женщины много говорили о нежности - "наши любимые сыновья" - помните? Француженки кричат, англичанки, ирландки, итальянки. Почему?
   Окуните их в вонь! Жизнь! Западная цивилизация!
   Вонь окопов - в пальцах, одежде, волосах - остается там - проникает в кровь - окопные мысли, окопные чувства - окопная любовь, а?
   Разве это не дорогой Париж, столица нашей западной цивилизации?
   Что скажешь? Давай хоть раз их осмотрим! Разве мы не были теми, кем были? Разве мы не мечтали? Разве мы не любили немного, а?
   Нагота сейчас!
   Извращение - ну и что из этого?
   Бросай их на пол и танцуй на них.
   Как хорошо вы? Сколько в тебе осталось?
   Как у тебя глаз вылез, а нос не скун?
   Все в порядке. Вот эта маленькая коричневая пухлая штучка. Смотри на меня. Еще раз обратите внимание на траншейную гончую!
   Молодые художники западного мира. Давайте покажем им западный мир - хотя бы раз!
   Предел, эх - это один раз!
   Тебе это нравится - а?
   Почему?
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ДВАДЦАТЬ
  
   РОЗ ФРАНК , _ _ Американская журналистка, была на балу искусств Кват'ц накануне того, как ее увидела Алина. В течение нескольких лет, на протяжении всей войны, она зарабатывала на жизнь отправкой умных парижских сплетен в американские газеты, но она также жаждала - предела. Именно тогда в воздухе витала жажда предела.
   А вечером в своей квартире ей пришлось поговорить. Для нее это была безумная необходимость. Проведя всю ночь в дебоше, она весь день не спала, ходила взад и вперед по своей комнате и курила сигареты - возможно, ожидая, чтобы поговорить.
   Она прошла через все это. Газетчикам не удавалось попасть туда, но женщина могла бы это сделать - если бы рискнула.
   Роуз поехала с молодым американским студентом-художником, имя которого она не назвала. Когда она настояла, молодой американец рассмеялся.
   "Все в порядке. Ты дурак! Я сделаю это."
   Молодой американец сказал, что постарается о ней позаботиться.
   "Я постараюсь справиться. Конечно, мы все будем пьяны.
  
   А после того, как все закончилось, ранним утром они вдвоем отправились кататься в Буа на фиакре. Птицы тихо поют. Идут мужчины, женщины и дети. Пожилой седой мужчина, довольно симпатичный, верхом на лошади в парке. Он мог быть общественным деятелем - членом палаты депутатов или кем-то в этом роде. На траве в парке мальчик лет десяти лет играл с маленькой белой собачкой, а женщина стояла неподалеку и наблюдала. На ее губах играла мягкая улыбка. У мальчика были такие красивые глаза.
  
   О Господи!
   О, Каламазу!
  
   Нужна длинная, худощавая темнокожая девчонка, Чтобы заставить проповедника положить Библию.
  
   Но какой это был опыт! Это научило Роуз чему-то. Что? Она не знает.
   Чего она сожалела и стыдилась, так это того, что она доставила молодому американцу массу неприятностей. После того, как она туда попала, а это творилось повсюду, все закружилось - у нее закружилась голова, она потеряла сознание.
   А потом желание - черное, уродливое, голодное желание - как желание убить все, что когда-либо было прекрасно в мире - в себе и других - всех.
   Она танцевала с мужчиной, который разорвал ее платье. Ей было все равно. Молодой американец прибежал и похитил ее. Это случилось три, четыре, пять. "Какой-то обморок, оргия, дикая неукротимая тварь. Большинство мужчин там были молодыми людьми, которые были в окопах за Францию, за Америку, за Англию, вы знаете. Франция для сохранения, Англия для контроля над морями, Америка для сувениров. Сувениры они получили достаточно быстро. Они стали циничными - им было все равно. Если ты здесь и ты женщина, что ты здесь делаешь? Я покажу тебе. Будь прокляты твои глаза. Если вы хотите драться, тем лучше. Я тебя ударю. Это способ заниматься любовью. Разве ты не знал?
   "Потом ребенок взял меня покататься. Было раннее утро, и в Буа деревья были зелеными и пели птицы. Такие мысли в голове, вещи, которые видел мой ребенок, вещи, которые видел я. Ребенок со мной был в порядке, смеялся. Он пробыл в окопах два года. "Конечно, мы, дети, можем выдержать войну. Что скажешь. Мы должны защищать людей всю жизнь, не так ли? Он думал о зелени, продолжая таким образом выбираться из риз-раза. - Ты позволил себе это. Я же говорил тебе, Роуз, - сказал он. Он мог бы взять меня, как бутерброд, поглотить, я имею в виду, съесть меня. То, что он мне сказал, было здравым смыслом. - Не пытайтесь сегодня заснуть, - сказал он.
   "Я видел это", сказал он. 'Что из этого? Пусть она покатается. Меня это раздражает не больше, чем меня раздражало, но теперь я не думаю, что вам лучше меня сегодня видеть. Ты можешь меня возненавидеть. На войне и в подобных вещах можно ненавидеть всех людей. Не важно, что с тобой ничего не случилось, что ты выскользнул. Это ничего не значит. Не позволяй этому заставлять тебя стыдиться. Считай, что ты вышла за меня замуж и обнаружила, что не хочешь меня или что я не хочу тебя, что-то в этом роде".
   Роуз замолчала. Во время разговора она нервно ходила взад и вперед по комнате и курила сигареты. Когда слова перестали срываться с ее губ, она упала в кресло и села, слезы текли по ее пухлым щекам, а несколько женщин в комнате подошли и попытались ее утешить. Казалось, они хотели ее поцеловать. Одна за другой несколько женщин подошли к ней и, наклонившись, поцеловали ее волосы, а Эстер и Алина сидели каждая на своем месте, сжав ее руки. То, что это значило для одного, не имело значения для другого, но они оба были расстроены. "Дура эта женщина, что позволила чему-то так зацепить ее, расстроилась и выдала себя", - сказала бы Эстер.
   OceanofPDF.com
   КНИГА СЕДЬМАЯ
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
  
   СЕРЫЕ , ФРЕД _ _ и Алина, поднявшись на холм к своему дому в Олд-Харборе, пообедали. Проделывала ли Алина со своим мужем Фредом тот же маленький трюк, который Брюс привык проделывать со своей женой Бернис в квартире в Чикаго? Фред Грей рассказал о своих делах, о плане рекламировать в журналах национального тиража колеса, изготовленные на его заводе. -
   Для него колесный завод стал центром жизни. Там он передвигался, маленький король в мире мелких чиновников, клерков и рабочих. Фабрика и его должность значили для него еще больше, поскольку он служил рядовым в армии во время войны. На фабрике что-то внутри него, казалось, расширилось. В конце концов, это была огромная игрушка, мир, отделенный от города - окруженного стеной города внутри города, - правителем которого он был. Если мужчины хотели взять выходной из-за празднования какого-то национального праздника - Дня перемирия или чего-то в этом роде, - он говорил "да" или "нет". Один был немного осторожен, чтобы не стать грудным. Часто Фред говорил Харкорту, который был секретарем компании: "В конце концов, я всего лишь слуга". Было полезно время от времени говорить такие вещи, чтобы напомнить себе об ответственности, которую должен нести деловой человек, об ответственности перед собственностью, перед другими инвесторами, перед рабочими, перед их семьями. У Фреда был герой - Теодор Рузвельт. Как жаль, что он не был у руля во время мировой войны. Разве Рузвельту не было что сказать о богатых людях, которые не взяли на себя ответственность за свое положение? Если бы Тедди был там в начале мировой войны, мы бы проникли быстрее - разбили бы их.
   Фабрика была маленьким королевством, а как насчет дома Фреда? Он немного нервничал из-за своего положения там. Та улыбка, которую иногда носила его жена, когда он говорил о своих делах. Что она имела в виду?
   Фред подумал, что ему следует поговорить.
   У нас есть рынок для всех колес, которые мы можем производить сейчас, но все может измениться. Вопрос в том, знает ли средний человек, управляющий автомобилем, и его волнует, откуда берутся колеса? Об этом стоит подумать. Реклама на национальном уровне стоит больших денег, но если мы этого не сделаем, нам придется платить гораздо больше налогов - сверхзаработок, вы знаете. Правительство позволяет вам вычесть сумму, которую вы тратите на рекламу. Я имею в виду, что они позволяют вам считать это законными расходами. Я говорю вам, что газеты и журналы обладают огромной властью. Они не собирались позволить правительству забрать этот снимок. Ну, думаю, я мог бы это сделать.
   Алина сидела и улыбалась. Фред всегда думал, что она больше похожа на европейку, чем на американку. Когда она так улыбнулась и ничего не сказала, она смеялась над ним? Черт побери, весь вопрос о том, заработает ли компания по производству колес или нет, был для нее так же важен, как и для него самого. Она всегда привыкла к хорошим вещам, в детстве и после замужества. К счастью для нее, у мужчины, за которого она вышла замуж, было много денег. Алина потратила тридцать долларов на пару обуви. Ступни у нее были длинные и узкие, и было трудно найти обувь, сшитую на заказ, которая не повредила бы ее ступни, поэтому она заказала их изготовление. В чулане ее комнаты наверху, должно быть, было двадцать пар, и каждая пара стоила ей тридцать-сорок долларов. Дважды три - шесть. Шестьсот долларов только за туфли. О Боже!
   Возможно, под этой улыбкой она не имела в виду ничего особенного. Фред подозревал, что его дела, дела фабрики, были немного выше головы Алины. Женщины не заботились о таких вещах и не понимали их. Для этого потребовался человеческий мозг. Все думали, что он, Фред Грей, испортит дела своего отца, когда ему внезапно придется взять на себя ответственность, но он этого не сделал. Что касается женщин, то ему не нужна была женщина из тех, кто умеет управлять делами, из тех, кто пытается учить вас, как управлять делами. Алина его вполне устраивала. Он задавался вопросом, почему у него нет детей. Была ли это ее вина или его? Ну, она была в одном из своих настроений. Когда она была в таком состоянии, ты мог бы оставить ее в покое. Через некоторое время она выйдет из этого.
   Когда Серые пообедали, Фред, довольно настойчиво поддерживая разговор о национальной рекламе автомобильных колес, забрел в гостиную дома, чтобы посидеть в мягком кресле под лампой и почитать вечернюю газету, пока курил сигару и Алина ускользнула незамеченной. Наступили необычайно теплые для этого времени года дни, и она накинула на себя плащ и вышла в сад. Пока ничего не растет. Деревья еще голые. Она села на скамейку и зажгла сигарету. Фреду, ее мужу, нравилось, что она курит. Он думал, что это придавало ей вид - возможно, европейского класса - во всяком случае.
   В саду мягкая сырость поздней зимы или ранней весны. Что это было? Времена года были сбалансированы. Как тихо все в саду на вершине холма! Не было никаких сомнений в том, что Средний Запад изолирован от мира. В Париже, Лондоне, Нью-Йорке - сейчас в этот час - люди собираются ехать в театр. Вино, свет, толпа людей, разговоры. Вас подхватывают, увлекают за собой. Нет времени погружаться в водоворот собственных мыслей - мысли проносятся сквозь тебя, как капли дождя, гонимые ветром.
   Слишком много мыслей!
   В ту ночь, когда Роза говорила - ее интенсивность, которая захватила Фреда и Алин, которая играла с ними, как ветер играет с сухими, мертвыми листьями - война - ее уродство - люди, пропитанные уродством, как дождь - годы что.
   Перемирие - освобождение - попытка голой радости.
   Роуз Фрэнк говорит - поток голых слов - - танцует. Ведь большинство женщин на балу в Париже были кем? Шлюхи? Попытка отбросить притворство, фальшь. Столько фальшивых разговоров во время войны. Война за справедливость - за то, чтобы сделать мир Свободным. Молодым людям это надоело, надоело и надоело. Однако смех - мрачный смех. Принимают стоя - мужчины. Слова Роуз Франк, сказанные о ее стыде, о том, что она не достигла предела, были уродливы. Странные, бессвязные мысли, женские мысли. Вам нужен мужчина, но вы хотите лучшего из всех - если вы сможете его заполучить.
   Был один молодой еврей, который однажды вечером разговаривал с Алиной в Париже после того, как она вышла замуж за Фреда. В течение часа он находился в том же настроении, в котором находились Роуз и Фред - всего один раз - в тот раз, когда он попросил Алин выйти за него замуж. Она улыбнулась этой мысли. Молодой американский еврей, знаток гравюр и имевший ценную коллекцию, сбежал в окопы. "Что я делал, так это рыл уборные - мне казалось, что уборных тысячи миль. Копаем, копаем, копаем в каменистой почве - траншеи - уборные. У них есть привычка заставлять меня это делать. Я пытался писать музыку, когда началась война; то есть когда меня огребли. Я подумал: "Ну, чувствительный человек, невротик", - подумал я. Я думал, они пропустят меня. Каждый человек, а не глупый слепой дурак, думал так и надеялся на это, говорил он это или нет. Во всяком случае, он надеялся. Впервые было здорово быть калекой, слепым или больным диабетом. Этого было так много: бурение, уродливые хижины, в которых мы жили, никакого уединения, слишком быстрое узнавание слишком многого о своих собратьях. Уборные. Потом все закончилось, и я больше не пытался писать музыку. У меня было немного денег, и я начал покупать репродукции. Мне хотелось чего-то деликатного - деликатности линий и чувств - чего-то вне меня, более тонкого и чувствительного, чем я когда-либо мог бы быть - после того, через что мне пришлось пройти".
   Роуз Фрэнк пошла на тот бал, где все взорвалось.
   Никто потом в присутствии Алины об этом особо не говорил. Роуз была американкой, и ей удалось сбежать. Она ускользнула от него, до предела, проскользнула - благодаря тому ребенку, который о ней заботился, - американскому ребенку.
   Неужели Алина тоже проскользнула? Неужели Фред, ее муж, остался нетронутым? Был ли Фред тем же, кем он был бы, если бы война никогда не началась, думая о тех же мыслях, воспринимая жизнь так же?
   Той ночью, после того как они все покинули дом Роуз Фрэнк, Фреда потянуло к Алине - как бы инстинктивно. Он вышел из этого места вместе с Эстер, Джо и ею. Возможно, все-таки Эстер собрала его, имея что-то на уме. "Все - крупа, поступающая на мельницу" - что-то в этом роде. Тот молодой человек, который сидел рядом с Фредом и говорил это о работе на фабрике в Америке до того, как Роуз начала говорить. Он остался, когда остальные вышли. Находиться в ту ночь в квартире Роуз для всех, кто там был, было во многом похоже на вход в спальню, где лежит обнаженная женщина. Они все это чувствовали.
   Фред гулял с Алиной, когда они выходили из квартиры. То, что произошло, привлекло его к ней, привлекло ее к себе. Никогда не было никаких сомнений в их близости друг к другу - по крайней мере, в ту ночь. В тот вечер он был для нее, как тот американский ребенок, который пошел с Роуз на бал, только между ними не произошло ничего похожего на то, что описала Роуз.
   Почему ничего не произошло? Если бы Фред захотел - той ночью. Он этого не сделал. Они только что шли по улицам, Эстер и Джо были где-то впереди, и вскоре они потеряли Эстер и Джо. Если Эстер и чувствовала какую-то ответственность за Алин, она не волновалась. Она знала, кем был Фред, если бы не Алина. Доверьтесь Эстер, она знает о молодом человеке, у которого было столько же денег, сколько у Фреда. Она была настоящей охотничьей собакой, которая замечала таких особей. И Фред также знал, кто она такая, что она была респектабельной дочерью, ох, такого респектабельного адвоката из Чикаго! Была ли в этом причина?.. Как много вещей можно было спросить у Фреда, о которых она никогда не спрашивала и не могла - теперь, когда она стала его женой - в Олд-Харборе, штат Индиана.
   И Фред, и Алина были потрясены услышанным. Они пошли по левому берегу Сены и нашли небольшое кафе, где остановились и выпили. Когда они выпили, Фред посмотрел на Алин. Он был довольно бледен. "Я не хочу показаться жадным, но я хочу несколько крепких напитков - бренди - один прямо поверх другого. Вы не возражаете, если я их возьму? он спросил. Затем они бродили по набережной Вольтера и пересекли Сену у Нового моста. Вскоре они вошли в небольшой парк позади собора Парижской Богоматери. То, что она никогда раньше не видела мужчину, с которым она была, показалось Алине в ту ночь приятным, и она продолжала думать: "Если ему что-нибудь понадобится, я могу..." Он был солдатом - рядовым, отслужившим в окопах два года. Роуз заставила Алин так ярко почувствовать стыд побега, когда мир погрузился в грязь. То, что он никогда раньше не видел женщину, с которой был, показалось Фреду Грею в ту ночь приятным. Он имел о ней представление. Эстер сказала ему кое-что. Алина тогда еще не понимала, в чем заключалась идея Фреда.
   В маленьком месте, похожем на парк, куда они забрели, сидели французы, живущие по соседству, молодые любовники, старики со своими женами, толстые мужчины и женщины из среднего класса с детьми. Младенцы лежат на траве, их маленькие толстые ножки пинаются, женщины кормят младенцев, младенцы плачут, поток разговоров, французский разговор. Однажды Алина услышала кое-что от мужчины о французах, когда она была на вечере с Эстер и Джо. "Они могут убивать людей в бою, приносить мертвых с поля боя, заниматься любовью - это не имеет значения. Когда приходит время спать, они спят. Когда приходит время есть, они едят".
   Это действительно была первая ночь Алины в Париже. "Я хочу не выходить на улицу всю ночь. Я хочу думать и чувствовать. Может быть, я хочу напиться", - сказала она Фреду.
   Фред рассмеялся. Как только он остался наедине с Алиной, он почувствовал себя сильным и мужественным, и это было, по его мнению, приятное чувство. Дрожь внутри начала уходить. Она была американкой, из тех, на которых он женится, когда вернется в Америку - а это произойдет уже скоро. Остаться в Париже было ошибкой. Было слишком много вещей, которые напоминали бы вам о том, какой была жизнь, когда вы видели ее сырой.
   От женщины хотят не сознательного участия в фактах жизни, а в ее пошлостях. Много таких женщин среди - во всяком случае в Париже - американцев, многие из них - Роуз Фрэнк и ей подобные. Фред пошел в квартиру Роуз Фрэнк только потому, что Том Бернсайд отвез его туда. Том происходил из хороших людей в Америке, но подумал - поскольку он был в Париже и поскольку он был художником - ну, он подумал, что ему следует держаться среди множества разгульных людей - богемы.
   Задача заключалась в том, чтобы объяснить Алине, заставить ее понять. Что? Что ж, эти хорошие люди - по крайней мере, женщины - ничего не знают о том, о чем говорила Роуз.
   Три или четыре рюмки бренди, которые выпил Фред, успокоили его. В тусклом свете маленького парка за собором он продолжал смотреть на Алин - на ее острые, тонкие, маленькие черты лица, на ее стройные ноги, одетые в дорогие туфли, на тонкие руки, лежащие у нее на коленях. В Олд-Харборе, где у Серых был кирпичный дом в саду, расположенный на самой вершине холма над рекой, какой изысканной она была бы - как одна из маленьких старомодных статуй из белого мрамора, которые люди обычно ставили на пьедесталы. среди зеленой листвы в саду.
   Главное было сказать ей - американке - чистой и прекрасной - что? Какой американец, такой американец, как он сам, повидавший то, что видел в Европе, чего хотел такой человек. Ведь в ту самую ночь, накануне той, когда он сидел с Алиной, которую он видел, Том Бернсайд отвез его в какое-то место на Монмартре, чтобы увидеть парижскую жизнь. Такие женщины! Уродливые женщины, уродливые мужчины - потворство американским мужчинам, английским мужчинам.
   Эта Роуз Фрэнк! Ее вспышка - такие чувства, исходящие из женских уст.
   - Мне нужно кое-что сказать тебе, - наконец смог выговорить Фред.
   "Что?" - спросила Алина.
   Фред попытался объяснить. Что-то он почувствовал. "Я видел слишком много вещей, подобных тому взрыву Роуз", - сказал он. "Я был впереди".
   На самом деле намерением Фреда было сказать что-нибудь об Америке и жизни дома - напомнить ей. Он чувствовал, что было что-то, что нужно было подтвердить такой молодой женщине, как Алина, да и себе тоже, что-то, что нельзя забывать. Бренди сделало его немного болтливым. Имена всплывали перед его разумом - имена людей, которые что-то значили в американской жизни. Эмерсон, Бенджамин Франклин, У.Д. Хауэллс - "Лучшие стороны нашей американской жизни" - Рузвельт, поэт Лонгфелло.
   "Правда, свобода - свобода человека. Америка, великий эксперимент человечества по свободе".
   Был ли Фред пьян? Он думал одни слова и говорил другие слова. Эта дура, истеричная женщина, разговаривает там, в той квартире.
   Мысли пляшут в мозгу - ужас. Однажды ночью, во время боевых действий, он вышел в патруль на нейтральной полосе и увидел другого человека, спотыкающегося в темноте, и застрелил его. Мужчина упал замертво. Это был единственный раз, когда Фред сознательно убил человека. На войне людей мало убивают. Они просто умирают. Поступок с его стороны был довольно истеричным. Он и сопровождавшие его люди могли бы заставить парня сдаться. У них всех были джемы. После того, как это произошло, они все вместе убежали.
   Мужчина убит. Они иногда гниют, лежа вот так в воронках от снарядов. Ты выходишь их собирать, а они разваливаются.
   Однажды во время наступления Фред выполз и попал в воронку от снаряда. Там лежит парень лицом вниз. Фред подполз к нему поближе и попросил его немного подвинуться. Двигайся, черт возьми! Этот человек был мертв, сгнил от смерти.
   Возможно, это был тот самый парень, которого он застрелил той ночью, когда у него была истерика. Как он мог определить, немец ли этот парень или нет, в такой темноте? В тот раз у него случилась истерика.
   В других случаях перед авансом. Мужчины молятся, говоря о Боге.
   Потом все закончилось, и он и другие остались живы. Другие люди, живущие, как и он, прогнили от жизни.
   Странное желание гадости - на языке. Произносить слова, которые воняли и воняли, как воняли окопы, - безумие для этого - после такого побега - побега с жизнью - драгоценной жизнью - жизнью, с которой можно быть противной, уродливой. Поклянись, прокляни Бога, дойди до предела.
   Америка - далеко. Что-то милое и прекрасное. Вы должны верить в это - в мужчин и женщин.
   Подожди! Держи его пальцами, душой! Сладость и правда! Это должно быть мило и правдиво. Поля - города - улицы - дома - деревья - женщины.
  
   Особенно женщины. Убейте любого, кто скажет что-нибудь против наших женщин - полей - городов.
   Особенно женщины. Они не знают, что с ними происходит.
   Мы устали - чертовски устали, ужасно устали.
   Фред Грей разговаривает однажды вечером в маленьком парке в Париже. Ночью на крыше Нотр-Дама можно увидеть ангелов, поднимающихся в небо - женщин в белых одеждах, - приближающихся к Богу.
   Возможно, Фред был пьян. Возможно, слова Роуз Франк напоили его. Что случилось с Алиной? Воскликнула она. Фред прижался к ней. Он не поцеловал ее, не хотел этого. "Я хочу, чтобы ты женился на мне и жил со мной в Америке". Подняв голову, он увидел белокаменных женщин - ангелов - идущих в небо, на крышу собора.
   Алина - про себя - "Женщина? Если он чего-то хочет - он человек обиженный, оскверненный, - почему я должен цепляться за себя?"
   Слова Роуз Франк в сознании Алины, порыв, стыд Роуз Франк за то, что она осталась - то, что называется чистой.
   Фред начал рыдать, пытаясь поговорить с Алин, и она взяла его на руки. Французы в маленьком парке не особо возражали. Они много чего видели - контузии, все такое - современную войну. Поздно. Пора идти домой и спать. Французская проституция во время войны. "Они никогда не забывали попросить денег, правда, Радди?"
   Фред цеплялся за Алин, а Алина цеплялась за Фреда - в ту ночь. "Ты милая девушка, я тебя заметил. Та женщина, с которой ты был, сказала мне, что меня с ней познакомил Том Бернсайд. У меня дома все в порядке - приятные люди. Ты мне нужен. Мы должны во что-то верить - убивайте людей, которые не верят".
   Рано утром они отправились кататься на фиакре - всю ночь - в Буа, как это сделали Роуз Фрэнк и ее американский ребенок. После этого брак - это казалось неизбежным.
   Как поезд, когда ты едешь и он трогается. Тебе нужно куда-то пойти.
   Больше разговоров. - Говори, мальчик, возможно, это поможет. Разговор об убитом человеке - в темноте. У меня слишком много привидений, я не хочу больше разговоров. У нас, американцев, все было в порядке. Ладить. Почему я остался здесь, когда война закончилась? Том Бернсайд заставил меня сделать это - возможно, для тебя. Том никогда не был в окопах - счастливчик, я на него не держу зла.
   "Я больше не хочу разговоров о Европе. Я хочу тебя. Ты женишься на мне. Вы должны. Все, что я хочу, это забыть и уйти. Пусть Европа сгниет".
   Алина всю ночь ехала в фиакре с Фредом. Это было такое ухаживание. Он вцепился в ее руку, но не поцеловал ее и не сказал ничего нежного.
   Он был как ребенок, желающий того, за что она выступала - для него - отчаянно желающего этого.
   Почему бы не отдать себя? Он был молод и красив.
   Она была готова отдать...
   Похоже, он не хотел этого.
   Вы получаете то, что протягиваете руку и берете. Женщины всегда берут, если у них есть смелость. Берешь - мужчину - или настроение - или ребенка, которого слишком сильно обидели. Эстер была тверда как гвоздь, но кое-что знала. Для Алины было поучительно поехать с ней в Европу. Не было особых сомнений в том, что Эстер считала, что результат того, что она объединила Фреда и Алин, был триумфом ее системы, ее способа управления делами. Она знала, кто такой Фред. Для отца Алины это будет большим плюсом, когда он поймет, что она сделала. Если бы у него был выбор мужа для дочери, он бы выбрал - просто Фреда. Не так много таких людей валяются на свободе. С таким мужчиной женщина - какой станет Алина, когда станет немного мудрее и старше - ну, она сможет справиться с чем угодно. Через некоторое время она также будет благодарна Эстер.
   Именно поэтому Эстер довела брак до конца, на следующий день, точнее, в тот же день. - Если вы собираетесь держать такую женщину вне дома всю ночь - молодой человек. Управлять Фредом и Алиной было несложно. Алина, казалось, была в оцепенении. Она была в оцепенении. Всю ночь, и следующий день, и еще несколько дней после этого она была не в себе. Что она собой представляла? Возможно, какое-то время она представлялась той газетницей, Роуз Фрэнк. Женщина сбила ее с толку, заставила всю жизнь казаться странной и перевернутой на какое-то время. Роуз подарила ей войну, ее ощущение - все в кучу - как удар.
   Она - Роуз - была в чем-то виновата и сбежала. Ей было стыдно за свой побег.
   Алин хотела быть во что-то - до самой рукоятки - до предела - во всяком случае, однажды.
   Она попала в...
   Брак с Фредом Греем.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
  
   В Н _ САД Алина поднялась со скамейки, на которой просидела полчаса, а может, и час. Ночь была полна обещаний весны. Еще через час ее муж будет готов лечь спать. Возможно, для него это был тяжелый день на фабрике. Она зайдет в дом. Без сомнения, он бы заснул в своем кресле, а она бы его разбудила. Будет какой-нибудь разговор. - На фабрике дела идут хорошо?
   "Да, дорогой. Я очень занят в эти дни. Сейчас пытаюсь определиться с рекламой. Иногда я думаю, что сделаю это, иногда думаю, что нет".
   Алина останется в доме одна с мужчиной, ее мужем, а снаружи будет ночь, когда он, казалось, был без сознания. Когда весна продлится еще несколько недель, нежная зелень зарастет по всему склону холма, на котором стоит дом. Почва там была богатая. Дед Фреда, которого старики города до сих пор называли Олд Уош Грей, был довольно крупным торговцем лошадьми. Говорили, что во время Гражданской войны он продавал лошадей обеим сторонам и принимал участие в нескольких крупных конных рейдах. Он продал лошадей армии Гранта, произошел набег повстанцев, лошади исчезли, и вскоре Олд Уош снова продал их армии Гранта. Весь склон холма когда-то был огромным загоном для лошадей.
   Место, где весной растет зеленая зелень: деревья распускают листья, прорастают травы, появляются ранние весенние цветы, повсюду цветущие кусты.
   В доме после нескольких реплик воцарилась тишина. Алина и ее муж поднимались по лестнице. Всегда, когда они добирались до верхней ступеньки, наступал момент, когда нужно было что-то решить. "Прийти к вам сегодня вечером?"
   "Нет, дорогой; Я немного устал." Что-то висело между мужчиной и женщиной, их разделяла стена. Оно всегда было там - кроме одного раза, на час, однажды ночью в Париже. Действительно ли Фред хотел оторвать его? Для этого потребуется что-то. На самом деле жить с женщиной - это не жить одному. Жизнь приобретает новый аспект. Есть новые проблемы. Вы должны чувствовать вещи, смотреть в лицо вещам. Алина задавалась вопросом, хочет ли она, чтобы стена была разрушена. Иногда она прилагала усилия. Наверху лестницы она повернулась и улыбнулась мужу. Затем она взяла его голову обеими руками и поцеловала его, а когда она это сделала, быстро пошла в свою комнату, где позже, в темноте, он пришел к ней. Было странно и удивительно, как близко другой мог подойти и оставаться далеко. Сможет ли Алина, если захочет, разрушить стену и по-настоящему приблизиться к мужчине, за которого вышла замуж? Она этого хотела?
   Как было хорошо побыть одному в такой вечер, как тот, когда мы закрались в мысли Алины. В саду, располагавшемся террасами на вершине холма, на котором стоял дом, росло несколько деревьев со скамейками под ними и невысокая стена, отделявшая сад от улицы, идущей мимо дома по холму и снова вниз. . Летом, когда деревья были покрыты листвой и когда на террасах рос густой кустарник, других домов на улице не было видно, но теперь они отчетливо выделялись. В соседнем доме, где жили мистер и миссис Уиллмотт, на вечер собрались гости, и перед дверью стояли два или три мотора. Люди сидели за столами в ярко освещенной комнате и играли в карты. Они смеялись, разговаривали, время от времени вставали из-за одного стола и переходили к другому. Алину пригласили приехать с мужем, но ей удалось отказаться, сказав, что у нее болит голова. Медленно, но верно, с тех пор, как она оказалась в Олд-Харборе, она ограничивала свою социальную жизнь и общественную жизнь своего мужа. Фред сказал, что ему это очень понравилось, и похвалил ее за умение выходить из ситуации. Вечером после ужина он читал газету или книгу. Он предпочитал детективные рассказы, говоря, что получает от них удовольствие и что они не отвлекают его от дел, как чтение так называемых серьезных книг. Иногда они с Алиной катались вечером, но не часто. Ей также удалось ограничить взаимное пользование автомобилем. Это слишком сильно сбило ее с Фреда. Говорить было не о чем.
   Когда Алина поднялась со своего места на скамейке, она медленно и тихо пошла по саду. Она была одета в белое и играла сама с собой в маленькую детскую игру. Она становилась около дерева и, сложив руки, скромно обращала лицо к земле или, сорвав ветку с куста, стояла, прижимая ее к груди, как будто это был крест. В старых садах Европы и в некоторых старых американских местах, где есть деревья и густые кусты, определенный эффект достигается путем установки маленьких белых фигурок на колоннах среди густой листвы, и Алина в воображении превращалась в такую белую, изящную фигурку. . Это была каменная женщина, наклонившаяся, чтобы поднять на руки маленького ребенка, стоявшего с воздетыми руками, или монахиня в монастырском саду, прижимающая к груди крест. Будучи такой крошечной каменной фигуркой, у нее не было ни мыслей, ни чувств. То, чего она добивалась, было своего рода случайной красотой среди темной ночной листвы сада. Она стала частью красоты деревьев и густых кустов, растущих из земли. Хотя она этого и не знала, ее муж Фред однажды воображал ее именно такой - в ту ночь, когда он предложил ей выйти за него замуж. Годами, днями и ночами, а может быть, и вечностью, она могла стоять с распростертыми руками, собираясь взять на руки ребенка, или как монахиня, прижимая к своему телу символ креста, на котором умер ее духовный возлюбленный. Это была драматизация, детская, бессмысленная и полная какого-то утешительного удовлетворения для того, кто в действительности жизни остается нереализованным. Иногда, когда она стояла так в саду, а ее муж дома читал газету или спал в кресле, проходили минуты, когда она не думала, ничего не чувствовала. Она стала частью неба, земли, попутных ветров. Когда шел дождь, она была дождем. Когда гром прокатился по долине реки Огайо, ее тело слегка задрожало. Маленькая красивая каменная фигурка она достигла нирваны. Теперь пришло время прийти ее возлюбленному - выпрыгнуть из земли - спрыгнуть с ветвей дерева - взять ее, смеясь над самой мыслью о том, чтобы попросить согласия. Такая фигура, какой стала Алина, помещенная на выставку в музее, показалась бы абсурдной; но в саду, среди деревьев и кустов, ласкаемом низкими красками ночи, оно становилось странно прекрасным, и все отношения Алины с мужем заставляли ее прежде всего хотеть быть странной и прекрасной в своей собственный взгляд. Спасала ли она себя для чего-то, и если да, то для чего?
   Когда она несколько раз ставила себя в такой позе, ей надоела детская игра, и она была вынуждена улыбнуться собственной глупости. Она вернулась по тропинке к дому и, выглянув в окно, увидела своего мужа, спящего в кресле. Газета выпала у него из рук, и его тело рухнуло в огромную глубину кресла, так что была видна только его довольно мальчишеского вида голова, и, посмотрев на него какое-то мгновение, Алина снова двинулась по тропинке к воротам, ведущим на улицу. . Там, где Серое место выходило на улицу, не было домов. Две дороги, выходящие из города внизу, переходили в улицу у угла сада, а на улице стояло несколько домов, в одном из которых она могла, подняв глаза, видеть людей, все еще игравших в карты.
   Возле ворот росло большое ореховое дерево, и она стояла, прижавшись к нему всем телом и глядя на улицу. На углу, где сходились две дороги, горел уличный фонарь, но при въезде в Серое место свет был тусклым.
   Что-то произошло.
   Снизу по дороге поднялся человек, прошел под светом и, повернувшись, пошел к Серым воротам. Это был Брюс Дадли, мужчина, которого она видела уходящим с фабрики с маленьким широкоплечим рабочим. Сердце Алины подпрыгнуло, а затем, казалось, перестало биться. Если бы мужчина внутри себя был занят мыслями о ней, как она думала о нем, то они уже были чем-то друг для друга. Они были чем-то друг для друга, и теперь им придется принять это во внимание.
   Мужчина в Париже, тот самый, которого она видела в квартире Роуз Фрэнк той ночью, когда нашла Фреда. Она предприняла для него небольшую попытку, но безуспешно. Роуз поймала его. Если бы шанс представился снова, стала бы она смелее? Одно можно было сказать наверняка: если такое произойдет, ее муж Фред не будет принят во внимание. "Когда такое происходит между женщиной и мужчиной, это происходит между женщиной и мужчиной. Никто другой вообще в это не вникает, - думала она, улыбаясь, несмотря на овладевший ею страх.
   Мужчина, которого она сейчас наблюдала, шел по улице прямо к ней, и когда он подошел к воротам, ведущим в Серый сад, он остановился. Алина слегка пошевелилась, но куст, растущий возле дерева, скрыл ее тело. Мужчина видел ее? Пришла идея.
  
   Теперь она с какой-то целью попытается стать одной из маленьких каменных статуй, которые люди ставят в садах. Мужчина работал на фабрике ее мужа, и вполне возможно, что он приходил к Фреду по делам. Представления Алины об отношениях между работником и работодателем на фабрике были очень расплывчатыми. Если бы мужчина действительно прошел по тропинке к дому, он прошел бы достаточно близко, чтобы коснуться ее, и ситуация вполне могла бы стать абсурдной. Для Алины было бы лучше совершенно небрежно пройти по тропинке от ворот, у которых сейчас стоял мужчина. Она это поняла, но не пошевелилась. Если бы мужчина увидел ее и заговорил с ней, напряжение момента было бы снято. Он спрашивал что-нибудь о ее муже, и она отвечала. Вся детская игра, в которую она играла внутри себя, закончится. Как птица приседает в траве, когда охотничья собака бежит по полю, так и Алина присела.
   Мужчина стоял примерно в десяти футах от нее, глядя сначала на освещенный дом наверху, а затем спокойно на нее. Он видел ее? Знал ли он о ее осведомленности? Когда охотничья собака нашла свою птицу, она не бросается к ней, а стоит неподвижно и ждет.
   Как абсурдно, что Алина не могла поговорить с мужчиной на дороге. Она думала о нем уже несколько дней. Возможно, он думал о ней.
   Она хотела его.
   За что?
   Она не знает.
   Он постоял минуты три-четыре, и Алине показалось, что это одна из тех странных пауз в жизни, которые так нелепо неважны и в то же время всеважны. Хватила ли у нее смелости выйти из-под укрытия дерева и куста и поговорить с ним? "Тогда что-то начнется. Тогда что-то начнется". Слова танцевали в ее голове.
   Он повернулся и неохотно пошел прочь. Дважды он останавливался, чтобы оглянуться назад. Сначала его ноги, затем тело и, наконец, голова исчезли в темноте склона холма за кругом света уличного фонаря над головой. Создавалось впечатление, что он провалился в землю, из которой он внезапно появился всего несколько мгновений назад.
   Этот мужчина стоял так же близко к Алине, как и другой мужчина в Париже, мужчина, которого она встретила, выходя из квартиры Роуз, мужчина, на котором она когда-то без особого успеха пыталась проявить свое женское обаяние.
   Приход нового человека именно в этом смысле был испытанием.
   Примет ли она это?
   С улыбкой играющей на губах, Алина пошла по дорожке к дому и к мужу, который все еще крепко спал в своем кресле, а вечерняя газета лежала рядом с ним на полу.
   OceanofPDF.com
   КНИГА ВОСЬМАЯ
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
  
   ОНА БЫЛА _ ПОЛУЧИЛ ему. В его уме оставалось мало сомнений; но так как ему доставляло какое-то удовольствие думать о себе как о преданном человеке, а о ней как о равнодушной, он не сказал себе точной правды. Однако это произошло. Когда он увидел все это полностью, он улыбнулся и был весьма счастлив. "В любом случае, это решено", - сказал он себе. Лестно было думать, что он сможет это сделать, что он сможет вот так сдаться. Одна из вещей, которую Брюс сказал себе в то время, звучала примерно так: "Человек должен в какой-то момент своей жизни сосредоточить всю силу своего существа на чем-то одном, выполнении какой-то работы, полной поглощенности ею. или в каком-то другом человеке, по крайней мере, на какое-то время". Всю свою жизнь Брюс был примерно таким. Когда он чувствовал себя ближе всего к людям, они казались более отдаленными, чем когда он чувствовал - что случалось редко - самодостаточно. Тогда требовалось грандиозное усилие, обращение к кому-то.
   Что касается творчества, Брюс не чувствовал себя настолько художником, чтобы думать, что найдет себе применение в искусстве. Время от времени, когда он был глубоко взволнован, он писал то, что можно было бы назвать стихами, но мысль о том, чтобы быть поэтом, быть известным как поэт, была для него довольно ужасной. "Что-то вроде того, чтобы быть широко известным любовником, профессиональным любовником", - подумал он.
   Обычная работа: лакировать колеса на заводе, писать новости для газеты и все такое. По крайней мере, не так уж много шансов на излияние эмоций. Такие люди, как Том Уиллс и Губка Мартин, озадачивали его. Они были проницательными, легко перемещались в определенном ограниченном кругу жизни. Возможно, они не хотели или не нуждались в том, чего хотел и думал Брюс, - периоды довольно интенсивных эмоциональных излияний. Том Уиллс, по крайней мере, осознавал свою тщетность и бессилие. Иногда он разговаривал с Брюсом о газете, в которой они оба работали. "Подумай об этом, чувак, - сказал он, - триста тысяч читателей. Подумайте, что это значит. Триста тысяч пар глаз устремлены на одну и ту же страницу практически в один и тот же час каждый день, триста тысяч умов должны работать, поглощая содержимое страницы. И такая страница, такие вещи. Если бы они действительно были разумами, что бы произошло? Великий Бог! Взрыв, который потрясет мир, да? Если бы глаза видели! Если бы пальцы чувствовали, если бы уши слышали! Человек немой, слепой, глухой. Могли бы Чикаго или Кливленд, Питтсбург, Янгстаун или Акрон - современная война, современная фабрика, современный колледж, Рино, Лос-Анджелес, кино, художественные школы, учителя музыки, радио, правительство - могли бы такие вещи продолжаться спокойно, если бы все трое сто тысяч, все эти триста тысяч не были интеллектуальными и эмоциональными идиотами?"
   Как будто это имело значение для Брюса или Губки Мартина. Кажется, для Тома это имело большое значение. Его это задело.
   Губка была загадкой. Он ходил на рыбалку, пил лунное виски, получал удовлетворение от осознания. Он и его жена оба были фокстерьерами, не совсем людьми.
   У Алин был Брюс. Механизм его достижения, ее шаг, был смехотворным и грубым, почти как размещение объявления в супружеской газете. Когда она полностью осознала, что хочет, чтобы он был рядом с ней, во всяком случае на какое-то время, хотела, чтобы его человек был рядом с ней, она поначалу не могла придумать, как добиться этого. Она не могла послать записку в его отель. "Ты похож на мужчину, которого я когда-то видел в Париже, вызывай у меня такие же тонкие желания. Я упустил его. Женщина по имени Роуз Фрэнк взяла надо мной верх при единственном шансе, который у меня когда-либо был. Не мог бы ты подойти поближе, чтобы я мог увидеть, какой ты?
   В маленьком городе такое невозможно сделать. Если вы Алина, вы вообще не сможете этого сделать. Что ты можешь сделать?
   Алина рискнула. Негритянку-садовницу, работавшую в районе Грея, уволили, и она поместила объявление в местную газету. Пришли четверо мужчин, и они были признаны неудовлетворительными, прежде чем она получила Брюса, но в конце концов она его получила.
   Это был неловкий момент, когда он подошел к двери, и она впервые увидела его совсем близко, услышала его голос.
   Это было своего рода испытанием. Облегчит ли он ей задачу? Он, по крайней мере, попробовал, внутренне улыбаясь. Что-то танцевало внутри него, как и с тех пор, как он увидел рекламу. Он видел это, потому что двое рабочих в отеле рассказали об этом в его присутствии. Предположим, вы играете с мыслью, что между вами и очень обаятельной женщиной идет игра. Большинство мужчин проводят свою жизнь именно за этой игрой. Вы говорите себе много мелкой лжи, но, возможно, у вас есть мудрость сделать это. У тебя наверняка есть какие-то иллюзии, не так ли? Это весело, как писать роман. Вы сделаете прелестную женщину еще очаровательнее, если вашей фантазии удастся помочь, заставить ее делать все, что вам угодно, вести с ней воображаемые беседы, а по ночам иногда воображаемые любовные встречи. Это не совсем удовлетворительно. Однако такое ограничение существует не всегда. Иногда ты выигрываешь. Книга, которую вы пишете, оживает. Женщина, которую ты любишь, хочет тебя.
   В конце концов, Брюс не знал. Он ничего не знал. В любом случае, ему надоела работа по покраске колес, и весна приближалась. Если бы он не увидел рекламу, он бы сразу уволился. Увидев это, он улыбнулся при мысли о Томе Уиллсе и проклял газеты. "В любом случае от газет есть польза", - подумал он.
   С тех пор, как Брюс был в Олд-Харборе, он потратил очень мало денег, поэтому в кармане у него было серебро. Он хотел подать заявку на это место лично и поэтому уволился за день до того, как увидел ее. Письмо все испортило бы. - Если бы - она - была тем, чем он думал, тем, чем он хотел думать о ней, написание письма сразу решило бы дело. Она бы не утруждала себя ответом. Что озадачило его больше всего, так это Губка Мартин, который только понимающе улыбнулся, когда Брюс объявил о своем намерении уйти. Знал ли этот маленький засранец? - Когда - Губка узнал, чем он занимается - если он - получил - место - ну, это был момент сильного удовлетворения для Губки. - Я это заметил, понял это раньше, чем он сам. Она поймала его, не так ли? Ну, все в порядке. Мне самой нравится ее внешность.
   Странно, как сильно мужчина ненавидит доставлять другому мужчине такое удовольствие.
   С Алин Брюс был достаточно откровенен, хотя во время их первого разговора он не мог смотреть прямо на нее. Он задавался вопросом, смотрит ли она на него, и скорее думал, что да. В каком-то смысле он чувствовал себя купленным конем или рабом, и ему нравилось это чувство. "Я работал на фабрике вашего мужа, но уволился", - сказал он. "Видите ли, приближается весна, и я хочу попробовать поработать на свежем воздухе. Что касается того, что я садовник, то это, конечно, абсурдно, но я бы хотел попробовать, если вы не против мне помочь. С моей стороны было немного опрометчиво приходить сюда и подавать заявку. Весна приближается так быстро, и я хочу работать на открытом воздухе. На самом деле у меня совсем дурацкие руки, и если вы меня возьмете, вам придется мне все рассказать".
   Как плохо Брюс играл в свою игру. Его запиской, по крайней мере на какое-то время, была работа чернорабочим. Слова, которые он говорил, не походили на слова, которые могли бы произнести уста любого рабочего, которого он знал. Если ты собираешься драматизировать себя, сыграть какую-то роль, ты должен, по крайней мере, сыграть ее хорошо. Его разум метался в поисках чего-нибудь более грубого, что он мог бы сказать.
   "Не беспокойтесь о зарплате, мэм", - сказал он, с трудом сдерживая смех. Он продолжал смотреть в землю и улыбаться. Это было лучше. Это была записка. Как весело было бы играть с ней в эту игру, если бы она захотела. Это может длиться долго, без каких-либо разочарований. Возможно, даже будет конкурс. Кто подведет первым?
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
  
   ОН БЫЛ _ СЧАСТЛИВЫЙ как никогда раньше он не был абсурдно счастлив. Иногда вечером, когда его дневная работа была закончена, когда он сидел на скамейке в небольшом здании позади дома дальше по холму, где ему дали койку, на которой он мог спать, он думал, что сознательно переусердствовал. . Несколько воскресных дней он ходил навестить Губку и его жену, и они были очень милы. Просто небольшой внутренний смех со стороны Губки. Ему не очень нравились Серые. Когда-то, давным-давно, он утвердил свою мужественность перед стариком Греем, сказал ему, где выйти, и теперь Брюс, его друг... Иногда по ночам, когда Губка лежал в постели рядом со своей женой, он играл с идеей быть себя в нынешнем положении Брюса. Он представлял, что уже произошло то, чего могло и не случиться вовсе, опробовал свою фигуру на месте Брюса. Это не сработает. В таком доме, как дом Серых... Правда заключалась в том, что в положении Брюса, как он себе это представлял, его смутил бы сам дом, мебель в доме, территория вокруг дома. В тот раз он поставил отца Фреда Грея в невыгодное положение: тот оказался в его собственном магазине, на собственной навозной куче. На самом деле жене Губки больше всего нравились мысли о том, что происходит. Ночью, пока Губка думал о себе, она лежала рядом с ним и думала о нежном нижнем белье, мягких разноцветных покрывалах. Присутствие Брюса к ним в воскресенье было равносильно появлению в доме героя французского романа. Или что-нибудь Лоры Джин Либби - книги, которые она читала, когда была моложе и ее глаза были лучше. Ее мысли не пугали ее так, как мысли мужа, и когда Брюс пришел, ей захотелось накормить его деликатной пищей. Ей очень хотелось, чтобы он оставался здоровым, молодым и красивым, чтобы она могла лучше использовать его в своих ночных мыслях. То, что он когда-то работал в магазине рядом с Губкой, казалось ей осквернением чего-то почти святого. Это было похоже на то, как будто принц Уэльский сделал что-то в этом роде, что-то вроде шутки. Как фотографии, которые вы иногда видите в воскресных газетах: президент Соединенных Штатов разбрасывает сено на ферме в Вермонте, принц Уэльский держит лошадь, на которую может сесть жокей, мэр Нью-Йорка бросает первый бейсбольный мяч в самом начале. бейсбольного сезона. Великие люди становятся обычными, чтобы сделать простых людей счастливыми. Брюс, во всяком случае, сделал жизнь миссис Губка Мартин счастливее, и когда он пошел навестить их и ушел, прогуливаясь по малоиспользуемой речной дороге, чтобы подняться по тропинке через кусты на холм к Серому место, он получил все это и был одновременно удивлен и доволен. Он чувствовал себя актером, репетировавшим роль перед друзьями. Они были некритичны, доброжелательны. Достаточно легко сыграть за них роль. Сможет ли он успешно сыграть это для Алины?
   Его собственные мысли, когда он сидел на скамейке в сарае, в котором теперь спал по ночам, были сложными.
   "Я влюблен. Вот что он должен делать. Что касается нее, то, возможно, это не имеет значения. По крайней мере, она готова поиграть с мыслью об этом.
   Любви пытались избежать только тогда, когда это была не любовь. Очень умелые люди, умелые в жизни, делают вид, что вообще в это не верят. Авторы книг, которые верят в любовь и делают любовь основой своих книг, всегда оказываются на удивление глупыми людьми. Они все портят, пытаясь об этом написать. Ни один умный человек не хочет такой любви. Это может быть достаточно для устаревших незамужних женщин или что-то для усталых стенографисток, чтобы почитать в метро или на подъемнике, идя вечером домой из офиса. Это такие вещи, которые следует уместить в рамки дешевой книги. Если вы попытаетесь воплотить это в жизнь - бах!
   В книге вы делаете простое утверждение - "они любили" - и читатель должен поверить или выбросить книгу. Достаточно легко делать заявления: "Джон стоял, повернувшись спиной, а Сильвестр выполз из-за дерева. Он поднял револьвер и выстрелил. Джон упал замертво. Такие вещи, конечно, случаются, но они не случаются ни с кем из ваших знакомых. Убить человека словами, нацарапанными на листе бумаги, - это совсем другое дело, чем убить его при жизни.
   Слова, которые делают людей любовниками. Вы говорите, что они есть. Брюс не так уж сильно хотел, чтобы его любили. Он хотел любить. Когда появляется плоть, это нечто иное. В нем не было того тщеславия, которое заставляет людей считать себя привлекательными.
  
   Брюс был совершенно уверен, что еще не начал думать или чувствовать Алин как плоть. Если бы это произошло, это была бы другая проблема, чем та, которую он сейчас взял на себя. Больше всего ему хотелось выйти за пределы себя, сосредоточить свою жизнь на чем-то вне себя. Он пробовал физический труд, но не нашел работы, которая могла бы увлечь его, а также, увидев Алину, он понял, что Бернис не предлагала ему достаточно возможностей красоты в себе - в ее лице. Она была той, кто отбросил возможности личной красоты и женственности. По правде говоря, она была слишком похожа на самого Брюса.
   И какая нелепость - правда! Если бы можно было быть красивой женщиной, если бы можно было добиться красоты в самой себе, разве этого было бы недостаточно, разве это не все, о чем можно было просить? Брюс, во всяком случае, в тот момент так и думал. Он считал Алин прекрасной - настолько милой, что колебался, стоит ли подходить слишком близко. Если его собственная фантазия помогла сделать ее красивее - в его собственных глазах - разве это не достижение? "Нежно. Не двигайся. Просто будь, - хотел прошептать он Алине.
   В южной Индиане весна быстро приближалась. Это была середина апреля, а в середине апреля в долине реки Огайо - по крайней мере, во многие сезоны - весна уже наступает. Зимние паводковые воды уже отступили с большей части равнин в речной долине вокруг Старой Гавани и ниже нее, и пока Брюс занимался своей новой работой в саду Серых под руководством Алин, таскал тачки с землей и копал землю. землю, сажая семена, пересаживая, он время от времени выпрямлял свое тело и, стоя по стойке смирно, оглядывал землю.
  
   Хотя паводковые воды, которые зимой покрывали все низменности этой страны, только-только отступали, оставляя повсюду широкие неглубокие лужи - лужи, которые солнце южной Индианы вскоре выпило бы, - хотя отступающие паводковые воды оставили повсюду тонкий слой серая речная грязь, серость теперь быстро отступала.
   Повсюду над серой землей проступала зелень растений. По мере того как мелкие лужи высыхали, зелень продвигалась вперед. В некоторые теплые весенние дни он почти мог видеть, как зелень ползет вперед, и теперь, когда он стал садовником, копателем земли, у него время от времени возникало волнующее ощущение себя частью происходящего. Он был художником и работал над огромным холстом, над которым работали и другие. В земле, где он копал, вскоре появились красные, синие и желтые цветы. Маленький уголок огромной земной поверхности принадлежал Алине и ему самому. Был невысказанный контраст. Его собственные руки, которые всегда были такими неуклюжими и бесполезными, теперь направляемые ее разумом, вполне могли стать менее бесполезными. Время от времени, когда она сидела рядом с ним на скамейке или гуляла по саду, он украдкой робко поглядывал на ее руки. Они были очень изящны и быстры. Ну, они не были сильными, но его собственные руки были достаточно сильными. Крепкие, довольно толстые пальцы, широкие ладони. Когда он работал в магазине рядом со Губкой, он наблюдал за руками Губки. В них была ласка. Руки Алины почувствовали ласку, когда, как это иногда случалось, она прикоснулась к одному из растений, с которыми Брюс неловко держал руки. "Ты делаешь это вот так", - казалось, говорили его пальцам быстрые и ловкие пальцы. "Держитесь подальше от этого. Пусть остальная часть вашего человека спит. Сосредоточьте все теперь на пальцах, которыми направляют ее пальцы, - прошептал Брюс про себя.
   Вскоре фермеры, владевшие равнинными землями в речной долине далеко ниже холма, на котором работал Брюс, но жившие также среди холмов, выйдут на равнины со своими упряжками и тракторами для весенней вспашки. Невысокие холмы, лежащие в стороне от реки, напоминали охотничьих собак, прижавшихся к берегу реки. Одна из собак подползла ближе и сунула язык в воду. Это был холм, на котором стояла Олд-Харбор. На равнине внизу Брюс уже видел гуляющих людей. Они были похожи на мух, перелетающих через дальнее оконное стекло. Темно-серые люди шли по огромной светлой серости, смотрели, ждали времени прихода весенней зелени, ждали, чтобы помочь весенней зелени прийти.
   Брюс видел то же самое, когда был мальчиком и поднимался на холм Олд-Харбор со своей матерью, а теперь он видел это вместе с Алин.
   Они не говорили об этом. Пока они говорили только о работе, которую предстоит сделать в саду. Когда Брюс был мальчиком и поднялся на холм со своей матерью, пожилая женщина не смогла сказать сыну, что она чувствует. Сын не смог сказать матери, что он чувствует.
   Часто ему хотелось крикнуть крошечным серым фигуркам, летящим внизу". "Ну давай же! Ну давай же! Начни пахать! Плуг! Пахай!"
   Он сам был серым человеком, как и крошечные серые человечки внизу. Он был сумасшедшим, похожим на того сумасшедшего, которого он однажды видел сидящим с засохшей кровью на щеке на берегу реки. "Держись на плаву!" сумасшедший позвонил пароходу, идущему вверх по реке.
   "Плуг! Плуг! Начинайте пахать! Рвите почву! Переверните его. Почва прогревается! Начинайте пахать! Паши и сажай!" вот что Брюс хотел кричать сейчас.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
  
   Б РУС БЫЛ СТАНОВИТЬСЯ часть жизни семьи Греев на холме над рекой. Внутри него что-то строилось. В его голове крутились сотни воображаемых разговоров с Алиной, которым на самом деле не суждено было состояться. Иногда, когда она приходила в сад и говорила с ним о его работе, он ждал, словно она подберет там, где она уронила, воображаемый разговор, который произошел с ней, когда он накануне вечером лежал на своей койке. Если бы Алина погрузилась в него, как он в нее, перерыв был бы неизбежен, и после всякого перерыва весь тон жизни в саду изменился бы. Брюс подумал, что внезапно обрел старую мудрость. Сладкие моменты в жизни редки. У поэта наступает момент экстаза, и тогда его нужно отложить. Он работает в банке или является профессором в колледже. Китс поет соловью, Шелли жаворонку или луне. Оба мужчины после этого возвращаются домой к женам. Китс сидел за столом с Фанни Браун - немного располневшей, немного огрубевшей - и произносил слова, которые раздражали барабанные перепонки. Шелли и его тесть. Господи, помоги добрым, истинным и прекрасным! Обсуждаются бытовые вопросы. Что у нас будет сегодня на ужин, дорогая? Неудивительно, что Том Уиллс всегда ругался на жизнь. "Доброе утро, Жизнь. Как вы думаете, этот день прекрасен? Ну, видите ли, у меня приступ несварения желудка. Мне не следовало есть креветки. Морепродукты мне почти никогда не нравятся".
   Потому что моменты трудно найти, потому что все быстро исчезает, разве это повод становиться второсортным, дешевым, циником? Любой умный газетный писака может превратить вас в циника. Любой может показать, насколько гнилая жизнь, насколько глупа любовь - это легко. Возьми и смейся. Затем принимайте то, что будет позже, как можно более радостно. Возможно, Алина не чувствовала ничего такого, что чувствовал Брюс, и то, что для него было событием, возможно, высшим достижением всей жизни, было для нее всего лишь мимолетной фантазией. Возможно, от скуки в жизни, будучи женой довольно заурядного фабриканта из городка Индианы. Возможно, само по себе физическое желание - новый опыт в жизни. Брюс думал, что для него это может быть то, что он сделал, и он гордился и рад тому, что считал своей утонченностью.
   На своей койке по ночам моменты сильной печали. Он не мог заснуть и выполз в сад, чтобы сесть на скамейку. Однажды ночью шел дождь, и холодный дождь промочил его до кожи, но он не возражал. Уже число прожитых им лет перевалило за тридцать, и он почувствовал себя на переломном этапе. Сегодня я молод и могу быть глупым, но завтра я стану старым и мудрым. Если я не буду любить полностью сейчас, я никогда не буду любить. Старики не гуляют и не сидят под холодным дождем в саду, глядя на темный, залитый дождем дом. Они берут те чувства, которые есть у меня сейчас, и превращают их в стихи, которые публикуют, чтобы увеличить свою известность. Мужчина, влюбленный в женщину, когда его физическое существо полностью возбуждено, - достаточно обычное зрелище. Приходит весна, и мужчины и женщины гуляют в городских парках или по проселочным дорогам. Они сидят вместе на траве под деревом. Они сделают это следующей весной и весной две тысячи десятого года. Они сделали это вечером в тот день, когда Цезарь перешел Рубикон. Это имеет значение? Люди, перешагнувшие тридцать лет и обладающие интеллектом, понимают такие вещи. Немецкий учёный прекрасно может объяснить. Если вы чего-то не понимаете в человеческой жизни, обратитесь к работам доктора Фрейда.
   Дождь был холодным, и в доме было темно. Спала ли Алина рядом с мужем, которого она нашла во Франции, с человеком, которого она нашла расстроенным, раздираемым, потому что он был в сражениях, впавшим в истерику, потому что он видел людей в одиночку, потому что однажды в момент истерии он убил человека ? Что ж, в такой ситуации Алин было бы нехорошо. Картина не вписывалась в схему. Если бы я был ее признанным любовником, если бы я владел ею, мне пришлось бы принять мужа как необходимый факт. Позже, когда я уеду отсюда, когда пройдет эта весна, я приму его, но не сейчас. Брюс мягко прошел под дождем и коснулся пальцами стены дома, в котором спала Алина. Что-то было решено за него. И он, и Алина находились в тихом и тихом месте в середине между событиями. Вчера ничего не было. Завтра или послезавтра, когда произойдет прорыв, ничего не будет. Ну, было бы что. Будет такая вещь, как знание жизни. Коснувшись мокрыми пальцами стены дома, он прокрался обратно к своей койке и лег, но через некоторое время встал, чтобы зажечь свет. Ведь он не мог вполне избавиться от желания подавить что-нибудь из чувств минуты, сохранить их.
   Я медленно строю себе дом - дом, в котором я смогу жить. День за днем кирпичи складываются длинными рядами, образуя стены. Навешиваются двери и вырезается черепица для крыши. Воздух пропитан ароматом свежесрубленных бревен.
   Утром вы можете увидеть мой дом - на улице, на углу у каменной церкви - в долине за вашим домом, где дорога спускается вниз и пересекает мост.
   Сейчас утро, и дом почти готов.
   Вечер, а мой дом лежит в руинах. В разрушенных стенах выросли сорняки и виноградные лозы. Стропила дома, который я хотел построить, утопают в высокой траве. Они разложились. В них живут черви. Руины моего дома вы найдете на улице вашего города, на проселочной дороге, на длинной улице, окутанной клубами дыма, в городе.
   Это день, неделя, месяц. Мой дом не построен. Ты бы зашел в мой дом? Возьми этот ключ. Войдите.
   Брюс писал слова на листах бумаги, сидя на краю своей койки, и пока весенние дожди лились по холму, на котором он временно жил недалеко от Алины.
   Мой дом окутан ароматом розы, растущей в ее саду, он спит в глазах негра, работающего в доках Нового Орлеана. Он построен на основе мысли, которую я недостаточно мужественен, чтобы выразить. Я недостаточно умен, чтобы построить свой дом. Ни один человек не настолько умен, чтобы построить свой дом.
   Возможно, его невозможно построить. Брюс встал с койки и снова вышел на улицу под дождь. В комнате наверху дома Греев горел тусклый свет. Возможно, кто-то заболел. Какой абсурд! Когда вы строите, почему бы не строить? Когда вы поете песню, пойте ее. Куда лучше сказать себе, что Алина не спала. Для меня ложь, золотая ложь! Завтра или послезавтра я проснусь, буду вынужден проснуться.
   Знала ли Алина? Разделяла ли она втайне волнение, которое так сотрясало Брюса, заставляя его пальцы шарить, пока он работал в саду в течение дня, из-за чего ему было так трудно поднять глаза и посмотреть на нее, когда был хоть какой-то шанс, что она смотрит на нее? в него? - Ну-ну, успокойся. Не волнуйся. Ты еще ничего не сделал, - сказал он себе. В конце концов, все это, его ходатайство о месте в саду, пребывание рядом с ней, было всего лишь приключением, одним из приключений жизни, приключений, которых, возможно, он тайно искал, когда уезжал из Чикаго. Серия приключений - маленькие яркие моменты, вспышки во тьме, а затем кромешная тьма и смерть. Ему сказали, что некоторые из ярких насекомых, которые уже в теплые дни вторглись в сад, жили всего один день. Однако нехорошо умирать до того, как настал твой момент, убивая момент слишком долгими размышлениями.
   Каждый день, когда она приходила в сад, чтобы руководить его работой, это было новое приключение. Теперь появилось какое-то применение в платьях, которые она купила в Париже в течение месяца после отъезда Фреда. Если они были непригодны для утреннего ношения в саду, имело ли это значение? Она не надевала их до тех пор, пока Фред не ушел утром. В доме было две служанки, но обе они были негритянками. Негритянские женщины обладают инстинктивным пониманием. Они ничего не говорят, будучи мудрыми в женских преданиях. То, что они могут получить, они берут. Это понятно.
   Фред ушел в восемь, иногда ведя машину, иногда спускаясь с холма. Он не разговаривал с Брюсом и не смотрел на него. Несомненно, ему не нравилась мысль о том, что молодой белый человек работает в саду. Его неприязнь к этой идее выражалась в его плечах, в линиях спины, когда он уходил. Это принесло Брюсу своего рода полууродливое удовлетворение. Почему? Мужчина, ее муж, сказал он себе, не имел значения и не существовал - по крайней мере, в мире его воображения.
   Приключение заключалось в том, что она выходила из дома и находилась рядом с ним иногда час-два утром и еще час-два днем. Он разделял с ней планы относительно сада, тщательно выполнял все ее указания. Она заговорила, и он услышал ее голос. Когда ему казалось, что она повернулась спиной или когда, как это случалось иногда теплыми утрами, она сидела на скамейке поодаль и делала вид, что читает книгу, он украдкой поглядывал. Как хорошо, что муж смог купить ей дорогие и простые платья, хорошо сшитую обувь. Тот факт, что большая колесная компания движется вниз по реке, а Губка Мартин лакирует автомобильные колеса, стал иметь смысл. Он сам проработал на заводе несколько месяцев и покрыл лаком определенное количество колес. Несколько пенсов от прибыли от его собственного труда, возможно, ушло на покупку вещей для нее: кусок кружева на запястьях, четверть ярда ткани, из которой было сшито ее платье. Хорошо смотреть на нее и улыбаться собственным мыслям, играть своими мыслями. С тем же успехом можно принять вещи такими, какие они есть. Сам он никогда не смог бы стать успешным производителем. Что касается того, что она жена Фреда Грея. Если художник нарисовал холст и повесил его, останется ли оно его холстом? Если человек написал стихотворение, останется ли оно его стихотворением? Какая нелепость! Что же касается Фреда Грея, то он должен был быть рад. Если он любил ее, как приятно думать, что другой тоже любит. У вас все хорошо, мистер Грей. Занимайтесь своими делами. Зарабатывать. Купите ей много красивых вещей. Я не знаю как это сделать. Если бы ботинок был на другой ноге. Ну, видите, это не так. Этого не может быть. Зачем об этом думать?
   На самом деле ситуация тем лучше, что Алина принадлежала не Брюсу, а другому. Если бы она принадлежала ему, ему пришлось бы зайти с ней в дом, сесть с ней за стол, слишком часто с ней видеться. Хуже всего было то, что она видела его слишком часто. Она узнает о нем. Вряд ли это было целью его приключений. Теперь, при нынешних обстоятельствах, она могла бы, если бы ей пришло в голову, думать о нем так же, как он думал о ней, и он не сделал бы ничего, чтобы потревожить ее мысли. "Жизнь стала лучше, - прошептал себе Брюс, - теперь, когда мужчины и женщины стали достаточно цивилизованными, чтобы не желать слишком часто видеться друг с другом. Брак - это пережиток варварства. Именно цивилизованный мужчина одевает себя и своих женщин, развивая при этом свое декоративное чувство. Когда-то мужчины даже не одевали тела ни себя, ни своих женщин. Вонючие шкуры сохнут на полу пещеры. Позже научились одевать не только тело, но и все детали жизни. Канализация вошла в моду, придворные дамы первых французских королей, а также дамы Медичи, должно быть, ужасно пахли, прежде чем научились обливать себя ароматами".
   В наши дни строились дома, позволяющие в некоторой степени вести отдельное существование, индивидуальное существование в стенах дома. Лучше бы мужчины строили свои дома еще более разумно, все больше отделялись друг от друга.
   Позвольте любовникам проникнуть внутрь. Вы сами станете ползущим, ползущим любовником. Что заставляет тебя думать, что ты слишком уродлив, чтобы быть любовником? Мир хотел больше любовников и меньше мужей и жен. Брюс не особо задумывался о здравости своих мыслей. Вы бы усомнились в здравости мыслей Сезанна, стоящего перед холстом? Вы бы усомнились в здравости мыслей Китса, когда он пел?
   Гораздо лучше, что Алина, его дама, принадлежала Фреду Грею - фабриканту из городка Олд-Харбор в Индиане. Зачем иметь фабрики в таких городах, как Олд-Харбор, если никаких результатов в Алинах не будет? Должны ли мы всегда оставаться варварами?
   В другом настроении Брюс вполне мог бы задаться вопросом, как много знает Фред Грей, как много он способен знать. Может ли что-нибудь произойти в мире без ведома всех заинтересованных сторон?
   Однако они попытаются подавить свои собственные знания. Насколько это естественно и человечно. Ни на войне, ни в мирное время мы не убиваем человека, которого ненавидим. Мы пытаемся убить в себе то, что ненавидим.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
  
   F КРАСНЫЙ СЕРЫЙ Шёл утром по дороге к воротам. Иногда он поворачивался и смотрел на Брюса. Двое мужчин не разговаривали друг с другом как ветеринар.
   Ни одному мужчине не нравится мысль о другом мужчине, о белом мужчине, довольно приятном на вид, который весь день сидит наедине со своей женой в саду - вокруг никого, кроме двух негритянок. У негритянских женщин нет морального чувства. Они сделают что угодно. Возможно, им это нравится, но не притворяйтесь, что вам это не нравится. Вот что заставляет белых так злиться на них, когда они об этом думают. Такая скотина! Если в этой стране не может быть хороших серьезных мужчин, к чему мы придем?
   Однажды майским днем Брюс спустился в город, чтобы купить необходимые садовые инструменты, и пошел обратно вверх по холму, а прямо перед ним шел Фред Грей. Фред был моложе себя, но был дюйма на два-три ниже ростом.
   Теперь, когда он целыми днями сидел за столом в заводской конторе и жил хорошо, Фред имел склонность к полноте. У него развился живот и опухли щеки. Он подумал, что было бы неплохо, во всяком случае, какое-то время ходить взад и вперед на работу. Если бы в Олд-Харборе было только поле для гольфа. Кто-то должен продвигать его. Проблема заключалась в том, что в городе не хватало людей его класса, чтобы содержать загородный клуб.
   Двое мужчин поднимались на холм, и Фред чувствовал присутствие Брюса позади него. Как жаль! Если бы он был позади, с. Брюс впереди, он мог бы регулировать свой темп и мог бы провести время, пока шел, оценивая человека. Оглянувшись назад и увидев Брюса, он больше не обернулся. Знал ли Брюс, что он повернул голову, чтобы посмотреть? Это был вопрос, один из тех маленьких раздражающих вопросов, которые могут так действовать человеку на нервы.
   Когда Брюс пришел работать в сад Греев, Фред сразу узнал в нем человека, который работал на фабрике рядом с Губкой Мартином, и спросил о нем Алин, но она ответила, просто покачав головой. "Правда, я ничего о нем не знаю, но он очень хорошо работает", - сказала она тогда. Как ты мог вернуться к этому? Ты не мог. Подразумевать, намекать на что-либо. Невозможный! Человек не может быть таким варваром.
   Если Алина не любила его, почему она вышла за него замуж? Если бы он женился на бедной девушке, у него могли бы быть основания для подозрений, но отец Алины был солидным человеком и имел большую юридическую практику в Чикаго. Леди есть леди. Это одно из преимуществ женитьбы на женщине. Не обязательно постоянно задавать себе вопросы.
   Что лучше всего сделать, когда вы поднимаетесь на холм перед человеком, который является вашим садовником? Во времена деда Фреда и даже во времена его отца все мужчины в маленьких городках Индианы были во многом похожи. В любом случае они думали, что они очень похожи, но времена изменились.
   Улица, по которой поднимался Фред, была одной из самых престижных в Олд-Харборе. Теперь там жили врачи и адвокаты, банковский кассир, лучшие люди города. Фред предпочел бы их наброситься, потому что дом на самой вершине холма принадлежал его семье на протяжении трех поколений. Три поколения в городе Индиана, особенно если у вас есть деньги, кое-что значат.
   Садовник, которого наняла Алина, всегда был рядом с Губкой Мартином, когда тот работал на фабрике; а о Губке Фред помнил. Когда он был мальчиком, он вместе со своим отцом пошел в мастерскую Губки по покраске карет, и там произошла ссора. Хорошо, подумал Фред, что времена изменились, я бы уволил этого Губку, только... Проблема была в том, что Губка жил в городе с тех пор, как был мальчиком. Его все знали и всем он нравился. Вы же не хотите, чтобы на вас обрушился город, если вам приходится там жить. И кроме того, Губка был хорошим работником, в этом нет никаких сомнений. Бригадир сказал, что он может выполнять больше работы, чем любой другой человек в его отделе, и делать это со связанной за спиной рукой. Мужчина должен был осознать свои обязательства. Только потому, что вы владеете или контролируете фабрику, вы не можете обращаться с мужчинами так, как вам заблагорассудится. Существует обязательство, подразумеваемое контролем над капиталом. Вы должны это осознать.
   Если Фред подождет Брюса и пойдет рядом с ним на холм, мимо домов, разбросанных по холму, что тогда? О чем будут говорить двое мужчин? "Мне не очень нравится его внешний вид", - сказал себе Фред. Он задавался вопросом, почему.
   У такого фабриканта, как он, был определенный тон по отношению к людям, которые у него работали. Когда ты в армии, конечно, все по-другому.
   Если бы в тот вечер Фред вел машину, ему было бы достаточно легко остановиться и предложить садовнику подвезти. Это что-то другое. Это ставит вещи на другую основу. Если вы едете на хорошей машине, вы останавливаетесь и говорите: "Запрыгивайте". Мило. Это демократично и в то же время с вами все в порядке. Ну, видишь ли, в конце концов, у тебя есть машина. Вы переключаете передачу, нажимаете на газ. Есть о чем поговорить. Нет никакого вопроса о том, пыхтит ли один человек немного больше, чем другой, взбираясь на холм. Никто не пыхтит. Вы говорите о машине, немного рычите на нее. "Да, это достаточно хорошая машина, но уход за ней слишком долгий. Иногда я думаю, что продам его и куплю "Форд". Вы восхваляете Форда, говорите о Генри Форде как о великом человеке. "Он именно тот человек, которого мы должны иметь на посту президента. Что нам нужно, так это хорошее и внимательное деловое администрирование". Вы говорите о Генри Форде без тени зависти, показываете, что вы человек широкого кругозора. "Та идея мирного корабля, которая у него была, была довольно сумасшедшей, тебе не кажется? Да, но с тех пор он наверняка все это уничтожил.
   Но пешком! На своих ногах! Мужчине следует бросить курить настолько сильно. С тех пор, как ушел из армии, Фред слишком много сидел за столом.
   Иногда он читал статьи в журналах или газетах. Такой-то великий бизнесмен тщательно следил за своим питанием. Вечером перед сном он выпил стакан молока и съел крекер. Утром он встал рано и быстро прогулялся. Голова чистая для дел. Проклятие! Вы покупаете хорошую машину и затем идете пешком, чтобы улучшить свой ветер и поддерживать форму. Алина была права, не особо заботясь о поездках вечером на машине. Ей нравилось работать в своем саду. У Алины была хорошая фигура. Фред гордился своей женой. Хорошая маленькая женщина.
   У Фреда была история из жизни в армии, которую он любил иногда рассказывать Харкорту или какому-нибудь путешественнику: "Невозможно предсказать, какими станут люди, когда их подвергнут испытанию. В армии у нас были большие люди и маленькие люди. Вы могли бы подумать, не так ли, что большие люди выдержат тяжелую работу лучше всех? Ну, вы были бы обмануты. Был у нас в роте парень, весил всего сто восемнадцать. Дома он работал продавцом наркотиков или что-то в этом роде. Он едва ел достаточно, чтобы сохранить жизнь воробью, ему всегда казалось, что он вот-вот умрет, но он был дураком. Боже, он был крутым. Он продолжался и продолжался".
   "Лучше пройди немного быстрее, избежишь неловкой ситуации" - подумал Фред. Он ускорил темп, но не слишком сильно. Он не хотел, чтобы парень позади него знал, что он пытается его избежать. Дурак может подумать, что он чего-то боится.
   Мысли продолжаются. Фреду не нравились такие мысли. Какого черта Алин не удовлетворил садовник-негр?
   Ну, мужчина не может сказать своей жене: "Мне не нравится, как здесь все выглядит. Мне не нравится мысль о том, что молодой белый мужчина весь день будет с тобой наедине в саду. Мужчина может подразумевать - что... ну, физическую опасность. Если бы он это сделал, она бы рассмеялась.
   Сказать слишком много означало бы... Ну, что-то вроде равенства между ним и Брюсом. В армии такие вещи были в порядке вещей. Вы должны были сделать это там. Но в гражданской жизни - Сказать что-либо - значит сказать слишком много, подразумевать слишком многое.
   Проклятие!
   Лучше идти быстрее. Покажите ему, что хотя человек целый день сидит за столом, обеспечивая работу именно таких рабочих, как он сам, обеспечивая приток им заработной платы, кормление чужих детей и все такое, но, несмотря ни на что, у человека ноги и ветер, все в порядке.
   Фред добрался до ворот Серых, но на несколько шагов опередил Брюса, и сразу же, не оглядываясь, вошел в дом. Прогулка стала для Брюса своего рода откровением. Это дело построения себя в собственном сознании как человека, который ничего не просит - ничего, кроме привилегии любить.
   У нее была довольно неприятная склонность насмехаться над ее мужем, заставлять его чувствовать себя некомфортно. Шаги садовника все приближались и приближались. Резкий щелчок тяжелых ботинок сначала по цементному тротуару, а затем по кирпичному тротуару. Ветер Брюса был хорошим. Он был не против лазить. Ну, он видел, как Фред оглядывался вокруг. Он знал, что происходит в голове Фреда.
   Фред, прислушиваясь к шагам: "Мне бы хотелось, чтобы некоторые из мужчин, которые работают у меня на фабрике, проявили столько же жизни. Могу поспорить, когда он работал на заводе, он никогда не спешил на работу.
   Брюс - с улыбкой на губах - с довольно скупым чувством внутреннего удовлетворения.
   "Он напуган. Тогда он знает. Он знает, но боится узнать".
   Когда они приблизились к вершине холма, Фреду захотелось бежать, но он сдержался. Была попытка проявить достоинство. Спина мужчины рассказала Брюсу то, что он хотел знать. Он вспомнил человека Смедли, который так нравился Губке.
   "Мы, мужчины, - приятные существа. В нас так много доброй воли".
   Он добрался почти до того места, где мог, приложив особое усилие, наступить Фреду на пятки.
   Внутри что-то поет - вызов. "Я мог бы, если бы захотел. Я мог бы, если бы захотел".
   Что может?
   OceanofPDF.com
   КНИГА ДЕВЯТАЯ
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
  
   ОНА БЫЛА _ ПОЛУЧИЛ он был рядом с ней, и он казался ей немым, боящимся говорить за себя. Насколько смелым можно быть в воображении и как очень трудно быть смелым на самом деле. Присутствие его там, в саду за работой, где она могла видеть его каждый день, заставило ее осознать, как она никогда раньше не осознавала, мужественность мужчины, по крайней мере, американского мужчины. Француз был бы еще одной проблемой. Она испытала бесконечное облегчение от того, что он не француз. Какими странными существами были мужчины на самом деле. Когда ее не было в саду, она могла, поднявшись наверх в свою комнату, сидеть и смотреть на него. Он так усердно пытался стать садовником, но по большей части делал это плохо.
   И какие мысли, должно быть, крутятся у него в голове. Если бы Фред и Брюс знали, как она, сидя у окна наверху, иногда смеялась над ними обоими, они оба могли бы рассердиться и навсегда покинуть это место. Когда Фред ушел утром в восемь, она быстро побежала наверх, чтобы посмотреть, как он уходит. Он пошел по дорожке к главным воротам, пытаясь сохранить достоинство, как бы говоря: "Я ничего не знаю о том, что здесь происходит, на самом деле я уверен, что ничего не происходит. Это ниже моего достоинства предполагать, что что-то происходит. Допустить, что что-то происходит, было бы слишком большим унижением. Вы видите, как это происходит. Следи за моей спиной, пока я иду. Видишь, не так ли, какой я невозмутимый? Я Фред Грей, не так ли? А что до этих выскочек!..
   Для женщины это нормально, но она не должна играть слишком долго. У самцов она там.
   Алина была уже не молода, но тело ее еще сохраняло довольно тонкую упругость. Внутри своего тела она все еще могла гулять по саду, ощущая его - свое тело - так, как можно ощутить идеально сшитое платье. Когда становишься немного старше, ты перенимаешь мужские представления о жизни, о морали. Красота человека, пожалуй, что-то вроде горла певца. Вы рождаетесь с этим. Есть оно у вас или нет. Если вы мужчина, а ваша женщина некрасива, ваше дело - одарить ее ароматом красоты. Она будет вам за это очень благодарна. Возможно, для этого и существует воображение. По крайней мере, по мнению женщины, именно для этого и существует мужская фантазия. Какая еще от нее польза?
   Только когда ты молода, ты, будучи женщиной, можешь быть женщиной. Только когда ты молод, ты, будучи мужчиной, можешь быть поэтом. Торопиться. Когда вы пересекли черту, вы не можете повернуть назад. Закрадутся сомнения. Вы станете нравственными и суровыми. Затем вы должны начать думать о жизни после смерти, найти себе, если можете, духовного любовника.
   Негры поют -
   И. Господь сказал...
   Быстрее быстрее.
   Пение негров иногда помогало постичь окончательную истину вещей. Две негритянки пели на кухне дома, пока Алина сидела у окна наверху, наблюдая, как ее муж идет по тропинке, наблюдая, как мужчина Брюс копает в саду. Брюс прекратил копать и посмотрел на Фреда. У него было определенное преимущество. Он посмотрел на спину Фреда. Фред не осмелился повернуться и посмотреть на него. Было что-то, за что Фреду нужно было держаться. Он что-то держал пальцами, цепляясь за что? Сам, конечно.
   В доме и в саду на холме все стало немного напряженным. Сколько врожденной жестокости в женщинах! Две негритянки в доме пели, делали свою работу, смотрели и слушали. Сама Алина пока еще была довольно крутой. Она ни к чему не обязывала себя.
   Сидя у окна наверху или прогуливаясь в саду, не нужно было смотреть на работающего там человека, не нужно было думать о другом человеке, спустившемся с холма на фабрику.
   Можно было смотреть на деревья, растущие растения.
   Была простая естественная жестокая вещь, называемая природой. Об этом можно было подумать, почувствовать себя частью этого. Одно растение быстро выросло, задушив другое, растущее под ним. Дерево, стартовавшее лучше другого, отбросило свою тень вниз, заглушив солнечный свет от меньшего дерева. Его корни быстрее распространяются по земле, всасывая живительную влагу. Дерево было деревом. Никто не задавался этим вопросом. Может ли женщина быть просто женщиной на какое-то время? Она должна была быть такой, чтобы вообще быть женщиной.
   Брюс ходил по саду, выщипывая из земли более слабые растения. Он уже многому научился в садоводстве. Обучение не заняло много времени.
   Для Алины ощущение жизни, нахлынувшей на нее в весенние дни. Теперь она была самой собой, женщиной, давшей ей шанс, возможно, единственный шанс, который у нее будет.
   "В мире полно ханжества, не так ли, дорогая? Да, но лучше сделать вид, что подписался".
   Яркий момент для женщины быть женщиной, для поэта быть поэтом. Однажды вечером в Париже она, Алина, что-то почувствовала, но другая женщина, Роуз Фрэнк, взяла над ней верх.
   Она пыталась слабо, будучи в воображении Роуз Фрэнк, Эстер Уокер.
   Из окна наверху, а иногда и сидя в саду с книгой, она испытующе смотрела на Брюса. Какие глупые книги!
   "Ну, моя дорогая, нам нужно что-то, что поможет нам пережить унылые времена. Да, но большая часть жизни скучна, не так ли, дорогая?
   Когда Алина сидела в саду и смотрела на Брюса, он еще не осмелился поднять глаза и посмотреть на нее. Когда он это сделает, может наступить испытание.
   Она была совершенно уверена.
   Она говорила себе, что он был тем, кто мог в какой-то момент стать слепым, отпустить все цепочки, броситься в природу, из которой он пришел, быть мужчиной для ее женщины, по крайней мере на мгновение.
   После того, как это произошло - ?
   Она подождет и посмотрит, что будет дальше, после того, как это произойдет. Задать вопрос заранее значило бы стать мужчиной, а к этому она еще не была готова.
   Алина улыбается. Была вещь, которую Фред не мог сделать, но она еще не ненавидела его за неспособность. Такая ненависть могла бы возникнуть позже, если бы сейчас ничего не произошло, если бы она упустила свой шанс.
   Всегда с самого начала Фред хотел построить вокруг себя красивую, прочную маленькую стену. Он хотел быть в безопасности за стеной, чувствовать себя в безопасности. Мужчина в стенах дома, в безопасности, женская рука, тепло держащая его за руку, ждет его. Всех остальных заперли стенами дома. Стоит ли удивляться, что люди были так заняты строительством стен, укреплением стен, борьбой, убийством друг друга, построением систем философии, построением систем морали?
   - Но, моя дорогая, за стенами они встречаются без конкуренции. Вы их вините? Понимаете, это их единственный шанс. Мы, женщины, делаем то же самое, когда спасаем мужчину. Хорошо, когда нет конкурентов, когда ты уверен в себе, но как долго женщина сможет оставаться уверенной? Будьте разумны, моя дорогая. Вполне разумно, что мы вообще можем жить с мужчинами".
   На самом деле очень немногие женщины заводят любовников. Сегодня немногие мужчины и женщины вообще верят в любовь. Посмотрите на книги, которые они пишут, на картины, которые рисуют, на музыку, которую создают. Возможно, цивилизация - это не что иное, как процесс поиска того, чего вы не можете иметь. То, чего вы не можете иметь, вы высмеиваете. Вы умаляете это, если можете. Вы делаете это неприятным и другим. Обливайте его грязью, издевайтесь над ним - хотеть этого бог знает как сильно, конечно, постоянно.
   Есть вещь, которую мужчины не принимают. Они - мужчины слишком грубые. В них слишком много ребячества. Они горды, требовательны, уверены в себе и своей системе.
   Все о жизни, но они поставили себя выше жизни.
   Чего они не осмеливаются принять, так это факта, тайны, самой жизни.
   Плоть есть плоть, дерево есть дерево, трава есть трава. Плоть женщины - это плоть деревьев, цветов и трав.
   Брюс в саду, касаясь пальцами молодых деревьев, молодых растений, касался пальцами и тела Алины. Ее плоть потеплела. Внутри что-то кружилось и поло.
   Многие дни она вообще не думала. Она гуляла в саду, сидела на скамейке с книгой в руках - ждала.
   Что такое книги, живопись, скульптура, стихи. Мужчины пишут, вырезают, рисуют. Это способ уйти от проблемы. Им нравится думать, что проблем не существует. Посмотри, посмотри на меня. Я - центр жизни, творец - когда я перестаю существовать, ничего не существует.
   Ну, разве это не правда, по крайней мере для меня?
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
  
   ПРОХОДИЛА ЛИНИЯ _ В ее сад, наблюдая за Брюсом.
   Для него могло бы быть более очевидным, что она не зашла бы так далеко, если бы не была готова в нужный момент пойти дальше.
   Она действительно собиралась испытать его смелость.
   Бывают моменты, когда смелость является самым важным атрибутом в жизни.
   Прошли дни и недели.
   Две негритянки в доме наблюдали и ждали. Часто они смотрели друг на друга и хихикали. Воздух на вершине холма был наполнен смехом - мрачным смехом.
   "О Господи! О Господи! О Господи!" один из них кричал другому. Она рассмеялась пронзительным негритянским смехом.
   Фред Грей знал, но боялся узнать. Оба мужчины были бы шокированы, если бы знали, какой проницательной и смелой стала Алина - невинная, тихая на вид - но они никогда бы не узнали. Две негритянки, возможно, знали, но это не имело значения. Негритянские женщины умеют молчать, когда дело касается белых.
   OceanofPDF.com
   КНИГА ДЕСЯТАЯ
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
  
   ЛИНИЯ _ _ В ее кровать. Это было поздно вечером в начале июня. Это случилось, и Брюс ушел, куда Алина не знала. Полчаса назад он спустился по лестнице и вышел из дома. Она слышала, как он двигался по гравийной дорожке.
  
   День был теплый, ароматный, и легкий ветерок дул через холм и в окно.
   Если бы Брюс был мудр сейчас, он бы просто исчез. Может ли человек обладать такой мудростью? Алина улыбнулась этой мысли.
   В одном Алина была совершенно уверена, и когда эта мысль пришла ей в голову, это было похоже на то, как будто прохладная рука легко коснулась горячей лихорадочной плоти.
   Теперь у нее будет ребенок, возможно, сын. Это был следующий шаг - следующее событие. Невозможно так глубоко взволноваться, если что-то не произойдет, но что она будет делать, когда это произойдет? Будет ли она идти спокойно, позволяя Фреду думать, что это его ребенок?
   Почему нет? Это событие сделает Фреда таким гордым и счастливым. Несомненно, с тех пор, как она вышла за него замуж, Фред часто раздражал и наскучил Алине, его ребячливость, его тупость. Но сейчас? Что ж, он думал, что фабрика имеет значение, что его собственный военный послужной список имеет значение, что положение семьи Греев в обществе имеет значение больше всего; и все это имело значение для него, как и для Алины, в каком-то смысле, совершенно второстепенном, как она теперь знала. Но зачем отказывать ему в том, чего он так хотел в жизни, чего, по крайней мере, он думал, что хочет? Серые из Олд-Харбора, Индиана. У них уже было три поколения, и это было долгое время в Америке, в Индиане. Во-первых, проницательный в торговле лошадьми Грей, немного грубоватый, жующий табак, любящий делать ставки на скачки, настоящий демократ, хороший товарищ, которого хорошо встречают, постоянно откладывающий деньги. Затем банкир Грей, все еще проницательный, но ставший осторожным - друг губернатора штата, вкладчик в фонды республиканской кампании, однажды мягко отзывался о нем как о кандидате в Сенат Соединенных Штатов. Он мог бы получить это, если бы не был банкиром. Не очень хорошая политика - ставить банкира в список в сомнительный год. Двое старших Греев, а затем Фред - не такие смелые, не такие проницательные. Не было никаких сомнений в том, что Фред в своем роде был лучшим из троих. Он хотел осознания качества, искал сознания качества.
   Четвертый Грей, который вообще не был Серым. Ее серый. Она могла бы назвать его Дадли Грей - или Брюс Грей. Хватит ли ей смелости сделать это? Возможно, это будет слишком рискованно.
   Что касается Брюса - ну, она выбрала его - неосознанно. Что-то произошло. Она оказалась намного смелее, чем планировала. На самом деле она намеревалась только поиграть с ним, проявить над ним свою власть. Можно очень устать и заскучать в ожидании - в саду на холме в Индиане.
   Лежа на кровати в своей комнате в доме Греев, на вершине холма, Алина могла, повернув голову на подушку, видеть вдоль линии горизонта, над живой изгородью, окружающей сад, верхнюю часть фигура человека, идущего по единственной улице на вершине холма. Миссис Уиллмотт вышла из дома и пошла по улице. И поэтому она тоже осталась дома в тот день, когда все остальные на вершине холма спустились в город. Летом у миссис Уиллмотт была сенная лихорадка. Еще через неделю или две она уедет в северный Мичиган. Приедет ли она сейчас навестить Алин или пойдет вниз по склону холма в какой-нибудь другой дом, чтобы навестить ее после обеда? Если бы она пришла в дом Грея, Алине оставалось бы тихо лежать, притворяясь, что она спит. Если бы миссис Уиллмотт знала о событиях, произошедших в доме Серых в тот день! Какая для нее радость, радость, подобная радости тысяч людей от какой-нибудь истории, размещённой на первой полосе газеты. Алина слегка вздрогнула. Она пошла на такой риск, на такой риск. В ней было что-то вроде удовлетворения, которое испытывают мужчины после битвы, из которой они ушли невредимыми. Ее мысли были немного вульгарно-человечными. Ей хотелось позлорадствовать над миссис Уиллмотт, которая спускалась с холма, чтобы навестить соседку, но чей муж позже забрал ее, чтобы ей не пришлось лезть обратно в собственный дом. Когда у вас сенная лихорадка, вы должны быть осторожны. Если бы миссис Уиллмотт только знала. Она ничего не знала. Не было никаких причин, по которым кто-либо должен был знать об этом сейчас.
  
   День начался с того, что Фред надел солдатскую форму. Город Олд-Харбор, следуя примеру Парижа, Лондона, Нью-Йорка и тысяч небольших городов, должен был выразить свою скорбь по погибшим в мировой войне, посвятив статую в небольшом парке на берегу реки, внизу. возле фабрики Фреда. В Париже президент Франции, члены Палаты депутатов, великие генералы, сам Тигр Франции. Что ж, Тигру больше никогда не придется спорить с Прекси Уилсон, не так ли? Теперь он и Ллойд Джордж могут отдохнуть, расслабиться дома. Несмотря на то, что Франция является центром западной цивилизации, здесь будет открыта статуя, от которой художнику будет не по себе. В Лондоне король, принц Уэльский, сестры Долли - нет-нет.
   В Олд-Харборе мэр, члены городского совета, губернатор штата приезжают выступить с речью, видные горожане едут на автомобилях.
   Фред, самый богатый человек в городе, ходит в строю с простыми солдатами. Он хотел, чтобы Алина была там, но она предполагала, что останется дома, и ему было трудно протестовать. Хотя многие из людей, с которыми ему предстояло маршировать плечом к плечу, - такие же рядовые, как и он сам, - были рабочими на его фабрике, Фред чувствовал себя вполне нормально по этому поводу. Это было нечто иное, чем идти вверх по склону холма с садовником, рабочим - на самом деле со слугой. Человек становится безличным. Вы маршируете и являетесь частью чего-то большего, чем любой человек, вы являетесь частью своей страны, ее силы и могущества. Ни один человек не может претендовать на равенство с вами, потому что вы шли с ним в бой, потому что вы шли с ним на параде в память о битвах. Есть определенные вещи, общие для всех людей - например, рождение и смерть. Вы не претендуете на равенство с мужчиной, потому что вы и он оба рождены от женщин, потому что, когда придет ваше время, вы оба умрете.
   В своей униформе Фред выглядел до нелепости мальчишеским. Действительно, если вы собираетесь заниматься подобными вещами, у вас не должно отрастать округлившееся брюшко, не должны толстеть щеки.
   Фред поехал на холм в полдень, чтобы надеть форму. Где-то в центре города играл оркестр, и быстрый марш, доносившийся ветром, отчетливо доносился вверх по холму, в дом и сад.
   Все на марше, мир на марше. У Фреда был такой оживленный, деловой вид. Он хотел сказать "спускайся, Алин", но не сделал этого. Когда он пошел по дорожке к машине, садовника Брюса не было видно. Действительно, это ерунда, что он не смог получить комиссию, когда пошел на войну, но что было сделано, то сделано. В городской жизни найдутся люди гораздо более низкого положения, которые будут носить мечи и сшитую на заказ униформу.
   Когда Фред ушел, Алина провела два или три часа в своей комнате наверху. Две негритянки тоже собирались идти. Вскоре они спустились по тропинке к воротам. Для них это был торжественный случай. Они надели пестрые платья. Там была высокая чернокожая женщина и пожилая женщина с темно-коричневой кожей и огромной широкой спиной. "Они вместе спустились к воротам, немного пританцовывая", - подумала Алина. Когда они доберутся до города, где маршируют мужчины и играют оркестры, они начнут гарцевать еще больше. Негритянские женщины гарцуют за негритянских мужчин. "Давай детка!"
   "О Господи!"
   "О Господи!"
   - Вы были на войне?
   "Да, сэр. Правительственная война, трудовой батальон, американская армия. Это я, сладкий.
   Алина ничего не собиралась, не строила никаких планов. Она сидела в своей комнате и делала вид, что читает книгу. Хауэллса "Восстание Сайласа Лэфама".
   Страницы танцевали. Внизу, в городе, играл оркестр. Мужчины маршировали. Теперь войны не было. Мертвые не могут подняться и маршировать. Только те, кто выживет, смогут маршировать.
   "Сейчас! Сейчас!"
   Что-то прошептало внутри нее. Действительно ли она намеревалась это сделать? Почему, в конце концов, она хотела, чтобы мужчина Брюс был рядом с ней? Всякая ли женщина по своей сути прежде всего распутница? Какая ерунда!
   Она отложила книгу в сторону и взяла другую. Действительно!
   Лежа на кровати, она держала в руке книгу. Лежа на кровати и глядя в окно, она могла видеть только небо и верхушки деревьев. Птица пролетела по небу и зажглась на одной из ветвей соседнего дерева. Птица посмотрела прямо на нее. Это смеялись над ней? Она была так мудра, считала себя выше своего мужа Фреда, а также человека Брюса. Что касается мужчины Брюса, что она о нем знала?
   Она взяла еще одну книгу и наугад открыла ее.
   Я не скажу, что "это мало что значит", ибо, напротив, знать ответ было для нас чрезвычайно важно. Но тем временем и до тех пор, пока мы не узнаем, пытается ли цветок сохранить и усовершенствовать жизнь, заложенную в него природой, или же природа прилагает усилия для поддержания и улучшения уровня существования цветок, или, наконец, будь то случай, который в конечном счете управляет случаем, множество видимостей побуждают нас поверить, что нечто, равное нашим самым высоким мыслям, исходит порой из общего источника.
   Мысли! "Проблемы иногда происходят из общего источника". Что имел в виду человек книги? О чем он писал? Мужчины пишут книги! Ты делаешь или нет! Чего ты хочешь?
   "Дорогая моя, книги заполняют промежутки времени". Алина встала и спустилась в сад с книгой в руке.
   Возможно, тот человек, которого Брюс вместе с остальными отправился в город. Ну, это было маловероятно. Он ничего не сказал об этом. Брюс был не из тех, кто вступает в войну, если его не принуждают к этому. Он был тем, кем был: человеком, который бродил повсюду в поисках чего-то. Такие мужчины слишком сильно отделяют себя от обычных мужчин и тогда чувствуют себя одинокими. Они всегда ищут - ждут - чего?
   Брюс работал в саду. В тот день он надел новую синюю форму, какую носят рабочие, и теперь стоял с садовым шлангом в руке и поливал растения. Синий цвет униформ рабочих довольно красив. Грубая ткань на ощупь твердая и приятная на ощупь. Он также был странно похож на мальчика, притворяющегося рабочим. Фред притворялся обычным человеком, рядовым в рядах общества.
   Странный мир притворства. Так держать. Так держать.
   "Держись на плаву. Держись на плаву".
   Если подвести на минутку - ?
   Алина сидела на скамейке под деревом, которое росло на одной из террас сада, а Брюс стоял с садовым шлангом на нижней террасе. Он не смотрел на нее. Она не смотрела на него. Действительно!
   Что она знала о нем?
   Предположим, она бросит ему решающий вызов? Но как это сделать?
   Как абсурдно притворяться, что читаешь книгу. Оркестр в городе, замолчавший какое-то время, снова заиграл. Сколько времени прошло с тех пор, как ушел Фред? Сколько времени прошло с тех пор, как ушли две негритянки? Знали ли две негритянки, когда они шли по тропинке - гарцуя - знали ли они, что, пока их не было - в тот день -
   Руки Алины теперь дрожали. Она поднялась со скамейки. Когда она подняла глаза, Брюс смотрел прямо на нее. Она немного побледнела.
   Значит, вызов должен был исходить от него? Она этого не знала. От этой мысли у нее немного закружилась голова. Теперь, когда пришло испытание, он не выглядел испуганным, а она была ужасно напугана.
   Его? Ну нет. Возможно, о себе.
   Она шла дрожащими ногами по тропинке к дому и слышала позади себя его шаги по гравию. Шаги звучали твердо и уверенно. В тот день, когда Фред поднимался на холм, преследуемый теми же шагами... Она почувствовала это, глядя из окна наверх в доме, и ей было стыдно за Фреда. Теперь ей было стыдно за себя.
   Когда она подошла к двери дома и вошла внутрь, ее рука потянулась, как будто хотела закрыть за собой дверь. Если бы она это сделала, он, конечно, не стал бы упорствовать. Он подходил к двери, а когда она закрывалась, поворачивался и уходил. Она больше не увидит его.
   Ее рука дважды потянулась к дверной ручке, но не нашла ее. Она повернулась и пошла через комнату к лестнице, ведущей в ее комнату.
   Он не колебался у двери. То, что должно было случиться сейчас, произойдет.
   С этим ничего нельзя было поделать. Она была этому рада.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ТРИДЦАТЬ
  
   ЛИНИИ БЫЛА _ ВРУЩИЙ на своей кровати наверху в доме Греев. Ее глаза были похожи на глаза сонной кошки. Теперь нечего думать о том, что произошло. Она хотела, чтобы это произошло, и сама этого добилась. Было очевидно, что миссис Уиллмотт не придет к ней. Возможно, она спала. Небо было очень ясным и голубым, но тон уже становился глубже. Скоро наступит вечер, негритянки вернутся домой, Фред придет домой... Придется встретиться с Фредом. Что касается негритянок, то это не имело значения. Они будут думать так, как заставляет их думать их природа, и чувствовать так, как их природа заставляет их чувствовать. Никогда нельзя сказать, что думает или чувствует негритянка. Они словно дети смотрят на вас своими удивительно мягкими и невинными глазами. Белые глаза, белые зубы на смуглом лице - смех. Это смех, который не причиняет слишком много боли.
   Миссис Уиллмотт исчезла из виду. Больше никаких плохих мыслей. Мир телу и духу тоже.
   Каким он был нежным и сильным! По крайней мере, она не ошиблась. Уйдет ли он сейчас?
   Эта мысль напугала Алину. Ей не хотелось об этом думать. Лучше подумать о Фреде.
   Пришла еще одна мысль. На самом деле она любила своего мужа Фреда. У женщин есть несколько способов любить. Если бы он пришел к ней сейчас, растерянный, расстроенный...
   Скорее всего, он придет счастливый. Если бы Брюс исчез из этого места навсегда, это тоже сделало бы его счастливым.
   Насколько удобной была кровать. Почему она была так уверена, что теперь у нее будет ребенок? Она представила своего мужа Фреда, держащего ребенка на руках, и эта мысль доставила ей удовольствие. После этого у нее родятся еще дети. Не было причин оставлять Фреда в том положении, в которое она его поставила. Если бы ей пришлось провести остаток своей жизни, проживая с Фредом и рожая от него детей, жизнь была бы неплохой. Она была ребенком, а теперь стала женщиной. В природе все изменилось. Этот писатель, человек, написавший книгу, которую она пыталась прочитать, когда пошла в сад. Это было сказано не слишком хорошо. Сухой ум, сухое мышление.
   "Множество сходств побуждает нас поверить, что нечто, равное нашим самым высоким мыслям, исходит порой из общего источника".
   Внизу послышался звук. Две негритянки вернулись домой после парада и церемонии открытия статуи. Как хорошо, что Фред не погиб на войне! В любой момент он мог вернуться домой, мог подняться прямо наверх, в свою комнату, в следующую к ней, он мог прийти к ней.
   Она не двинулась с места и вскоре услышала его шаги на лестнице. Воспоминания об уходящих шагах Брюса. Приближаются шаги Фреда, возможно, приближаются к ней. Она не возражала. Если бы он пришел, она была бы очень рада.
   Он действительно подошел, довольно робко распахнул дверь, и, когда ее взгляд пригласил ее, подошел и сел на край кровати.
   - Ну, - сказал он.
   Он говорил о необходимости подготовиться к обеду, а затем о параде. Все прошло очень хорошо. Он не чувствовал себя застенчивым. Хотя он этого не говорил, она понимала, что он был доволен своей фигурой, марширующей вместе с рабочими, обычным человеком того времени. Ничто не повлияло на его представление о фигуре, которую такой человек, как он, должен играть в жизни своего города. Возможно, и теперь его больше не будет беспокоить присутствие Брюса, но он еще этого не знал.
   Человек - ребенок, а затем становится женщиной, возможно, матерью. Возможно, это и есть настоящая функция человека.
   Алина глазами пригласила Фреда, и он наклонился и поцеловал ее. Ее губы были теплыми. Трепет пробежал по его телу. Что произошло? Какой это был для него день! Если он получил Алин, то действительно получил ее! Он всегда хотел от нее чего-то - признания своей мужественности.
   Если бы он это понял - полностью, глубоко, как никогда до конца...
   Он взял ее на руки и крепко прижал к своему телу.
   Внизу негритянки готовили ужин. Во время парада в центре города произошло нечто, что позабавило одного из них, и она рассказала об этом другому.
   По дому раздался пронзительный негритянский смех.
   OceanofPDF.com
   КНИГА ОДИННАДЦАТАЯ
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
  
   ПОЗДНО В _ ТО Вечером раннего осеннего дня Фред поднимался на холм Олд-Харбор, только что заключив контракт на национальную рекламную кампанию "Серых автомобильных колес" в журналах. Через несколько недель это начнется. Американцы читали рекламу. В этом не было никаких сомнений. Однажды Киплинг написал редактору американского журнала. Редактор прислал ему экземпляр журнала без рекламы. "Но я хочу увидеть рекламу. Это самое интересное в журнале", - сказал Киплинг.
   Уже через несколько недель название компании Grey Wheel разошлось по страницам всех национальных журналов. Люди в Калифорнии, Айове, Нью-Йорке, маленьких городках Новой Англии читают о Grey Wheels. "Серые колеса - это любители"
   "Дорога Самсонов",
   "Дорожные чайки". Нам нужна была именно правильная фраза, что-то, что остановило бы взгляд читателя, заставило бы его задуматься о Серых Колёсах, захотеть Серых Колёс. У рекламщиков из Чикаго еще не было подходящей линии, но они все сделают правильно. Рекламщики были довольно умны. Некоторые авторы рекламы получали пятнадцать, двадцать, даже сорок или пятьдесят тысяч долларов в год. Они записали рекламные лозунги. Вот что я вам скажу: это страна. Все, что нужно было сделать Фреду, - это "передать" то, что написали рекламщики. Сделали дизайны, выписали рекламу. Все, что ему нужно было сделать, это сидеть в своем кабинете и осматривать их. Затем его мозг решил, что хорошо, а что нет. Эскизы были выполнены молодыми людьми, изучавшими искусство. Иногда к ним приезжали известные художники, такие как Том Бернсайд из Парижа. Когда американские бизнесмены начинали добиваться чего-то, они это добивались.
   Сейчас Фред держал свою машину в гараже в городе. Если он хотел поехать домой после вечера в офисе, ему просто звонили, и за ним приходил мужчина.
   Однако это была хорошая ночь для прогулки. Мужчина должен был держать себя в форме. Когда он проходил по деловым улицам Олд-Харбора, с ним шел один из крупных людей из рекламного агентства Чикаго. (Они прислали сюда своих лучших людей. Дело Серого Колеса было для них важно.) Прогуливаясь, Фред оглядывал деловые улицы своего города. Он уже больше, чем кто-либо другой, помог превратить маленький речной городок в полгорода, и теперь он сделает гораздо больше. Посмотрите, что случилось с Акроном после того, как там начали производить шины, посмотрите, что случилось с Детройтом из-за Форда и некоторых других. Как заметил житель Чикаго, каждая машина, которая ездит, должна была иметь четыре колеса. Если Форд может это сделать, почему не можете вы? Все, что сделал Форд, - это увидел представившуюся возможность и воспользовался ею. Разве это не было просто испытанием хорошего американца - если уж на то пошло?
   Фред оставил рекламщика в своем отеле. На самом деле рекламщиков было четверо, но остальные трое были писателями. Они шли одни, позади Фреда и своего босса. "Конечно, более крупные люди, такие как мы с вами, действительно должны высказывать им свои идеи. Нужна хладнокровная голова, чтобы знать, что и когда делать, и избегать ошибок. Писатель всегда немного сумасшедший в глубине души, - смеясь, сказал Фреду рекламщик.
   Однако, когда они подошли к двери отеля, Фред остановился и стал ждать остальных. Он пожал всем руки. Если человек, стоящий во главе большого предприятия, становится наглым, начинает думать о себе слишком хорошо -
   Фред пошел вверх по холму один. Ночь была хорошая, и он никуда не торопился. Когда вы поднимались таким образом и когда у вас начиналось с трудом дышать, вы останавливались и некоторое время стояли, глядя вниз, на город. Там, внизу, была фабрика. Затем река Огайо течет все дальше и дальше. Когда вы начали большое дело, оно не остановилось. В этой стране есть состояния, которым нельзя навредить. Предположим, наступит несколько плохих лет, и вы потеряете двести или триста тысяч. Что из этого? Ты сидишь и ждешь, когда придет твой шанс. Страна слишком большая и богатая, чтобы депрессия могла длиться очень долго. Происходит следующее: малышей отсеивают. Главное - стать одним из больших людей и доминировать в своей области. Многие из того, что чикагский человек сказал Фреду, уже стали частью его собственных мыслей. В прошлом он был Фредом Греем из компании Grey Wheel Company из Олд-Харбора, штат Индиана, но теперь ему предстояло стать кем-то национальным.
   Как хороша была та ночь! На углу улицы, где горел свет, он посмотрел на часы. Одиннадцать часов. Он прошел в более темное пространство между огнями. Посмотрев прямо вперед, на холм, он увидел иссиня-черное небо, усыпанное яркими звездами. Когда он повернулся, чтобы оглянуться назад, хотя он и не мог этого видеть, у него было сознание великой реки там, внизу, реки, на берегах которой он всегда жил. Было бы нечто сейчас, если бы он мог снова оживить реку, как это было во времена его деда. Баржи приближаются к докам компании Grey Wheel. Крики людей, клубы серого дыма из фабричных труб катятся по долине реки.
   Фред странно чувствовал себя счастливым женихом, а счастливый жених любит ночь.
   Ночи в армии - Фред, рядовой, марширует по дороге во Франции. У тебя возникает странное ощущение себя маленьким, незначительным, когда ты настолько глуп, что пойдешь служить рядовым в армию. И все же был тот весенний день, когда он маршировал по улицам Старой Гавани в форме рядового. Как радовался народ! Жаль, что Алина этого не услышала. В тот день он наверняка произвел фурор в городе. Кто-то сказал ему: "Если ты когда-нибудь захочешь стать мэром или попасть в Конгресс или хотя бы в Сенат Соединенных Штатов..."
   Во Франции идущие по дорогам в темноте - люди выставляются для наступления на врага - напряженные ночи в ожидании смерти. Парню пришлось признаться самому себе, что для города Олд-Харбор имело бы какое-то значение, если бы он погиб в одном из сражений, в которых он участвовал.
   В другие ночи, после наступления, ужасная работа наконец завершена. Множество дураков, которые никогда не участвовали в битве, всегда спешили туда попасть. Жаль, что им не дали возможности увидеть, каково это - дуракам.
   Ночи после сражений, напряженные ночи тоже. Возможно, вы ложитесь на землю, пытаясь расслабиться, каждый нерв дергается. Господи, если бы у человека было сейчас много настоящей выпивки! А как насчет, скажем, двух литров старого доброго виски "Кентукки Бурбон"? Как вы думаете, они не делают ничего лучше бурбона? Человек может выпить много этого, и это ему потом не повредит. Вы бы видели, как некоторые старики в нашем городе пьют этот напиток с детства, а некоторые доживают до ста лет.
   После боя, несмотря на напряженные нервы и усталость, сильная радость. Я жив! Я жив! Другие уже мертвы или разорваны на куски и лежат где-то в больнице в ожидании смерти, но я жив.
   Фред поднимается на холм Олд-Харбор и думает. Он прошел квартал или два, а затем остановился, остановился у дерева и оглянулся на город. На склоне холма еще оставалось немало пустырей. Однажды он долго стоял у забора, построенного вокруг пустыря. В домах вдоль поднимающихся вверх улиц почти все люди уже легли спать.
   Во Франции после боя мужчины стояли и смотрели друг на друга. "Мой приятель получил свое. Теперь мне нужно найти себе нового приятеля.
   "Здравствуйте, и так вы еще живы?"
   Думал в основном о себе. "Мои руки все еще здесь, мои руки, мои глаза, мои ноги. Мое тело все еще целое. Я бы хотел сейчас быть с женщиной". Сидеть на земле было хорошо. Было приятно чувствовать землю под нижними щеками.
   Фред вспомнил звездную ночь, когда сидел на обочине дороги во Франции с другим мужчиной, которого он никогда раньше не видел. Мужчина, очевидно, был евреем, крупным мужчиной с вьющимися волосами и большим носом. Откуда Фред узнал, что этот человек еврей, он не мог сказать. Почти всегда можно сказать. Странная идея, да, еврей идет на войну и сражается за свою страну? Думаю, они заставили его уйти. Что бы произошло, если бы он протестовал? "Но я еврей. У меня нет никакой страны". Разве Библия не говорит, что еврей должен быть человеком без родины, что-то в этом роде? Шикарный шанс! Когда Фред был мальчиком, в Олд-Харборе была всего одна еврейская семья. У этого человека был дешевый магазинчик на берегу реки, а сыновья ходили в государственную школу. Однажды Фред присоединился к нескольким другим мальчикам, которые издевались над одним из еврейских мальчиков. Они шли за ним по улице с криками: "Христоубийца! Христосоубийца!
   Странно, что чувствует человек после битвы. Во Франции Фред сидел на обочине дороги и повторял про себя злобные слова: "Христоубийца, христоубийца". Не произнося их вслух, потому что они причинят боль странному человеку, сидящему рядом с ним. Довольно забавно представить, что причиняешь боль такому человеку, любому мужчине, думая о мыслях, которые жгут и жалят, как пули, не произнося их вслух.
   Еврей, тихий и чувствительный человек, сидел рядом с дорогой во Франции вместе с Фредом после битвы, в которой погибло очень много людей. Мертвецы не имели значения. Важно было то, что ты был жив. Это была такая же ночь, как та, когда он поднимался на холм в Старом Фларборе. Молодой незнакомец во Франции посмотрел на него и улыбнулся обиженной улыбкой. Он поднял руку к сине-черному небу, усеянному звездами. "Я бы хотел протянуть руку и взять пригоршню. Я бы хотел их съесть, они так хорошо выглядят", - сказал он. Когда он сказал это, на его лице отразилась сильная страсть. Его пальцы были стиснуты. Ему как будто хотелось сорвать звезды с неба, съесть их или с отвращением выбросить,
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ
  
   ГОТОВЫЙ КРАСНЫЙ _ МЫСЛЬ считал себя отцом детей. Он продолжал думать. С тех пор, как он вышел из войны, он преуспел. Если бы рекламные планы не оправдались, это бы его не сломало. Парню пришлось рискнуть. У Алины должен был быть ребенок, и теперь, когда она начала двигаться в этом направлении, у нее может быть несколько детей. Вы не хотите воспитывать одного ребенка в одиночку. Ему (или ей) должен быть с кем поиграть. У каждого ребенка должно быть свое начало в жизни. Возможно, не все они зарабатывают деньги. Вы не можете сказать, будет ли ребенок одаренным или нет.
   На холме стоял дом, к которому он медленно поднимался в гору. Он представил себе сад вокруг дома, наполненный смехом детей, маленькие одетые в белое фигурки бегают среди клумб, а на нижних ветвях больших деревьев свисают качели. Он построит детский игровой домик в глубине сада.
   Теперь нет необходимости думать, когда человек идет домой, что он должен сказать своей жене, когда придет туда. Как же изменилась Алина с тех пор, как ждала ребенка!
   Фактически, она изменилась с того летнего дня, когда Фред участвовал в параде. В тот день он пришел домой и нашел ее только что проснувшейся, и какое настоящее пробуждение! Женщины очень странные. Никто никогда ничего о них не узнает. Женщина может быть одной утром, а днем она может лечь вздремнуть и проснуться чем-то совершенно другим, чем-то бесконечно лучшим, прекрасным и сладким - или чем-то худшим. Вот что делает брак такой неопределенной и такой рискованной вещью.
   В тот летний вечер, после того как Фред был на параде, они с Алин не спустились вниз к ужину почти до восьми часов, и ужин пришлось готовить во второй раз, но какое им было до этого дело? Если бы Алина видела этот парад и то, какую роль в нем принял Фред, ее новое отношение могло бы быть более понятным.
   Он рассказал ей все об этом, но только после того, как почувствовал в ней перемену. Какая она была нежная! Она снова была такой же, как в ту ночь в Париже, когда он предложил ей выйти за него замуж. Затем, правда, он только что вернулся с войны и был расстроен, услышав женский разговор, ужасы войны внезапно обрушились на него и временно лишили его личного состава, но позже, в тот другой вечер , вообще ничего такого не произошло. Его участие в параде было очень успешным. Он ожидал, что будет чувствовать себя немного неловко, не в своей тарелке, маршируя рядовым среди множества рабочих и приказчиков из магазинов, но все относились к нему так, как будто он был генералом, ведущим парад. И только когда он появился, по-настоящему раздались аплодисменты. Самый богатый человек в городе марширует пешком, как рядовой. Он определенно укрепился в городе.
   А потом он вернулся домой, и Алина была такой, какой он никогда ее не видел с момента их свадьбы. Такая нежность! Как будто он был болен, ранен или что-то в этом роде.
   Разговор, поток разговоров с его губ. Словно он, Фред Грей, наконец, после долгого ожидания, обрел себе жену. Она была такая нежная и заботливая, как мать.
   А потом - два месяца спустя - когда она сказала ему, что у нее будет ребенок.
   Когда он и Алина впервые поженились, в тот день в номере отеля в Париже, когда он собирал вещи, чтобы поспешить домой, и кто-то вышел из комнаты и оставил их наедине. Позже в Олд-Харборе, по вечерам, когда он возвращался домой с фабрики. Ей не хотелось выходить к соседям или кататься в машине, и что было делать? Вечером после ужина он посмотрел на нее, а она посмотрела на него. Что следовало сказать? Говорить было не о чем. Часто минуты тянулись бесконечно медленно. В отчаянии он прочитал газету, а она вышла прогуляться в темноте по саду. Почти каждый вечер он ложился спать в своем кресле. Как они могли говорить? Ничего особенного сказать было нечего.
   Но сейчас!
   Теперь Фред мог пойти домой и рассказать все Алине. Он рассказывал ей о своих планах по рекламе, приносил рекламу домой, чтобы показать ей, рассказывал о мелочах, происходящих в течение дня. "Мы получили три крупных заказа из Детройта. У нас в магазине появился новый пресс. Он вполовину меньше дома. Позвольте мне рассказать вам о том, как это работает. У тебя есть карандаш? Я нарисую для тебя рисунок". Теперь, когда Фред поднимался на холм, он часто думал только о том, что ей рассказать. Он даже рассказывал ей истории, почерпнутые у продавцов - если они не были слишком сырыми. Когда они были слишком сырыми, он менял их. Было весело жить и иметь такую женщину в качестве жены.
   Она слушала, улыбалась и, казалось, никогда не уставала от его разговоров. Что-то теперь было в самом воздухе дома. Ну, это была нежность. Часто она приходила и обнимала его.
   Фред поднялся на холм, размышляя. Приходили вспышки счастья, за которыми время от времени следовали небольшие вспышки гнева. Странно было чувство гнева. Это всегда касалось человека, который сначала был служащим на его фабрике, а затем садовником у Серых и внезапно исчез. Почему этот парень продолжал возвращаться ему в голову? Он исчез как раз в то время, когда к Алине пришла сдача, ушел, не предупредив, даже не дождавшись зарплаты. Вот такие они были, однодневки, ненадежные, никуда не годные. В саду теперь работал негр, старик. Это было лучше. Теперь в доме Греев все было лучше.
   Именно подъем на холм заставил Фреда вспомнить об этом парне. Он не мог не вспомнить еще один вечер, когда он поднимался на холм, а Брюс шел за ним по пятам. Естественно, у человека, который работает на открытом воздухе, выполняет обычную работу, ветер лучше, чем у человека, который работает в помещении.
   Однако мне хотелось бы знать, что бы произошло, если бы не было и других типов мужчин? Фред с удовлетворением вспомнил слова рекламщика из Чикаго. Люди, писавшие рекламные объявления, писавшие для газет, все такие люди были действительно своего рода рабочими людьми, и когда дело дошло до самого нуля, можно ли было на них положиться? Они не могли. У них не было суждения, вот в чем причина. Ни один корабль никогда никуда не доберется без пилота. Он просто барахтался, дрейфовал и через некоторое время тонул. Общество устроено так. Некоторым мужчинам всегда приходилось держать руки на руле, и Фред был одним из таких. С самого начала он должен был быть именно таким.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
  
   F КРАСНЫЙ СДЕЛАЛ НЕТ хочу думать о Брюсе. Это всегда заставляло его чувствовать себя немного неловко. Почему? Есть такие люди, которые проникают в разум и не выходят оттуда. Они прокладывают себе путь туда, где их не хотят. Вы идете, занимаясь своими делами, и вот они. Иногда вы встречаете человека, который каким-то образом пересекает вас, а затем исчезает. Вы решили забыть его, но не делаете этого.
   Фред был в своем кабинете на фабрике, возможно, диктовал письма или прогуливался по цеху. Внезапно все остановилось. Вы знаете, как оно есть. В определенные дни все так. Кажется, что все в природе остановилось и стоит на месте. В такие дни мужчины разговаривают приглушенными голосами, тише занимаются своими делами. Вся реальность словно отпадает, и возникает что-то вроде мистической связи с миром, находящимся за пределами реального мира, в котором вы двигаетесь. В такие дни возвращаются фигуры полузабытых людей. Есть мужчины, которых ты хочешь забыть больше всего на свете, но не можешь забыть.
   Фред был в своем офисе на фабрике, и кто-то подошел к двери. В дверь постучали. Он вскочил. Почему, когда происходило что-то подобное, он всегда думал, что это вернулся Брюс? Какое ему дело до этого человека или мужчина с ним? Была ли поставлена задача, но она еще не решена? Дьявол! Когда вы начинаете думать о таких мыслях, неизвестно, чем вы закончите. Лучше оставьте все подобные мысли в покое.
   Брюс ушел, исчез в тот самый день, когда в Алине произошла перемена. Это был день, когда Фред был на параде и когда двое слуг спустились посмотреть на парад. Весь день Алина и Брюс провели на холме одни. Позже, когда Фред вернулся домой, мужчина исчез, и после этого Фред больше никогда его не видел. Он несколько раз спрашивал об этом Алин, но она казалась раздраженной и не хотела говорить об этом. "Я не знаю, где он", сказала она. Это все. Если бы человек позволил себе уйти, он мог бы подумать. В конце концов, Алина познакомилась с Фредом благодаря тому, что он был солдатом. Странно, что она не хотела видеть парад. Если человек отпустит свою фантазию, он может подумать.
   Фред начал злиться, поднимаясь в темноте на холм. В магазине он всегда, теперь, виделся со старым рабочим, Губкой Мартином, и всякий раз, когда он видел его, он думал о Брюсе. "Я бы хотел уволить старого негодяя", - подумал он. Однажды этот человек проявил откровенную наглость по отношению к отцу Фреда. Почему Фред держал его при себе? Ну, он хороший работник. Глупо думать, что человек является хозяином только потому, что он владеет фабрикой. Фред пытался проговаривать себе некоторые вещи, некоторые стандартные фразы, которые он всегда повторял вслух в присутствии других мужчин, фразы об обязательствах богатства. Предположим, он столкнулся с настоящей правдой, что он не осмелился уволить старого рабочего Губку Мартина, что он не осмелился уволить Брюса, когда тот работал на холме в саду, что он не осмелился слишком внимательно расследовать факт убийства Брюса. внезапное исчезновение.
   Что сделал Фред, так это поборол в себе все сомнения, все вопросы. Если бы человек начал этот путь, где бы он закончил? В конце концов он может начать сомневаться в происхождении своего будущего ребенка.
   Эта мысль сводила с ума. - Что со мной? - резко спросил себя Фред. Он уже почти добрался до вершины холма. Алина была там и сейчас, без сомнения, спала. Он попытался обдумать планы по рекламе колес Grey в журналах. Все шло по плану Фреда. Жена его любила, завод процветал, он был большим человеком в своем городе. Теперь было над чем работать. У Алины будет сын, и еще, и еще. Он расправил плечи и, так как шел медленно и не запыхавшись, некоторое время шел с поднятой головой и откинутыми назад плечами, как идет солдат.
   Фред уже почти добрался до вершины холма, когда снова остановился. На вершине холма росло большое дерево, и он стоял, прислонившись к нему. Что ночью!
   Радость, радость жизни, жизненные возможности - все смешалось в уме со странными страхами. Это было словно снова оказаться на войне, что-то вроде ночей перед битвой. Надежды и страхи борются внутри. Я не верю, что это произойдет. Я не поверю, что это произойдет.
   Если у Фреда когда-нибудь появится шанс исправить ситуацию навсегда. Война, чтобы положить конец войне и наконец добиться мира.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
  
   F КРАСНЫЙ ПОШЕЛ ЧЕРЕЗ небольшой участок грунтовой дороги на вершине холма и добрался до своих ворот. Его шаги не издавали ни звука в пыли дороги. В Сером саду Брюс Дадли и Алина сидели и разговаривали. Брюс Дадли вернулся в дом Греев в восемь вечера, ожидая, что Фред будет там. Он впал в какое-то отчаяние. Была ли Алина его женщиной или она принадлежала Фреду? Он увидится с Алиной и выяснит, сможет ли это. Он смело возвращался в дом, подходил к двери - сам теперь уже не слуга. В любом случае он снова увидит Алин. Был момент, когда мы смотрели друг другу в глаза. Если бы с ней было так же, как с ним, в течение тех недель, с тех пор как он ее не видел, тогда жир был бы в огне, что-то решилось бы. Ведь мужчины есть мужчины, а женщины есть женщины - жизнь есть жизнь. Неужели всю жизнь придется провести в голоде, потому что кому-то будет больно? И была Алина. Возможно, она хотела Брюса только на данный момент, только вопрос плоти, женщина, скучающая по жизни, жаждущая небольшого минутного волнения, и тогда, возможно, она чувствовала бы то же самое, что и он. Плоть от твоей плоти, кость от твоей кости. Наши мысли сливаются в ночной тишине. Что-то вроде того. Брюс бродил несколько недель, думая - время от времени устраиваясь на работу, думая, думая, думая - об Алине. Пришли тревожные мысли. "У меня нет денег. Ей придется жить со мной, как старуха Губки живет с Губкой. Он вспомнил что-то, что существовало между Губкой и его старухой, старые соленые знания друг о друге. Мужчина и женщина на куче опилок под летней луной. Рыболовные лески выведены. Мягкая ночь, тихо текущая во тьме река, прошедшая молодость, наступающая старость, два безнравственных, нехристианских человека, лежащие на куче опилок и наслаждающиеся моментом, наслаждающиеся друг другом, будучи частью ночи, осыпанного неба звезды, земли. Многие мужчины и женщины лежат вместе всю свою жизнь, алкая вдали друг от друга. Брюс сделал то же самое с Бернис, а затем прекратил отношения. Остаться здесь означало бы изо дня в день предавать и себя, и Бернис. Делала ли Алина именно это со своим мужем и знала ли она? Будет ли она рада, как был рад он, возможности положить этому конец? Запрыгнет ли ее сердце от радости, когда она снова увидит его? Он думал, что узнает, когда снова подойдет к двери ее дома.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ
  
   И ТАКОЙ БРУС _ _ пришел в тот вечер и нашел Алин потрясенной, испуганной и бесконечно счастливой. Она взяла его в дом, коснулась пальцами рукава его пальто, засмеялась, немного поплакала, рассказала ему о ребенке, о его ребенке, который родится через несколько месяцев. На кухне дома две негритянки переглянулись и засмеялись. Когда негритянка хочет жить с другим мужчиной, она так и делает. Негритянские мужчины и женщины "примиряются" друг с другом. Зачастую они остаются "занятыми" всю оставшуюся жизнь. Белые женщины доставляют негритянкам бесконечные часы развлечений.
   Алина и Брюс вышли в сад. Стоя в темноте и ничего не говоря, две негритянки - это был их выходной - пошли по тропинке, смеясь. Над чем они смеялись? Алина и Брюс вернулись в дом. Их охватило лихорадочное возбуждение. Алина смеялась и плакала: "Я думала, для тебя это не имеет большого значения. Я думал, что это всего лишь мимолетная вещь с тобой. Они мало разговаривали. То, что Алина пойдет с Брюсом, каким-то странным молчаливым образом воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Брюс глубоко вздохнул и затем принял этот факт. "О, Господи, мне теперь придется работать. Я должен быть уверен". Каждая мысль, которая была у Брюса, также проносилась в голове Алин. После того, как Брюс пробыл с ней полчаса, Алина вошла в дом и поспешно собрала две сумки, которые вынесла из дома и оставила в саду. В ее сознании, в сознании Брюса весь вечер была одна фигура - Фред. Они всего лишь ждали его - его прихода. Что произойдет тогда? Они не обсуждали этот вопрос. Что произойдет, то произойдет. Они пытались строить предварительные планы - какую-то совместную жизнь. "Я был бы дураком, если бы сказал, что мне не нужны деньги. Мне это ужасно нужно, но что делать? Ты мне нужен больше, - сказала Алина. Ей казалось, что наконец-то и она должна стать чем-то определенным. "На самом деле я стала еще одной Эстер, живущей здесь с Фредом. Однажды Эстер пришло испытание, и она не осмелилась его пройти. Она стала такой, какая есть", - подумала Алина. Она не смела думать о Фреде, о том, что она с ним сделала и что собиралась сделать. Она подождет, пока он поднимется на холм к дому.
   Фред добрался до ворот, ведущих в сад, прежде чем услышал голоса: женский голос, голос Алины, а затем голос мужчины. Когда он поднимался на холм, у него были такие тревожные мысли, что он уже немного растерялся. Весь вечер, несмотря на чувство триумфа и благополучия, которое он получил от разговора с чикагскими рекламщиками, что-то угрожало ему. Для него ночь должна была стать началом и концом. Человек обретает свое место в жизни, все устроено, все идет хорошо, неприятные вещи прошлого забыты, будущее радужно - и тогда - Чего хочет человек, так это того, чтобы его оставили в покое. Если бы жизнь текла прямо, как река.
   Я строю себе дом, медленно, Дом, в котором я смогу жить.
   Вечер, мой дом лежит в руинах, В разрушенных стенах выросли сорняки и виноградные лозы.
   Фред молча вошел в свой сад и остановился у дерева, где в другой вечер Алина молча стояла и смотрела на Брюса. Это был первый раз, когда Брюс поднялся на холм.
   Пришел ли Брюс снова? Он имел. Фред знал, что пока не мог ничего увидеть в темноте. Он знал всё, всё. Глубоко внутри себя он знал это с самого начала. Пришла ужасающая мысль. С того дня во Франции, когда он женился на Алине, он ждал, что с ним произойдет что-то ужасное, и теперь это должно было случиться. Когда в тот вечер в Париже он предложил Алине выйти за него замуж, он сидел с ней за собором Парижской Богоматери. Ангелы, белые, чистые женщины, сходящие с крыши собора в небо. Они только что исходили от той другой женщины, истерички, женщины, которая проклинала себя за притворство, за свой обман в жизни. И все время Фред хотел, чтобы женщины изменяли, хотел, чтобы его жена Алина изменяла, если это было необходимо. Важно не то, что вы делаете. Вы делаете то, что можете. Важно то, что вы, кажется, делаете, что думают другие о вас, - вот и все. "Я стараюсь быть цивилизованным человеком.
   Помоги мне, женщина! Мы, мужчины, такие, какие мы есть, какими мы должны быть. Белые, чистые женщины, сходящие с крыши собора в небо. Помогите нам поверить в это. Мы, люди более позднего времени, не люди древности. Мы не можем принять Венеру. Оставь нам Деву. Мы должны что-то получить, иначе погибнем".
   С тех пор, как он женился на Алине, Фред ждал наступления определенного часа, страшась его наступления, отгоняя от себя мысли о его уходе. Теперь оно пришло. Предположим, в любой момент прошлого года Алина задала ему вопрос: "Ты меня любишь?" Предположим, ему пришлось бы задать этот вопрос Алине. Какой страшный вопрос! Что это значит? Что такое любовь? В глубине души Фред был скромен. Его вера в себя, в свою способность пробудить любовь была слабой и колеблющейся. Он был американцем. Для него женщина значила одновременно слишком много и слишком мало. Теперь его трясло от страха. Теперь все смутные страхи, которые он скрывал в себе с того дня в Париже, когда ему удалось улететь из Парижа, оставив Алину, должны были стать реальностью. У него не было сомнений относительно того, кто был с Алиной. Мужчина и женщина сидели на скамейке где-то рядом с ним. Он отчетливо слышал их голоса. Они ждали, что он придет, чтобы сказать ему что-то, что-то ужасное.
   В тот день, когда он спустился с холма на парад, и слуги тоже пошли... После этого дня с Алиной произошла перемена, и он был достаточно глуп, чтобы думать, что это потому, что она начала любить и восхищаюсь им - ее мужем. "Я был дураком, дураком". Мысли Фреда вызывали у него недомогание. В тот день, когда он пошел на парад и когда весь город провозгласил его главным человеком города, Алина осталась дома. В тот день она была занята получением того, чего хотела, чего всегда хотела - любовника. На мгновение Фред столкнулся со всем: с возможностью потерять Алин, с тем, что это будет значить для него. Какой позор, Грей из Олд-Харбора - его жена сбежала с простым чернорабочим - мужчины оборачивались, чтобы посмотреть на него на улице, в офисе - Харкорт - боится говорить об этом, боится не говорить об этом .
   Женщины тоже смотрят на него. Женщины, будучи более смелыми, выражают сочувствие.
   Фред стоял, прислонившись к дереву. Через мгновение что-то возьмет под контроль его тело. Будет ли это гнев или страх? Откуда он знал, что те ужасные вещи, которые он сейчас говорил себе, были правдой? Ну, он знал. Он знал все. Алина никогда его не любила, он не смог пробудить в ней любовь. Почему? Разве он не был достаточно смелым? Он был бы смелым. Возможно, еще не поздно.
   Он пришел в ярость. Какая хитрость! Без сомнения, человек Брюс, который, как он считал, навсегда ушел из его жизни, вообще никогда не покидал Олд-Харбор. В тот самый день, когда он был в городе на параде, когда он выполнял свой долг гражданина и солдата, когда они становились любовниками, был придуман план. Мужчина скрывался из поля зрения, оставался вне поля зрения, а потом, когда Фред был занят своими делами, когда он работал на фабрике и зарабатывал для нее деньги, этот парень ползал вокруг. Все те недели, когда он был так счастлив и горд, думая, что завоевал Алину для себя, она изменила свое поведение по отношению к нему только потому, что втайне встречалась с другим мужчиной, своим возлюбленным. Тот самый ребенок, чье обещанное появление так наполнило его гордостью, не был тогда его ребенком. Все слуги в его доме были неграми. Такие люди! У негра нет ни чувства гордости, ни морали. "Нельзя доверять ниггеру". Вполне возможно, что Алина удерживала человека Брюса. Женщины в Европе поступали подобным образом. Они вышли замуж за какого-то человека, трудолюбивого, добропорядочного гражданина, такого же, как он сам, который измотал себя, состарился раньше времени, зарабатывая деньги для своей женщины, покупая ей красивую одежду, прекрасный дом, в котором можно было бы жить, а потом? Что она сделала? Она спрятала другого мужчину, более молодого, сильного и красивого - любовника.
   Разве Фред не нашел Алину во Франции? Ну, она была американской девушкой. Он нашел ее во Франции, в таком месте, в присутствии таких людей... Он живо помнил вечер в парижской квартире Розы Франк, женщину, говорящую - такие разговоры - напряжение в воздухе комнаты - сидят мужчины и женщины - женщины курят сигареты - слова из женских уст - такие слова. Другая женщина - тоже американка - была на каком-то представлении под названием "Бал искусств Кват"ц". Что это было? Место, очевидно, где вырвалась на свободу уродливая чувственность.
   И Бред подумал - Алина -
   В один момент Фред почувствовал холодную, бешеную ярость, а в следующий момент он почувствовал себя настолько слабым, что подумал, что не сможет и дальше стоять прямо на ногах.
   Пришло острое обидное воспоминание. В другой вечер, несколько недель назад, Фред и Алина сидели в саду. Ночь была очень темной, и он был счастлив. Он о чем-то говорил с Алиной, рассказывая ей, должно быть, о своих планах насчет фабрики, и она долго сидела, как бы не слушая.
   А потом она ему что-то сказала. "У меня будет ребенок", - сказала она спокойно, спокойно, вот так. Иногда Алина могла сводить с ума.
   В такое время, когда женщина, на которой ты женился, говорит тебе такую вещь - первый ребенок...
   Дело в том, чтобы взять ее на руки, нежно обнять. Ей следовало бы немного поплакать, испугаться и порадоваться одновременно. Несколько слез были бы самой естественной вещью на свете.
   И Алина рассказала ему так спокойно и спокойно, что в данный момент он был не в состоянии ничего сказать. Он просто сидел и смотрел на нее. В саду было темно, и ее лицо было всего лишь белым овалом в темноте. Она была похожа на каменную женщину. И вот, в эту минуту, пока он смотрел на нее и пока его охватывало странное чувство невозможности говорить, в сад вошел мужчина.
   И Алина, и Фред вскочили на ноги. Некоторое время они стояли вместе, испуганные, испуганные - чего? Они оба думали об одном и том же? Теперь Фред знал, что это так. Они оба думали, что Брюс пришел. Вот и все. Фред стоял, дрожа. Алина стояла, дрожа. Ничего не произошло. Мужчина из одной из городских гостиниц вышел на вечернюю прогулку и, заблудившись, забрел в сад. Он постоял некоторое время с Фредом и Алиной, разговаривая о городе, о красоте сада и ночи. Оба успели восстановиться. Когда мужчина ушел, время сказать что-то нежное Алине прошло. Известие о скором рождении сына прозвучало как замечание о погоде.
   - подумал Фред, пытаясь подавить свои мысли... Возможно, - в конце концов, мысли, которые у него сейчас были, могли быть совершенно неправильными. Вполне возможно, что в тот вечер, когда он боялся, он не боялся ничего, тени. На скамейке рядом с ним где-то в саду мужчина и женщина все еще разговаривали. Несколько тихих слов, а затем долгое молчание. Было ощущение ожидания - несомненно, его самого, его прихода. У Фреда поток мыслей, ужасов - жажда убийства странным образом смешивалась с желанием бежать, убежать.
   Он начал поддаваться искушению. Если бы Алина позволила своему возлюбленному прийти к ней так смело, она не слишком боялась бы, что ее разоблачат. Нужно было быть очень осторожным. Задача заключалась не в том, чтобы узнать ее. Она хотела бросить ему вызов. Если бы он смело пошел к этим двум людям и нашел бы то, чего так боялся, то всем пришлось бы выйти наружу сразу. Он будет вынужден потребовать объяснений.
   Ему казалось, что он требует объяснений, усилий, чтобы его голос был ровным. Оно пришло - из уст Алины. "Я ждал только для того, чтобы убедиться. Ребенок, который, как вы думали, должен был стать вашим ребенком, не является вашим ребенком. В тот день, когда ты отправился в город, чтобы продемонстрировать себя перед другими, я нашел своего возлюбленного. Он сейчас здесь, со мной".
   Если бы что-то подобное случилось, что бы сделал Фред? Что сделал мужчина в таких обстоятельствах? Ну, он убил человека. Но это ничего не решило. Вы попали в плохую ситуацию и стали еще хуже. Нужно было избегать сцены. Возможно, все это ошибка. Фред теперь больше боялся Алин, чем Брюса.
   Он начал тихонько ползти по гравийной дорожке, обсаженной кустами роз. Нагнувшись вперед и двигаясь очень осторожно, можно было бы добраться до дома незамеченным и неслышимым. Что бы он сделал тогда?
   Он прокрался наверх, в свою комнату. Возможно, Алина и поступила глупо, но она не могла быть полной дурой. У него были деньги, положение, он мог обеспечить ей все, что она хотела - ее жизнь была в безопасности. Если бы она была немного безрассудной, она бы скоро справилась с этим. Когда Фред почти добрался до дома, ему в голову пришел план, но он не осмелился вернуться по тропинке. Однако, когда человек, который был теперь с Алиной, уходил, он снова выползал из дома и шумно входил. Она подумает, что он ничего не знает. На самом деле он не знал бы ничего определенного. Занимаясь с этим мужчиной, Алина забыла о течении времени. Она никогда не собиралась быть настолько смелой, чтобы ее разоблачили.
   Если бы ее обнаружили, если бы она знала, что он знает, должно было бы быть объяснение, скандал - Серые из Олд-Харбора - Жена Фреда Грея - Алина, возможно, уходит с другим мужчиной - мужчина - обычный человек, простой заводской рабочий, садовник.
   Фред внезапно стал очень великодушным. Алина была всего лишь глупым ребенком. Если загнать ее в угол, это может разрушить ее жизнь. В конце концов его время придет.
   И теперь он яростно злился на Брюса. "Я поймаю его!" В библиотеке дома, в ящике стола, лежал заряженный револьвер. Однажды, когда он был в армии, он застрелил человека. "Я буду ждать. Мое время придет".
   Гордость охватила Фреда, и он выпрямился на тропинке. Он не подкрался бы к двери собственного дома, как вор. Стоя теперь прямо, он сделал два или три шага, направляясь, однако, к дому, а не к тому месту, откуда доносились голоса. Несмотря на свою смелость, он очень осторожно поставил ноги на гравий тропы. В самом деле, было бы очень утешительно, если бы он мог утешаться чувством смелости и при этом не быть разоблаченным.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ
  
   ОДНАКО ЭТО БЫЛО бесполезно . _ _ Нога Фреда ударилась о круглый камень, он споткнулся и был вынужден сделать быстрый шаг, чтобы не упасть. Раздался голос Алины. "Фред", - сказала она, а затем наступила тишина, очень многозначительная тишина, когда Фред, дрожа, стоял на тропинке. Мужчина и женщина встали со скамейки и подошли к нему, и им овладело болезненное чувство потерянности. Он был прав. Мужчина с Алиной был садовником Брюсом. Подойдя к нему, все трое несколько мгновений стояли молча. Что это было: гнев или страх овладел Фредом? Брюсу нечего было сказать. Вопрос, который нужно было решить, был между Алиной и ее мужем. Если бы Фред вдруг совершил что-то жестокое - например, выстрелил, - он по необходимости стал бы непосредственным участником сцены. Он был актером, стоящим в стороне, пока двое других актеров исполняли свои роли. Ну, это был страх, овладевший Фредом. Он ужасно боялся не мужчины Брюса, а женщины Алины.
   Он почти добрался до дома, когда его обнаружили, но Алина и Брюс, подойдя к нему по верхней террасе, теперь стояли между ним и домом. Фред чувствовал себя так же, как солдат, собиравшийся идти в бой.
   Было то же чувство опустошения, совершенного одиночества в каком-то странно пустом месте. Собираясь в бой, ты внезапно теряешь всякую связь с жизнью. Вы обеспокоены смертью. Смерть касается только тебя, а прошлое - угасающая тень. Будущего нет. Вас не любят. Ты никого не любишь. Небо над головой, земля еще под ногами, рядом с тобой маршируют товарищи, возле дороги, по которой ты идешь с несколькими сотнями других мужчин - все такие же, как ты, пустые машины - как вещи - деревья растут, но небо, земля, деревья не имеют к тебе никакого отношения. Твои товарищи теперь не имеют к тебе никакого отношения. Вы - бессвязное существо, плавающее в космосе, вот-вот вас убьют, вот-вот попытаетесь избежать смерти и убьете других. Фред хорошо знал чувство, которое он теперь испытывал; и то, что он снова получит ее после окончания войны, после этих месяцев мирной жизни с Алиной, в собственном саду, у дверей собственного дома, наполняло его прежним ужасом. В бою ты не боишься. Храбрость или трусость не имеют к этому никакого отношения. Ты там. Пули будут летать вокруг тебя. Вас ударят, или вы сбежите.
   Теперь Алина не принадлежала Фреду. Она стала врагом. Через мгновение она начнет произносить слова. Слова были пулями. Они ударили тебя или промахнулись, и ты убежал. Хотя в течение нескольких недель Фред боролся с убеждением, что между Алиной и Брюсом что-то произошло, ему больше не нужно продолжать эту борьбу. Теперь ему предстояло узнать правду. Теперь, как в бою, его либо ранят, либо он убежит. Ну, он уже участвовал в боях. Ему повезло, он сумел избежать сражений. Алина, стоящая перед ним, дом, смутно видневшийся за ее плечом, небо над головой, земля под его ногами, - все это теперь не принадлежало ему. Он кое-что вспомнил - молодого незнакомца у дороги во Франции, молодого еврея, который хотел сорвать звезды с неба и съесть их. Фред знал, что имел в виду молодой человек. Он имел в виду, что хочет снова стать частью вещей, что он хочет, чтобы вещи стали частью его самого.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
  
   ЛИНИИ БЫЛА _ ГОВОРИМ . Слова медленно и болезненно сорвались с ее губ. Он не мог видеть ее губ. Ее лицо представляло собой белый овал в темноте. Она была похожа на каменную женщину, стоящую перед ним. Она обнаружила, что любит другого мужчину, и он пришел за ней. Когда они с Фредом были во Франции, она была еще девочкой и ничего не знала. Она думала о браке как о браке - двух людях, живущих вместе. Хотя она сделала с Фредом совершенно непростительный поступок, ничего подобного не было задумано. Она думала, что даже после того, как она нашла своего мужчину и после того, как они стали любовниками, она пыталась... Ну, она думала, что все еще может продолжать любить Фреда, живя с ним. Женщине, как и мужчине, нужно время, чтобы повзрослеть. Мы так мало знаем о себе. Она продолжала лгать себе, но теперь мужчина, которого она любила, вернулся, и она не могла продолжать лгать ни ему, ни Фреду. Продолжать жить с Фредом было бы ложью. Не пойти с возлюбленным было бы ложью.
   "Ребенок, которого я жду, не твой ребенок, Фред".
   Фред ничего не сказал. Что следовало сказать? Когда ты в бою, тебя поражают пули или ты убегаешь, ты живешь, ты радуешься жизни. Наступило тяжелое молчание. Секунды тянулись медленно и мучительно. Битва, однажды начавшаяся, кажется, никогда не закончится. Фред думал, он верил, что, когда он вернется домой в Америку, когда он женится на Алине, война закончится. "Война, чтобы положить конец войне".
   Фреду хотелось упасть на тропинку и закрыть лицо руками. Ему хотелось плакать. Когда тебе больно, ты делаешь именно это. Ты кричишь. Он хотел, чтобы Алина замолчала и больше ничего не говорила. Какими ужасными вещами могут быть слова. "Не! Останавливаться! Не говори больше ни слова, - хотел он умолять ее.
   - Я ничего не могу с этим поделать, Фред. Мы собираемся сейчас. Мы только ждали, чтобы сказать вам", - сказала Алина.
   И теперь слова пришли к Фреду. Как унизительно! Он умолял ее. "Это все неправильно. Не уходи, Алина! Оставайся здесь! Дай мне время! Дай мне шанс! Не уходи!" Слова Фреда были подобны стрельбе по врагу в бою. Вы выстрелили в надежде, что кто-нибудь пострадает. Вот и все. Враг пытался сделать что-то ужасное с вами, а вы пытались сделать что-то ужасное с врагом.
   Фред продолжал повторять одни и те же два или три слова снова и снова. Это было похоже на стрельбу из винтовки в бою - выстрел и еще раз выстрел. "Не делай этого! Вы не можете! Не делай этого! Ты не можешь!" Он чувствовал, что ей больно. Это было хорошо. Он чувствовал себя почти радостным при мысли о том, что Алина обижена. Он почти не заметил мужчину Брюса, который отступил немного назад, оставив мужчину и жену лицом друг к другу. Алина положила руку на плечо Фреда. Все его тело было напряженным.
   И теперь эти двое, Алина и Брюс, уходили по тропинке, на которой он стоял. Алина обвила руками шею Фреда и могла бы поцеловать его, но он отстранился немного назад, его тело напряглось, и мужчина и женщина прошли мимо него, пока он так стоял. Он отпускал ее. Он ничего не сделал. Было очевидно, что подготовка уже была сделана. Мужчина Брюс нес две тяжелые сумки. Их где-то ждала машина? Куда они направлялись? Они дошли до ворот и выходили из сада на дорогу, когда он снова вскрикнул. "Не делай этого! Вы не можете! Не делай этого!" воскликнул он.
   OceanofPDF.com
   КНИГА ДВЕНАДЦАТАЯ
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
  
   ЛИНИЯ И B РУСА _ ушел. К лучшему или к худшему, для них началась новая жизнь. Экспериментируя с жизнью и любовью, они были пойманы. Теперь для них начнется новая глава. Им придется столкнуться с новыми проблемами, новым образом жизни. Попробовав жизнь с одной женщиной и потерпев неудачу, Брюсу придется попробовать еще раз, Алин придется попробовать еще раз. Какие любопытные экспериментальные часы их ждут впереди: Брюс, возможно, чернорабочий, а у Алин нет денег, чтобы тратить их свободно, без роскоши. Стоило ли то, что они сделали, своих денег? В любом случае они это сделали, они сделали шаг, от которого уже не могли отступить.
   Как всегда случается с мужчиной и женщиной, Брюс немного боялся - наполовину испуганный, наполовину нежный - и мысли Алин приняли практический оборот. В конце концов, она была единственным ребенком. Ее отец какое-то время будет в ярости, но в конце концов ему придется сдаться. Ребенок, когда он появится, возбудит мужскую сентиментальность как Фреда, так и ее отца. С Бернис, женой Брюса, возможно, будет сложнее справиться. Еще - немного денег. Не было никаких шансов, что она когда-нибудь снова получит его. Через некоторое время будет новый брак.
   Она продолжала прикасаться к руке Брюса и из-за Фреда, стоящего там, в темноте, теперь одна, тихо плакала. Странно, что он, так желавший ее и теперь, когда она у него появилась, почти тотчас же стал думать о чем-то другом. Он хотел найти подходящую женщину, женщину, на которой он действительно мог бы жениться, но это была только половина дела. Он тоже хотел найти подходящую работу. Уход Алины от Фреда был неизбежен, как и его уход от Бернис. Это была ее проблема, но у него все еще была своя проблема.
   Когда они прошли через ворота, вышли из сада на дорогу, Фред на мгновение застыл, застыв и замерев, а затем побежал вниз, чтобы посмотреть, как они уходят. Его тело все еще казалось застывшим от страха и ужаса. Которого? Обо всем, что обрушилось на него сразу, без предупреждения. Ну, что-то внутри пыталось его предупредить. "К черту это!" Тот человек из Чикаго, которого он только что оставил у дверей отеля в центре города, его слова. "Есть определенные люди, которые могут занять настолько сильную позицию, что их невозможно будет тронуть. С ними ничего не может случиться". Разумеется, он имел в виду деньги. "Ничего не может случиться. Ничего не может случиться". Эти слова прозвучали в ушах Фреда. Как он ненавидел этого человека из Чикаго. Через мгновение Алина, которая шла рядом со своим возлюбленным по короткому отрезку дороги на вершине холма, повернется назад. Фред и Алин начнут новую совместную жизнь. Так бы и случилось. Так должно было случиться. Его мысли вернулись к деньгам. Если Алина уйдет с Брюсом, у нее не будет денег. Ха!
   Брюс и Алина не пошли по одной из двух дорог в город, а пошли по малоиспользуемой тропе, которая круто вела вниз по склону холма к речной дороге внизу. Это был путь, по которому Брюс имел обыкновение идти по воскресеньям обедать с Губкой Мартином и его женой. Тропа была крутой и заросла сорняками и кустарником. Брюс пошел вперед, неся две сумки, а Алина последовала за ним, не оглядываясь. Она плакала, но Фред не знал. Сначала исчезло ее тело, затем плечи и, наконец, голова. Казалось, она погружалась в землю, погружаясь таким образом во тьму. Возможно, она не осмеливалась оглянуться назад. Если бы она повернулась, она, возможно, потеряла бы смелость. Жена Лота - соляной столб. Фреду хотелось кричать во весь голос...
   - Смотри, Алина! Смотреть!" Он ничего не сказал.
   По выбранной дороге ходили только рабочие и слуги, работавшие в домах на холме. Она резко спускалась к старой дороге, идущей вдоль реки, и Фред вспомнил, что, когда он был мальчиком, он спускался по ней вместе с другими мальчиками. Губка Мартин жил там, в старом кирпичном доме, который когда-то был частью конюшни гостиницы, когда дорога была единственной, ведущей в маленький речной городок.
   "Это все ложь. Она вернется. Она знает, что если ее не будет здесь утром, будут разговоры. Она не посмеет. Сейчас она вернется на холм. Я заберу ее обратно, но в дальнейшем жизнь в нашем доме будет несколько иной. Я буду здесь боссом. Я скажу ей, что она может делать, а что нет. Больше никаких глупостей.
   Оба человека полностью исчезли. Как тиха ночь! Фред тяжело двинулся к дому и вошел внутрь. Он нажал кнопку, и нижняя часть дома осветилась. Каким странным казался его дом, комната, в которой он стоял. Там было большое кресло, в котором он обычно сидел по вечерам и читал вечернюю газету, пока Алина гуляла в саду. В юности Фред играл в бейсбол и никогда не терял интереса к этому виду спорта. Летом по вечерам он всегда смотрел, как идут дела в различных командах лиги. Смогут ли "Джайентс" снова выиграть вымпел? Совершенно автоматически он взял вечернюю газету и бросил ее.
   Фред сел в кресло, обхватив голову руками, но быстро поднялся. Он вспомнил, что в ящике маленькой комнаты первого этажа дома, называемой библиотекой, лежал заряженный револьвер, и он пошел, достал его и, стоя в освещенной комнате, держал его в руке. Руки. Он тупо посмотрел на это. Прошли минуты. Дом показался ему невыносимым, и он снова вышел в сад и сел на скамью, на которой сидел он с Алиной в тот раз, когда она рассказала ему об ожидаемом рождении ребенка - ребенка, который не был его ребенком.
   "Тот, кто был солдатом, мужчина, который действительно мужчина, мужчина, который заслуживает уважения своих собратьев, не будет сидеть спокойно и позволять другому мужчине уйти с его женщиной".
   Фред произнес эти слова про себя, как будто разговаривая с ребенком, говоря ему, что следует делать. Затем он снова вошел в дом. Что ж, он был человеком действия, деятелем. Теперь пришло время что-то сделать. Теперь он начал злиться, но не знал наверняка, злится ли он на Брюса, на Алин или на себя. Чем-то вроде сознательного усилия он направил свой гнев на Брюса. Он был мужчиной. Фред пытался централизовать свои чувства. Его гнев не собирался собираться воедино. Он злился на рекламного агента из Чикаго, с которым был час назад, на слуг в его доме, на человека Губку Мартина, который был другом Брюса Дадли. "Я вообще не буду заниматься этой рекламной схемой", - заявил он себе. На мгновение ему захотелось, чтобы в комнату вошел один из слуг-негров его дома. Он поднимет револьвер и выстрелит. Кого-то бы убили. Его мужественность заявила бы о себе. Негры такие люди! "У них нет морального чувства". Всего на мгновение у него возникло искушение прижать дуло револьвера к собственной голове и выстрелить, но потом это искушение быстро прошло.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
  
   ИДЕМ Мягко _ И Бесшумно выйдя из дома и оставив включенным свет, Фред торопливо пошел по тропинке к садовой калитке и вышел на дорогу. Теперь он решил найти этого человека Брюса и убить его. Его рука схватила рукоятку револьвера, он побежал по дороге и начал торопливо спускаться по крутой тропинке на нижнюю дорогу. Время от времени он падал. Путь был очень крутым и неопределенным. Как Алин и Брюсу удалось спуститься? Возможно, они где-то внизу. Он застрелит Брюса, а затем вернется Алин. Все будет так, как было до того, как появился Брюс и разрушил себя и Алин. Если бы Фред, став владельцем завода "Серые колеса", только уволил этого старого негодяя, Губку Мартина.
   Он все еще цеплялся за мысль, что в любой момент может встретить Алину, с трудом идущую по тропинке. Время от времени он останавливался, чтобы послушать. Спустившись на нижнюю дорогу, он стоял несколько минут. Рядом с ним было место, где течение подступало близко к берегу и часть старой речной дороги была выедена. Кто-то пытался, сбросив телеги мусора, бренди деревьев, несколько стволов деревьев, остановить голодную реку, грызущую землю. Какая глупая идея - что такую реку, как Огайо, можно так легко отклонить от своего предназначения. Однако кто-то мог скрываться в куче кустарника. Фред подошел к нему. Река издавала тихий шум именно в этом месте. Где-то далеко, вверх или вниз по реке, послышался слабый звук пароходного свистка. Это было похоже на кашель ночью в темном доме.
   Фред решил убить Брюса. Это было бы актуально сейчас, не так ли? После того, как это было сделано, больше не нужно было говорить слов. Больше не должно быть ужасных слов из уст Алины. "Ребенок, которого я жду, не твой ребенок". Какая идея! - Она не может... она не может быть такой дурой.
   Он побежал по речной дороге к городу. В его голове возникла мысль. Возможно, Брюс и Алина пошли в дом Губки Мартина, и он найдет их там. Был какой-то заговор. Этот человек, Губка Мартин, всегда ненавидел Серых. Когда Фред был мальчиком, в магазине Губки Мартина. Что ж, в адрес отца Фреда были выброшены оскорбления. "Если ты попробуешь, я тебя побью. Это мой магазин. Ни ты, ни кто-либо другой не будет торопить меня выполнять бездельничающую работу". Вот такой человек, маленький рабочий в городке, где отец Фреда был главным жителем.
   Фред продолжал спотыкаться на бегу, но крепко держал рукоятку револьвера. Добравшись до дома Мартинов и обнаружив, что темно, он смело подошел и стал стучать в дверь рукояткой револьвера "Сайленс". Фред снова разозлился и, выйдя на дорогу, выстрелил из револьвера, однако не в дом, а в молчаливую темную реку. Что за идея. После выстрела все было тихо. Звук выстрела никого не разбудил. Река текла во тьме. Он ждал. Где-то вдалеке послышался крик.
   Он пошел обратно по дороге и теперь ослаб и устал. Ему хотелось спать. Что ж, Алина была для него как мать. Когда он был разочарован или расстроен, с ней можно было поговорить. В последнее время она все больше походила на мать. Могла ли мать так бросить ребенка? Он снова уверился, что Алина вернется. Когда он вернется к тому месту, где тропа вела вверх по склону холма, она будет ждать. Может быть, это правда, что она любила другого мужчину, но любви могло быть несколько. Оставьте это. Он хотел мира сейчас. Возможно, она получила от него что-то такое, чего Фред не мог дать, но в конце концов она уехала лишь на время. Мужчина только что уехал из страны. Когда он ушел, у него было две сумки. Алина всего лишь спустилась по тропинке на склоне холма, чтобы попрощаться с ним. Расставание влюбленных, да? Замужняя женщина должна выполнять свои обязанности. Все старомодные женщины были такими. Алина не была новой женщиной. Она происходила от хороших людей. Ее отец был человеком, которого следует уважать.
   Фред снова стал почти веселым, но когда он добрался до кучи кустарника у подножия тропы и не нашел там никого, он снова предался печали. Сев в темноте на бревно, он уронил револьвер на землю у своих ног и закрыл лицо руками. Он долго сидел и плакал, как плакал бы ребенок.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА СОРОК
  
   Т Ё НОЧЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ очень темно и тихо. Фред поднялся на крутой холм и оказался в своем доме. Поднявшись наверх и зайдя в свою комнату, он совершенно автоматически, в темноте, разделся. Затем он лег в постель.
   В постели он лежал обессиленный. Прошли минуты. Вдалеке он услышал шаги, затем голоса.
   Вернулись ли они сейчас, Алина и ее мужчина, хотели ли они еще раз помучить его?
   Если бы она вернулась сейчас! Она увидит, кто хозяин в доме Серых.
   Если бы она не пришла, пришлось бы что-то объяснять.
   Он сказал бы, что она уехала в Чикаго.
   "Она уехала в Чикаго. - Она уехала в Чикаго. Он прошептал эти слова вслух.
   Голоса на дороге перед домом принадлежали двум негритянкам. Они вернулись после вечера в городе и привели с собой двух негров.
   "Она уехала в Чикаго. - Она уехала в Чикаго.
   В конце концов, со временем людям придется перестать задавать вопросы. В Олд-Харборе Фред Грей был сильным человеком. Он продолжит реализацию своих рекламных планов, становясь все сильнее и сильнее.
   Этот Брюс! Обувь от двадцати до тридцати долларов за пару. Ха!
   Фреду хотелось смеяться. Он пытался, но не смог. Эти абсурдные слова продолжали звучать в его ушах. "Она уехала в Чикаго". Он слышал, как сам говорил это Харкорту и другим, улыбаясь при этом.
   Храбрый человек. Что человек делает, так это улыбается.
   Когда человек выходит из чего-либо, он испытывает чувство облегчения. На войне, в бою, когда ранен - чувство облегчения. Теперь Фреду больше не придется играть какую-то роль, быть мужчиной для чьей-то женщины. Это будет зависеть от Брюса.
   На войне, когда тебя ранят, странное чувство облегчения. "Готово. Теперь выздоравливай".
   "Она уехала в Чикаго". Этот Брюс! Обувь от двадцати до тридцати долларов за пару. Рабочий, садовник. Хо, хо! почему Фред не мог смеяться? Он продолжал попытки, но потерпел неудачу. На дороге перед домом одна из негритянок теперь смеялась. Послышался шаркающий звук. Пожилая негритянка попыталась успокоить более молодую, черную женщину, но она продолжала смеяться пронзительным смехом негритянки. "Я знала это, я знала это, я знала это все время", - воскликнула она, и пронзительный пронзительный смех пронесся по саду и дошел до комнаты, где Фред сидел прямо и неподвижно в постели.
   КОНЕЦ
   OceanofPDF.com
   Деготь: Детство Среднего Запада
  
   Художественные мемуары " Тар" (1926) были первоначально опубликованы издательством "Boni & Liveright" и с тех пор переиздавались несколько раз, включая критическое издание 1969 года. Книга составлена из эпизодов детства Эдгара Мурхеда (по прозвищу Тар-хил, или Тар, из-за происхождения его отца из Северной Каролины). Вымышленное место действия романа похоже на Камден, штат Огайо, где родился Андерсон, несмотря на то, что он провел там только первый год. Эпизод из книги позже появился в переработанном виде как рассказ "Смерть в лесу" (1933).
   По словам ученого из Шервуда Андерсона Рэя Льюиса Уайта, именно в 1919 году автор впервые упомянул в письме своему тогдашнему издателю Б. В. Хюбшу, что он был заинтересован в составлении серии рассказов, основанных на "... деревенской жизни на окраине маленького городка на Среднем Западе". Однако из этой идеи ничего не вышло до тех пор, пока примерно в феврале 1925 года популярный ежемесячный журнал The Woman's Home Companion не выразил заинтересованность в выпуске такой серии. В течение этого года, включая лето, в течение которого Андерсон жил с семьей в Траутдейле, штат Вирджиния, где он писал в бревенчатой хижине, был написан проект "Смол: детство Среднего Запада ". Хотя работа над книгой летом продвигалась медленнее, чем ожидалось, Андерсон сообщил своему агенту Отто Ливериту в сентябре 1925 года, что примерно две трети книги было закончено. Этого было достаточно, чтобы в феврале 1926 года части " Домашнего компаньона женщины" были разосланы и опубликованы в установленном порядке в период с июня 1926 года по январь 1927 года. Затем Андерсон завершил остальную часть книги, которая была опубликована в ноябре 1926 года.
   OceanofPDF.com
  
   Обложка первого издания
   OceanofPDF.com
   СОДЕРЖАНИЕ
   ПРЕДИСЛОВИЕ
   ЧАСТЬ I
   ГЛАВА I
   ГЛАВА II
   ГЛАВА III
   ГЛАВА IV
   ГЛАВА V
   ЧАСТЬ II
   ГЛАВА VI
   ГЛАВА VII
   ГЛАВА VIII
   ГЛАВА IX
   ГЛАВА X
   ГЛАВА XI
   ЧАСТЬ III
   ГЛАВА XII
   ГЛАВА XIII
   ЧАСТЬ IV
   ГЛАВА XIV
   ГЛАВА XV
   ЧАСТЬ V
   ГЛАВА XVI
   ГЛАВА XVII
   ГЛАВА XVIII
   ГЛАВА XIX
   ГЛАВА XX
   ГЛАВА XXI
   ГЛАВА XXII
  
   OceanofPDF.com
  
   Современный вид на небольшой городок Траутдейл, штат Вирджиния, где Андерсон написал часть книги.
   OceanofPDF.com
  
   Андерсон, близко к моменту публикации
   OceanofPDF.com
   К
   ЭЛИЗАБЕТ АНДЕРСОН
   OceanofPDF.com
   ПРЕДИСЛОВИЕ
  
   У МЕНЯ ЕСТЬ признание сделать. Я рассказчик, начинающий рассказывать историю, и от меня нельзя ожидать, что я скажу правду. Истина для меня невозможна. Это как добро: нечто, к чему стремятся, но никогда не достигают. Год или два назад я решил попытаться рассказать историю своего детства. Отлично, я принялся за работу. Какая работа! Я смело взялся за эту задачу, но вскоре зашел в тупик. Как и любой другой мужчина и женщина в мире, я всегда думал, что история моего собственного детства будет захватывающей [очень интересной].
   Я начал писать. День или два все шло хорошо. Я сидел за столом и что-то писал. Я, Шервуд Андерсон, американец, в юности делал то-то и то-то. Ну, я играл в мяч, воровал яблоки из садов, вскоре, будучи мужчиной, начал думать о женщине, иногда боялся ночью в темноте. Что за чушь обо всем этом говорить. Мне стало стыдно.
   И все же я хотел чего-то, чего мне не нужно стыдиться. Детство - это нечто чудесное. Мужественность, утонченность - это то, к чему стоит стремиться, но невинность несколько слаще. Возможно, было бы мудрее оставаться невиновным, но это невозможно. Я бы хотел, чтобы это было возможно.
   В ресторане Нового Орлеана я услышал, как мужчина объяснял судьбу крабов. "Есть два хороших вида", - сказал он. "Бастеры настолько молоды, что они милые. В крабах с мягким панцирем чувствуется сладость возраста и слабости".
   Это моя слабость - говорить о своей юности, возможно, это признак того, что я старею, но мне стыдно. У моего стыда есть причина. Любое описание себя эгоистично. Однако есть и другая причина.
   Я человек, у которого есть живые братья, и они сильные и, осмелюсь сказать, беспощадные ребята. Предположим, мне нравится иметь отца или мать определенного типа. Это [единственная] великая привилегия писателя - жизнь может постоянно воссоздаваться в поле фантазии. Но мои братья, почтенные люди, могут иметь совершенно разные представления о том, как следует представлять миру этих достойных людей, моих родителей и их родителей. Мы, современные писатели, имеем репутацию смелых людей, слишком смелых, по мнению большинства людей, но никому из нас не нравится, когда нас сбивают или режут на улице бывшие друзья или наши родственники. Мы не борцы за призовые места и не [конноборцы, большинство] из нас. Достаточно бедный народ, если говорить по правде. Цезарь был совершенно прав, ненавидя писаков.
   Теперь получается, что мои друзья и родственники уже многое от меня отстали. Я постоянно пишу о себе и втягиваю их, воссоздаю по своему вкусу, а они оказались очень терпеливыми. Это действительно ужасно, когда в семье есть писака. Избегайте этого, если можете. Если у вас есть сын, который склонен к этому, поспешите его окунуть в индустриальную жизнь. Если он станет писателем, он может вас выдать.
   Понимаете, если бы я начал писать о своем детстве, мне пришлось бы спросить себя, сколько еще выдержат эти люди. Бог знает, что я могу с ними сделать, когда уйду.
   Я продолжал писать и плакать. Ох, тьфу! Мой прогресс был слишком прискорбно медленным. Я не смог бы создать множество маленьких лордов Фаунтлероев, выросших в американском городке на Среднем Западе. Если бы я сделал себя слишком хорошим, я знал, что это не сработает, а если бы я сделал себя очень плохим (а это было искушением), никто бы не поверил. Плохие люди, если к ним приблизиться, оказываются такими простаками.
   "Где Истина?" Я спросил себя: "О, Истина, где ты? Где ты спрятался?" Я заглянул под стол, под кровать, вышел и осмотрел дорогу. Я всегда искал этого негодяя, но так и не смог его найти. Где он себя держит?
   "Где Истина?" Какой неудовлетворительный вопрос, который приходится задавать постоянно, если вы рассказчик сказок.
   Поясню, если смогу.
   Рассказчик, как вы все знаете, живет в своем собственном мире. Одно дело, когда вы видите его идущим по улице, идущим в церковь, в дом друга или в ресторан, и совсем другое, когда он садится писать. Пока он писатель, ничего не происходит, кроме изменения его фантазии, и его фантазия всегда работает. Действительно, никогда не стоит доверять такому человеку. Не ставьте его в качестве свидетеля во время суда за свою жизнь - или за деньги - и будьте очень осторожны, чтобы никогда не верить тому, что он говорит, ни при каких обстоятельствах.
   Возьмем, к примеру, меня. Допустим, я иду по проселочной дороге, а по соседнему полю бежит мужчина. Такое случилось однажды, и какую историю я сочинил из этого.
   Я вижу бегущего человека. Больше ничего на самом деле не происходит. Он бежит через поле и исчезает за холмом, но теперь высматривайте меня. Позже я, возможно, расскажу вам историю об этом человеке. Предоставьте мне возможность придумать историю о том, почему этот человек сбежал, и поверить в мою собственную историю после того, как она будет написана.
   Мужчина жил в доме прямо за холмом. Конечно, там был дом. Я создал это. Я должен знать. Да ведь я мог бы нарисовать вам дом, хотя никогда его не видел. Он жил в доме за холмом и только что в доме произошло что-то захватывающе интересное и захватывающее.
   Я рассказываю вам историю о том, что произошло, с самым серьезным лицом на свете, сам верьте этой истории, по крайней мере, пока я ее рассказываю.
   Вы видите, как это происходит. Когда я был ребенком, эта способность меня раздражала. Из-за этого я постоянно попадал в горячую воду. Все думали, что я немного лжец, и, конечно, я был таким. Я вышел за дом ярдов на десять и остановился за яблоней. Там был пологий холм, а возле вершины холма росли кусты. Из кустов вышла корова, наверняка пощипала траву, а потом вернулась в кусты. Это было время полетов, и, полагаю, кусты были для нее утешением.
   Я сочинил сказку о корове. Она стала для меня медведем. В соседнем городе был цирк, и медведь сбежал. Я слышал, как отец говорил о том, что читал в газетах отчет о побеге. Я придал своей истории некоторую правдоподобность, и самое странное во всем этом то, что, обдумав ее, я сам в нее поверил. Я думаю, что все дети проделывают подобные трюки. Это сработало настолько хорошо, что я заставил местных мужчин с ружьями на плечах прочесывать лес в течение двух или трех дней, и все соседские дети разделяли мой страх и волнение.
   [Литературный триумф - а я так молод.] Все сказки, в строгом смысле слова, есть не что иное, как ложь. Вот чего люди не могут понять. Говорить правду слишком сложно. Я уже давно отказался от этой попытки.
   Однако когда дело дошло до рассказа о моем собственном детстве - что ж, на этот раз, сказал я себе, я буду придерживаться линии. Старая яма, в которую я часто падал, прежде чем упал снова. Я смело взялся за свою задачу. Я преследовал Истину в своей памяти, как собака, гоняющаяся за кроликом через густые кусты. Какой труд, какой пот пролился на листы бумаги передо мной. "Честно говоря, - сказал я себе, - значит быть хорошим, и на этот раз я буду хорошим. Я докажу, насколько безупречен мой характер. Люди, которые всегда знали меня и у которых, возможно, в прошлом было слишком много причин сомневаться в моем слове, теперь будут удивлены и обрадованы".
   Мне снилось, что люди дали мне новое имя. Пока я шел по улице, люди шептались друг с другом. "Идет Честный Шервуд". Возможно, они будут настаивать на том, чтобы меня избрали в Конгресс или отправили послом в какую-нибудь зарубежную страну. Как были бы счастливы все мои родственники.
   "Наконец-то он дает всем нам хороший характер. Он сделал нас уважаемыми людьми.
   Что касается жителей моего родного города или городов, то они тоже были бы счастливы. Телеграммы будут приниматься, встречи проводиться. Возможно, будет создана организация для повышения стандартов гражданства, президентом которой я буду избран.
   Мне всегда так хотелось быть президентом чего-нибудь. Какой великолепный сон.
   Увы - это не сработает. Я написал одно предложение, десять, сто страниц. Их пришлось разорвать. Истина исчезла в чащах, настолько густых, что в нее невозможно было проникнуть.
   Как и все остальные в мире, я настолько тщательно воссоздал в своем воображении свое детство, что Истина была совершенно утеряна.
   А теперь признание. Я люблю признания. Я не помню лица моей [собственной матери, моего] собственного отца. Моя жена находится в соседней комнате, пока я сижу и пишу, но я не помню, как она выглядит.
   Моя жена для меня - это идея, моя мать, мои сыновья, мои друзья - это идеи.
   Моя фантазия - это стена между мной и Истиной. Существует мир воображения, в который я постоянно погружаюсь и из которого редко выхожу полностью. Я хочу, чтобы каждый день был для меня захватывающе интересным и захватывающим, а если этого не происходит, я своей фантазией стараюсь сделать это так. Если ты, чужой, придешь ко мне, есть шанс, что на мгновение я увижу тебя таким, какой ты есть, но в другой момент ты потеряешься. Вы говорите что-то, что заставляет меня задуматься, и я ухожу. Сегодня ночью, возможно, ты мне приснишься. У нас будут чудесные беседы. Моя фантазия забросит тебя в странные, благородные, а может быть, даже подлые ситуации. Теперь у меня нет никаких сомнений. Ты мой кролик, а я гончая, преследующая тебя. Даже твое физическое существо меняется под напором моей фантазии.
   И здесь позвольте мне сказать кое-что об ответственности писателя за созданных им персонажей. Мы, писатели, всегда выходим из этого, снимая с себя ответственность. Мы отрицаем ответственность] за наши мечты. Как абсурдно. Как часто, например, я мечтал заняться любовью с какой-нибудь женщиной, которая на самом деле не хотела меня. Зачем отрицать ответственность за такой сон? Я делаю это потому, что мне это нравится [ў - хотя я и не делаю этого сознательно. Кажется, мы, писатели, тоже должны взять на себя ответственность за бессознательное].
   Я виноват? Я устроен таким образом. Я такой же, как все люди. Ты сам больше похож на меня, чем тебе хотелось бы признать. В конце концов, отчасти вина была и ваша. Почему ты заинтересовал мое воображение? Дорогой читатель, я уверен, что, если бы вы пришли ко мне, мое воображение сразу же было бы поймано.
   Судьи и адвокаты, которым приходилось иметь дело со свидетелями во время судебных процессов, знают, насколько распространена моя болезнь, знают, как мало людей можно полагаться на истину.
   Как я предложил? когда дело доходило до написания о себе, я, рассказчик, был бы в порядке, если бы не было живых свидетелей, которые могли бы меня проверить. Они, конечно, также изменят реальные события нашей общей жизни в соответствии со своими собственными фантазиями.
   Я делаю это.
   Вы делаете это.
   Все это делают.
   Гораздо лучше справиться с ситуацией, как я сделал здесь, - создать Тара Мурхеда, который будет стоять за себя.
   По крайней мере, это освобождает моих друзей и родственников. Я признаю, что это писательский трюк.
   И вообще, только после того, как я создал Тара Мурхеда, воплотил его в жизнь в своей собственной фантазии, я смог сесть перед простынями и почувствовать себя непринужденно. И только тогда я столкнулся с самим собой, принял себя. "Если ты прирожденный лжец, человек фантазии, почему бы не быть тем, кто ты есть?" Сказал я себе и, сказав это, тотчас же начал писать с новым чувством комфорта.
   OceanofPDF.com
   ЧАСТЬ I
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА I
  
   БЕДНЫЕ ЛЮДИ _ ИМЕТЬ дети без особого чувства экзальтации. Увы, дети только приходят. Это еще один ребенок, а дети рождаются легко. В таком случае мужчине по какой-то неясной причине немного стыдно. Женщина сбегает, потому что больна. Посмотрим, теперь было два мальчика и одна девочка. Пока это всего три. Хорошо, что этот последний - еще один мальчик. Он не будет стоить много в течение длительного времени. Он может носить одежду старшего брата, а потом, когда подрастет и потребует свои вещи, сможет работать. Трудиться - это общая судьба человека. Это было предусмотрено изначально. Каин убил Авеля дубинкой. Это произошло на краю поля. Фотография этой сцены есть в брошюре воскресной школы. Авель лежит мертвым на земле, а Каин стоит над ним с дубинкой в руке.
   На заднем плане один из ангелов Божьих выносит страшный приговор. "В поте лица твоего будешь есть хлеб свой". Это предложение прозвучало сквозь века, чтобы поймать маленького мальчика из Огайо среди всех остальных. Ну, мальчики находят места легче, чем девочки. Они зарабатывают больше.
   Мальчика по имени Эдгар Мурхед называли Эдгаром только тогда, когда он был очень молод. Он жил в Огайо, но его отец был жителем Северной Каролины, а мужчин Северной Каролины [в насмешке] называют "Смоляными каблуками". Сосед говорил о нем как о еще одном маленьком "Смолеке", и после этого его называли сначала "Смолопяткой", а потом просто "Деготью". Какое черное липкое имя!
   Тар Мурхед родился в городке Камден, штат Огайо, но уехав оттуда, отправился на руки матери. Будучи сознательным человеком, он никогда не видел города, никогда не гулял по его улицам, а позже, когда стал взрослым, старался никогда не возвращаться туда.
   Будучи ребенком с богатым воображением и не любящим разочаровываться, он предпочитал иметь одно собственное место, плод своей собственной фантазии.
   Тар Мурхед стал писателем и писал рассказы о людях в маленьких городках, о том, как они живут, о чем думают, что с ними происходит, но он никогда не писал о Камдене. Кстати, такое место есть. Это на железной дороге. Туда проходят туристы, останавливающиеся, чтобы заправить бензобаки. Есть магазины, продающие жевательную резинку, электроприборы, автомобильные шины, фруктовые и овощные консервы.
   Тар отбросил все эти вещи, когда подумал о Камдене. Он считал его своим собственным городом, плодом своей собственной фантазии. Иногда он располагался на краю длинной равнины, и жители города могли видеть из окон своих домов обширное пространство земли и неба. Такое место для вечерней прогулки по [широкой] травянистой равнине, такое место, чтобы считать звезды, чувствовать вечерний ветер на щеке, слышать, доносящиеся издалека, тихие ночные звуки.
   Как человек Тар проснулся, скажем, в городской гостинице. Всю свою жизнь он пытался вдохнуть жизнь в написанные им сказки, но работа его была трудной. Современная жизнь сложна. Что ты собираешься сказать об этом? Как ты собираешься все исправить?
   Вот, например, женщина. Как ты, будучи мужчиной, будешь понимать женщин? Некоторые писатели-мужчины делают вид, что решили проблему. Они пишут с большой уверенностью, и когда читаешь напечатанный рассказ, совсем сбиваешься с ног, но потом, когда все обдумаешь, все это кажется фальшивым.
   Как ты собираешься понимать женщин, если не можешь понять себя? Как вы вообще сможете понять кого-либо или что-либо?
   Как человек, Тар иногда лежал в своей постели в городе и думал о Камдене, городе, в котором он родился и которого он никогда не видел и никогда не собирался видеть, городе, полном людей, которых он мог понять и которые всегда понимали его. [У его любви к этому месту была причина.] Он никому не был должен там денег, никогда никого не обманывал, никогда не занимался любовью с женщиной из Камдена, позже он узнал, что не хотел.
   Теперь Камден стал для него местом среди холмов. Это был маленький белый городок в долине с высокими холмами по обе стороны. Вы добрались до него на дилижансе, ехавшем из железнодорожного городка в двадцати милях отсюда. Будучи реалистом в своих произведениях и мыслях, Тар не сделал дома своего города очень удобными, а людей - особенно хорошими или каким-либо образом исключительными.
   Они были теми, кем были, простыми людьми, ведущими довольно тяжелую жизнь, добывая себе пропитание на небольших полях в долинах и на склонах холмов. Поскольку земля была довольно бедной, а поля крутыми, современные сельскохозяйственные орудия не могли быть внедрены, да и у людей не было денег на покупку.
   В городе, где родился Тар, в этом чисто вымышленном месте, не имеющем ничего общего с реальным Камденом, не было ни электрического освещения, ни водопровода, ни у кого не было автомобиля. Днем мужчины и женщины выходили в поля вручную сеять кукурузу, собирали пшеницу с помощью колыбели. Ночью, после десяти часов, улочки с разбросанными по ним бедными домиками были неосвещены. Даже в домах было темно, за исключением редких домов, где кто-то болел или куда приходила компания. Короче говоря, это было такое место, какое можно было найти в Иудее во времена Ветхого Завета. Христос во время своей миссии, а за ним следовал Иоанн, Матфей, этот странный невротик Иуда и остальные вполне могли посетить именно такое место.
   Место тайны - дом романтики. Насколько сильно жителям настоящего Камдена, штат Огайо, могла не понравиться концепция Тара об их городе.
   По правде говоря, Тар пытался, создав город по своему усмотрению, добиться того, чего было почти невозможно достичь в реальности жизни. В реальной жизни люди никогда не стояли на месте. Ничто в Америке не стоит на месте очень долго. Ты мальчик из города и уезжаешь, чтобы прожить всего двадцать лет. Затем однажды вы возвращаетесь и гуляете по улицам своего города. Все не так, как должно быть. Застенчивая маленькая девочка, которая жила на вашей улице и которую вы считали такой замечательной, теперь стала женщиной. У нее торчат зубы, а волосы уже редеют. Какой позор! Когда ты знал ее еще мальчиком, она казалась самым чудесным существом на свете. Возвращаясь из школы домой, ты старался изо всех сил пройти мимо ее дома. Она была во дворе перед домом, и когда она увидела, что ты идешь, она подбежала к двери и остановилась прямо внутри дома в полумраке. Вы украдкой взглянули, а потом не осмелились посмотреть еще раз, но представили себе, как прекрасна она была.
   Жалкий день для тебя, когда ты вернешься в настоящее место своего детства. Лучше поезжайте в Китай или на Южные моря. Сиди на палубе корабля и мечтай. Сейчас маленькая девочка замужем и является матерью двоих детей. Мальчик, который играл шорт-стопом в бейсбольной команде и которому вы завидовали до боли, стал парикмахером. Все пошло не так. Гораздо лучше принять план Тара Мурхеда, уехать из города пораньше, настолько рано, чтобы ничего не вспомнить точно, и никогда больше не возвращаться.
   Тар считал город Камден чем-то особенным в своей жизни. Даже когда он стал взрослым человеком и его назвали успешным, он цеплялся за свои мечты об этом месте. Он провел вечер с какими-то мужчинами в большом городском отеле и не пошел в свой номер допоздна. Ну, голова у него устала, дух устал. Разговоры были и еще, возможно, какие-то разногласия. Он поссорился с толстяком, который хотел, чтобы он сделал то, чего он не хотел.
   Затем он поднялся в свою комнату, закрыл глаза и сразу же оказался в городе своих фантазий, в месте своего рождения, в городе, которого он никогда сознательно не видел, в Камдене, штат Огайо.
   Была ночь, и он гулял по холмам над городом. Звезды засияли. Небольшой ветерок заставлял шелестеть листья деревьев.
   Когда он гулял по холмам до тех пор, пока не уставал, он мог пройти через луга, где паслись коровы, и пройти мимо домов.
   Он знал людей в каждом доме на улочках, знал о них все. Они были такими, какими он мечтал о людях, когда он был маленьким мальчиком. Человек, которого он считал храбрым и добрым, на самом деле был храбрым и добрым; маленькая девочка, которую он считал прекрасной, превратилась в красивую женщину.
   Приближение к людям причиняет боль. Мы обнаруживаем, что люди похожи на нас. Лучше [если хочешь мира] держись подальше, мечтай о людях. Мужчины, которые делают всю жизнь романтической, [возможно] в конце концов правы. Реальность слишком ужасна. "В поте лица твоего заработаешь хлеб свой".
   В том числе обманом, всякими уловками.
   Каин усложнил жизнь всем нам в тот раз, когда он убил Авеля на краю поля. Он сделал это с помощью клюшки. Какая ошибка [это должно было быть] носить с собой дубинки. Если бы Каин не взял с собой в тот день дубинку, Камден, где родился Тар Мурхед, мог бы больше походить на Камден его мечты.
   Но тогда, возможно, ему бы этого не хотелось. Камден не был очень прогрессивным городом, каким его видел Тар в мечтах.
   Сколько еще городов после Камдена? Отец Тара Мурхеда был бродягой, как и он сам. Есть определенные люди, которые останавливаются на одном месте в жизни, держатся и, наконец, оставляют свой след, но Дик Мурхед, отец Тара, не был таким. Если он наконец обосновался на одном месте, то это потому, что он слишком устал и измотан, чтобы сделать еще один шаг.
   Тар стал рассказчиком, но, как вы заметили, сказки рассказывают беспечные бродяги. Немногие рассказчики сказок являются хорошими гражданами. Они только притворяются.
   Дик Мурхед, отец Тара, был родом с Юга, из Северной Каролины. Должно быть, он только что спустился по склонам горы, осматриваясь и принюхиваясь к земле, как это сделали двое мужчин, которых Иисус Навин, сын Навин, послал из Ситтима посмотреть на Иерихон. Он пересек угол старого штата Вирджиния, реку Огайо, и, наконец, остановился в городе, где, по его мнению, он мог бы преуспеть.
   Что он делал по дороге, где ночевал, каких женщин видел, что, по его мнению, замышлял, никто никогда не узнает.
   В молодости он был довольно красив, и тогда у него было немного денег в общине, где денег было мало. Когда он открыл магазин шорной продукции в городе Огайо, к нему хлынули люди.
   Какое-то время плавание было легким. Другой магазин в городе принадлежал старому раздражительному парню, который был достаточно хорошим мастером, но не очень веселым. В те времена в общинах Огайо у людей не было ни театров, ни кино, ни радио, ни оживленных ярко освещенных улиц. Газеты были редкостью. Журналов не было.
   Какая удача, что в город приезжает такой человек, как Дик Мурхед. Приходя издалека, он, конечно, мог что-то рассказать, и люди хотели его слушать.
   И какая для него возможность. Имея немного денег и будучи южанином, он, конечно, нанял человека, который выполнял большую часть его работы, и приготовился проводить свое время, занимаясь развлечениями, своего рода работой, которая больше соответствовала его работе. Он купил себе черный костюм и тяжелые серебряные часы с тяжелой серебряной цепочкой. Тар Мурхед, сын, увидел часы и цепочку намного позже. Когда для Дика наступали плохие времена, они были последним, что он отпускал.
   Будучи молодым человеком и в то время преуспевающим, продавец упряжи был любимцем публики. Земля была еще новая, леса все еще вырубались, а обрабатываемые поля были забиты пнями. Ночью делать было нечего. В долгие зимние дни делать было нечего.
   Дик был любимцем незамужних женщин, но какое-то время сосредоточил свое внимание на мужчинах. В нем было какое-то лукавство. "Если ты уделяешь слишком много внимания женщинам, то первым делом ты женишься, а потом смотришь, где ты находишься".
   Будучи темноволосым мужчиной, Дик отрастил усы, и это, в сочетании с его густыми черными волосами, придавало ему некий иностранный вид. Как впечатляюще было видеть, как он шел по улице перед магазинчиками в аккуратном черном костюме с тяжелой серебряной цепочкой для часов, свисавшей на его тогдашней тонкой талии.
   Он расхаживал. "Ну-ну, дамы и господа, посмотрите на меня. Вот я и пришел жить среди вас". В глуши штата Огайо того времени человек, который в будние дни носил сшитый на заказ костюм и брился каждое утро, вставая, должен был произвести глубокое впечатление. В маленькой гостинице ему досталось лучшее место за столом и лучший номер. Неуклюжие деревенские девчонки, приехавшие в город на место прислуги в гостинице, дрожа от волнения, заходили к нему в комнату застелить постель и сменить простыни. Мечты и о них. В городе Огайо Дик в то время был своего рода королем.
   Он поглаживал усы, ласково разговаривал с хозяйкой, с официантками и горничными, но пока ни с одной женщиной не ухаживал. "Подожди. Пусть они ухаживают за мной. Я человек дела. Мне нужно заняться делом.
   В магазин Дика приходили фермеры с упряжью для ремонта, приходили и хотели купить новую упряжь. Пришли горожане. Там был врач, два или три адвоката, окружной судья. В городе царило волнение. Это было время, когда было о чем поговорить.
   Дик приехал в Огайо в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году, и история его прибытия не похожа на историю Тара. Однако в сказке затрагивается, правда, несколько смутно, и детство Ближнего Запада.
   На самом деле фон - бедная, плохо освещенная деревня примерно в двадцати пяти милях назад от реки Огайо в Южном Огайо. Среди холмистых холмов Огайо была довольно богатая долина, и там жили именно такие люди, которых можно встретить сегодня на холмах Северной Каролины, Вирджинии и Теннесси. Они пришли в страну и заняли землю: более удачливые - в самой долине, менее удачливые - на склонах холмов. Долгое время они жили в основном охотой, а затем древесину срезали, перетаскивали через холмы к реке и сплавляли на юг для продажи. Игра постепенно исчезла. Хорошая сельскохозяйственная земля начала что-то стоить, строились железные дороги, появились каналы с лодками и пароходы на реке. Цинциннати и Питтсбург были не так далеко. Начали распространяться ежедневные газеты, и вскоре появилась телеграфная линия.
   В этом сообществе и на этом пробуждающемся фоне Дик Мурхед с важным видом провёл свои несколько лет процветания. Затем пришла Гражданская война и все расстроила. Это были дни, которые он всегда помнил и превозносил позже. Ну, он тогда был преуспевающим, популярным, занимался бизнесом.
   Он жил тогда в городской гостинице, которой управлял невысокий толстый мужчина, который позволял своей жене заниматься делами отеля, пока он работал в баре, [и] разговаривал о скаковых лошадях и политике, и именно в баре Дик провел большую часть времени. его время. Это было время, когда женщины работали. Они доили коров, стирали, готовили еду, рожали детей и шили для них одежду. После того, как они поженились, они практически не появлялись на виду.
   Это был такой город, который, находясь в Иллинойсе, вполне мог посетить в дни суда Авраам Линкольн, Дуглас, Дэвис. В баре, шорной мастерской, конторе отеля, ливрейной конюшне вечером собрались мужчины. Был разговор. Мужчины пили виски, рассказывали истории, жевали табак и говорили о лошадях, религии и политике, и Дик был среди них, садил их в бар, выражал свое мнение, рассказывал истории, отпускал шутки. Вечером, когда наступило девять часов, и если жители города не пришли в его магазин, он закрылся и направился к ливрейной конюшне, где, как он знал, их можно было найти. Что ж, пришло время поговорить, и было о чем поговорить особенно.
   Во-первых, Дик был южанином из северной общины. Это отличало его. Был ли он верен? Держу пари. Он был южанином и знал, что негры и негры сейчас вышли на передний план. Пришла газета из Питтсбурга. Сэмюэл Чейз из Огайо произнес речь, Линкольн из Иллинойса вел дебаты со Стивеном Дугласом, Сьюард из Нью-Йорка говорил о войне. Дик держался за Дугласа. Вся эта чушь про негров. Ну ну! Какая идея! Южане в Конгрессе, Дэвис, Стивенс, Флойд, были настолько серьезны, Линкольн, Чейз, Сьюард, Самнер и другие северяне были настолько серьезны. "Если начнется война, мы застанем ее здесь, в Южном Огайо. Войдут Кентукки, Теннесси и Вирджиния. Город Цинциннати не слишком лоялен".
   Некоторые близлежащие городки были южными по своим ощущениям, но Дик попал в место жаркое северное. В первые дни здесь поселилось множество горцев. Это была просто его удача.
   Сначала он молчал и слушал. Потом люди начали хотеть, чтобы он высказался. Очень хорошо, он бы это сделал. Он был южанином, только что с Юга. - Что ты можешь сказать? Это был запутанный вопрос.
   - Что я могу сказать, а? Дику пришлось думать быстро. "Войны из-за негров не будет". Дома, в Северной Каролине, у людей Дика были негры, и их было несколько. Они не занимались выращиванием хлопка, а жили в другой горной стране и выращивали кукурузу и табак. - Ну, ты видишь. Дик поколебался, а затем нырнул. Какое ему дело до рабства? Для него это ничего не значило. Вокруг тусуются несколько негров. Они были не очень хорошими работниками. Дома нужно было иметь несколько, чтобы быть респектабельным и не называться "белым бедняком".
   Пока он колебался и молчал, прежде чем сделать решительный шаг и стать решительным аболиционистом и северянином, Дик много думал.
   Его отец когда-то был преуспевающим человеком, унаследовал земли, но он был нерадивым человеком, и до того, как Дик оставил дом, дела шли не слишком хорошо. Мурхеды не разорились и не оказались в тяжелом положении, но с двух тысяч акров земли их число сократилось до четырех или пяти сотен.
   Что-то произошло. Отец Дика поехал в соседний город и купил пару негров, обоим за шестьдесят. У старой негритянки не было зубов, а у ее старого негра была больная нога. Он мог просто ковылять.
   Почему Тэд Мурхед купил эту пару? Ну, человек, который ими владел, был разорен и хотел, чтобы у них был дом. Тэд Мурхед купил их, потому что он был Мурхедом. Он купил их двоих за сто долларов. Покупать таких негров было в духе Мурхеда.
   Старый негр был настоящим негодяем. Никаких обезьяньих дел с ним из "Хижины дяди Тома ". Он владел далеко на юге, в полудюжине мест, и ему всегда удавалось сохранять привязанность к какой-нибудь негритянке, которая воровала для него, рожала от него детей, заботилась о нем. На Дальнем Юге, когда ему принадлежала сахарная плантация, он сделал себе набор тростниковых трубок и мог играть. Именно игра на дудке привлекла Тэда Мурхеда.
   Слишком много таких негров.
   Когда отец Дика вернул пожилую пару домой, они мало что могли сделать. Женщина помогала некоторым на кухне, а мужчина делал вид, что работает с мальчиками Мурхедов в поле.
   Старый чернокожий мужчина рассказывал истории, играл на дудке, а Тэд Мурхед слушал. Найдя себе тенистое место под деревом на краю поля, старый чернокожий негодяй достал дудку и играл или пел песни. Один из мальчиков Мурхедов руководил работой в поле, а Мурхед есть Мурхед. Работа пошла прахом. Все собрались вокруг.
   Старый черный мог продолжать это весь день и всю ночь. Рассказы о странных местах, о Дальнем Юге, о сахарных плантациях, о больших хлопковых полях, о том времени, когда владелец сдал его в аренду в качестве помощника на речном пароходе на Миссисипи. После разговора включаем трубы. Сладкая странная музыка отдавалась эхом в лесу на краю поля, поднимаясь по склону близлежащего холма. Иногда это заставляло птиц переставать петь от зависти. Странно, что старик мог быть таким злым и издавать такие сладостные небесные звуки. Это заставило тебя усомниться в ценности добра и тому подобное. Впрочем, неудивительно, что старой черной женщине понравился ее мужчина-негр, и она привязалась к нему. Проблема заключалась в том, что все Мурхеды слушали, не давая работе идти дальше. Вокруг всегда слишком много таких негров. Слава богу, лошадь не умеет рассказывать сказки, корова не умеет играть на дудке, когда ей следует давать молоко.
   Вы платите меньше за корову или хорошую лошадь, а корова или лошадь не могут рассказывать странные истории о далеких местах, не можете рассказывать истории молодым людям, когда им нужно пахать кукурузу или рубить табак, не можете сочинять музыку на Тростниковые трубки, которые заставят вас забыть о необходимости выполнять какую-либо работу.
   Когда Дик Мурхед принял решение, что хочет начать свою карьеру, старый Тэд просто продал несколько [еще] акров земли, чтобы дать ему возможность начать. Дик проработал несколько лет подмастерьем в шорной мастерской в соседнем городе, а затем старик принес деньги. "Я думаю, вам лучше отправиться на север, это более предприимчивое место", - сказал он.
   Действительно предприимчиво. Дик пытался быть предприимчивым. На севере, особенно там, где появились аболиционисты, они никогда не стали бы мириться с расточительными неграми. Предположим, старый негр может играть на дудке до тех пор, пока это не заставит вас грустить, радоваться и небрежно относиться к выполненной работе. Лучше оставьте музыку в покое. [Сегодня то же самое можно получить и на говорящей машине.] [Это дьявольское дело.] Предприятие есть предприятие.
   Дик был из тех, кто верит в то, во что верят окружающие его люди. В городке Огайо читали "Хижину дяди Томса" . Иногда он думал о черных домах и тайно улыбался.
   "Я попал в такое место, где люди против беспутности. Негры несут ответственность". Теперь он начал ненавидеть рабство. "Это новый век, новые времена. Юг слишком упрям".
   Быть предприимчивым в бизнесе, во всяком случае в розничной торговле, означало просто быть рядом с людьми. Вам приходилось стоять рядом с людьми, чтобы заманить их в ваш магазин. Если вы южанин в северном сообществе и переходите на их точку зрения, вы сильнее с ними, чем были бы, если бы вы родились северянином. На Небесах больше радости об одном грешнике и т. д.
   Откуда Дик мог сказать, что он сам играет на дудке?
   Дуйте в свои тростниковые дудочки, попросите женщину позаботиться о ваших детях - если они у вас есть несчастье, - рассказывайте сказки, идите с толпой.
   Дик переборщил. Его популярность в сообществе Огайо достигла точки кипения. Все хотели купить ему выпивку в баре, вечером его магазин был полон мужчин. Теперь Джефф Дэвис, Стивенсон из Джорджии и другие произносили пламенные речи в Конгрессе, угрожая. Авраам Линкольн из Иллинойса баллотировался на пост президента. Все демократы разделились, выставив на поле три билета. Дураки!
   Дик даже присоединился к толпе, убегавшей по ночам от негров. Если ты чем-то занимаешься, то с таким же успехом можешь идти до конца, и в любом случае убегать от негров было половиной удовольствия от игры. С одной стороны, это было против закона - против закона и всех хороших законопослушных граждан, даже самых лучших, которые в него входили.
   Весело, да? Много волнений. Негров ночью переправили через реку Огайо на весельной лодке. Многие из них не имели бы большого значения для своих владельцев, если бы они остались на юге, подумал Дик. Ну, он не был особым ценителем хороших негров. Те, что были дома у его отца, не имели особого значения. "Если вы хотите, чтобы ниггеры платили, вам нужно владеть землей в Алабаме или Миссисипи. Тогда вы поставите хорошего надзирателя и сами будете держаться подальше от полей". Многие из лучших надсмотрщиков были мужчинами с севера и водителями-неграми. "Мелкие собственники пострадали от рабовладельческого бизнеса. У тебя было четыре, пять или даже дюжина негров, и ты познакомился с ними. Хуже всего было то, что они с тобой познакомились, знали твои слабости, знали, как с тобой работать". Во времена рабства по всему Югу таких негров, как этот старый воздуходувка, больше, чем когда-либо мог себе представить Север. Они жили довольно легко, льстили своим хозяевам, льстили женщинам и детям. "Проницательные и хитрые люди, эти негры Юга", - подумал Дик.
   Дик продолжал улыбаться про себя, помогая убегать по ночам неграм, проповедникам северной методистской и баптистской партии, руководителям воскресных школ, серьезным людям. Когда они переправили своих негров через реку, их уже ждали повозки. Иногда негров заставляли лежать на настилах повозок и насыпали на них солому. В Алабаме была рослая молодая девица с двумя детьми стоимостью около полутора тысяч долларов (их было трое) и негр-проповедник, который хотел начать кричать, пока Дик не заставил его заткнуться. "Заткнись, ниггер", - прорычал он, и тон его голоса шокировал некоторых членов вечеринки.
   Дик особо не раздумывал. Беглых негров отвозили в какой-нибудь фермерский домик, обычно на боковой дороге, а после кормления прятали в сарае. На следующую ночь их отправят в путь, в Зейнсвилл, штат Огайо, в отдаленное место под названием Оберлин, штат Огайо, места, где аболиционисты были густыми. - В любом случае, чертов аболиционист. Они должны были устроить Дику настоящий ад.
   Иногда отрядам, угонявшим сбежавших негров, приходилось прятаться в лесу. Следующий город на западе был столь же силен в своих южных чувствах, как город Дика был в духе отмены смертной казни. Жители двух городов ненавидели друг друга, а соседний город организовал отряды, чтобы поймать бегунов-негров. Дик был бы среди них, если бы ему посчастливилось поселиться в этом городе. Для них это тоже была игра. Ни у кого из толпы не было рабов. Иногда раздавались выстрелы, но ни в одном из городов никто так и не пострадал.
   Для Дика в то время это было развлечением и волнением. Выдвижение на фронт в рядах аболиционистов сделало его заметным человеком, выдающейся фигурой. Он никогда не писал писем домой, и его отец, конечно, ничего не знал о том, что он делает. Как и все остальные, он не думал, что война действительно начнется, а если и произойдет, что из этого? Север думал, что сможет одолеть Юг за шестьдесят дней. Юг думал, что им понадобится тридцать дней, чтобы хлестать Север. "Союз должен и будет сохранен", - сказал Линкольн, избранный президентом. В любом случае это казалось здравым смыслом. Он был парень из глуши, этот Линкольн. Знающие люди говорили, что он был высоким и неуклюжим, обычным деревенским человеком. Умные ребята с Востока прекрасно с ним справятся. Когда дело дойдет до решающего противостояния, либо Юг, либо Север сдадутся.
   Дик иногда ходил посмотреть на сбежавших негров, прячущихся по ночам в сараях. Остальные белые мужчины были в фермерском доме, а он был один с двумя или тремя чернокожими. Он стоял над ними, глядя вниз. Это путь Юга. Прозвучало несколько слов. Негры знали, что он был южанином, все в порядке. Что-то в его тоне сказало им. Он подумал о том, что услышал от отца. "Для мелких белых, простых белых фермеров на Юге, было бы лучше, если бы никогда не было никакого рабства, никогда не было бы никаких черных". Когда они были у вас под рукой, происходило то, что вам в голову приходило, что вам не нужно работать. До смерти жены у отца Дика было семь сильных сыновей. На самом деле они были беспомощными людьми. Сам Дик был единственным, кто имел какое-либо предприятие и когда-либо хотел уйти. Если бы негров никогда не было, его и всех его братьев могли бы научить работать, дом Мурхедов в Северной Каролине мог бы что-то значить.
   Отмена, да? Если бы отмена могла только отменить. Война не внесет каких-либо существенных изменений в отношение белых к черным. Любой черный мужчина или женщина солгал бы белому мужчине или женщине. Он заставил негров в амбаре рассказать ему, почему они сбежали. Они лгали, конечно. Он рассмеялся и вернулся в дом. Если начнется война, его отец и его братья войдут на южную сторону [так же небрежно, как он вошел на северную сторону]. Какое им дело до рабства? Их действительно заботило то, как говорили северяне. Север заботился о том, как говорил Юг. Обе стороны направили докладчиков в Конгресс. Это было естественно. Дик сам был болтуном, авантюристом.
   А потом началась война, и в нее вошел Дик Мурхед, отец Тара. Он стал капитаном и носил меч. Мог ли он этому противостоять? Не Дик.
   Он отправился на юг, в Средний Теннесси, служил в армии Роузкранса, а затем и в армии Гранта. Его шорная мастерская была продана. Когда он расплатился с долгами, от него почти ничего не осталось. Он слишком часто устраивал их в таверне в те волнующие дни, когда шел призыв на военную службу.
   Какое веселье во время призыва, какое волнение. Суетятся женщины, суетятся мужчины и мальчики. Это были великие дни для Дика. Он был героем города. У вас не так уж много таких шансов в жизни, если вы не родились зарабатывателем денег и не можете заплатить, чтобы занять видное положение. В мирное время вы просто ходите, рассказывая истории, выпивая с другими мужчинами в баре, тратя деньги на хороший костюм и тяжелые серебряные часы, отращивая усы, поглаживая их, разговаривая, когда этого хочет другой мужчина. говори столько же, сколько и ты. При этом он, возможно, будет лучше говорить.
   Иногда по ночам, во время волнения, Дик думал о своих братьях, отправляющихся в южную армию, во многом в том же духе, в каком он отправился в Северную армию. Они слушали речи, женщины района проводили собрания. Как они могли остаться в стороне? Они приходили сюда, чтобы удержать таких парней, как этот нерадивый старый негр, играя на своей тростниковой дудке, распевая его песни, лгая о своем прошлом, развлекая белых, чтобы ему не приходилось работать. Дик и его братья, возможно, когда-нибудь будут стрелять друг в друга. Он отказывался думать об этой стороне дела. Мысль пришла только ночью. Он был произведен в капитаны и носил меч.
   Однажды представился шанс отличиться. Северяне, среди которых он жил и теперь были его соплеменниками, были отличными стрелками из винтовки. Они называли себя "стрелками по белкам из Огайо" и хвастались тем, что сделают, если наведут прицел на Реба. В то время, когда формировались роты, они проводили стрелковые матчи.
   Все было в порядке. Мужчины подошли к краю поля недалеко от города и прикрепили к дереву небольшую мишень. Они стояли на невероятном расстоянии, и почти все попали в цель. Если они и не попали в центр мишени, то, по крайней мере, заставили пули делать то, что они называли "кусанием бумаги". У всех была иллюзия, что войны выигрываются хорошими стрелками.
   Дик очень хотел выстрелить, но не осмелился. Его избрали капитаном роты. "Будь осторожен", - сказал он себе. Однажды, когда все мужчины разошлись на стрельбище, он взял в руки винтовку. В детстве он охотился на некоторых, но нечасто, и никогда не был хорошим стрелком.
   Теперь он стоял с винтовкой в руках. Маленькая птичка летела высоко в небе над полем. Совершенно небрежно он поднял винтовку, прицелился и выстрелил, и птица опустилась почти к его ногам. Пуля была точно в голову. Один из тех странных происшествий, которые попадают в истории, но никогда не случаются на самом деле - когда вы этого хотите.
   Дик с важным видом покинул поле и больше не вернулся. Дела у него шли наперекосяк, он был героем еще до начала войны.
   Великолепный бросок, капитан. Он уже взял с собой шпагу, а на каблуках у него были пристегнуты шпоры. Когда он шел по улицам своего города, молодые женщины смотрели на него из-за занавесок на окнах. Почти каждый вечер проходила вечеринка, на которой он был центральной фигурой.
   Откуда ему было знать, что после войны ему предстоит жениться и родить много детей, что он никогда больше не станет героем, что всю оставшуюся жизнь ему придется строить на этих днях, создавая в воображении тысячу приключений, которые никогда не было.
   Раса рассказчиков всегда несчастлива, но, к счастью, они никогда не осознают, насколько они несчастны. Они всегда надеются где-нибудь найти верующих, живущих этой надеждой. Это в крови.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА II
  
   ПЕРЕДНЯЯ ГОЛОВКА _ _ _ жизнь началась с шествия домов. Поначалу они были в его сознании очень смутными. Они маршировали. Даже когда он стал мужчиной, дома мелькали в его воображении, как солдаты на пыльной дороге. Как и во время марша солдат, некоторые из них запомнились очень остро.
   Дома были похожи на людей. Пустой дом был подобен пустому мужчине или женщине. Были дома, построенные дешево, собранные вместе. Другие были тщательно построены и в них бережно жили, уделяя им пристальное и любящее внимание.
   Когда вы входили в пустой дом, ощущения иногда были ужасающими. Голоса продолжали звонить. Должно быть, это были голоса людей, живших там. Однажды, когда Тар был мальчиком и отправился один за город собирать дикие ягоды в поле, он увидел небольшой пустой дом, стоящий на кукурузном поле.
   Что-то побудило его войти. Двери были открыты, а в окнах много стекол. На полу лежала серая пыль.
   Маленькая птичка, ласточка, залетела в дом и не смогла выбраться. В ужасе он летел прямо на Тар, в двери, в окна. Его тело ударилось о оконную раму, и ужас начал проникать в кровь Тара. Террор как-то был связан с пустыми домами. Почему дома должны быть пустыми? Он убежал, на краю поля оглянулся и увидел, как ласточка убегает. Он летал весело, радостно, кружась над полем. Тар был вне себя от желания покинуть землю и улететь по воздуху.
   Для такого разума, как Тар, - истина всегда отмыта красками, наносимыми его фантазией, - невозможно однозначно определить дома, в которых он жил в детстве. Был один дом (он был совершенно уверен), в котором он никогда не жил, который он очень хорошо помнил. Дом был низким и длинным, и в нем жил бакалейщик с большой семьей. За домом, крыша которого почти касалась кухонной двери, находился длинный низкий сарай. Семья Тара, должно быть, жила недалеко от этого дома, и он, без сомнения, хотел жить под его крышей. Ребенку всегда хочется попробовать пожить в каком-нибудь другом доме, кроме своего собственного.
   В доме бакалейщика всегда смеялись. Вечером пели песни. Одна из дочерей бакалейщика барабанила по пианино, а остальные танцевали. Также было изобилие еды. Острый носик Тара чуял запах готовящегося и подаваемого блюда. Разве бакалейщик не торговал продуктами? Почему в таком доме не обилие еды? Ночью он лежал в постели у себя дома и мечтал, что стал сыном бакалейщика. Бакалейщик был сильным мужчиной с красными щеками и белой бородой, и когда он смеялся, стены его дома, казалось, тряслись. В отчаянии Тар сказал себе, что он действительно живет в этом доме, что он сын бакалейщика. То, о чем он мечтал, стало, по крайней мере в воображении, фактом. Так случилось, что все дети бакалейщика были дочерьми. Почему бы не заняться торговлей, которая сделала бы всех счастливыми? Тар выбрал дочь бакалейщика, которая должна была приехать и жить в его доме, а он отправился в ее дом как сын. Она была маленькой и довольно тихой. Возможно, она не будет протестовать так сильно, как другие. Она не была похожа на протестующую.
   Какая славная мечта! Поскольку единственному сыну бакалейщика Тара предоставлялось право выбора еды на столе, он ездил на лошади бакалейщика, пел песни, танцевал, и к нему относились как к своего рода принцу. Он уже читал или слышал сказки, в которых такой принц, как он, хотел жить в таком месте. Дом бакалейщика был его замком. Столько смеха, столько песен и еды. Чего еще может желать мальчик?
   Тар был третьим ребенком в семье из семи человек, пятеро из которых были мальчиками. С самого начала семья бывшего солдата Дика Мурхеда находилась в движении, и в одном доме не рождалось двое.
   А чем не дом для ребенка? Должен быть сад с цветами, овощами и деревьями. Также должен быть сарай со стоящими в стойлах лошадьми и позади сарая пустырь, на котором растут высокие сорняки. Для детей постарше в доме, конечно, очень хорошо иметь автомобиль, но для маленького ребенка ничто не заменит старую ласковую вороную или серую лошадь. Если бы более поздний и взрослый Тар Мурхед родился заново, он наверняка выбрал бы в качестве родителя бакалейщика с толстой веселой женой и не хотел бы, чтобы у него был грузовик для доставки еды. Он хотел бы, чтобы он доставлял продукты на лошадях, а утром Тар хотел бы, чтобы старшие мальчики пришли в дом и увезли их.
   Тогда Тар мог выбежать из дома и потрогать по носу каждую лошадь. Мальчики дарили ему подарки, яблоки или бананы, вещи, которые они купили в магазине, а после этого он завтракал с торжеством и шел через пустой сарай играть в высоких сорняках. Сорняки вырастут высоко над его головой, и он сможет спрятаться среди них. Там он мог быть разбойником, человеком, бесстрашно пробирающимся сквозь темные леса, - кем угодно.
   В других домах, кроме тех, в которых семья Тара жила в раннем детстве, часто на той же улице, были все эти вещи, в то время как его дом, казалось, всегда располагался на небольшом участке без травы. В сарае за домом соседа стояла лошадь, часто две лошади, и корова.
   Утром звуки из соседних домов и из сараев. Некоторые соседи держали свиней и кур, которые жили в загонах на заднем дворе и кормились объедками со стола.
   По утрам хрюкали свиньи, кукарекали петухи, тихо кудахтали куры, ржали лошади, ревели коровы. Родились телята - странные очаровательные существа с длинными неуклюжими ногами, на которых они сразу и смешно, неуверенно начали ходить вслед за коровой-матью по коровнику.
   Позже в памяти Тара возникло смутное воспоминание о раннем утре в постели, о его старших брате и сестре у окна. В доме Мурхедов в тот момент уже родился еще один ребенок, возможно, два ребенка со времени Тара. Младенцы не вставали и не ходили, как телята и жеребята. Они лежали на спине в постели и спали, как щенки или котята, а затем просыпались и издавали ужасные звуки.
   Дети, только вступающие в сознание жизни, какими был в то время Тар, не интересуются младшими детьми. Котята - это нечто, а щенки - другое. Они лежат в корзине за кухонной плитой. Приятно сунуть руку в теплое гнездо, в котором они спят, но другие дети из собственной семьи в доме доставляют неудобства.
   Насколько лучше собака или котенок. Коровы и лошади - для богатых людей, но у Мурхедов могла бы быть собака или кошка. С какой радостью Тар променял бы ребенка на собаку, а что касается лошади - хорошо, что он не поддался искушению. Если бы лошадь была нежной и позволяла бы ему кататься на своей спине, или если бы он мог сидеть один в телеге и держать поводья на спине лошади, как это делал соседский мальчик постарше в одном из городов, в котором он жил, он мог бы продал всю семью Мурхедов.
   В доме Мурхедов была поговорка. "Ребенок вывихнул тебе нос". Какое ужасное высказывание! Новорожденный заплакал, и мать Тара пошла взять его на руки. Между матерью и младенцем существовала какая-то странная связь, которую Тар, начавший ходить по полу, уже утратил.
   Ему было четыре года, его старшей сестре - семь, а первенцу в семье - девять. Теперь каким-то странным и непонятным образом он принадлежал миру своих старших брата и сестры, миру соседских детей, переднему и заднему двору, куда другие дети приходили играть с его братом и сестрой, к крошечный кусочек огромного мира, в котором ему теперь придется попытаться жить, вовсе не для своей матери. Его мать уже была темным странным существом, находившимся немного далеко. Он мог все еще плакать, и она звала его, и он мог бежать и положить голову ей на колени, пока она гладила его по волосам, но всегда был этот более поздний ребенок, младенец, далеко там, на ее руках. Нос у него действительно был не в порядке. Что бы все прояснило?
   Плакать и завоевывать расположение таким образом уже было позорной выходкой в глазах старших брата и сестры.
   Конечно же, Тар не хотел всегда оставаться младенцем. Чего он хотел?
   Как огромен мир. Как это было странно и ужасно. Его старшие брат и сестра, игравшие во дворе, были невероятно старыми. Если бы они только стояли на месте, перестали расти, перестали стареть на два-три года. Они бы этого не сделали. Что-то подсказывало ему, что этого не произойдет.
   И вот слезы его прекратились, он уже забыл, что заставляло его плакать, как будто он был еще младенцем. "А теперь беги и играй с остальными", - сказала его мать.
   Но как трудно остальным! Если бы они только стояли спокойно, пока он не догонит.
   Весеннее утро в доме на улице среднеамериканского городка. Семья Мурхедов меняла города, как дома, надевая и снимая их, как надевают и снимают ночное платье. Между ними и остальными жителями города существовала своего рода обособленность. Бывший солдат Дик Мурхед так и не смог [снова] обосноваться после войны. Брак, возможно, расстроил его. Пришло время стать солидным гражданином, а он не был создан для того, чтобы быть солидным гражданином. Города и годы ускользнули вместе. Шествие домиков на голых участках без сараев, вереница улиц, да и городов тоже. Мать Тара всегда была занята. Детей было так много, и они пришли так быстро.
   Дик Мурхед не женился на богатой женщине, как, возможно, мог бы сделать. Он женился на дочери итальянской работницы, но она была красива. Это была странная темная красота, которую можно было найти в городе Огайо, где он встретил ее после войны, и она очаровала его. Это всегда очаровывало Дика и его детей.
   Однако теперь, когда дети так быстро приближались, никто не успел ни вздохнуть, ни выглянуть. Нежность между людьми растет медленно.
   Весеннее утро в доме на улице среднеамериканского городка. Тар, уже взрослый мужчина и писатель, остановился в доме друга. Жизнь его друга была совершенно не похожа на его собственную. Дом был окружен невысокой садовой оградой, и друг Тара родился в нем и прожил в нем всю свою жизнь. Он, как и Тар, был писателем, но какая разница в двух жизнях. Друг Тара написал много книг - все истории людей, живших в другую эпоху, - книги о воинах, великих полководцах, политиках, исследователях.
  
   Вся жизнь этого человека была прожита в книгах, а жизнь Тара - в мире людей.
   Теперь у друга появилась жена, нежная женщина с мягким голосом, которую Тар слышал, как она ходит по комнате наверху дома.
   Друг Тара читал в своей мастерской. Он всегда читал, а Тар читал редко. Его дети играли в саду. Там было два мальчика и девочка, и за ними присматривала старая негритянка.
   Тар сидел в углу крыльца позади дома под кустами роз и размышлял.
   Накануне он и его друг разговаривали. Друг рассказал о некоторых книгах Тара, приподняв брови. "Вы мне нравитесь, - сказал он, - но некоторые люди, о которых вы пишете. Я никогда не видел никого из этих людей. Где они? Такие мысли, такие ужасные люди".
   То, что друг Тара сказал о его книгах, говорили и другие. Он подумал о годах, которые его друг провел за книгами, о жизни, которую этот человек прожил за садовой оградой, пока Тар скитался повсюду. Даже тогда, будучи взрослым человеком, у него не было своего дома. Он был американцем, всегда жил в Америке, а Америка была огромной, но ни один квадратный фут ее никогда не принадлежал ему. Его отец никогда не владел ни квадратным футом этого дома.
   Цыгане, да? Бесполезные люди в эпоху собственности. Если хочешь быть кем-то в этом мире, владей землями, владей товарами.
   Когда он писал книги о людях, книги часто осуждались, как их осуждал его друг, потому что люди в книгах были обычными, потому что они часто действительно означали банальные вещи.
   "Но я сам обычный человек", - сказал себе Тар. "Это правда, что мой отец хотел быть выдающимся человеком, и он также был рассказчиком сказок, но сказки, которые он рассказывал, никогда не выдерживали никакой критики.
   "Рассказы Дика Мурхеда нравились фермерам и рабочим с фермы, которые приходили в его шорные мастерские, когда он был молодым человеком, но предположим, что он был вынужден писать их для людей - как человек, в чьем доме я сейчас нахожусь. в гостях, - подумал Тар.
   И тут его мысли вернулись в детство. "Наверное, детство всегда отличается", - сказал он себе. "Только когда мы вырастаем, мы становимся пошлыми и пошлыми. Было ли когда-нибудь такое понятие, как вульгарный ребенок? Может ли быть такое?"
   Став взрослым, Тар много думал о детстве и домах. Он сидел в одной из маленьких съемных комнат, в которой он, как мужчина, всегда жил, и его перо скользило по бумаге. Была ранняя весна, и ему показалось, что комната достаточно хороша. Произошел пожар.
   Он снова начал, как начинал всегда, с темы домов, мест, в которых живут люди, куда они приходят по ночам и когда за домом холодно и ненастно, - домов с комнатами, в которых люди спят, в которых дети спят и мечтают.
   Более поздний Тар немного разобрался в этом вопросе. Комната, в которой он сидел, сказал он себе, содержала его тело, но также и его мысли. Мысли были так же важны, как и тела. Сколько людей пытались заставить свои мысли раскрасить комнаты, в которых они спали или ели, сколько пытались сделать комнаты частью себя. Ночью, когда Тар лежал в постели и светила луна, на стенах играли тени и играли его фантазии. "Не засоряй дом, в котором должен жить ребенок, и помни, что ты тоже ребенок, всегда будешь ребенком", - шептал он себе.
   На Востоке, когда гость приходил в дом, ему омывали ноги. "Прежде чем я приглашу читателя в дом моей фантазии, я должен убедиться, что полы вымыты, подоконники вымыты".
   Дома напоминали людей, стоящих молча и по стойке смирно на улице.
   "Если вы чтите и уважаете меня и входите в мой дом, приходите тихо. Подумайте на мгновение о добрых мыслях, оставьте ссоры и уродство своей жизни за пределами моего дома".
   Есть дом, а для ребенка - мир за пределами дома. Каков мир? Каковы люди? Пожилые люди, соседи, мужчины и женщины, мужчины и женщины, которые гуляли по тротуару перед домом Мурхедов, когда Тар был маленьким ребенком, сразу же занимались своими делами.
   Женщина по имени миссис Уэлливер направлялась в загадочно захватывающее место, известное как "центр города", с рыночной корзиной в руке. Тар, ребенок, никогда не выходил за пределы ближайшего угла.
   Настал день. Какое событие! Соседка, которая, должно быть, была богата, поскольку у нее было две лошади в сарае позади ее дома, приехала, чтобы отвезти Тара и его сестру - ["на три] года старше" - покататься на повозке. Они должны были отправиться в страну.
   Им предстояло отправиться далеко в странный мир, через Мейн-стрит. Рано утром им сказали, что старший брат Тара, который не должен был идти, рассердился, а Тар обрадовался несчастью своего брата. У старшего брата уже было так много вещей. Он носил брюки, а Тар все еще носил юбки. Тогда можно было чего-то добиться, будучи маленьким и беспомощным. Как Тар хотел наступить время штанов. Он подумал, что охотно бы променял поездку за город на дополнительные пять лет и штаны брата, но почему брат должен ожидать всего хорошего в этой жизни? Старшему брату хотелось плакать, потому что он не собирался идти, но сколько раз Тару хотелось плакать из-за того, что у брата было, чего у Тара быть не могло.
   Они отправились в путь, и Тар был взволнован и счастлив. Какой огромный странный мир. Маленький городок в Огайо казался Тару огромным городом. Теперь они вышли на Мейн-стрит и увидели, что к поезду прикреплен локомотив, очень страшная штука. Лошадь наполовину перебежала рельсы перед носом паровоза, зазвенел колокол. Тар слышал этот звук раньше - ночью в комнате, где он спал - звон моторного колокола вдалеке, крик свистка, грохот поезда, мчащегося через город, в темноте и тишине, вне дома, за окнами и стеной комнаты, где он лежал.
   Чем этот звук отличался от звуков, исходивших от лошадей, коров, овец, свиней и кур? Теплые дружеские звуки звучат у остальных. Сам Тар плакал, он кричал, когда злился. Коровы, лошади и свиньи также издавали звуки. Звуки животных принадлежали миру тепла и близости, тогда как другой звук был странным, романтичным и ужасным. Когда Тар услышал ночью шум двигателя, он подкрался ближе к сестре и ничего не сказал. Если бы она проснулась, если бы его старший брат проснулся, они бы над ним посмеялись. "Это всего лишь поезд", - сказали они, их голоса были полны презрения. Тару показалось, что что-то [гигантское] и ужасное вот-вот ворвется сквозь стены в комнату.
   В день его первого великого путешествия в мир, когда лошадь, такое же существо из плоти и крови, как и он сам, напуганная дыханием огромного железного коня, пронесла мимо проносящуюся повозку, он обернулся и посмотрел. Из длинной задранной носовой части двигателя валил дым, а в ушах звенел ужасный металлический звон колокола. Мужчина высунул голову из окна такси и помахал рукой. Он разговаривал с другим мужчиной, стоявшим на земле возле двигателя.
   Соседка тянула штрафы и старалась успокоить возбужденную лошадь, заразившую Тара своим испугом, а его сестра, наполненная тремя дополнительными годами житейских знаний и немного презрительная к нему, обняла его за плечи.
   И вот лошадь степенно шла рысью, и все обернулись, чтобы оглянуться назад. Паровоз начал медленно двигаться, величественно влекая за собой поезд из вагонов. Какое счастье, что оно не решило следовать по тому пути, по которому они пошли. Он пересек дорогу и пошел прочь, мимо ряда маленьких домиков к далеким полям. Испуг Тара прошел. В будущем, когда его разбудит шум проходящего поезда ночью, он не будет бояться. Когда его брат, который был на два года моложе, подрос на год или два и стал пугаться по ночам, он мог говорить с ним с презрением в голосе. "Это всего лишь поезд", - мог сказать он, презирая ребячество младшего брата.
   Они поехали дальше, пересекли холм и пересекли мост. На вершине холма они остановились, и сестра Тара указала на поезд, движущийся по долине внизу. Там, вдали, уходящий поезд казался прекрасным, и Тар от восторга захлопал в ладоши.
   Как было с ребенком, так и было с мужчиной. Поезда, движущиеся по далеким долинам, реки автомобилей, текущие по улицам современных городов, эскадрильи самолетов в небе, все чудеса современной механической эпохи, если смотреть на них издалека, наполняли позднейший Тар удивлением и трепетом, но когда он приблизился к ним, он испугался. Сила, спрятанная глубоко в чреве двигателя, заставляла его дрожать. Откуда это? Слова "огонь",
   "вода,"
   "Нефть" были старыми словами, обозначавшими старые вещи, но объединение этих вещей в железных стенах, из которых при нажатии кнопки или рычага возникала власть, казалось делом дьявола - или бога. Он не притворялся, что понимает дьяволов или богов. Мужчинам и женщинам было достаточно сложно.
   Был ли он стариком в новом мире? Слова и цвета можно комбинировать. В окружающем мире его воображение иногда могло проникнуть в синий цвет, который в сочетании с красным делал что-то странное. Слова могли быть составлены вместе и составлены предложения, и предложения имели сверхъестественную силу. Приговором можно разрушить дружбу, завоевать женщину, развязать войну. Поздний Тар бесстрашно ходил среди слов, но то, что происходило в узких стальных стенах, никогда не было ему понятно.
   Но теперь он был еще ребенком, его выгоняли в огромный мир, и он уже был немного напуган и тосковал по дому. Его мать, которая уже слишком сильно была отделена от него [другим] другим [а позже и ребенком у нее на руках], тем не менее была скалой, на которой он пытался построить дом своей жизни. Теперь он находился на зыбучих песках. Соседка выглядела странно и отталкивающе. Она была занята управлением лошадью. Дома вдоль дороги стояли далеко друг от друга. Там были широкие открытые пространства, поля, большие красные амбары, фруктовые сады. Какой [огромный] мир!
   Женщина, которая взяла Тара и его сестру на прогулку, должно быть, была очень богата. У нее был дом в городе с двумя лошадьми в сарае, а также была ферма в деревне, где был дом, два больших амбара и бесчисленное количество лошадей, овец, коров и свиней. Они свернули на подъездную дорожку с яблоневым садом с одной стороны и кукурузным полем с другой и вошли во двор фермы. Дом казался Тару за тысячи миль отсюда. Узнает ли он свою мать, когда вернется? Смогут ли они когда-нибудь найти дорогу обратно? Его сестра смеялась и хлопала в ладоши. На лужайке перед домом к веревке был привязан теленок с шаткими ногами, и она указала на него. - Смотри, Тар, - крикнула она, и он посмотрел серьезными задумчивыми глазами. Он уже начал осознавать крайнее легкомыслие женщин.
   Они находились во дворе сарая, напротив большого красного сарая, из задней двери дома вышла женщина, а из сарая вышли двое мужчин. Женщина с фермы мало чем отличалась от матери Тара. Она была высокой, пальцы у нее были длинные и загрубевшие от тяжелого труда, как пальцы его матери. Двое детей цеплялись за ее юбку, пока она стояла у двери.
   Был разговор. Женщины всегда разговаривали. Какой болтуньей уже была его сестра. Один из мужчин из сарая, без сомнения, муж фермерки и отец странных детей, вышел вперед, но мало что мог сказать. Жители города вышли из коляски, и мужчина, пробормотав несколько слов, снова ушел в сарай в сопровождении одного из двух детей, и, пока женщины продолжали говорить, из двери сарая вышел ребенок, мальчик, похожий на Тара, но на два-три года старше, верхом на огромной фермерской лошади, которую вел отец.
   Тар остался с женщинами, его сестрой и еще одним фермерским ребенком, тоже девочкой.
   Какой упадок для него! Две женщины ушли в фермерский дом, а он остался с двумя девушками. В этом новом мире ему было как дома, в собственном дворе. Дома его отец весь день отсутствовал в магазине, и старший брат почти не нуждался в нем. Старший брат думал о нем как о младенце, но Тар уже не был младенцем. Разве на руках у матери не было еще одного ребенка? О нем заботилась его сестра. Женщины управляли всем. "Ты возьми его и маленькую девочку поиграть с собой", - сказала фермерша дочери, указывая на Тара. Женщина коснулась пальцами его волос, и [две женщины] улыбнулись. Каким далёким всё казалось. У двери одна из женщин остановилась, чтобы дать другие указания. "Помни, он всего лишь ребенок. Не позволяй ему пострадать". Какая идея!
   Мальчик с фермы сидел верхом на лошади, а второй мужчина, несомненно, наемник, вышел из двери амбара, ведя за собой другую лошадь, но не предложил Тару взять на борт. Мужчины и фермерский мальчик пошли по тропинке рядом с сараем к дальним полям, мальчик на лошади оглянулся, но не на Тара, а на двух девочек.
   Девочки, с которыми остался Тар, переглянулись и засмеялись. Затем они направились к сараю. Что ж, сестра Тара была на высоте. Разве он не знал ее? Ей хотелось держать его за руку, притворяться, что она его мать, но он ей не позволил. Это было то, что делали девочки. Они притворялись, что заботятся о тебе, а на самом деле просто хвастались. Тар решительно шел вперед, желая заплакать, потому что его внезапно бросили в [огромном] странном месте, но не желал давать своей сестре, которая была на три года старше его, удовлетворение от того, что хвасталась перед странной девушкой, заботясь о нем. Если бы женщины заботились о материнстве тайно, насколько это было бы намного лучше.
   Тар был теперь совсем одинок среди такого огромного, странного красивого и в то же время [ужасного окружения], Как тепло светило солнце. Долго-долго потом, ох [сколько] много раз после этого ему приходилось мечтать об этой сцене, использовать ее как фон для сказок, использовать ее всю свою жизнь как фон для какой-то великой мечты, которую он всегда мечтал о том, чтобы когда-нибудь стать обладателем своего собственная ферма, место огромных сараев с некрашеными деревянными балками, поседевшими от времени, насыщенного запаха сена и животных, залитых солнцем и заснеженных холмов и полей и дыма, поднимающегося из трубы фермы дом в зимнее небо.
   Для Тара это мечты о другом, гораздо более позднем времени. Ребенок, идущий к огромным [зияющим] дверям амбара, его сестра, цепляющаяся за его руку, пока она присоединялась к потоку разговоров, которые они с фермерской девушкой должны были не отставать, пока они не довели Тара до полубезумия от одиночества, не имели никакого такие мысли. В нем нет сознания амбаров и их запаха, высокого кукурузы, растущего в полях, колосьев пшеницы, стоящих, как часовые, на далеких холмах. Был всего лишь маленький зверек в коротких юбочках, с босыми ногами и ступнями, сын шорника из деревни в Огайо, который чувствовал себя заброшенным и одиноким в мире.
   Две девочки вошли в сарай через широкие распашные двери, и сестра Тара указала на ящик возле двери. Это была маленькая коробочка, и ей пришла в голову идея. Она избавится от него [на время]. Указав на коробку и переняв, насколько могла, тон его матери, когда она давала команду, сестра велела ему сесть. "Ты оставайся здесь, пока я не вернусь, и не смей уходить", - сказала она, грозя ему пальцем. Хм! Действительно! Какой маленькой женщиной она себя считала! У нее были черные кудри, она носила туфли, и мать Тара позволила ей надеть воскресное платье, в то время как фермерша и Тар были босыми. Теперь она была великой леди. Если бы она только знала, как сильно Тар возмутился ее тоном. Если бы он был немного старше, он, возможно, сказал бы ей, но если бы он попытался заговорить именно в этот момент, у него наверняка бы потекли слезы.
   Две девушки начали подниматься по лестнице на сеновал наверху, фермерша шла впереди. Сестра Тара боялась и дрожала, поднимаясь, и ей хотелось быть городской девушкой и робкой, но, взяв на себя роль взрослой женщины ["с ребенком], ей пришлось довести дело до конца. Они исчезли в темной дыре наверху и какое-то время катались и кувыркались на сене на чердаке, смеясь и крича, как это делают в такое время девчонки. Потом над амбаром воцарилась тишина. Теперь девушки спрятались на чердаке и, несомненно, говорили о женских делах. О чем говорят женщины, когда остаются наедине? Тар всегда хотел это знать. Разговаривают взрослые женщины в фермерском доме, разговаривают девушки на чердаке. Иногда он слышал их смех. Почему все смеются и разговаривают?
   Женщины всегда приходили к дверям городского дома, чтобы поговорить с его матерью. Оставшись одна, она могла бы всегда сохранять благоразумное молчание, но они не оставляли ее одну. Женщины не могли оставить друг друга в покое, как это делали мужчины. Они не столь разумны и смелы. Если бы женщины и младенцы держались подальше от его матери, Тар мог бы получить от нее больше себе.
   Он сел на ящик возле двери сарая. Был ли он рад остаться один? Произошла одна из тех странных вещей, которые всегда происходили позже, когда он вырастал. Конкретная сцена, поднимающаяся на холм проселочная дорога, вид с моста в ночном городе с перевала железной дороги, заросшая травой дорога, ведущая в лес, сад заброшенного полуразрушенного дома - какая-то сцена, которая , по крайней мере внешне, имело не больше значения, чем тысяча других сцен, промелькнувших перед его взором, может быть, в тот же день, отпечатавшись с мельчайшими подробностями на стенах его сознания. В доме его разума было много комнат, и каждая комната была настроением. На стенах висели картины. Он повесил их там. Почему? Возможно, сработало какое-то внутреннее чувство отбора.
   Раму для его картины составляли открытые двери сарая. Позади него, у похожего на сарай входа в сарай, с одной стороны виднелась глухая стена сарая, по которой лестница поднималась на чердак, выше которого поднимались девочки. На стене были деревянные колышки, на которых висели рабочие упряжи, хомуты, ряд железных подков и седло, а на противоположных стенах были отверстия, в которые лошади, стоя в стойлах, могли просовывать головы.
   Откуда-то неизвестно откуда пришла крыса, быстро побежала по земляному полу и скрылась под фермерской повозкой в задней части сарая, а старая серая лошадь, высунув голову в одно из отверстий, смотрела на Тара грустными безличными глазами.
   И вот он впервые вышел в мир один. Каким изолированным он себя чувствовал! Его сестра, несмотря на все свои взрослые материнские манеры, отказалась от своей работы. Ей сказали помнить, что он был младенцем, но она не помнила.
   Что ж, он уже не был младенцем и решил, что не будет плакать. Он сидел стоически, глядя через открытые двери сарая на сцену перед ним.
   Какая странная сцена. Именно так, должно быть, чувствовал себя более поздний герой Тара Робинзон Крузо, оказавшись один на своем острове. В какой огромный мир он попал! Столько деревьев, холмов, полей. Предположим, он вылезет из своего ящика и начнет ходить. В углу проема, через который он смотрел, виднелась небольшая часть белого фермерского дома, куда зашли женщины. Тар не мог слышать их голосов. Теперь он не мог слышать голосов двух девушек на чердаке. Они исчезли через темную дыру над его головой. Время от времени раздавался жужжащий шепот, а затем девичий смех. Это было действительно смешно. Возможно, все в мире ушли в какую-то странную темную дыру, оставив его сидеть там посреди огромного пустого пространства. Ужас начал овладевать им. Вдалеке, когда он смотрел через двери сарая, были холмы, и пока он сидел, пристально глядя, в небе появилась крошечная черная точка. Точка медленно становилась все больше и больше. Прошло, как ему казалось, много времени, и точка превратилась в огромную птицу, ястреба, кружившего и кружившего в огромном небе над его головой.
   Тар сидел и смотрел на ястреба, медленно двигавшегося большими кругами в небе. В сарае за его спиной голова старой лошади то исчезла, то появилась снова. Теперь лошадь набрала в рот сена и ела. Крыса, забежавшая в какую-то темную нору под телегой в задней части сарая, вышла и стала ползти к нему. Какие блестящие глазки! Тар собирался закричать, но теперь крыса нашла то, что хотела. На полу сарая лежал початок кукурузы, и он начал его грызть. Его острые маленькие зубы издавали мягкий скрежещущий звук.
   Время шло медленно, ох как медленно. Какую шутку сыграла с ним сестра Тара. Почему она и фермерская девушка по имени Эльза сейчас так молчат? Они ушли? В другой части сарая, где-то в темноте позади лошади, что-то начало шевелиться, зашуршав соломой на полу сарая. Старый сарай был полон крыс.
   Тар слез со своего ящика и тихо вышел через двери сарая на теплый солнечный свет к дому. На лугу возле дома паслись овцы, и одна из них подняла голову, чтобы посмотреть на него.
   Теперь все овцы смотрели, смотрели. В саду за сараями и домом жила рыжая корова, которая тоже подняла голову и посмотрела. Какие странные безличные глаза.
   Тар поспешил через двор фермы к двери, через которую вышли две женщины, но она была закрыта. Внутри дома также была тишина. Его оставили одного примерно на пять минут. Ему показалось, что прошло несколько часов.
   Он стучал в заднюю дверь кулаками, но ответа не последовало. Женщины только поднялись в дом, но ему показалось, что они, должно быть, ушли далеко - что его сестра и фермерская девушка ушли далеко.
   Все ушло далеко. Посмотрев в небо, он увидел ястреба, кружившего теперь далеко над головой. Круги становились все больше и больше, а затем внезапно ястреб улетел прямо в синеву. Когда Тар впервые увидел его, он был крошечной точкой, не больше мухи, а теперь снова становился таким. Пока он смотрел, черная точка становилась все меньше и меньше. Оно колебалось и танцевало перед его глазами, а затем исчезло.
   Он был один во дворе фермы. Теперь овца и корова уже не смотрели на него, а ели траву. Он подошел к забору и остановился, глядя на овец. Какими довольными и счастливыми они казались. Трава, которую они ели, должна быть восхитительна на вкус. Для каждой овцы много других овец, для коровы теплый сарай ночью и компания других коров. У двух женщин в доме были друг друга, у его сестры Маргарет была фермерская девочка Эльза, у фермерского мальчика был отец, наемный работник, рабочие лошади и собака, которую он видел, бегущей по пятам за лошадьми.
   Только Тар был один в мире. Почему он не родился овцой, чтобы быть с другими овцами и есть траву? Теперь ему не было страшно, только одиноко и грустно.
   Он медленно прошел через двор сарая, а по зеленой дорожке последовали за ним мужчины, мальчики и лошади. На ходу он тихо плакал. Трава на аллее была мягкой и прохладной под его босыми ногами, а вдали он видел голубые холмы, а за холмами - голубое безоблачное небо.
   Улица, которая в тот день показалась ему такой длинной, оказалась очень короткой. Там был небольшой лесной участок, через который он выходил на поля - поля, лежащие в длинной плоской долине, по которой протекал ручей, - а в лесу деревья отбрасывали голубые тени на покрытую травой дорогу.
   Как прохладно и тихо в лесу. Страсть, которая была в Таре всю его жизнь, возможно, началась в тот день. В лесу он остановился и, как ему показалось, долго сидел на земле под деревом. Муравьи бегали тут и там, а затем исчезали в норы в земле, птицы летали в ветвях деревьев, а два паука, спрятавшиеся при его приближении, снова вылезли наружу и занялись плетением паутины.
   Если Тар плакал, когда вошел в лес, то сейчас он остановился. Его мать была очень-очень далеко. Возможно, он никогда не найдет ее снова, но если он этого не сделает, то это будет ее собственная вина. Она вырвала его из своих рук, чтобы взять на себя другого, более молодого члена семьи. Соседка, кто она? Она столкнула его с сестрой, которая, отдав нелепую команду сесть на ящик, тут же забыла о нем. Существовал мир мальчиков, но в данный момент мальчики имели в виду его старшего брата Джона, который не раз выказывал свое презрение к обществу Тара, и таких людей, как фермерский мальчик, который уехал на лошади, не удосужившись поговорить с ним или даже чтобы бросить на него прощальный взгляд.
   "Ну что ж, - подумал Тар, исполненный горькой обиды, - если меня отстранят от одного мира, то появится другой".
   Муравьи у его ног были вполне счастливы. Какой увлекательный мир тот, в котором они жили. Муравьи выбегали на свет из норы в земле и строили горку из песчинок. Другие муравьи отправлялись в путешествие по миру и возвращались с бременем. Муравей тащил по земле мертвую муху. На его пути стояла палка, и теперь крылья мухи зацепились за палку, и он не мог ее сдвинуть. Он бегал как сумасшедший, дергая то палку, то муху. Птица слетела с ближайшего дерева и, освещая упавшее бревно, посмотрела на Тара, а далеко в лесу, через расщелину между деревьями, спустилась по стволу дерева белка и начала бегать по земле.
   Птица смотрела на Тара, белка перестала бежать и выпрямилась, чтобы посмотреть, а муравей, который не мог сдвинуть муху, делал неистовые знаки своими крошечными, похожими на волоски усами.
   Был ли Тар принят в мир природы? В его голове начали формироваться грандиозные планы. Он заметил, что овцы на поле возле фермерского дома охотно ели траву. Почему ему нельзя есть траву? Муравьи жили в тепле и уюте в норе в земле. В одной семье было много муравьев, по-видимому, одного возраста и размера, и после того, как Тар нашел свою нору и съел много травы, так что стал большим, как овца - или даже как лошадь или корова - он нашел бы себе подобных.
   Он не сомневался, что существует язык овец, белок и муравьев. Теперь белка начала болтать, и птица на бревне позвала, и ей ответила другая птица где-то в лесу.
   Птица улетела. Белка исчезла. Они пошли, чтобы присоединиться к своим товарищам. У одного Тара не было товарища.
   Наклонившись, он поднял палку, чтобы его крошечный брат-муравей мог продолжить свои дела, а затем, встав на четвереньки, поднес ухо к муравейнику, чтобы посмотреть, слышит ли он разговор.
   Он ничего не слышал. Ну, он был слишком большим. Вдали от других себе подобных он казался себе большим и сильным. Он пошел по тропинке, идя теперь на четвереньках, как овца, и добрался до бревна, где всего мгновение назад сидела птица.
  
   Бревно было полым с одного конца, и было очевидно, что, приложив небольшое усилие, он сможет в него залезть. Ему будет куда пойти ночью. Ему вдруг показалось, что он попал в мир, в котором он может свободно передвигаться, в котором он может жить свободно и счастливо.
   [Он] решил, что ему пора пойти поесть травы. Идя по дороге через лес, он вышел на тропу, ведущую в долину. В далеком поле двое мужчин, управляя двумя лошадьми, каждая из которых была привязана к культиватору, пахали кукурузу. Кукуруза доходила лошадям до колен. Фермерский мальчик ехал на одной из лошадей. Следом за другой лошадью рысью бежала фермерская собака. Издали Тару показалось, [что] лошади выглядели не крупнее тех овец, которых он видел в поле у дома.
   Он стоял у забора, глядя на людей и лошадей в поле и на мальчика на лошади. Что ж, фермерский мальчик вырос - он переехал в мир мужчин, а Тар остался на попечение женщин. Но он отрекся от женского мира, он сразу уйдет в теплый уютный мир - мир животного мира.
   Снова опустившись на четвереньки, он пополз по мягкой траве, росшей возле забора у аллеи. Среди травы рос белый клевер, и первым делом он откусил один из цветков клевера. На вкус это было не так уж и плохо, и он съел еще и еще. Сколько ему придется съесть, сколько травы ему придется съесть, прежде чем он вырастет большим, как лошадь или даже как овца? Он продолжал ползать, кусая траву, но края травинок были острыми и ранили его губы. Когда он [жевал] кусок травы, она была странной и горькой на вкус.
   Он упорствовал, но что-то внутри продолжало предупреждать его, что то, что он делает, смешно и что, если бы его сестра или брат Джон знали, что над ним будут смеяться, поэтому время от времени он вставал и оглядывался назад, вдоль дороги через лес, чтобы убедиться в этом. никто не приходил. Затем, снова встав на четвереньки, он пополз по траве. Поскольку было трудно рвать траву зубами, он пользовался руками. Траву приходилось жевать до тех пор, пока она не стала мягкой, прежде чем ее можно было проглотить, и насколько противной она была на вкус.
   Как тяжело взрослеть! Мечта Тара о том, чтобы внезапно стать большим, питаясь травой, угасла, и он закрыл глаза. С закрытыми глазами он мог проделать трюк, который иногда проделывал ночью в постели. Он мог в воображении воссоздать собственное тело, сделать ноги и руки длинными, плечи широкими. С закрытыми глазами он мог быть кем угодно: лошадью, бегущей рысью по улицам, высоким человеком, идущим по дороге. Он мог быть медведем в густом лесу, принцем, живущим в замке с рабами, которые приносили ему еду, мог быть сыном бакалейщика и править женским домом.
   Он сидел на траве с закрытыми глазами, тянул траву и пытался ее съесть. Зеленый сок травы окрасил его губы и подбородок. Теперь он наверняка начал расти больше. Он уже съел два, три, полдюжины глотков травы. Еще через два или три он откроет глаза и увидит, чего он достиг. Возможно, у него уже были бы лошадиные ноги. Эта мысль немного напугала его, но он протянул руку и, оторвав еще немного травы, положил ее в рот.
   Произошло нечто ужасное. Быстро вскочив на ноги, Тар пробежал два-три шага и быстро сел. Дотянувшись до последней пригоршни травы, он поймал пчелу, высасывавшую мед из одного из цветков клевера, и поднес ее к губам. Пчела [ужалила] его в губу, а затем в конвульсивном моменте его рука наполовину раздавила насекомое, и оно было отброшено в сторону. Он видел, как оно лежало на траве и изо всех сил пыталось подняться и улететь. Его сломанные крылья безумно трясли воздух и издавали громкий жужжащий звук.
   Самая ужасная боль пришла к Тару. Он поднес руку к губе, перевернулся на спину, закрыл глаза и закричал. По мере того, как боль усиливалась, его крики становились все громче и громче.
   Почему он ушел от матери? Небо, в которое он теперь смотрел, когда осмелился открыть глаза, было пусто, и он ушел от всего человеческого в пустой мир. Мир ползающих и летающих существ, мир четвероногих животных, который он считал таким теплым и безопасным, теперь стал темным и угрожающим. Маленький борющийся крылатый зверь на траве неподалеку был всего лишь одним из огромной армии крылатых существ, окружавших его со всех сторон. Ему хотелось встать на ноги и бежать обратно через лес к женщинам в фермерском доме, но он не осмелился пошевелиться.
   Делать было нечего, кроме этого унизительного крика, и поэтому, лежа на спине в переулке и закрыв глаза, Тар продолжал кричать, как ему казалось, часами. Теперь его губа горела и становилась большой. Он чувствовал, как оно пульсирует и пульсирует под его пальцами. Рост тогда был делом ужаса и боли. Какой страшный мир, в котором он родился.
   Тар не хотел вырасти большим, как лошадь или человек. Он хотел, чтобы кто-нибудь пришел. Мир роста был слишком пуст и одинок. Теперь его крики прерывались рыданиями. Неужели никто никогда не придет?
   В переулке послышался звук бегущих ног. Двое мужчин в сопровождении собаки и мальчика пришли с поля, женщины - из дома, а девочки - из сарая. Все бежали и звали Тара, но он не смел взглянуть. Когда женщина с фермы подошла к нему и взяла его на руки, он все еще держал глаза закрытыми и вскоре перестал кричать, хотя его рыдания стали сильнее, чем когда-либо.
   Произошло торопливое совещание, множество голосов говорили одновременно, а затем один из мужчин шагнул вперед и, подняв голову с плеча женщины, отодвинул руку Тара от его лица.
   "Послушай, - сказал он, - кролик ел траву, и его ужалила пчела".
   Фермер смеялся, наемник и фермерский мальчик смеялись, а сестра Тара и фермерская девочка визжали от восторга.
   Тар держал глаза закрытыми, и ему казалось, что рыдания, сотрясавшие теперь его тело, становились все глубже и глубже. Было место, глубоко внутри, где начались рыдания, и это причиняло боль сильнее, чем его опухшая губа. Если бы трава, которую он так болезненно проглотил, теперь заставляла что-то внутри него расти и гореть, как выросла его губа, как это было бы ужасно.
   Он уткнулся лицом в плечо фермерки и отказался смотреть на мир. Фермерский мальчик нашел раненую пчелу и показывал ее девочкам. "Он пытался это съесть. Он ел траву, - прошептал он, и девочки снова завизжали.
   Эти ужасные женщины!
   Теперь его сестра вернется в город и расскажет Джону. Она рассказывала соседским детям, которые приходили поиграть во дворе Мурхеда. Место внутри Тара болело сильнее, чем когда-либо.
   Небольшая компания пошла по тропинке через лес к дому. Одно только великое путешествие, которое должно было полностью отделить Тар от человечества, от мира, не имеющего понимания, было пройдено всего за несколько минут. Двое фермеров и мальчик вернулись в поле, а лошадь, которая привезла Тара из города, была запряжена в повозку и стояла привязанной к столбу сбоку от дома.
   Тару умоют лицо, посадят в багги и отвезут обратно в город. Фермеры и мальчик, которого ему больше не придется видеть. Женщина с фермы, которая держала его на руках, заставила его сестру и девушку с фермы перестать смеяться, но остановится ли его сестра, когда вернется в город к его брату?
   Увы, она была женщиной, а Тар не верил. Если бы женщины могли быть больше похожими на мужчин. Женщина с фермы отвела его в дом, смыла с лица пятна травы и нанесла успокаивающий лосьон на опухшую губу, но что-то внутри продолжало опухать и опухать.
   В воображении он слышал, как его сестра, брат и соседские дети шептались и хихикали во дворе дома. Отрезанный от матери присутствием младшего ребенка на ее руках и со двора злыми голосами, повторяющими снова и снова: "Кролик пытался есть траву; его ужалила пчела", куда он мог обратиться?
   Тар не знал и не мог думать. Он уткнулся лицом в грудь фермерки и продолжал горько рыдать.
   Взросление, в любом случае, которое он мог себе представить в данный момент, казалось ужасной, если не невозможной, задачей. На данный момент он был достаточно рад быть младенцем на руках странной женщины и в месте, где не было другого младенца [ожидающего, чтобы оттолкнуть его].
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА III
  
   МУЖЧИНЫ ЖИВУТ _ В один мир, женщины в другом. Когда Тар был маленьким, люди постоянно подходили к кухонной двери, чтобы поговорить с Мэри Мурхед. Жил-был старый плотник, у которого была повреждена спина при падении со здания и который иногда был [немного] пьян. Он не вошел в дом, а сидел на ступеньках у кухонной двери и разговаривал с женщиной, пока она работала над гладильной доской. Пришел и врач. Это был высокий худощавый мужчина со странными руками. Руки напоминали старые виноградные лозы, цепляющиеся за стволы деревьев. Руки людей, комнаты в домах, лица полей - все это ребенок не забывал. У старого плотника были короткие, коренастые пальцы. Ногти были черными и сломанными. Пальцы на руках у доктора были как у матери, довольно длинные. Впоследствии Тар использовал доктора в нескольких своих печатных рассказах. Когда мальчик подрос, он не помнил точно, как выглядел старый доктор, но его воображение к тому времени уже придумало фигуру, которая могла бы занять его место. От доктора, старого плотника и нескольких посетительниц он получил чувство мягкости. Все они были людьми, побежденными жизнью. Что-то с ними пошло не так, как что-то пошло не так с матерью Тара.
   Могло ли это быть ее замужество? Он задал себе этот вопрос лишь спустя много времени. Став взрослым, Тар нашел в старом сундуке дневник, который его отец вел во время войны и сразу после нее. Заметки были короткими. Несколько дней ничего не было написано, а потом солдат писал страницу за страницей. У него также была склонность к писательству.
   Всю войну что-то грызло солдатскую совесть. Зная, что его братья будут зачислены на южную сторону, его одолевала мысль, что когда-нибудь он может встретиться с одним из них в бою. Тогда, если бы не случилось ничего худшего, его бы обнаружили. Как он мог объяснить: "Ну, женщины аплодировали, развевались флаги, играли оркестры". Когда он производил выстрел в бою, пуля, пролетая через пространство между северянами и южанами, могла застрять в груди брата или даже в груди его отца. Возможно, его отец тоже записался на южную сторону. Сам он пошел на войну без судимостей, почти случайно, потому что люди, окружавшие его, шли ради капитанского мундира и шпаги, которую можно было бы повесить на боку. Если бы человек много думал о войне, он бы, конечно, в нее не пошел. Что касается негров - они являются свободными людьми или рабами... Он по-прежнему придерживался позиции южанина. Если бы, прогуливаясь по улице с Диком Мурхедом, вы увидели бы негритянку, по-своему красивую, идущую в легкой, беззаботной осанке, с кожей красивого золотисто-коричневого цвета, и упомянули бы факт ее красота, Дик Мурхед посмотрел бы на тебя с изумлением в глазах. "Красивый! Я говорю! Мой дорогой друг! Она негр". Глядя на негров, Дик ничего не увидел. Если негр служил своей цели, если он был забавным - очень хорошо. "Я белый человек и южанин. Я принадлежу к правящей расе. У нас дома был старый черный. Вы бы слышали, как он играет на дудке. Негры такие, какие они есть. Только мы, южане, их понимаем".
   Книга, которую вел солдат во время войны и позже, была полна записей, касающихся женщин. Иногда Дик Мурхед был религиозным человеком и регулярно ходил в церковь, а иногда нет. В одном городе, где он жил сразу после войны, он был директором воскресной школы, а в другом преподавал Библию.
   Став взрослым, Тар с восторгом посмотрел на [записную] тетрадь. Он совсем забыл, что его отец был таким наивным, таким очаровательно человечным и понятным. "Я был в баптистской церкви, и мне удалось забрать Гертруду домой. Мы прошли долгий путь мимо моста и остановились почти на час. Я попытался ее поцеловать, но она сначала мне не позволила, но потом разрешила. Теперь я влюблен в нее".
   "В среду вечером Мейбл прошла мимо магазина. Я сразу же закрылся и последовал за ней до конца Мейн-стрит. Гарри Томпсон преследовал ее и заставил своего босса отпустить его под каким-то выдуманным предлогом. Мы оба шли по улице, но я добрался первым. Я пошел с ней домой, но ее отец и мать еще не спали. Они сидели до тех пор, пока мне не нужно было идти, так что я ничего не получил. Ее отец - боязливый болтун. У него новая ездовая лошадь, и он весь вечер говорил и хвастался ею. Для меня вечер оказался провальным".
   Заметка за заметкой такого рода в дневнике, который молодой солдат вел после возвращения с войны и начала своего беспокойного марша из города в город. Наконец он нашел в одном из городов женщину Марию и женился на ней. Жизнь приобрела для него новый вкус. Имея жену и детей, он теперь искал общества мужчин.
   В некоторых городах, куда Дик переехал после войны, жизнь шла достаточно хорошо, но в других он был несчастлив. Во-первых, хотя он и вступил в войну на стороне Севера, он не забывал того факта, что он был южанином и, следовательно, демократом. В одном из городов жил полусумасшедший, которого дразнили мальчишки. Вот он, Дик Мурхед, молодой торговец, бывший армейский офицер, который, каковы бы ни были его внутренние чувства, тем не менее, боролся за сохранение Союза, который помог скрепить эти Соединенные Штаты, и вот он на той же улице был тот сумасшедший. Сумасшедший шел с разинутым ртом и каким-то странным пустым взглядом. Зимой и летом он не носил пальто, а ходил в рубашке с рукавами. Он жил с сестрой в маленьком домике на окраине города, и когда он был достаточно безобиден, но когда маленькие мальчики, спрятавшись за деревьями или в дверях магазинов, кричали, называя его "демократом", он приходил в ярость. . Выбежав на проезжую часть, он поднял камни и безрассудно швырнул их. Однажды он разбил окно в витрине, и его сестре пришлось за это платить.
   Не было ли это оскорблением для Дика? Действительно демократ! Когда он писал об этом в блокноте, у него дрожала рука. Будучи единственным настоящим демократом в городе, крики маленьких мальчиков вызывали у него желание бежать и избивать их. Он сохранил достоинство, не выдал себя, но как только смог, продал свой магазин и пошел дальше.
   Что ж, сумасшедший в рубашке с рукавами на самом деле не был демократом, он не был похож на Дика, прирожденного южанина. Слово, подхваченное мальчиками и повторявшееся снова и снова, лишь вызвало его полускрытое безумие, но для Дика эффект был чем-то особенным. Это заставило его почувствовать, что, хотя он и сражался в долгой и ожесточенной войне, он сражался напрасно. "Такие люди", - пробормотал он про себя, поспешив прочь. Продав свой магазин, ему пришлось купить в соседнем городе магазин поменьше. После окончания войны и женитьбы Дик постоянно скатывался с финансового холма.
   Для ребенка хозяин дома, отец - это одно, а мать - совсем другое. Мать - это нечто теплое и безопасное, к чему может идти ребенок, а отец - это тот, кто выходит в мир. Теперь он начал понемногу понимать дом, в котором жил Тар. Даже если вы живете во многих домах во многих городах, дом есть дом. Есть стены и комнаты. Вы проходите через двери во двор. Есть улица с другими домами и другими детьми. Вы можете увидеть длинный путь вдоль улицы. Иногда по субботам вечером соседка, нанятая для этой цели, приходила позаботиться о других детях, и Тару разрешалось поехать в центр города со своей матерью.
   Теперь Тару было пять, а его старшему брату Джону - десять. Был Роберт, которому сейчас три года, и новорожденный ребенок, всегда лежащий в кроватке. Хотя малышке ничего не оставалось, как плакать, у нее уже было имя. Его звали Уилл, и когда она была дома, он всегда был на руках у матери. Какой маленький вредитель! И еще иметь имя, мальчишеское имя! На улице был еще один Уилл, высокий мальчик с веснушчатым лицом, который иногда приходил в дом поиграть с Джоном. Он называл Джона "Джек", а Джон называл его "Билл". Он мог бросить мяч, как удар. Джон повесил на дереве трапецию, на которой мальчик по имени Уилл мог висеть за пальцы ног. Он ходил в школу, как Джон и Маргарет, и подрался с мальчиком на два года старше его. Тар слышал, как Джон говорил об этом. Когда Джона не было рядом, он сам рассказал об этом Роберту, притворившись, что видел драку. Ну, Билл ударил мальчика, сбил его с ног. Он дал мальчику кровь из носа. - Ты должен был это видеть.
   Это было что-то правильное и уместное, когда такого человека звали Уилл и Билл, но он был младенцем в кроватке, маленькой девочкой, всегда на руках у матери. Какая ерунда!
   Иногда по субботам вечером Тару разрешали съездить с матерью в город. Они не могли начать работу, пока не загорелся свет. Сначала нужно было вымыть посуду, помочь Маргарет, а потом уложить спать ребенка.
   Какую суматоху он поднял, этот маленький негодяй. Теперь, когда он вполне мог снискать расположение своего брата [Тара], будучи разумным, он плакал и плакал. Сначала Маргарет должна была держать его, а затем мать Тара должна была занять свою очередь. Маргарет было весело. Она могла притвориться женщиной и девочками в этом роде. Когда рядом нет детей, их делают из тряпок. Они разговаривают, ругаются, воркуют и держат вещи в руках. Тар уже был одет, как и его мать. Лучшей частью поездки в город было ощущение пребывания с ней наедине. Сейчас такое случается редко. Ребёнок всё портил. Очень скоро идти будет уже поздно, магазины закроются. Тар беспокойно ходил по двору, желая заплакать. Если бы он это сделал, ему бы [пришлось остаться дома]. Он должен был выглядеть непринужденно и ничего не говорить.
   Пришла соседка, и ребенок пошел спать. Теперь его мать остановилась, чтобы поговорить с женщиной. Они говорили и говорили. Тар держал мать за руку и продолжал тянуть, но она не обращала внимания. Наконец, однако, они вышли на улицу и погрузились в темноту.
   Тар шел, держась за руку матери, и сделал десять шагов, двадцать, сто. Он и его мать прошли через ворота и шли по тротуару. Они миновали дом Масгрейвов, дом Уэлливеров. Когда они доберутся до дома Роджерсов и свернут за угол, они будут в безопасности. Тогда, если ребенок плакал, мать Тара не могла слышать.
   Он начал чувствовать себя легко. Какое время для него. Теперь он выходил в мир не с сестрой, которая имела свои порядки и слишком много думала о себе и своих желаниях, или с соседкой в коляске, женщиной, которая ничего не понимала, а с его матерью. . Мэри Мурхед надела черное воскресное платье. Это было прекрасно. Когда она носила черное платье, она носила также кусочек белого кружева на шее и другие детали на запястьях. Черное платье делало ее молодой и стройной. Кружево было тонким и белым. Это было похоже на паутину. Тар хотел прикоснуться к нему пальцами, но не осмелился. Он может его порвать.
   Они прошли мимо одного уличного фонаря, затем другого. Электрические бои еще не начались, и улицы городка в Огайо были освещены керосиновыми лампами, установленными на столбах. Они находились далеко друг от друга, в основном на углах улиц, и между фонарями царила тьма.
   Как весело гулять в темноте, чувствуя себя в безопасности. Идти куда-либо с матерью было для Тара все равно, что быть дома и в то же время [быть] за границей.
   Когда он и его мать вышли из своей улицы, началось приключение. В наши дни Мурхеды всегда жили в маленьких домиках на улицах на окраинах городов, но когда они выходили на Мейн-стрит, они шли по улицам, застроенным высокими домами. Дома стояли далеко на лужайках, а вдоль тротуаров росли огромные деревья. Там был большой белый дом, на широком крыльце сидели женщины и дети, и когда Тар и его мать проезжали мимо, на подъездной дорожке выехала карета с негром-кучером. Женщине и ребенку пришлось отойти в сторону, чтобы пропустить это.
   Какое королевское место. В белом доме было по крайней мере десять комнат, а с потолка на крыльце свисали собственные лампы. Там была девочка примерно возраста Маргарет, одетая во все белое. Карета, как видел Тар, ехал негр, могла въехать прямо в дом. Там был порт-кошер. Его мать рассказала ему. Какое великолепие!
   [Что за мир, в который пришел Тар.] Мурхеды были бедны и становились беднее с каждым годом, но Тар этого не знал. Он не задавался вопросом, почему его мать, которая казалась ему такой красивой, носила только одно хорошее платье и гуляла, пока другая женщина ехала в карете, почему Мурхеды жили в маленьком домике, сквозь щели которого зимой просачивался снег, а другие находились в теплых, ярко освещенных домах.
   Мир был миром, и он видел его, держа руку матери в своей. Они миновали другие уличные фонари, прошли еще несколько темных мест, и теперь они свернули за угол и увидели Мейн-стрит.
   Теперь жизнь действительно началась. Сколько огней, сколько людей! На субботний вечер в город съехались толпы деревенских жителей, и улицы были заполнены лошадьми, повозками и повозками. [Как много всего можно увидеть.]
   Молодые люди с красными лицами, которые всю неделю работали на кукурузных полях, пришли в город в своих лучших одеждах и в белых воротничках. Некоторые из них ехали одни, а с другими, более удачливыми, были девушки. Они привязали лошадей к столбам вдоль улицы и пошли по тротуару. Взрослые мужчины с грохотом проносились по улице верхом на лошадях, а женщины стояли и разговаривали у дверей магазинов.
   В настоящее время Мурхеды жили в довольно большом городе. Это был административный центр округа, и там была площадь и здание суда, мимо которого проходила главная улица. Ну, в переулках тоже были магазины.
   В город приехал продавец патентованных лекарств и установил на углу свой стенд. Он закричал громким голосом, приглашая людей остановиться и послушать его, и в течение нескольких минут Мэри Мурхед и Тар стояли на краю толпы. На конце шеста горел свет факела, и двое негров пели песни. Тар вспомнил один из стихов. Что это значит?
  
   Белый человек, он живет в большом кирпичном доме,
   Желтый человек хочет сделать то же самое,
   Старый чернокожий мужчина живет в окружной тюрьме,
   Но дом у него все равно кирпичный.
  
   Когда чернокожие мужчины запели куплеты, толпа завизжала от восторга, и Тар тоже засмеялся. Ну, он засмеялся, потому что был так взволнован. Его глаза светились волнением [сейчас]. Когда он вырос, он стал проводить все свое время среди толпы. Он и его мать пошли по улице, ребенок цеплялся за руку женщины. Он не смел подмигнуть, боясь что-то пропустить. [Опять же] дом Мурхедов казался далеким, в другом мире. Теперь даже ребенок не мог встать между ним и матерью. Маленький негодяй мог плакать [и плакать], но [его это не должно волновать], Джон Мурхед, его брат, уже почти [повзрослел]. По субботам вечером он продавал газеты на Мейн-стрит. Он продал газету под названием "Цинциннати Энкуайрер" и еще одну "Чикаго Блэйд". У " Блэйда " были яркие картинки, и он продавался за пять центов.
   Мужчина склонился над кучей денег на столе, а другой мужчина свирепого вида подкрадывался к нему с открытым ножом в руке.
   Женщина дикого вида собиралась сбросить ребенка с [высокого] моста на [] скалы [далеко] внизу, но мальчик бросился вперед и спас ребенка.
   Теперь поезд мчался за поворотом в горах, и четверо мужчин на лошадях и с ружьями в руках ждали. Они навалили на рельсы камни и деревья.
   Ну, они намеревались заставить поезд остановиться, а затем ограбить его. Это был Джесси Джеймс и его группа. Тар слышал, как его брат Джон объяснял мальчику Биллу картинки. Позже, когда вокруг никого не было, он смотрел долго и долго. Глядя на картинки, ему по ночам снились плохие сны, но днем [время] они были чудесно волнующими.
   Было весело днём представить себя частью приключений, происходящих в жизни, в мире мужчин. Люди, купившие бумаги Джона, наверняка получили много за пять центов. Да ведь можно взять такую сцену и все изменить.
   Вы сидели на крыльце своего дома и закрывали глаза. Джон и Маргарет пошли в школу, малыш и Роберт оба спали. Малышка спала достаточно хорошо, когда Тар не хотел куда-то идти с мамой.
   Ты села на крыльце дома и закрыла глаза. Твоя мама гладила. Влажная чистая одежда, которую гладили, приятно пахла. Этот старый, инвалид-плотник, который больше не мог работать, который был солдатом и получал так называемую "пенсию", разговаривал на заднем крыльце дома. Он рассказывал матери [Тара] о зданиях, над которыми работал в молодости.
   Он рассказал о том, как строили бревенчатые хижины в лесу, когда страна была молодой, и о том, как мужчины выходили охотиться на диких индеек и оленей.
   Было достаточно весело слушать старые плотничьи разговоры, но еще интереснее сочинять свои собственные разговоры, строить свой собственный мир.
   Цветные картинки в газетах, которые Джон продавал по субботам, стали действительно живыми. В воображении Тар вырос мужчиной, и каким храбрым. Он участвовал во всех отчаянных сценах, менял их, бросался в самую гущу водоворота и суеты жизни.
   Мир взрослых людей, движущихся вокруг, и Тар Мурхед среди них. Где-то в толпе на улице теперь бегал Джон, продавая свои газеты. Он [подносил] их людям под нос, показывал цветные картинки. Как взрослый мужчина, Джон ходил в салоны, в магазины, в здание суда.
   Скоро Тар сам вырастет. Это не могло занять много времени. Какими длинными иногда казались дни.
   Вместе с матерью он пробирался сквозь толпу. Мужчины и женщины разговаривали с его матерью. Высокий мужчина не увидел Тара и постучался по нему. Затем другой очень высокий мужчина с трубкой во рту очередно отшпилил его.
   Этот человек был не таким уж милым. Он извинился и дал Тару пять центов, но это не принесло никакой пользы. То, как он это сделал, ранило больше, чем взрыв. Некоторые мужчины думают, что ребенок - это всего лишь ребенок.
   И вот они свернули с Мэйн-стрит и оказались в той, где находился магазин Дика. В субботу вечером было много людей. Напротив стояло двухэтажное здание, в котором проходили танцы. Это была кадриль, и послышался мужской голос. "Делай-се-делай. Господа, все ведут направо. Сбалансируйте все". Скулящие голоса скрипок, смех, множество говорящих голосов.
   [Они вошли в магазин.] Дик Мурхед еще был в состоянии одеться в какой-то стиль. У него все еще были часы на тяжелой серебряной цепочке, а перед субботним вечером он побрился и накрасил усы воском. Молчаливый старик, очень похожий на плотника, пришедшего навестить мать Тара, работал в мастерской и сейчас работал там, сидя на своей деревянной лошади. Он шил ремень.
   Тару казалось, что жизнь, которую вел его отец, была чем-то великолепным. Когда женщина с ребенком вошли в магазин, Дик сразу же подбежал к ящику и, достав пригоршню денег, предложил их жене. Возможно, это были все деньги, которые у него были, но Тар об этом не знал. Деньги были чем-то, на что вы покупали вещи. У вас это было или у вас этого не было.
   Что касается Тара, у него были свои деньги. У него был пятицентовик, который дал ему мужчина на улице. Когда мужчина отшпилил его и дал ему пятак, мать резко спросила: "Ну, Эдгар, что ты скажешь?" и он ответил, посмотрев на мужчину и грубо сказав: "Дай мне еще". Это рассмешило мужчину, но Тар не увидел смысла его смеха. Этот человек был груб, и он тоже был груб. Его мать пострадала. Было [очень] легко ранить его мать.
   В магазине Тар сидел на стуле сзади, а его мать сидела на другом стуле. Она взяла лишь несколько монет, предложенных Диком.
   Опять разговоры пошли. Взрослые люди всегда предаются разговорам. В магазине находилось полдюжины фермеров, и когда Дик предложил деньги жене, он сделал это с блеском. Дик все делал с размахом. Такова была его природа. Он сказал что-то о стоимости женщин и детей. Он был груб, как человек с улицы, но грубость Дика никогда не имела значения. Он [не] имел в виду то, что сказал.
   [И] в любом случае Дик был деловым человеком.
   Как он суетился. В магазин то и дело приходили мужчины, приносили ремни безопасности и с грохотом швыряли их на пол. Мужчины говорили, и Дик [тоже] говорил. Он говорил больше всех остальных. В задней части лавки были только Тар, его мать и старик на лошади, шивший ремень. Этот человек был похож на плотника и врача, которые приходили в дом, когда Тар был дома. Он был маленьким, застенчивым и говорил робко, спрашивая Мэри Мурхед о других детях и ребенке. Вскоре он встал со скамейки запасных и, приехав в Тар, дал ему еще один пятак. Насколько богатым стал Тар. На этот раз он не стал ждать, пока мать спросит, а сразу сказал то, что, как он знал, ему следовало сказать.
   Мать Тара ушла и оставила его в магазине. Мужчины приходили и уходили. Они говорили. С несколькими мужчинами Дик вышел на улицу. Ожидается, что деловой человек, принявший заказ на новую обвязку, настроит ее. Каждый раз, когда он возвращался из такой поездки, глаза Дика сияли ярче, а усы выступали прямее. Он подошел и погладил Тара по волосам.
   "Он умный человек", сказал он. Ну, Дик хвастался [снова].
   Было лучше, когда он разговаривал с остальными. Он рассказывал анекдоты, и мужчины смеялись. Когда мужчины согнулись пополам от смеха, Тар и старый сбруя на лошади переглянулись и тоже засмеялись. Как будто старик сказал: "Мы выбрались из этого, мой мальчик. Ты слишком молод, а я слишком стар". На самом деле старик ничего не сказал [вообще]. Это все было придумано. Все самое лучшее для мальчика всегда воображается. Вы сидите в кресле в задней части магазина своего отца субботним вечером, пока ваша мать ходит по магазинам, и у вас возникают такие мысли. Слышен звук скрипки в танцевальном зале на улице и приятный звук мужских голосов вдалеке. В передней части магазина висит лампа, а на стенах висят ремни безопасности. Все аккуратно и в порядке. На сбруях есть пряжки серебряные, есть пряжки медные. У Соломона был храм, и в храме были медные щиты. Были сосуды из серебра и золота. Соломон был мудрейшим человеком в мире.
   В шорной мастерской субботним вечером слегка покачиваются свисающие с потолка масляные лампы. Повсюду кусочки латуни и серебра. Лампы, когда они качаются, заставляют крошечные огоньки появляться и исчезать. Пляшут огни, слышны мужские голоса, слышен смех, звуки скрипки. На улице люди ходят взад и вперед.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА IV
  
   ДЛЯ _ _ МАЛЬЧИК что касается человека, то существует мир воображения и мир фактов. Иногда мир фактов очень мрачен.
   У Соломона были серебряные сосуды, у него были золотые сосуды, но отец Тара Мурхеда не был Соломоном. Через год после субботнего вечера, когда Тар сидел в магазине своего отца и видел яркий блеск пряжек в покачивающихся огнях, магазин был продан в счет уплаты долгов Дика, и Мурхеды жили в другом городе.
   Все лето Дик работал маляром, но теперь наступили холода, и он нашел работу. Теперь он был всего лишь рабочим в шорной мастерской и сидел на конских ремнях, шьющих ремни. Серебряные часы и цепочка исчезли.
   Мурхеды жили в убогом домике, и всю осень Тар болел. По мере приближения осени наступало время очень холодных дней, а затем наступал период мягких [теплых] дней.
   Тар сидел на крыльце, завернувшись в одеяло. Теперь кукуруза на далеких полях была в шоке, а остальные культуры были вывезены. На небольшом поле неподалеку, где урожай кукурузы был плохим, фермер вышел в поле, чтобы собрать кукурузу, а затем загнал коров в поле, чтобы они грызли стебли. В лесу быстро опадали красные и желтые листья. С каждым порывом ветра они летали, как яркие птицы, через поле видения Тара. На ком-поле коровы, пробираясь среди сухих стеблей кукурузы, издавали низкий грохот.
   У Дика Мурхеда были имена, о которых Тар никогда раньше не слышал. Однажды, когда он сидел на крыльце дома, мужчина с доской на плече прошел по дороге мимо дома и, увидев Дика Мурхеда, выходящего из входной двери, остановился и заговорил с ним. Он называл Дика Мурхеда "майором".
   - Здравствуйте, майор, - крикнул он.
   Шляпа мужчины была весело сдвинута набок, и он курил трубку. После того как они с Диком вместе пошли по дороге, Тар встал со стула. Это был один из дней, когда он почувствовал себя достаточно сильным. Солнце светило.
   Обойдя дом, он нашел доску, выпавшую из забора, и попытался нести ее, как это сделал мужчина на дороге, балансируя на плече, пока он шел взад и вперед по тропинке на заднем дворе, но она упала и конец удар попал ему по голове, образовав большую шишку.
   Тар вернулся и посидел один на крыльце. В доме должен был появиться новорожденный ребенок. Он слышал, как его отец и мать говорили об этом ночью. Поскольку в доме было трое детей, которые были моложе его самого, пришло время ему повзрослеть.
   Его отца звали "Капитан" и "Майор". Мать Тара иногда называла мужа "Ричардом". Как здорово быть мужчиной и иметь столько имен.
   Тар начал задаваться вопросом, станет ли он когда-нибудь мужчиной. Как долго ждать! Как неприятно болеть и не иметь возможности пойти в школу.
   Сегодня, сразу после того, как он съел еду, Дик Мурхед поспешил прочь из дома. Вечером он не приходил домой, пока все не легли спать. В новом городе он присоединился к духовому оркестру и принадлежал к нескольким ложам. Когда ему не приходилось работать в магазине по ночам, всегда можно было посетить домик. Хотя его одежда и обветшала, Дик носил на лацканах пальто два или три ярких значка, а в особые дни - пестрые ленты.
   Однажды субботним вечером, когда Дик вернулся домой из магазина, что-то произошло.
   Весь дом это почувствовал. На улице было темно, и ужин уже давно ждали. Когда наконец дети в доме услышали шаги отца на тротуаре, ведущем от ворот к входной двери, все замолчали.
   Как очень странно. Шаги пронеслись по твердой дороге снаружи и остановились перед домом. Теперь парадные ворота открылись, и Дик обошел дом к кухонной двери, где сидели и ждали все остальные члены семьи Мурхедов. Это был один из дней, когда Тар почувствовал себя сильным и [он] подошел к столу. Когда шаги еще раздавались на дороге, его мать молча стояла посреди комнаты, но пока они ходили по дому, она поспешила к печке. Когда Дик подошел к кухонной двери, она не взглянула на него и в течение всего ужина, поглощенного едой в странной новой тишине, не разговаривала ни с мужем, ни с детьми.
   Дик пил. Много раз, когда он приходил домой той осенью, он был пьян, но дети никогда раньше не видели его, когда он был действительно не в себе. Когда он прошел по дороге и тропинке, ведущей вокруг дома, все дети узнали его шаги, которые в то же время были и не его шагами. Что-то было не так. Все в доме это почувствовали. Каждый шаг делался неуверенно. Этот человек, возможно, вполне сознательно, отдал часть себя какой-то внешней силе. Он отказался от контроля над своими способностями, своим разумом, своим воображением, своим языком, мышцами своего тела. В то время он был совершенно беспомощен в руках того, чего его дети не могли понять. Это было своего рода нападение на дух дома. У кухонной двери он немного потерял контроль над собой, и ему пришлось быстро спохватиться, уперевшись рукой в дверной косяк.
   Войдя в комнату и отложив шляпу, он сразу же направился туда, где сидел Тар. - Ну-ну, как ты, маленькая обезьянка? - воскликнул он, стоя перед креслом Тара и смеясь немного глупо. Без сомнения, он чувствовал на себе взгляды всех остальных, чувствовал испуганную тишину комнаты.
   Чтобы передать это, он взял Тара на руки и попытался пройти к своему месту во главе стола, сесть за стол. Он почти упал. "Какой большой ты становишься", - сказал он Тару. Он не смотрел на жену.
   Находиться на руках у отца было все равно, что находиться на вершине дерева, брошенного ветром. Когда Дику удалось снова обрести равновесие, он подошел к стулу и, присев, прижался щекой к Тару. Несколько дней он не брился, и наполовину отросшая борода ранила лицо Тара, а длинные усы его отца были мокрыми. Его дыхание пахло чем-то странным и резким. От запаха Тару стало немного плохо, но он не плакал. Он был слишком напуган, чтобы плакать.
   Испуг ребенка, всех детей в комнате, был чем-то особенным. Чувство уныния, которое месяцами царило в доме, достигло апогея. Пьянство Дика было своего рода утверждением. "Ну, жизнь оказалась слишком трудной. Я позволю всему идти своим чередом. Во мне есть мужчина и есть что-то еще. Я пытался быть мужчиной, но у меня не получилось. Посмотри на меня. Теперь я стал тем, кто я есть. Как вам это нравится?"
   Увидев свой шанс, Тар выполз из рук отца и сел рядом с матерью. Все дети в доме инстинктивно придвинули свои стулья к полу, так что отец остался совершенно один, с широким открытым пространством по обе стороны. Тар почувствовал себя лихорадочно сильным. Его мозг создавал странные картинки одну за другой.
   Он продолжал думать о деревьях. Теперь его отец был подобен дереву посреди большого открытого луга, дереву, брошенному ветром, ветром, который все остальные, стоявшие на краю луга, не могли почувствовать.
   Странный человек, внезапно вошедший в дом, был отцом Тара и в то же время не был его отцом. Руки мужчины продолжали совершать неуверенные движения. На ужин была печеная картошка, и он попытался начать обслуживать детей, воткнув вилку в картошку, но промахнулся, и вилка ударилась о край блюда. Он издал резкий металлический звук. Он попробовал два или три раза, а затем Мэри Мурхед, поднявшись со своего места, обошла стол и забрала блюдо. Когда все были обслужены, все молча принялись за еду.
   Тишина была невыносима для Дика. В этом было своего рода обвинение. Вся жизнь теперь, когда он был женат и стал отцом детей, была своего рода обвинением. "Слишком много обвинений. Мужчина такой, какой он есть. Ожидается, что ты вырастешь и станешь мужчиной, но что, если ты не создан таким?"
   Это правда, что Дик пил и не экономил деньги, но другие мужчины были такими же. "В этом самом городе есть адвокат, который напивается два-три раза в неделю, но вы посмотрите на него. Он успешен. Он зарабатывает деньги и хорошо одевается. У меня все в путанице. Честно говоря, я совершил ошибку, став солдатом и пойдя против отца и братьев. Я всегда совершал ошибки. Быть мужчиной не так просто, как кажется.
   "Я совершил ошибку, когда женился. Я люблю свою жену, но ничего не могу для нее сделать. Теперь она увидит меня таким, какой я есть. Мои дети увидят меня таким, какой я есть. Что мне?"
   Дик довел себя до состояния. Он начал говорить, обращаясь не к детям и жене, а к кухонной плите, стоявшей в углу комнаты. Дети ели молча. Все побелели.
   Тар повернулся и посмотрел на плиту. Как странно, подумал он, что взрослый мужчина разговаривает с плитой. Это было то, что мог бы сделать такой ребенок, как он, оставаясь один в комнате, но мужчина есть мужчина. Пока отец говорил, он мысленно и совершенно отчетливо видел лица людей, появляющиеся и исчезающие в темноте за печкой. Лица, вызванные к жизни голосом отца, совершенно отчетливо выступили из темноты за печкой и затем так же быстро исчезли. Они танцевали в воздухе, становились большими, а затем маленькими.
   Дик Мурхед говорил так, словно произносил речь. Были такие люди, которые, когда он жил в другом городе и владел шорной мастерской, когда он был человеком дела, а не простым рабочим, как теперь, не платили за шорные изделия, купленные в его магазине. "Как я могу жить, если они не платят?" - спросил он вслух. Теперь он держал на конце вилки небольшой печеный картофель и начал им размахивать. Мать Тара смотрела на свою тарелку, но его брат Джон, его сестра Маргарет и его младший брат Роберт смотрели на своего отца вытаращенными глазами. Что касается матери Тара, то, когда случалось что-то, чего она не [понимала или не одобряла], она ходила по дому со странным потерянным взглядом в глазах. Глаза испугались. Они напугали Дика Мурхеда и детей. Все стали застенчивыми, испуганными. Как будто по ней ударили, и, взглянув на нее, сразу почувствовал, что удар нанесла твоя рука.
   Комната, в которой сейчас сидели Мурхеды, была освещена только маленькой масляной лампой на столе и светом печи. Поскольку было уже поздно, наступила темнота. В кухонной печи было много щелей, через которые иногда падал пепел и куски горящего угля. Печь была связана проводами. Мурхеды действительно в то время находились в очень тяжелом положении. Они достигли нижней стадии во всех воспоминаниях Тара о своем детстве, которые впоследствии сохранил.
   Дик Мурхед заявил, что его положение в жизни ужасно. В доме, [сидя] за столом, он все время смотрел в темноту кухонной плиты и думал о мужчинах, которые были должны ему денег. "Посмотри на меня. Я нахожусь в определенном положении. Ну у меня есть жена и дети. Мне нужно кормить этих детей, а мужчины должны мне деньги, но не платят. Я в отчаянии, и они смеются надо мной. Я хочу выполнить свою часть работы, как мужчина, но как я смогу это сделать?"
   Пьяный мужчина начал выкрикивать длинный список имен людей, которые, по его словам, были должны ему деньги, и Тар слушал, полный удивления. Было странным обстоятельством, что, когда он вырос и стал сочинителем сказок, Тар вспомнил многие имена, произнесенные его отцом в тот вечер. Многие из них впоследствии были прикреплены к персонажам его рассказов.
   Его отец называл имена и осуждал людей, которые не заплатили за сбрую, купленную, когда он был процветающим и владел собственным магазином, но Тар впоследствии не связывал эти имена со своим отцом или с какой-либо несправедливостью, нанесенной ему.
   Что-то случилось [с Таром]. [Тар] сидел на стуле рядом с матерью лицом к печи в углу.
   Свет появлялся и исчезал на стене. Пока Дик говорил, он держал маленький печеный картофель на конце вилки.
   Печёная картошка отбрасывала танцующие тени на стену.
   Начали проявляться очертания лиц. Пока Дик Мурхед говорил, в тени началось движение.
   Одно за другим назывались имена, а затем появлялись лица. Где Тар видел эти лица раньше? Это были лица людей, которых видели проезжающими мимо дома Мурхедов, лица, увиденные в поездах, лица, увиденные с сиденья багги в тот раз, когда Тар уезжал за город.
   Там был человек с золотым зубом и старик в шляпе, надвинутой на глаза, за ними следовали другие. Человек, который держал доску на своем [плече] и называл отца Тара "майором", вышел из тени и остановился, глядя на Тара. Болезнь, от которой страдал Тар и от которой он начал выздоравливать, теперь возвращалась. Трещины в печи создавали пляшущие огоньки на полу.
   Лица, которые видел Тар, появлялись так внезапно из темноты, а затем так быстро исчезали, что он не мог соединиться со своим отцом. Каждое лицо, как казалось, имело для него свою жизнь.
   Его отец продолжал говорить хриплым сердитым голосом, а лица то появлялись, то исчезали. Еда продолжалась, но Тар не ел. Лица, увиденные в тени, не испугали, они наполнили ребенка удивлением.
   Он сидел у стола, время от времени поглядывая на разгневанного отца, а потом на мужчин, таинственно вошедших в комнату. Как он был рад, что его мать была здесь. Видели ли остальные то же, что и он?
   Лица, танцующие сейчас на стенах комнаты, были лицами мужчин. Когда-нибудь он сам станет мужчиной. Он смотрел и ждал, но пока отец говорил, не соединял лица со словами осуждения, исходившими из его уст.
   Джим Гибсон, Кертис Браун, Эндрю Хартнетт, Джейкоб Уиллс - мужчины из сельской местности Огайо, которые купили шлейки у небольшого производителя, а затем не заплатили. Имена сами по себе были предметом размышлений. Имена были подобны домам, подобны картинкам, которые люди вешают на стены комнат. Когда вы видите картину, вы не видите того, что видел человек, нарисовавший эту картину. Когда вы входите в дом, вы не чувствуете того, что чувствуют люди, живущие в доме.
   Названные имена производят определенное впечатление. Звуки также создают изображения. Слишком много фотографий. Когда ты ребенок и болен, картинки слишком быстро наслаиваются друг на друга.
   Теперь, когда он заболел, Тар слишком много сидел один. В дождливые дни он сидел у окна дома, а в ясные дни - на стуле на крыльце.
   Болезнь заставила его по привычке молчать. Все время его болезни старший брат Тара Джон и его сестра Маргарет были добры. Джон, у которого сейчас было много дел во дворе и на дороге, и которого часто навещали другие мальчики, пришел принести ему шарики, а Маргарет подошла, чтобы посидеть с ним и рассказать ему о событиях в школе.
   Тар сидел, озираясь по сторонам и ничего не говоря. Как он мог рассказать кому-либо о том, что происходит внутри? Слишком много всего происходило внутри. Со своим слабым телом он ничего не мог сделать, но внутри его тела кипела напряженная деятельность.
   Внутри было что-то странное, что-то постоянно разрывалось на части, а затем снова соединялось. Тар не понимал и никогда не понимал.
   Во-первых, все продолжало идти далеко. На обочине дороги перед домом Мурхедов росло дерево, которое то и дело выходило из-под земли и уплывало в небо. Мать Тара пришла посидеть с ним в комнате. Она всегда была на работе. Когда она не склонялась над стиральной машиной или гладильной доской, она шила. И она, и стул, на котором сидела, и даже стены комнаты как будто уплыли. Что-то внутри Тара постоянно боролось за то, чтобы все вернуть и расставить на свои места. Если бы все оставалось на своих местах, какой спокойной и приятной была бы жизнь.
   Тар ничего не знал о смерти, но боялся. То, что должно было быть маленьким, стало большим, то, что должно было оставаться большим, стало маленьким. Часто руки Тара, белые и маленькие, казалось, отрывались от его рук и уплывали. Они плыли над видимыми в окно вершинами деревьев, почти исчезали в небе.
   Задача Тара заключалась в том, чтобы не позволить всему исчезнуть. Это была проблема, которую он не мог никому объяснить, и она полностью поглотила его. Часто вышедшее из земли и уплывающее дерево становилось просто черной точкой в небе, но его задачей было не потерять ее из виду. Если случилось так, что вы потеряли из виду дерево, вы потеряли из виду все. Тар не знал, почему это было правдой, но это было так. Он мрачно держался.
   Если бы он удержался за дерево, все вернулось бы обратно. Когда-нибудь он снова приспособится.
   Если Тар выдержит, все наконец наладится. В этом он был совершенно уверен.
   Лица на улице перед домами, в которых жили Мурхеды, иногда всплывали в воображении больного мальчика, так же как теперь на кухне дома Мурхедов эти лица плавали на стене позади печи.
   Отец Тара продолжал называть новые имена, и новые лица продолжали приходить. Тар сильно побелел.
   Лица на стене появлялись и исчезали быстрее, чем когда-либо. Маленькие белые руки Тара вцепились в края его стула.
   Если бы для него стало испытанием следить своим воображением за всеми лицами, должен ли он следить за ними, как он следил за деревьями, когда они, казалось, плыли в небо?
   Лица превратились в кружащуюся массу. Голос отца казался далеким.
   Что-то поскользнулось. Руки Тара, так крепко сжимавшие края его стула, отпустили хватку, и он с легким вздохом соскользнул со стула на пол, в темноту.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА V
  
   В Н _ КВАРТИРА Районы американских городов, среди бедняков в маленьких городках - странные вещи, которые можно увидеть мальчику. Большинство домов в небольших городах Среднего Запада не имеют никакого достоинства. Они сделаны дешево, собраны вместе. Стены тонкие. Все было сделано в спешке. Что происходит в одной комнате, знает ребенок, который болен в соседней комнате. Ну, он ничего не знает. Другое дело, что он чувствует. Он не может сказать, что он чувствует.
   Временами Тар возмущался на своего отца, как и на то, что у него есть младшие дети. Хотя он еще был слаб из-за болезни, в тот раз после пьяного эпизода его мать была беременна. Он не знал этого слова, не знал наверняка, что появится еще один ребенок. И все же он знал.
   Иногда в теплые ясные дни он сидел в кресле-качалке на крыльце. Ночью он лежал на койке в комнате рядом с комнатой отца и матери, внизу. Джон, Маргарет и Роберт спали наверху. Ребенок лежал в кровати с отцом и матерью. Там был еще один ребенок, еще не родившийся.
   Тар уже многое видел, слышал.
   До того, как он заболел, его мать была высокой и стройной. Когда она работала на кухне, на стуле среди подушек лежал ребенок. Некоторое время ребенок кормился грудью. Потом начал кормить из бутылочки.
   Какая маленькая свинья! Глаза младенца были как-то прищурены. Он плакал еще до того, как взял бутылку, а потом, когда она попала в рот, сразу остановился. Крошечное личико покраснело. Когда бутылочка опустела, ребенок заснул.
   Когда в доме ребенок, всегда присутствуют неприятные запахи. Женщины и девушки не против.
   Когда твоя мать внезапно становится круглой, как бочка, на то есть причина. Джон и Маргарет знали. Это случалось раньше. Некоторые дети не применяют то, что они видят и слышат, происходящее вокруг, в своей [собственной] жизни. Другие делают. Трое старших детей не говорили друг с другом о том, что происходило в воздухе. Роберт был слишком молод, чтобы знать.
   Когда вы ребенок и больны, как был Тар в то время, в вашем уме все человеческое смешивается с животной жизнью. Кошки кричали по ночам, коровы ревели в сараях, собаки стаями бегали по дороге перед домом. Что-то всегда шевелится - в людях, животных, деревьях, цветах, травах. Как вы собираетесь определять, что отвратительно, а что хорошо? Родились котята, телята, жеребята. Соседские женщины родили детей. У женщины, жившей недалеко от Мурхедов, родилось сразу двое [- близнецов]. Судя по тому, что говорили люди, вряд ли могло произойти что-то более трагическое.
   Мальчики в маленьких городах, после того как пошли в школу, пишут на заборах мелом, который они крадут из классной комнаты. Они делают рисунки по бокам сараев и на тротуарах.
   Еще до того, как он пошел в школу, Тар [знал кое-что]. [Как он узнал?] Возможно, его болезнь сделала его более [сознательным]. Внутри было странное чувство - страх рос [в нем]. Его мать, его собственная родственница высокой женщины, которая ходила по дому Мурхедов и выполняла работу по дому, в некотором роде была в этом замешана.
   Болезнь Тара усложнила ситуацию. Он не мог бегать по двору, играть в мяч, отправляться в авантюрные поездки на близлежащие поля. Когда ребенок взял бутылочку и заснул, мать принесла ей шитье и села рядом с ним. Все еще было в доме. Если бы всё могло оставаться таким. Время от времени ее рука гладила его по волосам, и когда она останавливалась, он хотел попросить ее продолжать делать это всегда, но не мог заставить свои губы произнести слова.
   Два городских мальчика, ровесники Джона, однажды пошли к месту, где улицу пересекал небольшой ручей. Там был деревянный мост с щелями между досками, и мальчики заползли под мост и долго лежали спокойно. Они хотели что-то увидеть. После этого они пришли во двор Мурхеда и поговорили с Джоном. Их пребывание под мостом было как-то связано с переходом женщин по мосту. Когда они пришли в дом Мурхедов, Тар сидел среди подушек на солнышке на крыльце, а когда они начали разговаривать, он притворился спящим. Мальчик, который рассказал Джону о приключении, прошептал, когда тот дошел до самой важной части, но для Тара, который лежал на подушках с закрытыми глазами, сам звук шепота мальчика был подобен рвущейся ткани. Это было похоже на разрыв занавеса, и ты стоишь лицом к чему-то? [Возможно, нагота. Требуется время и зрелость, чтобы набраться сил противостоять наготе. Некоторые никогда этого не понимают. Почему они должны это делать? Мечта может оказаться важнее факта. Это зависит от того, чего вы хотите.]
   В другой день Тар сидел в том же кресле на крыльце, а Роберт играл на улице [снаружи]. Он пошел по дороге туда, где было поле, и вскоре прибежал обратно. В поле он увидел то, что хотел показать Тару. Он не мог сказать, что это было, но глаза у него были большие и круглые, и он шептал одно слово снова и снова. - Давай, давай, - прошептал он, и Тар встал со стула и пошел с ним.
   Тар был в то время настолько слаб, что, спеша по пятам за Робертом, ему приходилось несколько раз останавливаться, чтобы присесть у дороги. Роберт беспокойно танцевал в пыли посреди дороги. "Что это такое?" Тар продолжал спрашивать, но его младший брат не мог сказать. Если бы Мэри Мурхед не была так занята уже родившимся ребенком и ребенком, который вот-вот появится на свет, она, возможно, оставила бы Тара дома. Среди такого количества детей один ребенок теряется.
   Двое детей подошли к краю поля, окруженного оградой. Между забором и дорогой росли бузины и ягодные кусты, и они [сейчас] цвели. Тар с братом залезли в кусты и заглянули через забор, между рельсами.
   То, что они увидели, было достаточно поразительным. Неудивительно, что Роберт был взволнован. Свиноматка только что родила поросят. Должно быть, это произошло, когда Роберт бежал к дому [чтобы привести Тара].
   Мать-свинья стояла лицом к дороге и к двум детям [с широко раскрытыми глазами]. Тар мог смотреть ей прямо в глаза. Для нее все это было частью повседневной работы, частью жизни свиньи. Это происходило так же, как деревья весной покрывали зеленые листья, так же, как ягодные кусты расцветали и позже приносили плоды.
   Лишь деревьями, травами, ягодными кустами вещи скрывались из виду. У деревьев и кустов не было глаз, по которым мелькали тени боли.
   Мать-свинья постояла немного, а затем легла. Она все еще [казалось, смотрела] прямо на Тара. Рядом с ней на траве было что-то - извивающаяся масса жизни. Тайная внутренняя жизнь свиней открывалась [детям]. У мамы-свиньи на носу росли жесткие белые волосы, а глаза были тяжелыми от усталости. Часто глаза матери Тара выглядели так. Дети были так близко к [матери] свинье, что Тар мог бы протянуть руку и коснуться ее волосатой морды. После того утра он всегда помнил выражение [ее] глаз, извивающиеся существа рядом с ней. Когда он вырос и сам устал или заболел, он гулял по улицам города и видел [многих] людей с таким выражением глаз. Люди, толпящиеся на городских улицах, в городских многоквартирных домах, напоминали извивающихся существ на траве на краю поля в Огайо. Когда он обращал глаза на тротуар или закрывал их на мгновение, он снова видел свинью, которая пыталась встать на дрожащие ноги, ложилась на траву и потом устало вставала.
   Мгновение Тар наблюдал за происходящим перед ним, а затем, лежа на траве под старейшинами, закрыл глаза. Его брат Роберт ушел. Он уполз туда, где кусты стали гуще, уже в поисках новых приключений.
   Время прошло. Цветущая у забора бузина была очень ароматной, и пчелы прилетали роями. Они издали гулкий мягкий звук в воздухе над головой Тара. Он чувствовал себя очень слабым и больным и задавался вопросом, сможет ли он вернуться [домой]. Пока он лежал так, по дороге прошел мужчина и, как будто почувствовав присутствие мальчика под кустами, остановился и остановился, глядя на него.
   Это был полоумный парень, живший в нескольких дверях от Мурхедов на той же улице. Ему было тридцать лет, но у него был ум четырехлетнего ребенка. Во всех городах Среднего Запада есть такие ребята. Всю жизнь они остаются нежными или кто-то из них вдруг становится злобным. В маленьких городах они живут с родственниками, обычно работающими людьми, и все ими пренебрегают. Люди дают им старую одежду, слишком большую или слишком маленькую для их тела.
   [Ну, они бесполезны. Они ничего не зарабатывают. Их нужно кормить и иметь место для ночлега, пока они не умрут.]
   Полоумный человек не увидел Тара. Возможно, он слышал, как мать-свинья ходит по полю за кустами. Теперь она встала на ноги, и поросята - пятеро - очищались и готовились к жизни. Они уже были заняты тем, чтобы их накормили. При кормлении поросята издают звук, похожий на детский. Точно так же они щурят глаза. Их лица краснеют, и после того, как они накормлены, они засыпают.
   Какой-то смысл кормить поросят. Они быстро растут и могут быть проданы за деньги.
   Полоумный мужчина стоял и смотрел в сторону поля. Жизнь может быть комедией, которую понимают слабоумные люди. Мужчина открыл рот и тихо рассмеялся. В памяти Тара эта сцена и этот момент остались уникальными. Ему потом казалось, что в эту минуту небо над головой, цветущие кусты, жужжащие в воздухе пчелы, даже земля, на которой он лежал, засмеялись.
   [А потом] родился новый ребенок [Мурхеда]. Это произошло ночью. Обычно такие вещи делают. Тар находился в гостиной дома [Мурхедов] в полном сознании, но ему удалось создать впечатление, что он спит.
   В ту ночь, когда это началось, послышался чей-то стон. Это не было похоже на мать Тара. Она никогда не стонала. Потом кто-то беспокойно заерзал на кровати в соседней комнате. Дик Мурхед [проснулся]. - Может, мне лучше встать? Ответил тихий голос, и послышался еще один стон. Дик поспешил одеться. Он вошел в гостиную с лампой в руках и остановился у койки Тара. "Он спит [здесь]. Может, мне лучше разбудить его и отвести наверх? Новые шепотные слова перехвачены [новыми] стонами. Лампа в спальне проливала слабый свет через открытую дверь в комнату.
   Они решили позволить ему остаться. Дик надел пальто и вышел через кухонную дверь черным ходом. Он надел пальто, потому что шел дождь. Дождь постоянно барабанил по стене дома. Тар слышал его шаги по доскам, ведущим вокруг дома к главным воротам. Доски просто бросили на землю, некоторые из них состарились и покоробились. Наступая на них, нужно было быть осторожным. В темноте Дику не повезло. Раздалось тихое бормотание проклятия. Он стоял [там] под дождем и потирал голень. Тар услышал свои шаги на тротуаре снаружи, а затем звук стал слабее. Его не было слышно за ровным шумом дождя по боковым стенам дома.
   [ўТар лежал], напряженно прислушиваясь. Он был подобен молодому перепелу, спрятавшемуся под листьями, когда собака рыскает по полю. Ни один мускул его тела не шевелился. В таком доме, как у Мурхедов, ребенок не бежит инстинктивно к матери. Любовь, теплота, естественное выражение [нежности], все подобные [импульсы] похоронены. Тару пришлось жить своей жизнью, лежать тихо и ждать. Большинство семей Среднего Запада [в старые времена] были такими.
   Тар лежал [в постели] и слушал [долгое время]. Его мать тихо застонала. Она пошевелилась в своей постели. Что происходило?
   Тар знал, потому что видел свиней, рожденных в поле, [он] знал, потому что то, что происходило в доме Мурхедов, всегда происходило в каком-нибудь доме на улице, в котором жили Мурхеды. Это случалось и с соседками, и с лошадьми, и с собаками, и с коровами. Из яиц рождались цыплята, индюки и птицы. Это было намного лучше. Мать-птица не стонала от боли [пока это происходило].
   Было бы лучше, - подумал Тар, - если бы он не увидел эту тварь в поле, если бы он не увидел боли в глазах свиньи. Его собственная болезнь была чем-то особенным. Его тело иногда было слабым, но боли не было. Это были мечты, искаженные мечты, которым не было конца. Ему всегда, когда наступали плохие времена, приходилось за что-то держаться, чтобы не свалиться [пропасть] в небытие, в какое-то черное холодное [мрачное] место.
   Если бы Тар не увидел в поле свинью-мать, если бы старшие мальчики не пришли во двор и не поговорили [с Джоном]...
   У матери-свиньи, стоящей в поле, в глазах читалась боль. Она издала звук, похожий на стон.
   На носу у нее были длинные грязно-белые волосы.
   Звук, доносившийся из соседней комнаты, похоже, исходил не от матери Тара. Она была для него чем-то прекрасным. [Рождение было уродливым и шокирующим. Это не могла быть она.] ["Он цеплялся за эту мысль. То, что происходило, было шокирующим. Этого не могло случиться с ней.] Это была утешительная мысль [когда она пришла]. Он удержал [эту мысль]. Болезнь научила его одному трюку. Когда [он чувствовал, что вот-вот упадёт во тьму, в небытие, [он] просто держался. Внутри него было что-то, что помогало.
   Однажды той ночью, в период ожидания, Тар вылез из постели. Он был совершенно уверен, что его матери нет в соседней комнате, что это не ее стон он слышал [там], но ему хотелось быть [совершенно уверенным]. Он подкрадывался к двери и смотрел. Когда он опустил ноги на пол и выпрямился, стоны в комнате прекратились. "Ну, видишь ли, - сказал он себе, - то, что я слышал, было всего лишь выдумкой". Он молча вернулся в постель, и стоны начались снова.
   Его отец пришел с доктором. Он никогда раньше не был в этом доме. Такие вещи случаются неожиданно. Доктор, к которому вы планируете обратиться, уехал из города. Он уехал к пациенту в деревне. Вы делаете все, что можете.
   Доктор [пришедший] был крупным мужчиной с громким голосом. Он вошел в дом со своим громким голосом, а также пришла соседка. Отец Тара подошел и закрыл дверь, ведущую в спальню.
   Он снова встал с постели, но не пошел к двери, ведущей в спальню. Он опустился на колени возле койки и ощупал ее, пока не схватил подушку, а затем закрыл лицо. Он прижал подушку к щекам. Таким образом можно было отключить все звуки.
   Чего Тар достиг [прижав мягкую подушку к уху, уткнувшись лицом в изношенную подушку], так это чувства близости к своей матери. Она не могла стоять в соседней комнате и стонать. Где она была? Рождение было делом мира свиней, коров и лошадей [и других женщин]. То, что происходило в соседней комнате, происходило не с ней. Его собственное дыхание после того, как его лицо на несколько мгновений уткнулось в подушку, сделало его теплым местом. Унылый шум дождя за домом, гулкий голос доктора, странный извиняющийся голос его отца, голос соседки - все звуки были отключены. Его мать куда-то ушла, но он мог сохранить свои мысли о ней. Этому трюку научила его болезнь.
   Раз или два, поскольку он был достаточно взрослым, чтобы осознавать такие вещи, и особенно после того, как он заболел, мать взяла его на руки и прижала его лицо [таким образом вниз] к своему телу. Это было в тот момент, когда младший ребенок в доме спал. Если бы не было детей, это случалось бы чаще.
   Зарывшись лицом в подушку и обхватив ее руками, он добился иллюзии.
   [Ну, он] не хотел, чтобы у его матери был еще один ребенок. Он не хотел, чтобы она лежала и стонала в постели. Он хотел, чтобы она была в темной [передней] комнате с ним.
   Воображая, он [мог бы привести] ее туда. Если у вас есть иллюзия, держитесь [за нее].
   Тар мрачно держался. Время прошло. Когда наконец он поднял лицо с подушки, в доме было тихо. Тишина его немного пугала. Теперь он считал себя вполне убежденным, что ничего не произошло.
   Он тихо подошел к двери спальни и тихо открыл ее.
   На столе стояла лампа, а его мать лежала на кровати с закрытыми глазами. Она была очень белой. Дик Мурхед сидел на кухне в кресле у плиты. Он промок, выходя под дождь, сушил одежду.
   У соседки была вода в кастрюле, и она что-то мыла.
   Тар стоял у двери, пока новорожденный ребенок не заплакал. Теперь его нужно было одеть. Теперь оно начнет носить одежду. Это не было бы похоже на поросенка, щенка или котенка. Одежда на нем не росла. За ним надо было бы ухаживать, одевать, мыть. Через некоторое время оно начало само одеваться, мыться. Тар уже сделал это.
   Теперь он мог принять факт рождения ребенка. Это был вопрос рождения, который он не мог вынести. Теперь это было сделано. [Теперь с этим ничего не поделаешь.]
   Он стоял у двери, дрожа, и когда ребенок заплакал, его мать открыла глаза. Оно кричало и раньше, но, прижав подушку к ушам, Тар не услышал. Его отец, сидевший на кухне, не пошевелился [и не поднял глаз]. Он сидел и смотрел на зажженную печь [фигура обескураженного вида]. От его [мокрой] одежды поднимался пар.
   Ничего не двигалось, кроме глаз матери Тара, и он не знал, видела ли она его стоящим там или нет. Глаза как будто укоризненно смотрели на него, и он тихонько попятился из комнаты в темноту [передней комнаты].
   Утром Тар пошел в спальню с Джоном, Робертом и Маргарет. Маргарет сразу же отправилась к новорожденному. Она поцеловала его. Тар не смотрел. Он, Джон и Роберт стояли в изножье кровати и ничего не говорили. Под одеялом, рядом с матерью, что-то шевелилось. Им сказали, что это мальчик.
   Они вышли на улицу. После ночного дождя утро было ясным и ясным. К счастью для Джона, на улице появился мальчик его возраста, окликнул его и поспешил прочь.
   Роберт вошел в дровяной сарай позади дома. У него там были какие-то дела с деревянными брусками.
   Что ж, с ним все было в порядке, как и с Таром [сейчас]. Худшее уже позади. Дик Мурхед отправлялся в центр города и заходил в салун. Он пережил тяжелую ночь и хотел выпить. Пока он пил, он сообщал бармену новости, и тот улыбался. Джон рассказал бы соседскому мальчику. Возможно, он уже знал. Такие новости быстро распространяются в маленьком городке. [В течение нескольких дней] мальчикам и отцу одинаково было [полу] стыдно, [с] каким-то странным тайным стыдом, а затем это проходило.
   Со временем они [все] примут новорожденного как своего.
   Тар ослаб после ночного приключения, как и его мать. Джон и Роберт чувствовали то же самое. [Это была странная тяжелая ночь в доме, и теперь, когда она закончилась, Тар почувствовал облегчение.] Ему не придется думать об этом [снова]. Ребенок - всего лишь ребенок, но [для мальчика] нерожденный ребенок в доме - это что-то [он рад видеть, как он выходит на свет].
   OceanofPDF.com
   ЧАСТЬ II
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА VI
  
   ЭНРИ ФАЛТОН БЫЛ толстоплечий и тупоголовый мальчик, намного крупнее Тара. Они жили в одной и той же части города в Огайо, и когда Тар пошел в школу, ему пришлось пройти мимо дома Фултонов. На берегу ручья, недалеко от моста, стоял небольшой каркасный дом, а за ним, в небольшой долине, образованной ручьем, было кукурузное поле и заросли неубранной земли. Мать Генри была полной краснолицей женщиной, которая ходила босиком по заднему двору. Ее муж водил телегу. Тар мог бы пойти в школу другим способом. Он мог прогуляться вдоль железнодорожной насыпи или обойти пруд с гидротехническими сооружениями, находящийся почти в полумиле от дороги.
   На железнодорожной насыпи было весело. Был определенный риск. Тару пришлось пересечь железнодорожный мост, построенный высоко над ручьем, и, оказавшись на его середине, он посмотрел вниз. Затем он нервно оглянулся вверх и вниз по рельсам, и дрожь пробежала по его телу. Что, если должен прийти поезд? Он планировал, что будет делать. Ну, он лежал плашмя на путях, позволяя поезду проехать над ним. Мальчик в школе рассказал ему о другом мальчике, который сделал это. Говорю вам, это потребовало нервов. Вы должны лежать ровно, как блин, и не шевелить мышцами.
   И вот приходит поезд. Машинист вас видит, но не может остановить поезд. Оно мчится дальше. Если вы сохраните сейчас самообладание, какую историю вам придется рассказать. Не так много мальчиков были сбиты поездами и не получили ни царапины. Иногда, когда Тар шел в школу у железнодорожной насыпи, ему почти хотелось, чтобы приехал поезд. Это должен быть скорый пассажирский поезд, идущий со скоростью шестьдесят миль в час. Есть вещь, называемая "всасыванием", на которую следует обратить внимание. Тар и его школьный друг обсуждали это. "Однажды мальчик стоял рядом с путями, когда проходил поезд. Он подошел слишком близко. Всасывание затянуло его прямо под поезд. Всасывание - это то, что вас тянет. У него нет рук, но тебе лучше быть осторожным.
   Почему Генри Фултон взялся за Тара? Джон Мурхед прошел мимо своего дома, ни о чем не думая. Даже маленький Роберт Мурхед, который сейчас находился в детской комнате, в начальной школе, пошел этим путем, ни о чем не задумываясь. Вопрос в том, действительно ли Генри хотел ударить Тара. Откуда Тар мог сказать? Когда Генри увидел Тара, он закричал и бросился к нему. У Генри были странные маленькие серые глаза. Волосы у него были рыжие и стояли прямо на голове, и когда он бросился на Тара, он засмеялся, и от смеха Тара затрясло, как будто он шел по железнодорожному мосту.
   О всасывании теперь, когда вас поймали на переходе железнодорожного моста. Когда приближается поезд, вам хочется заправить рубашку в штаны. Если конец вашей рубашки торчит вверх, он зацепляется за какой-то вращающийся предмет под поездом, и вас подтягивает вверх. Поговорим о колбасе!
   Самое приятное - это когда поезд уже прошел. Наконец инженер заглушил двигатель. Пассажиры слезают. Конечно, все бледны. Тар некоторое время лежал неподвижно, потому что теперь ему не было страшно. Он бы их немного одурачил, просто ради шутки. Когда они добирались до того места, где он был, белые встревоженные люди, он вскакивал и уходил, спокойный, как огурец. Эта история разнесется по всему городу. После того, как это произошло, если бы такой мальчик, как Генри Фултон, последовал за ним, рядом всегда был бы большой мальчик, который мог бы взять на себя роль Тара. "Ну, у него есть моральное мужество, вот и все. Это то, что есть у генералов в бою. Они не дерутся. Иногда это маленькие ребята. Почти можно было бы засунуть Наполеона Бонапарта в горлышко бутылки".
   Тар знал толк в "моральном мужестве", потому что его отец часто говорил о нем. Это что-то вроде всасывания. Его невозможно было описать или увидеть, но он был силен, как лошадь.
   А так Тар мог бы попросить Джона Мурхеда выступить против Генри [Фултона], но в конце концов он не смог. Нельзя рассказывать о таких вещах старшему брату.
   Был еще один поступок, который он мог бы сделать, если бы его сбил поезд, если бы у него хватило смелости. Он мог бы подождать, пока поезд не приблизится к нему. Тогда он мог бы провалиться между двумя шпалами и повиснуть на руках, как летучая мышь. Возможно, это был бы лучший способ.
   Дом, в котором теперь жили Мурхеды, был больше, чем любой другой во времена Тара. Все изменилось. Мать Тара ласкала своих детей больше, чем раньше, она больше разговаривала, а Дик Мурхед проводил больше времени дома. Теперь он всегда брал с собой кого-нибудь из детей, когда шел домой или рисовал вывески по субботам. Он выпил немного, но не так много, как он выпил, ровно настолько, чтобы он мог хорошо говорить. Для этого не потребовалось много времени.
   Что касается Тара, то с ним теперь все в порядке. Он был в третьей комнате школы. Роберт был на праймериз. У нее родилось двое новорожденных: маленькая Ферн, которая умерла через месяц после ее рождения, Уилл, еще почти ребенок, и Джо. Хотя Тар не знал, что Ферн должна была стать последним ребенком, родившимся в семье. По какой-то причине, хотя он всегда обижался на Роберта, с Уиллом и малышом Джо было очень весело. Тар даже любил заботиться о Джо, не слишком часто, но время от времени. Можно было пощекотать ему пальцы на ногах, и он издавал самые смешные звуки. Тебе было смешно думать, что когда-то ты был таким: не мог говорить, не мог ходить, и тебе нужно было, чтобы тебя кто-то кормил.
   Большую часть времени мальчик не мог понять пожилых людей, да и пытаться было бесполезно. Иногда родители Тара были по-одному, иногда по-другому. Если бы он зависел от своей матери, это бы не сработало. У нее были дети, и ей приходилось думать о них после того, как они появились. Первые два-три года ребенок никуда не годится, а лошадь, какая бы она ни была большая, уже в три года может работать и все такое.
   Иногда с отцом Тара было все в порядке, а иногда он ошибался. Когда Тар и Роберт ездили с ним, рисовали вывески на заборах по субботам, и когда рядом не было пожилых людей, он был оставлен. К. Иногда он рассказывал о битве при Виксбурге. Он действительно выиграл битву. Ну, во всяком случае, он сказал генералу Гранту, что делать, и он это сделал, но впоследствии генерал Грант никогда не отдавал должное Дику. Дело в том, что после того, как город был завоеван, генерал Грант оставил отца Тара на Западе с оккупационной армией, а генерала Шермана, Шеридана и многих других офицеров он взял с собой на Восток, и дал им шанс, которого у Дика никогда не было. Дик даже не получил повышения. Он был капитаном до битвы при Виксбурге и капитаном после этого. Было бы лучше, если бы он никогда не говорил генералу Гранту, как выиграть битву. Если бы Грант повез Дика на Восток, он бы не стал так долго облизывать генерала Ли. Дик бы придумал план. Он придумал один, но никогда никому не рассказал.
   "Я вам вот что скажу. Если вы расскажете другому мужчине, как что-то сделать, и он это сделает, и это сработает, то впоследствии вы ему не очень понравитесь. Он хочет, чтобы вся слава принадлежала ему. Как будто их было недостаточно, чтобы обойти их. Таковы мужчины".
   Дик Мурхед был в порядке, когда рядом не было других мужчин, но позволил другому мужчине прийти, и что тогда? Говорили и говорили, в основном ни о чем. Вы никогда не рисовали почти никаких вывесок.
   Лучше всего, подумал Тар, было бы иметь друга, который был бы еще одним мальчиком почти на десять лет старше. Тар был умен. Он уже пропустил целый класс в школе и мог бы пропустить еще один класс, если бы захотел. Возможно, он бы это сделал. Лучше всего было бы иметь друга, который был бы сильным, как бык, но тупым. Тар будет получать для него уроки, и он будет сражаться за Тара. Ну, утром он приходил к Тару, чтобы пойти с ним в школу. Он и Тар проходили мимо дома Генри Фултона. Генри лучше держаться подальше от глаз.
   Пожилым людям в голову приходят странные идеи. Когда Тар учился в первом классе начальной школы (он пробыл там всего две или три недели, потому что мать научила его письму и чтению, когда он в тот раз болел), когда он учился в начальной школе, Тар солгал . Он сказал, что не бросал камень, разбивший окно в школьном здании, хотя все знали, что он это сделал.
   Тар сказал, что он этого не делал, и придерживался лжи. Какой шум поднялся. Учительница пришла в дом Мурхедов, чтобы поговорить с матерью Тара. Все говорили, что если он сознается, сознается, то почувствует себя лучше.
   Тар уже давно выдержал это. Ему не разрешали ходить в школу три дня. Как странно вела себя его мать, так неразумно. Вы не ожидали этого от нее. Он приходил в дом весь воодушевленный, чтобы посмотреть, не забыла ли она всю эту бессмысленную историю, но она никогда этого не делала. Она согласилась с учителем, что если он признается, то все будет в порядке. Даже Маргарет могла так говорить. У Джона было больше здравого смысла. Он держался в стороне, не сказал ни слова.
   И все это было глупостью. Наконец Тар признался. Правда в том, что к тому времени поднялась такая суматоха, что он не мог толком вспомнить, бросил он камень или нет. А что, если бы он это сделал? Что из этого? В окне уже было вставлено еще одно стекло. Это был всего лишь небольшой камень. Тар не бросал в окно. В этом весь смысл.
   Если бы он признался в подобном, то получил бы признание за то, чего вообще никогда не собирался делать.
   Тар наконец признался. Конечно, все эти три дня он чувствовал себя плохо. Никто не знал, что он чувствовал. В такое время у вас есть моральное мужество, а это то, чего люди не могут понять. Когда все против тебя, что ты будешь делать? Иногда в течение трех дней он плакал, когда никто не видел.
   Именно мать заставила его признаться. Он сидел с ней на заднем крыльце, и она снова сказала, что если он признается, то будет чувствовать себя хорошо. Откуда она знала, что он плохо себя чувствует?
   Он признался, внезапно, не задумываясь.
   Тогда его мать была довольна, учительница была довольна, все были довольны. После того, как он рассказал то, что, по их мнению, было правдой, он пошел в сарай. Его мать обняла его, но в тот раз ее рукам было не так хорошо. Лучше было не говорить ему такого, когда все поднимут такой шум [по этому поводу] [но] после того, как ты это рассказал... Во всяком случае, в течение трех дней; все что-то узнали. Тар мог придерживаться чего-то, если принял решение.
   Самое приятное в том месте, где теперь жили Мурхеды, был сарай. Конечно, ни лошади, ни коровы не было, но сарай есть сарай.
   После того, как Тар признался в тот раз, он вышел в сарай и забрался на пустой чердак. Какое ощущение пустоты внутри - ложь ушла. Когда он сдерживался, даже Маргарет, которой приходилось идти проповедовать, испытывала к нему своего рода восхищение. Если, когда Тар вырастет, он когда-нибудь станет великим преступником, как Джесси Джеймс или кто-то еще, и его поймают, они никогда не добавят от него никакого признания. Он так и решил. Он бросит им всем вызов. - Ну, давай, тогда повесь меня. Стоя на виселице, он улыбался и махал рукой. Если бы ему позволили, он бы надел свой воскресный костюм - весь белый. "Дамы и господа, я, пресловутый Джесси Джеймс, скоро умру. Я хочу кое-что сказать. Ты думаешь, что сможешь заставить меня спуститься с насеста. Ну попробуйте.
   "Вы все можете отправиться в ад, вот куда вы можете отправиться".
   Вот как можно сделать что-то подобное. У взрослых людей такие запутанные идеи. Есть много вещей, в которых они никогда не разбираются.
   Когда у тебя есть парень на десять лет старше, полный, но тупой, с тобой все в порядке. Жил-был мальчик по имени Элмер Коули. Тар думал, что он вполне мог бы подойти для этого места, но он был слишком туп. И потом, он никогда не обращал внимания на Тара. Он хотел быть другом Джона, но Джон не хотел его. "Ах, он болван", сказал Джон. Если бы он не был таким тупым и не высказал мнение Тару, возможно, это было бы именно то, что нужно.
   Проблема с таким мальчиком, который был слишком тупым, заключалась в том, что он никогда не мог понять сути. Пусть Генри Фултон преследует Тара, когда они утром собираются в школу, и Элмер, скорее всего, только посмеется. Если бы Генри действительно начал бить Тара, он мог бы ворваться, но дело было не в этом. Стук - это не самое худшее. Ожидание, что его будут бить, - это хуже всего. Если мальчик недостаточно умен, чтобы знать это, какой от него толк?
   Проблема с обходом железнодорожного моста или пруда с гидротехническими сооружениями заключалась в том, что Тар оказывался трусом по отношению к самому себе. Что, если бы никто не знал? Какая разница?
   У Генри Фултона был дар, за который Тар многое бы отдал. Скорее всего, он хотел напугать Тара только потому, что Тар догнал его в школе. Генри был почти на два года старше, но они оба жили в одной комнате и, по несчастью, оба жили в одном конце города.
   Об особом даре Генри. Он был прирожденным "маслом". Некоторые рождаются такими. Тар хотел бы, чтобы он был там. Генри мог опустить голову и бежать против чего угодно, и казалось, что это совсем не повредило его голову.
   Во дворе школьного дома был высокий дощатый забор, и Генри мог отступить и разбежаться, ударившись изо всех сил о забор, а потом только улыбнуться. Слышно было, как трещат доски забора. Однажды, дома, в сарае, Тар попробовал это дело. Он не бежал на полной скорости и потом был рад, что этого не сделал. Голова и без того болела. Если у тебя нет дара, значит, его нет. Вы могли бы также отказаться от этого дела.
   Единственным даром Тара было то, что он был умен. Совсем ничего не стоит получить такие уроки, какие тебе дают в школе. В твоем классе всегда много тупых мальчиков и всему классу приходится их ждать. Если у вас есть хоть немного здравого смысла, вам не придется много работать. Хотя быть умным совсем не весело. Какая польза от этого?
   С таким мальчиком, как Генри Фултон, было веселее, чем с дюжиной умных мальчиков. На перемене все остальные мальчики собрались вокруг. Тар держался в тени только потому, что у Генри возникла идея последовать его примеру.
   Во дворе школы был высокий забор. На перемене девочки играли по одну сторону забора, мальчики по другую. Маргарет была там, на другой стороне, с девочками. На заборе мальчики рисовали картинки. Они бросали камни, а зимой и снежки через забор.
   Генри Фултон выбил одну из досок головой. Некоторые старшие мальчики подтолкнули его к этому. Генри был действительно тупым. Он мог бы стать хорошим другом Тара, лучшим в школе, учитывая его талант, но этого не произошло.
   Генри на полной скорости побежал к забору, затем побежал снова. Доска начала немного поддаваться. Он начал скрипеть. Девочки с их стороны знали, что происходит, и все мальчики собрались вокруг. Тар так завидовал Генри, что у него внутри болело.
   Бах, голова Генри ударилась о забор, затем он отпрянул назад, и Бах, и удар пошел снова. Он сказал, что это совсем не больно. Возможно, он солгал, но голова у него, должно быть, была крепкая. Другие мальчики подошли, чтобы ощутить это. Никакой шишки вообще не поднялось.
   И тут доска поддалась. Это была широкая доска, и Генри выбил ее прямо из забора. Ты мог бы проползти прямо к девушкам.
   После этого, когда они все вернулись в комнату, директор школы подошел к двери комнаты, в которой сидели Тар и Генри. Он, суперинтендант, был крупным мужчиной с черной бородой и восхищался Таром. Все старшие Мурхеды, Джон, Маргарет и Тар, отличались умом, и это то, чем ["восхищается" такой человек, как суперинтендант).
   "Еще один из детей Мэри Мурхед. И ты перепрыгнул класс. Ну, вы умные люди.
   Вся школьная комната слышала, как он это сказал. Это поставило мальчика в плохое положение. Почему мужчина не промолчал?
   Он, суперинтендант, всегда одалживал книги Джону и Маргарет. Он сказал всем троим старшим детям Мурхедов приходить к нему домой в любое время и брать любую книгу, которую они захотят.
   Да, было весело читать книги. Роб Рой, Робинзон Крузо, Швейцарская семья Робинзонов. Маргарет прочитала "Книги Элси", но не получила их от директора. Темно-бледная женщина, работавшая на почте, начала одалживать ей их. Они заставили ее плакать, но ей это понравилось. Девушки не любят ничего лучше, чем плакать. В "Книгах Элси" за пианино сидела девочка примерно того же возраста, что и Маргарет. Ее мать умерла, и она боялась, что ее папа женится на другой женщине, авантюристке, которая сидела прямо в комнате. Она, авантюристка, была из тех женщин, которые поднимали шум из-за маленькой девочки, целовали ее и гладили, когда ее отец был рядом, а затем, возможно, били ее обоймой по голове, когда ее папа не смотрел, что то есть после того, как она вышла замуж за папу.
   Маргарет прочитала Тару эту часть одной из книг Элси. Ей просто нужно было кому-нибудь это прочитать. "Это было так полно чувств", - сказала она. Она плакала, когда читала это.
   Книги - это хорошо, но лучше не показывать другим мальчикам, что они вам нравятся. Быть умным - это нормально, но когда директор школы выдает тебя прямо на глазах у всех, что в этом интересного?
   В тот день, когда Генри Фултон выбил доску из забора во время перемены, суперинтендант подошел к двери комнаты с кнутом в руке и позвал Генри Фултона. В комнате стояла мертвая тишина.
   Генри собирались избить, и Тар был рад. В то же время он не был рад.
   В результате Генри сразу же уйдет и отнесется к этому так круто, как вам будет угодно.
   Он получит много похвал, которых не заслужил. Если бы голова Тара была сделана так, он бы тоже мог выбить доску из забора. Если бы они высекли мальчика за то, что он умный, за то, что он взял уроки, чтобы он мог их сразу смотать, он получил бы столько же облизываний, сколько любой мальчик в школе.
   В классе молчала учительница, все дети молчали, а Генри встал и пошел к двери. Он издал громкий стук ногами.
   Тар не мог не ненавидеть его за то, что он был таким храбрым. Ему хотелось наклониться к мальчику, сидевшему на соседнем сиденье, и задать вопрос. - Вы полагаете?..
   То, что Тар хотел спросить у мальчика, было довольно трудно выразить словами. Возник гипотетический вопрос. "Если бы ты был мальчиком, рожденным с толстой головой и умеющим выбивать доски из заборов, и если бы тебя узнал смотритель (вероятно, потому, что какая-то девочка рассказала), и тебя собирались выпороть, и ты был бы в коридоре наедине с начальником, Неужели та же самая наглость, которая заставила тебя не позволить этому поранить голову другим мальчикам, когда ты бодал забор, та же самая наглость, которая у тебя была тогда, заставила тебя боднуть суперинтенданта?
   Встать и просто облизать, не плача, - это ничего не значит. Возможно, даже Тар смог бы это сделать.
   Теперь Тар вошел в период размышлений, в один из периодов своего вопрошающего настроения. Одна из причин, по которой читать книги было весело, заключалась в том, что во время чтения, если книга была хоть сколько-нибудь хорошей и в ней были какие-то интересные места, вы не думали и не задавали вопросов во время чтения. В другое время - да ладно.
   Тар сейчас переживал одни из самых плохих времен. В такие времена он заставлял себя делать в воображении то, чего он, возможно, никогда бы не сделал, если бы у него была такая возможность. Затем иногда его обманом заставляли рассказывать другим то, что он себе представлял как факт. Это тоже было нормально, но почти каждый раз его кто-нибудь ловил. Это было то, что всегда делал отец Тара, но его мать этого не делала. Вот почему почти все так уважали свою мать, тогда как отца любили и почти не уважали его. Даже Тар знал разницу.
   Тар хотел быть похожим на свою мать, но втайне боялся, что с каждым разом становится все больше похожим на своего отца. Иногда ему было противно осознавать это, но он все равно оставался таким, какой был.
   Он делал это сейчас. Вместо Генри Фултона из комнаты только что вышел он, Тар Мурхед. Он не был рожден для того, чтобы быть маслом, как бы он ни старался, ему никогда не удавалось выбить доску из забора головой, но здесь он притворялся, что может.
   Ему казалось, что его только что вывели из классной комнаты, и он остался наедине с директором в холле, где дети развешивали свои шляпы и пальто.
   Там была лестница, ведущая вниз. Комната Тара находилась на втором этаже.
   Суперинтендант вел себя настолько хладнокровно, насколько вам будет угодно. Все это было частью дневной работы с ним. Вы поймали мальчика за чем-то и высекли его. Если он плакал, то ладно. Если бы он не плакал, был из тех упрямцев, которые не плакали бы, вы просто ударили бы его несколькими дополнительными клипами на удачу и отпустили бы его. Что еще вы могли бы сделать?
   Прямо наверху лестницы было свободное место. Вот тут-то начальник и произвел порку.
   Хорошо для Генри Фултона, но как насчет Тара?
   Когда он, Тар, воображаемо, был там, какая разница. Он просто шел, как сделал бы Генри, но он думал и планировал. Вот здесь-то и приходит на помощь смекалка. Если у тебя толстая голова, которая выбивает доски из заборов, ты получаешь хорошие оценки, но думать не умеешь.
   Тар думал о том времени, когда суперинтендант подошел и обратил внимание всей комнаты на его мурхедскую смекалку. Теперь пришло время отомстить.
   Суперинтендант вообще ничего не ждал от Мурхеда. Он бы подумал, потому что они умные, они такие бабы. Ну, это не так. Возможно, Маргарет была одной из них, но Джон - нет. Вы бы видели, как он ударил Элмера Коули по подбородку.
   Если вы не можете бодать заборы, это не значит, что вы не можете бодать людей. Люди довольно мягкие, прямо посередине. Дик сказал, что Наполеона Бонапарта сделало таким великим человеком то, что он всегда делал то, чего никто не ожидал.
   В воображении Тара было, что он прошел перед управляющим прямо к этому месту наверху лестницы. Он продвинулся немного вперед, ровно настолько, чтобы дать ему возможность взлететь, а затем повернулся. Он использовал только ту технику, которую Генри использовал на заборах. Ну, он смотрел достаточно часто. Он знал, как это делается.
   Он резко стартовал и нацелился прямо на мягкое место в центре суперинтенданта, и тоже попал туда.
   Он сбил суперинтенданта с лестницы. Это подняло шум. Из всех комнат в зал сбежались люди, женщины-преподаватели и ученые. Тар дрожал всем телом. Люди с богатым воображением, когда они делают что-то подобное, всегда потом дрожат.
   Тар дрожал, сидя в школьной комнате и ничего не сделав. Когда он додумался до такой мысли, его трясло так, что, когда он пытался написать что-нибудь на грифельной доске, он не мог. Его рука дрожала так, что он едва мог держать карандаш. Если кто-то и хотел знать, почему ему было так плохо в тот раз, когда Дик пришел домой пьяный, то это было так. Если ты устроен таким, то ты есть.
   Генри Фултон вернулся в комнату настолько спокойный, насколько вам будет угодно. Конечно, все остальные смотрели на него.
   Что он сделал? Он лизнул и не заплакал. Люди считали его храбрым.
   Сбил ли он суперинтенданта с лестницы, как это сделал Тар? Использовал ли он свои мозги? Какой смысл иметь голову, способную бодать доски из заборов, если ты недостаточно знаешь, чтобы в нужный момент врезаться в нужную вещь?
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА VII
  
   ЧТО БЫЛО _ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО Самым трудным и горьким для Тара было то, что такой человек, как он, почти никогда не воплощал в жизнь ни один из своих прекрасных планов. Тар сделал это однажды.
   Он возвращался домой из школы, и Роберт был с ним. Была весна и случился паводок. Рядом с домом Фултонов ручей был полноводен и прорывался под мост, стоявший прямо возле дома.
   Тар не хотел идти домой таким путем, но Роберт был с ним. Невозможно все время объяснять.
   Два мальчика пошли по улице через небольшую долину, которая вела к той части города, где они жили, и там был Генри Фултон с двумя другими мальчиками, Тар не знал, стоявшими на мосту и бросавшими палки в ручей.
   Они бросили их вверх, а затем побежали через мост, чтобы увидеть, как они стреляют. Возможно, в тот раз Генри и не собирался преследовать Тара и выставлять его трусом.
   Кто знает, что кто-то думает, каковы его намерения? Как вы можете сказать?
   Тар шел вместе с Робертом так, как будто такого человека, как Генри, не существовало. Роберт разговаривал и болтал. Один из мальчиков бросил в ручей большую палку, и она улетела под мост. Внезапно все трое мальчиков обернулись и посмотрели на Тара и Роберта. Роберт был готов присоединиться к веселью, взять несколько палочек и бросить их.
   Тар снова пережил тяжелые времена. Если вы из тех, у кого бывают такие моменты, вы всегда думаете: "Сейчас такой-то сделает то-то и то-то". Может быть, их вообще нет. Откуда вы знаете? Если вы такой человек, то, по вашему мнению, люди будут делать так же плохо, как и то, что они делают. Генри, когда видел Тара одного, всегда опускал голову, щурил глаза и шел за ним. Тар побежал, как испуганный кот, а затем Генри остановился и засмеялся. Все, кто это видел, смеялись. Он не мог поймать бегущего Тара и знал, что не сможет.
   На краю моста Тар остановился. Остальные мальчики не смотрели, и Роберт не обращал никакого внимания, но Генри смотрел. Какие у него были забавные глаза. Он прислонился к перилам моста.
   Два мальчика стояли и смотрели друг на друга. Какая ситуация! Тар был тогда таким, каким был всю свою жизнь. Оставьте его в покое, позвольте ему думать и фантазировать, и он сможет разработать для вас идеальный план для чего угодно. Именно это позже позволило ему рассказывать истории. Когда вы пишете или рассказываете истории, все может получиться просто отлично. Как вы думаете, что бы сделал Дик, если бы ему пришлось остаться там, где находился генерал Грант после Гражданской войны? Это могло бы испортить его стиль чем-то ужасным.
   Писатель может писать, а рассказчик - рассказывать истории, но что, если поставить его в такое положение, когда он должен действовать? Такой человек всегда делает либо правильные вещи в неправильное время, либо неправильные вещи в нужное время.
   Возможно, тогда Генри Фултон не собирался последовать примеру Тара и выставить его трусом перед Робертом и двумя странными мальчиками. Возможно, Генри не думал ни о чем, кроме как бросать палки в ручей.
   Откуда Тар мог знать? Он думал: "Сейчас он опустит голову и боднет меня. Если я выберу Роберта, остальные начнут смеяться. Скорее всего, Роберт пойдет домой и расскажет Джону. Роберт был довольно хорошим игроком для ребенка, но нельзя ожидать, что молодой ребенок будет действовать здраво. Вы не можете ожидать, что он будет знать, когда нужно держать рот на замке.
   Тар сделал несколько шагов через мост к Генри. Тьфу, теперь он снова дрожал. Что с ним случилось? Что он собирался делать?
   Все это произошло из-за того, что ты был умным и думал, что собираешься что-то сделать, хотя на самом деле это не так. В школе Тар думал о том слабом месте среди людей, о том, как боднуть директора с лестницы - на что у него никогда бы не хватило смелости попытаться сделать - и сейчас.
   Собирался ли он попытаться бодать чемпиона маслом? Какая глупая идея. Тару почти хотелось посмеяться над собой. Конечно, Генри не ожидал ничего подобного. Ему нужно было быть очень умным, чтобы ожидать, что какой-нибудь мальчик его боднет, а он не был умен. Это была не его линия.
   Еще шаг, еще и еще. Тар находился посередине моста. Он быстро нырнул и - великий Скотт - сделал это. Он боднул Генри, ударил его прямо посередине.
   Худшее время наступило, когда это было сделано. Произошло следующее: Генри, ничего не ожидавший, был застигнут врасплох. Он согнулся пополам и прошел прямо через перила моста в ручей. Он находился наверху [по течению] моста, и его тело сразу исчезло. Умел ли он плавать или нет, Тар не знал. Поскольку было наводнение, ручей сильно бушевал.
   Как оказалось, это был один из немногих случаев в своей жизни, когда Тар делал что-то, что действительно получалось хорошо. Сначала он просто стоял и дрожал. Все остальные мальчики онемели от изумления и ничего не сделали. Генри исчез. Возможно, прошла всего лишь секунда, прежде чем он появился снова, но Тару показалось, что прошло несколько часов. Он подбежал к перилам моста, как и все остальные. Один из странных мальчиков побежал к дому Фултонов, чтобы рассказать об этом матери Генри. Еще через минуту или две труп Генри вытащат на берег. Мать Генри склонялась над ним и плакала.
   Что бы сделал Тар? Конечно, городской маршал придет за ним.
   В конце концов, всё могло бы быть не так уж и плохо - если бы он сохранил самообладание, не бежал и не плакал. Его поведут через весь город, все будут смотреть, все показывать пальцем. - Это Тар Мурхед, убийца. Он убил Генри Фултона, чемпиона по маслу. Он забил его насмерть".
   Было бы не так уж и плохо, если бы не повешение в конце.
   Произошло следующее: Генри выбрался из ручья сам. Оно было не таким глубоким, как казалось, и он мог плавать.
   Все бы закончилось для Тара хорошо, если бы он не дрожал так. Вместо того, чтобы оставаться там, где два странных мальчика могли видеть, какой он крутой и собранный, ему пришлось [уйти].
   Ему даже не хотелось быть с Робертом, во всяком случае, какое-то время. "Ты бежишь домой и держишь рот на замке", - успел он сказать. Он надеялся, что Роберт не поймет, как он расстроен, не заметит, как дрожит его голос.
   Тар подошел к пруду с водопроводом и сел под деревом. Ему было противно самому себе. На лице Генри Фултона было испуганное выражение, когда он выполз из ручья, и Тар подумал, может быть, теперь Генри будет бояться его все время. Всего лишь секунду Генри стоял на берегу ручья, глядя на Тара. [Тар] не плакал [во всяком случае]. Глаза Генри говорили следующее: "Ты сумасшедший. Конечно, я боюсь тебя. Ты псих. Мужчина не может сказать, что ты будешь делать.
   "Это было хорошо и выгодно", - подумал Тар. С тех пор, как он пошел в школу, он что-то планировал и теперь осуществил это.
   Если вы мальчик и читаете, разве вы не всегда читаете о таких вещах? В школе есть хулиган и умный мальчик, бледный и не очень здоровый. Однажды, ко всеобщему удивлению, он облизывает школьного хулигана. У него есть вещь, называемая "моральным мужеством". Это что-то вроде "всасывания". Это то, что его поддерживает. Он использует свою голову, учится боксировать. Когда два мальчика встречаются, это соревнование умов и сил, и мозги побеждают.
   "Все в порядке", - подумал Тар. Это было именно то, что он всегда планировал сделать, но никогда не делал.
   В итоге все сводилось к следующему: если бы он заранее планировал переиграть Генри Фултона, если бы он тренировался, скажем, на Роберте или Элмере Коули, а затем, если бы на глазах у всех в школе во время перемены, он подошел прямо к Генри и бросил ему вызов...
   Какая польза? Тар побыл у пруда с водопроводом, пока его нервы не стали менее трепетными, а затем пошел домой. Роберт был там, как и Джон, и Роберт рассказал Джону.
   Это было вполне нормально. В конце концов, Тар был героем. Джон поднял вокруг него шум и хотел, чтобы он рассказал об этом, и он это сделал.
   Когда он сказал, что с ним все в порядке. Ну, он мог бы добавить кое-какие излишества. Мысли, которые посещали его, когда он был один, исчезли. Он мог бы заставить это звучать довольно хорошо.
   В конце концов, эта история разойдется. Если бы Генри Фултон считал, что он, Тар, немного сумасшедший и отчаявшийся человек, он бы держался подальше. Мальчики постарше, не знавшие того, что знал Тар, подумали бы, что он, Тар, все это спланировал и сделал все с хладнокровной решимостью. Мальчики постарше захотят быть его друзьями. Вот такие мальчики.
   В конце концов, это было очень хорошо, подумал Тар и начал немного важничать. Не очень много. Теперь ему нужно было быть осторожным. Джон был довольно хитрым. Если бы он зашел слишком далеко, его бы разоблачили.
   Делать что-то - это одно, а рассказывать об этом - другое.
   При этом Тар подумал, что он не так уж и плох.
   В любом случае, когда вы рассказываете об этом, вы можете включить свои мозги. Проблема с Диком Мурхедом, как уже тогда начал подозревать Тар, заключалась в том, что, когда он рассказывал свои истории, он преувеличивал их. Лучше позвольте другим говорить большую часть времени. Если другие преувеличивают, как сейчас делал Роберт, пожмите плечами. Отрицать это. Притворитесь, что не хотите никаких кредитов. "Ах, я никогда ничего не делал".
   Таков был путь. Теперь у Тара появилась земля под ногами. История о том, что произошло на мосту, когда он сделал что-то не подумав, каким-то безумным образом, начала складываться в его воображении. Если бы он мог какое-то время скрывать правду, все было бы в порядке. Он мог реконструировать все это по своему вкусу.
   Бояться приходилось только Джону и его матери. Если бы его мать услышала об этой истории, она, возможно, улыбнулась бы одной из своих улыбок.
   Тар думал, что с ним все будет в порядке, если только Роберт будет сохранять спокойствие. Если бы Роберт не слишком волновался и просто потому, что на какое-то время он считал Тара героем, он бы не говорил слишком много.
   Что касается Джона, то в нем было много материнского. То, что он, казалось, проглотил эту историю, как ее рассказал Роберт, было утешением для Тара.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА VIII
  
   ЛОШАДИ РЫСЬЮ _ ВОКРУГ гоночная трасса в городе Огайо воскресным утром, летом белки бегают по верхушке ветхого забора, в садах созревают яблоки.
   Некоторые дети Мурхедов ходили в воскресную школу по воскресеньям, другие - нет. Когда у Тара был чистый костюм воскресной одежды, он иногда ходил туда. Учитель рассказал о том, как Давид убил Голиафа и как Иона убежал от Господа и скрылся на корабле, направлявшемся в Фарсис.
   Какое странное место, должно быть, этот Фарсис. Слова [составляют] картинки в голове Тара. Учитель мало что сказал о Фарсисе. Это была ошибка. Думая о Фарсисе Таре, он не мог сосредоточиться на остальной части урока. Если бы его отец преподавал в классе, он мог бы разъехаться по городу, стране или чему бы то ни было. Почему Иона хотел пойти в Фарсис? Как раз в это время Таром овладела страсть к скаковым лошадям. Он мысленно увидел дикое место с желтым песком и кустами - пронесся ветер. Мужчины гоняли лошадей на берегу моря. Возможно, он почерпнул эту идею из книжки с картинками.
   Большинство мест, где можно весело провести время, являются плохими местами. Иона бежал от Господа. Возможно, Фарсис - это название ипподрома. Это было бы хорошее имя.
   У Мурхедов никогда не было лошадей и коров, но лошади паслись на поле возле дома Мурхедов.
   У лошади были забавные толстые губы. Когда Тар взял в руку яблоко и просунул руку через забор, губы лошади сомкнулись над яблоком так нежно, что он почти ничего не почувствовал.
   Да, он сделал. Забавные волосатые толстые губы лошади щекотали внутреннюю часть руки.
   Животные были забавными существами, но и люди тоже. Тар поговорил со своим другом Джимом Муром на тему собак. "Странная собака, если ты убежишь от нее и испугаешься, погонится за тобой и будет вести себя так, как будто собирается тебя съесть, но если ты будешь стоять на месте и смотреть ему прямо в глаза, он ничего не сделает. Ни одно животное не может выдержать пристальный проницательный взгляд человеческого глаза". У некоторых людей более проницательный взгляд, чем у других. Это хорошо иметь.
   Мальчик в школе рассказал Тару, что, когда за тобой гонится странная свирепая собака, лучше всего повернуться спиной, наклониться и посмотреть на собаку сквозь ноги. Тар никогда этого не пробовал, но, повзрослев, прочитал то же самое в старой книге. Во времена древних скандинавских саг мальчики рассказывали другим мальчикам ту же самую историю по дороге в школу. Тар спросил Джима, пробовал ли он когда-нибудь это. Они оба согласились, что когда-нибудь это сделают. Однако было бы нелепо оказаться в такой ситуации, если бы она не сработала. Это, конечно, было бы для собаки подспорьем.
   "Лучшая схема - притвориться, что собираешь камни. Когда за вами гонится свирепая собака, вряд ли когда-нибудь найдутся хорошие камни, но собаку легко обмануть. Лучше притвориться, что поднимаешь камень, чем поднять его на самом деле. Если ты бросишь камень и промахнешься, где ты будешь?"
   К людям в городах надо привыкнуть. Кто-то в одну сторону, кто-то в другую. Пожилые люди ведут себя так странно.
   Когда Тар в тот раз заболел, в дом приходил старик, врач. Ему пришлось немало поработать с Мурхедами. Что было не так с Мэри Мурхед, так это то, что она была слишком хороша.
   Если вы слишком хороши, вы думаете: "Что ж, я буду терпелив и добр. Я не буду ругать, что бы ни случилось". Иногда в салонах, когда Дик Мурхед тратил деньги, которые ему следовало взять домой, он слышал, как другие мужчины говорили о тогдашних женах. Большинство мужчин боятся своих жен.
   Мужчины говорили разные вещи. "Я не хочу, чтобы старуха сидела у меня на шее". Это был просто способ говорить. Женщины на самом деле не садятся мужчинам на шею. Пантера, преследуя оленя, прыгает ей на шею и прижимает к земле, но мужчина в салоне имел в виду не это. Он имел в виду, что получит "Да здравствует Колумбия", когда вернется домой, а Дик почти никогда не получал "Да здравствует Колумбия". Доктор Рифи сказал, что ему следует болеть этим чаще. Возможно, он сам отдал его Дику. Он мог бы жестко поговорить с Мэри Мурхед. Тар никогда ничего об этом не слышал. Он мог бы сказать: "Послушайте, женщина, вашему мужу время от времени нужно надевать на него багор".
   В доме Мурхедов все изменилось, стало лучше. Не то чтобы Дик стал хорошим. Никто этого не ожидал.
   Дик больше оставался дома и привозил домой больше денег. Соседи приходили еще. Дик мог рассказывать свои военные истории на крыльце в присутствии какого-нибудь соседа, извозчика, человека, который был начальником участка на железной дороге Уилинг, а дети могли сидеть и слушать.
   Мать Тара всегда имела привычку выбивать подпорки из-под людей, иногда мелкими замечаниями, но все больше и больше сдерживала себя. Есть люди, которые, когда они улыбаются, заставляют улыбаться весь [мир]. Когда они замерзают, все вокруг замерзают. Роберт Мурхед стал во многом похож на свою мать, когда подрос. Джон и Уилл были стойкими. Самый младший из всех, маленький Джо Мурхед, должен был стать семейным художником. Позже он стал тем, кого называют гением, и ему было трудно зарабатывать на жизнь.
   После того как его детство закончилось и она умерла, Тар подумал, что его мать, должно быть, была умной. Он был влюблен в нее всю свою жизнь. Этот трюк с представлением о том, что кто-то идеален, не дает им много шансов. Тар всегда, когда вырастал, оставлял отца в покое - таким, каким он был. Ему нравилось думать о нем как о милом и непредусмотрительном парне. Возможно, он даже впоследствии приписал Дику множество грехов, которых тот никогда не совершал.
  
   Дик бы не возражал. "Ну, обратите на меня внимание. Если ты не можешь понять, что я хороший, считай меня плохим. Что бы ты ни делал, удели мне немного внимания. Что-то в этом роде почувствовал бы Дик. Тар всегда был во многом похож на Дика. Ему нравилась идея всегда быть в центре внимания, но он также ненавидел ее.
   Возможно, вы, скорее всего, полюбите кого-то, на кого вы не можете быть похожим. После того как доктор Рифи стал приходить в дом Мурхедов, Мэри Мурхед изменилась, но не так сильно. После того, как они легли спать, она пошла в детскую комнату и поцеловала их всех. Она вела себя в этом как молодая девушка и, казалось, не могла ласкать их при дневном свете. Никто из ее детей никогда не видел, чтобы она целовала Дика, и это зрелище их напугало бы, даже немного шокировало.
   Если у вас есть такая мать, как Мэри Мурхед, и на нее приятно смотреть (или вы думаете, что она такая, что одно и то же), и она умирает, когда вы молоды, то всю свою жизнь потом вы будете использовать ее как материал для мечты. Это несправедливо по отношению к ней, но ты делаешь это.
   Очень вероятно, что вы сделаете ее милее, чем она была, добрее, чем она была, мудрее, чем она была. Какой вред?
   Вы всегда хотите, чтобы о ком-то почти идеальном думали, потому что знаете, что сами не можете быть таким. Если вы когда-нибудь попытаетесь, через некоторое время вы сдадитесь.
   Маленькая Ферн Мурхед умерла, когда ей было три недели. В тот раз Тар тоже лежал в постели. После той ночи, когда родился Джо, у него поднялась температура. Потом еще год он был не очень хорош. Именно это привело доктора Рифи в дом. Он был единственным человеком из всех знакомых Тара, который разговаривал с его матерью. Он заставил ее плакать. У доктора были большие смешные руки. Он был похож на фотографии Авраама Линкольна.
   Когда Ферн умерла, у Тара даже не было возможности пойти на похороны, но он не возражал, даже был рад. "Если тебе придется умереть, это очень плохо, но шум, который поднимают люди, ужасен. Это делает все таким публичным и ужасным".
   Тар избежал всего этого. Это будет такое время, когда Дик будет в худшем состоянии, а Дик в худшем случае будет очень плохим.
   Из-за болезни Тар скучал по всему, и его сестре Маргарет пришлось оставаться с ним дома, и она тоже скучала. Мальчик всегда получает лучшее от девочек и женщин, когда болеет. "Это их главное время", - подумал Тар. Иногда он думал об этом в постели. "Возможно, поэтому мужчины и мальчики всегда болеют".
   Когда Тар болел и у него была лихорадка, он какое-то время терял рассудок, и все, что он когда-либо знал о своей сестре Ферн, это звук, иногда по ночам в соседней комнате, звук, похожий на звук древесной жабы. Оно проникло в его сны во время лихорадки и осталось в его снах. Впоследствии он подумал, что Ферн была для него более реальной, чем любой другой.
   Даже когда он стал мужчиной, Тар гулял по улице, иногда думая о ней. Он шел и разговаривал с каким-нибудь другим мужчиной, а она была прямо перед ним. Он видел ее в каждом прекрасном жесте других женщин. Если, когда он был молодым человеком и очень восприимчивым к женским чарам, он говорил какой-нибудь женщине: "Вы заставляете меня думать о моей сестре Ферн, которая умерла", это был лучший комплимент, который он мог сделать, но женщина, похоже, не оценила его. это. Красивые женщины хотят стоять на собственных ногах. Они не хотят вам ни о ком напоминать.
   Если в семье умирает ребенок, и вы знали ребенка живым, вы всегда думаете о нем таким, каким он был в момент смерти. Ребенок умирает в судорогах. Страшно об этом думать.
   Но если вы никогда не видели ребенка.
   Тар мог думать о Ферн как о четырнадцатилетнем, когда ему было четырнадцать. Он мог думать о ней как о сорокалетней, когда ему было сорок.
   Представьте Тара взрослым человеком. Он поссорился с женой и в раздражении уходит из дома. Теперь пора подумать о Ферн. Она взрослая женщина. Немного теперь он спутал ее в своем сознании с фигурой своей мертвой матери.
   Когда он подрос - около сорока - Тар всегда представлял себе Ферн лет восемнадцати. Мужчинам постарше нравится представление о женщине лет восемнадцати, обладающей сорокалетней мудростью, физической красотой и нежностью девичества. Им нравится думать, что такой человек прикреплен к ним железными ремнями. Таковы пожилые мужчины.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА IX
  
   О ХИО [ IN ТО весна или лето,] скаковые лошади бегут рысью по ипподрому, кукуруза растет на полях, маленькие ручьи в узких долинах, люди весной выходят пахать, осенью орехи созревают в лесу возле города Огайо. В Европе все убирают. У них много людей и не так уж много земли. Когда он стал мужчиной, Тар увидел Европу, и она ему понравилась, но все время, пока он был там, у него был американский голод, и это не был голод "Звездно-полосатого знамени".
   Чего он жаждал, так это пустырей и простора. Ему хотелось видеть растущие сорняки, заброшенные старые сады, пустые дома с привидениями.
   Старый забор из червей, где бузина и ягоды растут в диком виде, тратит много земли, а забор из колючей проволоки экономит, но это приятно. Это место, где мальчик может залезть и спрятаться на некоторое время. Мужчина, если он хоть сколько-нибудь хорош, никогда не перестанет быть мальчиком.
   В лесах около городов Среднего Запада во времена Тара был мир пустырей. С вершины холма, где жили Мурхеды, после того как Тар выздоровел и пошел в школу, нужно было всего лишь пройти через кукурузное поле и луг, где Шепарды держали свою корову, чтобы добраться до леса вдоль Беличьего ручья. Джон продавал газеты и был очень занят, так что, возможно, он не смог пойти, потому что Роберт был слишком молод.
   Джим Мур жил дальше по дороге в белом, свежевыкрашенном доме и почти всегда мог уйти. Другие мальчики в школе называли его "Пи-Ви Мур", а Тар - нет. Джим был на год старше и был довольно сильным, но это была не единственная причина. Тар и Джим прошли через заросли кукурузы и пересекли луг.
   Если Джим не сможет пойти, ничего страшного.
   Когда Тар шел один, он представлял разные вещи. Его воображение иногда пугало его, иногда радовало и радовало.
   Кукуруза, когда росла высоко, напоминала лес, под которым всегда горел странный мягкий свет. Под кукурузой было жарко, и Тар потел. Вечером мать заставляла его мыть ноги и руки перед сном, так что он пачкался настолько, насколько хотел. Ничто не было спасено [путем] поддержания чистоты.
   Иногда он растягивался на земле и подолгу лежал в поту, наблюдая за муравьями и жуками на земле под кукурузой.
   У муравьев, кузнечиков и жуков вообще был свой мир, у птиц - свой мир, у диких и ручных животных - свой мир. Что думает свинья? Ручные утки в чьем-то дворе - самые забавные существа на свете. Они разбросаны вокруг, один из них издает сигнал, и все начинают бежать. Задняя часть утки покачивается вверх и вниз во время бега. Их плоские ступни издают топот, топот, самый смешной звук. А потом они все собираются вместе, и ничего особенного не происходит. Они стоят, глядя друг на друга. "Ну и чего ты сигналил? Зачем ты нас позвал, дурак?
   В лесу вдоль ручья в заброшенной сельской местности лежат гниющие бревна. Сначала есть расчищенное место, а затем место, настолько заросшее кустарником и ягодными кустами, что туда ничего не видно. Это хорошее место для кроликов или змей.
   В таком лесу повсюду тропинки, ведущие в никуда. Вы сидите на бревне. Если перед вами в куче кустарника находится кролик, как вы думаете, о чем он думает? Он видит тебя, а ты его не видишь. Если есть мужчина и кролик, что они говорят друг другу? Как вы думаете, кролик когда-нибудь немного разгорячится и придет домой, чтобы сидеть и хвастаться перед соседями тем, как он служил в армии, а соседи были всего лишь рядовыми, пока он был капитаном? Если мужчина-кролик делает это, он, конечно, говорит довольно тихо. Вы не можете услышать ни слова, которое он говорит.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА X
  
   ТАБ ХАД _ ПОЛУЧИЛ через доктора Рифи, пришедшего к нему домой, когда он был болен, друга-мужчину. Его звали Том Уайтхед, ему было сорок два года, он был толстым, владел скаковых лошадей и фермой, имел толстую жену и не имел детей.
   Он был другом доктора Рифи, у которого тоже не было детей. Доктор женился, когда ему было за сорок, на молодой женщине двадцати лет, но она прожила всего год. После смерти жены и когда он не был на работе, доктор ходил с Томом Уайтхедом, со старым питомником по имени Джон Спэниард, с судьей Блэром и с молодым туповатым парнем, который много напивался, но говорил смешные и саркастические вещи. когда он был пьян]. Молодой человек был сыном сенатора Соединенных Штатов, ныне умершего, и ему оставили немного денег; все говорили, что он дурачится так быстро, как только может.
   Всем мужчинам, которые были друзьями доктора, внезапно понравились дети Мурхедов, а скакун, похоже, выбрал Тара.
   Остальные помогали Джону зарабатывать деньги и дарили подарки Маргарет и Роберту. Доктор все сделал. Он справился со всем без всякой суеты.
   С Таром случилось то, что ближе к вечеру, или по субботам, или иногда по воскресеньям, Том Уайтхед проезжал по дороге мимо дома Мурхедов и останавливался для него.
   Он был в беговой тележке, а Тар сидел у него на коленях.
   Сначала они пошли по пыльной дороге мимо пруда с гидротехническими сооружениями, затем поднялись на небольшой холм и вошли в ворота ярмарки. У Тома Уайтхеда была конюшня рядом с ярмарочной площадкой и дом рядом с ней, но было веселее пойти на сам ипподром.
   Не у многих мальчиков были такие шансы, подумал Тар. Джон этого не сделал, потому что ему приходилось много работать, а Джим Мур - нет. Джим жил один со своей матерью, которая была вдовой, и она много из-за него суетилась. Когда он куда-нибудь ходил с Таром, его мать давала ему множество указаний. "Сейчас ранняя весна, и земля влажная. Не сидите на земле.
   "Нет, тебе нельзя заниматься плаванием, пока нет. Я не хочу, чтобы вы, малыши, ходили купаться, когда рядом нет пожилых людей. У вас могут возникнуть судороги. Не ходи в лес. Вокруг всегда есть охотники, стреляющие из ружья. Только на прошлой неделе я прочитал в газете, что был убит мальчик.
   Лучше сразу погибнуть, чем все время суетиться. Если у тебя такая мать, любящая и суетливая, тебе придется это терпеть, но это неудача. Хорошо, что у Мэри Мурхед было так много детей. Это занимало ее. Она не могла придумать столько вещей, которые мальчику не следует делать.
   Джим и Тар обсудили это. У Муров было немного денег. Миссис Мур владела фермой. В каком-то смысле быть единственным ребенком у женщины - это нормально, но в целом от этого ты проигрываешь. "То же самое и с курицей и цыплятами", - сказал Тар Джиму, и Джим согласился. Джим не знал, как это иногда больно - когда ты хочешь, чтобы твоя мать суетилась из-за тебя, а она так занята кем-то из других детей, что не может уделить тебе никакого внимания.
   Не у многих мальчиков был такой шанс, как у Тара после того, как Том Уайтхед взял его на воспитание. После того, как Том несколько раз заходил к нему, он не стал ждать, пока его пригласят, а приходил почти каждый день. Если он ходил на конюшню, там всегда сидели мужчины. У Тома была ферма в деревне, где он выращивал несколько жеребят, а других он купил годовалыми на распродаже в Кливленде весной. На такую распродажу их приносят другие мужчины, которые выращивают гоночных жеребят, и они продаются на аукционе. Вы стоите и делаете ставки. Вот тут-то и пригодится хороший лошадиный глаз.
   Вы покупаете жеребенка, который не прошел никакой дрессировки, или двух, или четырех, или, может быть, дюжины жеребят. Некоторые окажутся пробками, а некоторые будут дубляжами. Каким бы хорошим глазомер ни был Том Уайтхед, и его знали всадники всего штата, он допустил массу ошибок. Когда жеребенок оказался негодным, он сказал сидевшим вокруг мужчинам: "Я поскальзываюсь. Я думал, что с этой бухтой все в порядке. В нем хорошая кровь, но он никогда не будет ехать быстро. У него нет ничего лишнего. Это не в нем. Думаю, мне лучше пойти к окулисту и вылечить глаза. Может быть, я старею и немного ослеп".
   В конюшнях Уайтхеда было весело, но еще веселее - на ярмарочных ипподромах, где Том тренировал своих жеребят. В конюшню пришел и сел доктор Рифи, пришел Уилл Трусдейл, молодой красавчик, который был добр к Маргарет и дарил ей подарки, пришел судья Блэр.
   Множество мужчин сидят и разговаривают - всегда о лошадях. Впереди стояла скамейка. Соседки сказали Мэри Мурхед, что ей не следует позволять своему мальчику составлять такую компанию, но она пошла дальше. Много раз Тар не мог понять разговора. Мужчины всегда отпускали друг другу саркастические замечания, как его мать иногда делала с людьми.
   Мужчины говорили о религии и политике, а также о том, есть ли у человека душа, а у лошади - нет. Кто-то придерживался одного мнения, кто-то другого. Лучшее, подумал Тар, - это вернуться в конюшню.
   Там был дощатый пол и длинный ряд стойл с каждой стороны, а перед каждым стойлом было отверстие с железными решетками, так что он мог смотреть сквозь него, но лошадь внутри не могла выйти. Это тоже хорошая вещь. Тар медленно шел, заглядывая внутрь.
   "Ирландская горничная Фассига; Старая Сотня; Типтон Тен; Готовый-угодить; Саул Первый; Пассажирский мальчик; Святая Скумбрия".
   Имена были на маленьких билетиках, прикрепленных к передней части партера.
   Пассажирский мальчик был черным, как черная кошка, и ходил, как кошка, когда ехал быстро. Один из конюхов, Генри Бардшер, сказал, что мог бы сбить корону с головы короля, если бы у него была такая возможность. - Дескать, он бы звезды с флага выгнал, с твоего лица бороду сбросил бы. Когда он закончит участвовать в гонках, я назначу его парикмахером".
   На скамейке перед конюшней летними днями, когда на ипподроме не было лошадей, мужчины говорили - иногда о женщинах, иногда о том, почему Бог допускает определенные вещи, иногда о том, почему фермер всегда рычит. . Тар вскоре устал от разговоров. "В его голове и так слишком много разговоров", - подумал он.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА XI
  
   А Т _ ОТСЛЕЖИВАТЬ утром какая разница. Теперь лошади держали сцену. "Пассажирский мальчик" и "Старая сотня и святая скумбрия" отсутствовали. Том сам занимался созданием Passenger Boy. Он, мерин Holy Mackerel и трехлетний малыш, который, по мнению Тома, был самым быстрым из всех, что у него были, собирались вместе пробежать милю после того, как разогреются.
   Пассажирский мальчик был стар, четырнадцати лет, но вы бы никогда об этом не догадались. У него была забавная кошачья манера передвижения - плавная, низкая и быстрая, когда это не казалось быстрым.
   Тар подошел туда, где в центре тропы росло несколько деревьев. Иногда, когда Том не приходил за ним и не обращал [на него] внимания, он шел один и приходил туда рано утром. Если ему придется остаться без завтрака, ничего страшного. Вы ждете завтрака, и что происходит? Твоя сестра Маргарет говорит: "Найди дров в Таре, принеси воды, присмотри за домом, пока я схожу в магазин".
   Старые лошади, такие как Пассажирский Мальчик, похожи на некоторых стариков, Тар понял это намного позже, когда стал мужчиной. Старые приходится много разогревать - подталкивать их - но когда они начнут работать правильно - мальчик, берегись. Что вам нужно сделать, так это нагреть их. Однажды в конюшнях Тар услышал, как молодой Билл Трусдейл сказал, что многие люди, которых он называл древними, вели себя таким же образом. "Посмотрите теперь на царя Давида. У них были большие проблемы с попыткой разогреть его в последний раз. Люди и лошади мало что меняются.
   Уилл Трусдейл всегда говорил об античности. Люди говорили, что он был прирожденным ученым, но его накачивали примерно три раза в неделю. Он заявил, что для этого существует множество прецедентов. "Многие умнейшие люди, которых когда-либо знал мир, могли бы засунуть меня под стол. У меня нет того желудка, который был у них".
   Такие разговоры, полувеселые, полусерьёзные, в конюшнях, где сидели мужчины, а на ипподроме в основном тишина. Когда хорошая лошадь мчится быстро, даже болтливый человек не может много говорить. В самом центре, внутри овальной дорожки, росло большое дерево, дуб, и когда вы сидели под ним и медленно обходили вокруг, вы могли видеть лошадь на каждом шагу мили.
   Однажды рано утром Тар подошел туда и сел. Это было воскресное утро, и он подумал, что сейчас подходящее время, чтобы пойти. Если бы он остался дома, Маргарет сказала бы: "Тебе с таким же успехом можно пойти в воскресную школу". Маргарет хотела, чтобы Тар научился всему. Она была для него амбициозной, но на трассах тоже многому учишься.
   В воскресенье, когда ты наряжаешься, твоей маме потом приходится постирать твою рубашку. Вы не можете не испачкать его. У нее и так достаточно дел.
   Когда Тар рано добрался до рельсов, Том, его люди и лошади уже были там. Одну за другой вывели лошадей. Некоторые работали быстро, другие просто пробегали мили и мили. Это было сделано для того, чтобы укрепить ноги.
   Затем появился Мальчик-Пассажир, поначалу немного окоченевший, но после того, как его долго трясли, он все больше и больше впадал в эту легкую, кошачью походку. Святая Скумбрия поднялась высоко и гордо. Беда с ним была в том, что, когда он был на своей скорости, он мог, если не быть очень осторожным и слишком сильно на него надавить, сломать и испортить все.
   Теперь Тар прекрасно все усвоил: слова о скачках, сленг. Он любил произносить имена лошадей, гоночные слова, лошадиные слова.
   Сидя вот так, один под деревом, он продолжал тихим голосом разговаривать с лошадьми. "Полегче, мальчик, сейчас... иди туда сейчас... привет мальчик... привет мальчик... ["привет, мальчик... привет, мальчик]"... притворяясь, что он за рулем.
   "Привет, мальчик" раздавалось, когда вы хотели, чтобы лошадь выровнялась на своем шаге.
   Если вы еще не мужчина и не умеете делать то, что делают мужчины, вы можете почти так же весело притворяться, что делаете это... если вокруг никто не смотрит и не слушает.
   Тар следил за лошадьми и предавался мечтам о том, что когда-нибудь станет наездником. В воскресенье, когда он вышел на трассу, что-то произошло.
   Когда он добрался туда, ранним утром, день начался серый, как и во многие воскресенья, и пошел небольшой дождь. Сначала он подумал, что дождь может испортить веселье, но это длилось недолго. Дождь лишь запорошил трассу.
   Тар ушел из дома без завтрака, но, поскольку лето приближалось к концу и вскоре Тому предстояло отправить часть своих лошадей на скачки, некоторые из его людей жили на путях, держа лошадей там и сами там питаясь. .
   Они готовили на открытом воздухе и разводили небольшой огонь. После дождя день наполовину прояснился, создав мягкий свет.
   В воскресенье утром Том увидел Тара, входящего в ворота ярмарки, и, окликнув его, дал ему немного жареного бекона и хлеба. Как это было вкусно, так лучше на открытом воздухе, чем все, что Тар мог когда-либо получить дома. Возможно, его мать рассказала Тому Уайтхеду, что он настолько без ума от прогулок по беговым дорожкам, что часто уходил из дома без завтрака.
   После того, как он дал Тару бекон и хлеб - Тар превратил его в сэндвич - Том больше не обращал на него внимания. Это было так же хорошо. Тар не хотел внимания [не в тот день]. Бывают дни, когда, если все оставляют тебя в покое, это просто устраивает. Они не часто случаются в жизни. Для кого-то лучший день - это когда они женятся, для кого-то - когда они разбогатеют, у них останется много денег или что-то в этом роде.
   В любом случае, бывают дни, когда кажется, что все идет хорошо и хорошо, как Святой Макрель, когда он не ломается на растяжке, или как старый Пассажирский мальчик, когда он наконец переходит на свою мягкую кошачью походку. Такие дни так же редки, как спелые яблоки на дереве зимой.
   Как только он спрятал бекон и хлеб, Тар подошел к дереву и мог осмотреть дорогу. Трава была мокрой, но под деревом было сухо.
   Он был рад, что Джима Мура не было рядом, рад, что его брата Джона или Роберта там не было.
   Ну, он хотел побыть один, вот и все.
   Рано утром он решил, что не пойдет домой весь день, не до вечера.
   Он лежал на земле под дубом и смотрел, как работают лошади. Когда Holy Mackerel и Passenger Boy приступили к делу, Том Уайтхед стоял возле судейской трибуны с секундомером в руке и позволял более легкому человеку вести машину, это, конечно, было захватывающе. Многие люди думают, что это здорово, когда одна лошадь кусает другую прямо за проволоку, но если вы наездник, вы должны хорошо знать, какая лошадь, скорее всего, кусает другую. Он установлен не у проволоки, а, вероятно, на заднем участке, где никого не видно. Тар знал, что это правда, потому что слышал, как Том Уайтхед говорил это. Жалко, что Том был таким толстым и тяжелым. Он был бы таким же хорошим водителем, как Поп Гирс или Уолтер Кокс, если бы не был таким толстым.
   На заднем участке решается, какая лошадь какая, потому что сзади одна лошадь говорит другой: "Давай, большая дворняга, посмотрим, что у тебя есть". Гонки выигрываются за счет того, что у вас есть или нет чего-то лишнего.
   Происходит следующее: эти кусачки всегда попадают в газеты и статьи. Знаете, газетному писателю нравятся такие вещи: "Чувствуешь за проволоку, ветер рыдает в могучих легких", знаете ли. Газетчикам это нравится, и толпе на скачках это нравится. [Некоторые водители и гонщики всегда работают на трибунах.] Иногда Тар думал, что, если бы он был водителем, его отец был бы таким же добрым, а может быть, и он сам, но эта мысль заставляла его стыдиться.
   А иногда такой человек, как Том Уайтхед, говорит одному из своих водителей: "Ты позволил Holy Mackerel сесть впереди. Отвезите старого Пассажира немного назад, в начало участка. Тогда пусть он выйдет".
   Вы поняли идею. Это не значит, что Passenger Boy не мог победить. Это означает, что он не смог победить, учитывая тот недостаток, который у него был, если его забрали обратно таким образом. Это должно было дать Holy Macrel привычку приземляться впереди. Старого Пассажира, возможно, это не особо волновало. Он знал, что все равно получит овес. Если вы много раз были впереди и слышали аплодисменты и все такое, какое вам дело?
   Если вы много знаете о гонках или чем-то еще, это что-то отнимает, но и что-то вы получаете. Это все чушь - выиграть что-либо, если ты не выиграешь правильно. "В Огайо около трех человек знают об этом, и четверо из них мертвы", - однажды Тар услышал слова Уилла Трусдейла. Тар [не совсем] понимал, что это значит, и все же в каком-то смысле он знал.
   Дело в том, что то, как движется лошадь, - это нечто само по себе.
   Как бы то ни было, воскресным утром Holy Mackerel победил после того, как Passenger Boy был отброшен назад в начале участка, и Тар увидел, как его отбили, а затем то, как Passenger Boy съел пространство между ними и почти заставил Holy Mackerel прорваться на финише. критический момент. Он мог бы сломаться, если бы Чарли Фридли, управлявший "Пассажирским мальчиком", в нужный момент издал определенный крик, как он сделал бы в гонке.
   Он видел это и движения лошадей по всей дорожке.
   Потом еще несколько лошадей, в основном жеребята, потренировались, и наступил полдень, и полдень, а Тар не двинулся с места.
   Он чувствовал себя хорошо. Это был просто день, когда он не хотел никого видеть.
   После того как всадники закончили свою работу, он не вернулся туда, где находились люди. Некоторые из них ушли. Они были ирландцами и католиками и, возможно, могли бы прийти на мессу.
   Тар лежал на спине под дубом. У любого хорошего человека в мире был такой день. Такие дни заставляют человека задуматься, когда они наступают, почему их так мало.
   Возможно, это было просто чувство покоя. Тар лежал на спине под деревом и смотрел в небо. Птицы летали над головой. Время от времени на дерево садилась птица. Какое-то время он слышал голоса людей, работавших с лошадьми, но не мог разобрать ни слова.
   "Ну, большое дерево - это нечто само по себе. Дерево может иногда смеяться, иногда улыбаться, иногда хмуриться. Предположим, вы большое дерево и наступает долгая засушливая пора. Большому дереву, должно быть, нужно много пить. Нет худшего чувства, чем жажда и осознание того, что тебе нечего выпить.
   "Дерево - это что-то, а трава - это что-то другое. Бывают дни, когда вы вообще не голодны. Положите перед собой еду, и вы ее даже не захотите. Если мать видит, что вы просто сидите и ничего не говорите [она, скорее всего, если у нее не так много других детей, которые могли бы занять ее, начнет суетиться. Вероятно, это не первое, о чем она думает, это еда. - Тебе лучше съесть что-нибудь. Мать Джима Мура такая. Она набивала его до тех пор, пока он не стал настолько толстым, что едва мог перелезть через забор".
   Тар долго оставался под деревом, а затем услышал вдалеке звук, низкий жужжащий звук, который время от времени становился громче, а затем снова затихал.
   Какой забавный звук для воскресенья!
   Тар подумал, что знает, что это такое, и вскоре встал и медленно пошел через поле, перелез через забор, пересек рельсы, а затем перелез через другой забор. Когда он переходил рельсы, он смотрел вверх и вниз. Когда он стоял на рельсах, ему всегда хотелось стать лошадью, молодой, как Святая Скумбрия, и полной мудрости, скорости и подлости, как Мальчик-пассажир.
   Тар уже вышел за пределы гоночной трассы. Он пересек коренастое поле, перелез через проволочное ограждение и выехал на дорогу.
   Это была не большая дорога, а небольшая проселочная дорога. Такие дороги имеют глубокие колеи и часто торчат камни.
   А теперь он уже уехал из города. Звук, который он услышал, стал немного громче. Он миновал фермерские дома, прошел через лес, поднялся на холм.
   Вскоре он увидел это. Это было то, о чем он думал. Некоторые мужчины молотили зерно в поле.
   "Какого черта! В воскресенье!
   "Должно быть, это какие-то иностранцы, типа немцы или что-то в этом роде. Они не могут быть очень цивилизованными".
   Тар никогда не был там, и он не знал никого из мужчин, но перелез через забор и пошел к ним.
   Стога пшеницы стояли на холме возле леса. Подойдя ближе, он пошел медленнее.
   Ну, вокруг стояло много деревенских мальчиков примерно его возраста. Кто-то был все одет по-воскресному, кто-то в повседневной одежде. Все они были чужими. Мужчины были чужими. Тар прошел мимо машины и паровоза и сел под деревом у забора. Там сидел крупный старик с седой бородой и курил трубку.
   Тар сидел рядом с ним, смотрел на него, смотрел на мужчин за работой, смотрел на деревенских мальчиков своего возраста, стоящих вокруг.
   Какое странное чувство он испытал. У вас было такое ощущение. Вы идете по улице, на которой бывали тысячу раз, и внезапно все становится другим [и новым]. Куда бы вы ни пошли, люди что-то делают. В определенные дни все, что они делают, вызывает интерес. Если они не тренируют жеребят на ипподроме, они молотят пшеницу.
   Вы удивитесь, как пшеница вытекает из молотилки, как река. Пшеницу перемалывают в муку и пекут хлеб. Поле, которое не очень большое и по которому можно быстро пройти, принесет бушели [и бушели] пшеницы.
   Когда люди молотят пшеницу, они ведут себя так же, как когда тренируют жеребят для скачек. Они делают забавные замечания. Какое-то время они работают как черти, а потом отдыхают и, возможно, борются.
   Тар увидел, как один молодой человек, работавший над стогом пшеницы, столкнул другого на землю. Затем он пополз обратно, и они оба отложили вилки и начали бороться. На возвышении стоял мужчина, который подавал пшеницу в сепаратор, и начал танцевать. Он взял в руки пучок пшеницы, потряс его в воздухе, сделал движение, как птица, пытающаяся летать, но не умеющая летать, а затем снова начал танцевать.
   Двое мужчин в стоге боролись изо всех сил, все время смеясь, а старик у забора возле Тара рычал на них, но было видно, что он не имел в виду то, что сказал.
   Вся работа по обмолоту остановилась. Все были сосредоточены на том, чтобы наблюдать за борьбой на стоге, пока один парень не повалил другого на землю.
   Несколько женщин прошли по дорожке с корзинами, а все мужчины отошли от машины и сели у забора. Это было в середине дня, но в деревне, когда идет молотьба, люди так делают. Они едят и едят, в любое время. Тар слышал, как об этом говорил его отец. Дику нравилось красить загородный дом, когда приходили молотилки. Тогда многие подавали вино, некоторые из них делали сами. Хороший немецкий фермер был лучшим. "Немцам нужно есть и пить", - часто говорил Дик. Забавно, что Дик не был таким толстым, как он мог есть, когда был вдали от дома, и мог это получить.
  
   Когда жители фермы, приезжие молотилки и соседи, пришедшие на помощь, сидели у забора и ели и пили, они продолжали предлагать Тару немного, но он не брал. Почему он не знал. И не потому, что было воскресенье и было странно видеть людей на работе. Для него это был странный день, глупый день. Один из фермерских мальчиков, примерно его возраста, подошел и сел рядом с ним, держа в руке большой сэндвич. Тар ничего не ел с завтрака на беговой дорожке, а было это рано, около шести часов. Они всегда работают с лошадьми как можно раньше. Было уже далеко за четыре часа дня.
   Тар и странный мальчик сидели у старого пня, который был пустым, и в нем паук сплел свою паутину. Большой муравей заполз по ноге фермерского мальчика и, когда он сбил его, упал в паутину. Оно яростно боролось. Если присмотреться к паутине, то можно было увидеть в каком-то конусообразном месте старого толстого паука, выглядывающего наружу.
   Тар и странный мальчик посмотрели на паука, на борющегося муравья, посмотрели друг на друга. Странно, что в некоторые дни ты не можешь поговорить, чтобы спастись. "Он конченый", - сказал фермерский мальчик, указывая на борющегося муравья. - Держу пари, - сказал Тар.
   Мужчины вернулись к работе, а мальчик исчез. Старик, который сидел у забора и курил трубку, пошел на работу. Спички он оставил лежать на земле.
   Тар пошел и взял их. Он собрал соломинку и засунул ее за рубашку. Зачем ему нужны были спички и соломинка, он не знал. Иногда мальчику просто нравится потрогать вещи. Он собирает камни и носит их, когда они ему совсем не нужны.
   "Бывают дни, когда тебе все нравится, и дни, когда нет. Другие люди почти никогда не узнают, что вы чувствуете".
   Деготь отошел от молотилок, скатился вдоль забора и попал на луг внизу. Теперь он мог видеть фермерский дом. В фермерский дом, когда есть молотилки, приходит много соседок. Приходит больше, чем нужно. Они много готовят, но и много дурачатся. Что им нравится делать, так это говорить. Такой болтовни вы никогда не слышали.
   Хотя было забавно, что они делают это в воскресенье.
   Тар пересек луг, а затем пересек ручей по упавшему бреву. Он в общих чертах знал, в каком направлении находится город и дом Мурхедов. Что подумает его мать, если его не будет целый день? Предположим, что все обернется так же, как Рип Ван Винкль, и он ушел на долгие годы. Обычно, когда он рано утром уходил на гоночную трассу один, он возвращался домой к десяти. Если это была суббота, всегда было много дел. В субботу у Джона был большой бумажный день, и Тар должен был быть занят.
   Ему пришлось расколоть и привезти дрова, набрать воды, сходить в магазин.
   В конце концов, в воскресенье было намного лучше. Для него это был странный день, исключительный день. Когда наступает исключительный день, нужно делать только то, что приходит в голову. Если этого не сделать, все будет испорчено. Хочешь есть - ешь, не хочешь - не ешь. Другие люди и то, что они хотят, не в счет, не в этот день.
   Тар поднялся на небольшой холм и сел у другого забора в лесу. Выйдя из леса, он увидел ярмарочную ограду и понял, что через десять-пятнадцать минут сможет вернуться домой - если захочет. Он этого не сделал.
   Чего он хотел? Было уже поздно. Должно быть, он пробыл в лесу не менее двух часов. Как быстро шло время - иногда.
   Он спустился с холма и подошел к ручью, ведущему к пруду с гидротехническими сооружениями. На пруду построили дамбу и поддержали воду. Рядом с прудом располагалось машинное отделение, которое работало на полную мощность, когда в городе случался пожар, а также обеспечивало город электрическим освещением. Когда был лунный свет, они не включали свет. Дик Мурхед всегда ворчал по этому поводу. Он не платил никаких налогов, а человек, который не платит никаких налогов, всегда самый ворчливый. Дик всегда говорил, что налогоплательщики также должны предоставить школьные учебники. "Солдат служит своей стране, и это компенсирует неуплату налогов", - сказал Дик. Тар иногда задавался вопросом, что бы сделал Дик, если бы у него не было шанса стать солдатом. Это дало ему столько поводов ворчать, хвастаться и говорить. Ему тоже нравилось быть солдатом. "Это была жизнь, созданная специально для меня. Если бы я был в Вест-Пойнте, я бы остался в армии. Если ты не человек из Вест-Пойнта, остальные смотрят на тебя свысока", - сказал Дик.
   В машинном отделении водопроводной станции был двигатель с колесом в два раза выше головы. Он кружился и кружился так быстро, что спицы едва можно было разглядеть. Инженер ничего не сказал. Если вы подошли к двери и остановились, глядя внутрь, он никогда на вас не посмотрел. Вы никогда не видели человека с таким количеством жира на одной паре штанов.
   Выше по ручью, в том месте, куда сейчас пришел Тар, когда-то стоял дом, но он сгорел. Там был старый яблоневый сад, деревья все упали, из ветвей выросло так много маленьких побегов, что едва можно было подняться. Фруктовый сад располагался на склоне холма, ведущего прямо к ручью. Рядом было кукурузное поле.
   Тар сел у ручья, на краю кукурузного поля и сада. Когда он там долго сидел, сурок на противоположном берегу ручья вышел из своей норы, встал на задние лапы и посмотрел на Тара.
   Тар не двинулся с места. Это была странная мысль - таскать соломинку под рубашкой. Это щекотало.
   Он вынул его, и сурок исчез в своей норе. Уже смеркалось. Очень скоро ему придется вернуться домой. Воскресенье выдалось забавным: одни люди ходили в церковь, другие оставались дома.
   Те, кто остался дома, все равно нарядились.
   Тару сказали, что сегодня Божий день. Он собрал несколько сухих листьев вдоль забора возле сада, а затем немного продвинулся к кукурузе. Когда кукуруза почти созрела, всегда остаются некоторые внешние листья, которые высохли и увяли.
   "Бесплодный ком делает хлеб горьким". Тар услышал, как Уилл Трусдейл однажды сказал это, когда сидел с другими мужчинами на скамейке перед конюшней Тома Уайтхеда. Он задавался вопросом, что это значит. Это были стихи, которые цитировал Уилл. Было бы неплохо получить такое же образование, как Уилл, но не быть сапером, и знать все существующие слова и их значения. Если вы соедините слова определенным образом, они будут звучать красиво, даже если вы не знаете, что они означают. Они хорошо сочетаются друг с другом, как и некоторые люди. После этого вы идете один и произносите слова про себя, наслаждаясь звуком, который они издают.
   Приятные звуки ночью у старого фруктового сада и поля связи, пожалуй, лучший звук, который вы можете услышать. Это делают сверчки, лягушки и кузнечики.
   Деготь осветил небольшую кучку листьев, сухих кукурузных листьев и соломы. Затем он приложил несколько палочек. Листья были не очень сухими. Большого быстрого огня не было, только тихий, с белым дымом. Дым вился сквозь ветки одной из старых яблонь в саду, которую посадил какой-то мужчина, думая, что построит там дом у ручья. "Он устал или разочаровался, - подумал Тар, - и после того, как его дом сгорел, уехал. Люди постоянно покидали одно место и переезжали в другое.
   Дым лениво поднимался вверх, в ветви деревьев. Когда подул легкий ветерок, часть его пронеслась сквозь стоящую кукурузу.
   Люди говорили о Боге. В голове Тара не было ничего определенного. Часто вы делаете что-то - например, весь день носите соломинку с молотьбы за рубашкой (вас щекочет) - и не знаете, почему вы это делаете.
   Есть о чем подумать, о чем вы никогда не сможете подумать. Если вы заговорите с мальчиком о Боге, он все запутается. Однажды дети говорили о смерти, и Джим Мур сказал, что, когда он умрет, он хочет, чтобы они спели на его похоронах песню под названием "Поедем на ярмарку в автомобиле", и большой мальчик, стоявший рядом, засмеялся, готовый убить. .
   У него не хватило здравого смысла понять, что Джим не имел в виду то, что сказал. Он имел в виду, что ему нравится звук. Возможно, он слышал, как кто-то пел эту песню, у кого был приятный голос.
   Проповедник, который однажды пришел в дом Мурхедов и много говорил о Боге и аде, напугал Тара и разозлил Мэри Мурхед. Какой смысл так нервничать?
   Если вы сидите на краю кукурузного поля и фруктового сада, и у вас горит небольшой костер, и уже почти ночь, и есть кукурузное поле, и дым лениво и медленно поднимается к небу, и вы смотрите вверх...
   Тар подождал, пока огонь догорит, и пошел домой.
   Когда он добрался туда, было темно. Если у твоей матери есть хоть немного здравого смысла, она знает достаточно, чтобы понять, что определенные дни - это определенные дни. Если в такой день ты сделаешь то, чего она не ожидает, она никогда не скажет ни слова.
   Мать Тара ничего не сказала. Когда он вернулся домой, его отец ушел, как и Джон. Ужин закончился, но мать принесла ему немного. Маргарет разговаривала с соседской девушкой на заднем дворе, а Роберт просто сидел без дела. Ребенок спал.
   После ужина Тар просто сидел на крыльце со своей матерью. Она сидела рядом и время от времени трогала его пальцами. [Он чувствовал себя так, как будто проходил какую-то церемонию. Просто потому, что в целом пока все так хорошо и все в порядке. В библейские времена им нравилось разводить огонь и смотреть, как поднимается дым. Это было давно. Когда у тебя такой костер, один, и дым поднимается, лениво, сквозь ветки старых яблонь и среди кукурузы, которая выросла выше твоей головы, и когда ты поднимаешь глаза, уже поздно вечер, почти темно, до неба, где звезды, далековато, ладно.]
   OceanofPDF.com
   ЧАСТЬ III
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА XII
  
   ОН БЫЛ _ АН старухой и жила на ферме недалеко от города, в котором жили Мурхеды. Все деревенские и городские жители видели таких старух, но мало кто о них знает. Такая старуха приезжает в город на старой, измученной лошади или приходит пешком с корзинкой. У нее может быть несколько кур и яйца на продажу. Она приносит их в корзину и относит в бакалейную лавку. Там она их продает. Получает немного соленой свинины и немного бобов. Затем она берет фунт-другой сахара и немного муки.
   После этого она идет к мяснику и просит немного собачьего мяса. Она может потратить десять или пятнадцать центов, но когда тратит, то просит что-нибудь. Во времена Тара мясники давали печень каждому, кто хотел ее унести. В семье Мурхедов такое всегда было. [Однажды] один из братьев Тара вытащил целую коровью печень на бойне возле фан-площадки. Он, пошатываясь, вернулся с ним домой, а потом он достался Мурхедам, пока им это не надоело. Это никогда не стоило ни цента. Тар ненавидел эту мысль всю оставшуюся жизнь.
   Старуха с фермы принесла ей немного печени и суповую кость. Она никогда ни у кого не была в гостях и, как только получала то, что хотела, отправлялась домой. Для такого старого тела это была довольно большая нагрузка. Ее никто не подвез. Люди едут прямо по дороге и не замечают такую старушку.
   Летом и осенью, когда Тар болел, старуха приходила в город мимо дома Мурхедов. Позже она пошла домой с тяжелым рюкзаком на спине. Две или три большие, изможденные на вид собаки следовали за ней по пятам.
   Ну, в ней не было ничего особенного. Она была из тех, кого мало кто знает, но она проникла в мысли Тара. Ее звали Граймс, и она жила с мужем и сыном в маленьком некрашеном доме на берегу небольшого ручья в четырех милях от города.
   Муж и сын были непростой парой. Хотя сыну был всего двадцать один год, он уже отсидел срок в тюрьме. Ходили слухи, что муж женщины украл лошадей и угнал их в какой-то другой уезд. Время от времени, когда пропадала лошадь, исчезал и мужчина. Его никто так и не поймал.
   Однажды позже, когда Тар слонялся по сараю Тома Уайтхеда, мужчина подошел туда и сел на скамейку впереди. Судья Блэр и еще двое или трое мужчин были там, но никто с ним не разговаривал. Он посидел несколько минут, а затем встал и ушел. Уходя, он повернулся и посмотрел на мужчин. В его глазах было выражение вызова. "Ну, я старался быть дружелюбным. Ты не хочешь говорить со мной. Так было всегда, где бы я ни был в этом городе. Если однажды одна из твоих прекрасных лошадей пропадет, ну, что тогда?
   На самом деле он ничего не сказал. "Я хотел бы разбить челюсть одному из вас", - вот что сказали его глаза. Позже Тар вспоминал, как от этого взгляда у него по спине пробежала дрожь.
   Мужчина принадлежал к семье, у которой когда-то были деньги. Его отец Джон Граймс владел лесопилкой, когда страна была молодой, и зарабатывал деньги. Потом он начал пить и бегать за женщинами. Когда он умер, от него мало что осталось.
   Джейк Граймс взорвал остальное. Довольно скоро пиломатериалов уже не было, и его земля почти полностью исчезла.
   Жену он взял у немецкого фермера, куда в один июньский день пошел работать на сбор пшеницы. Тогда она была молода и напугана до смерти.
   Видите ли, фермер что-то задумал с девушкой, которую называли "связанной девушкой", и у его жены были подозрения. Она вымещала это на девушке, когда мужчины не было рядом. Затем, когда жене пришлось отправиться в город за припасами, фермер последовал за ней. Она сказала юному Джейку, что на самом деле ничего не произошло, но он не знал, верить ей или нет.
   Он сам довольно легко заполучил ее, когда впервые был с ней. Что ж, он бы не женился на ней, если бы немецкий фермер не попытался указать ему, где выйти. Однажды вечером Джейк уговорил ее покататься с ним на его повозке, когда он молотил землю, а затем пришел за ней в следующее воскресенье вечером.
   Ей удалось выбраться из дома так, чтобы ее не увидел работодатель, а затем, когда она садилась в багги, появился он. Было почти темно, и он внезапно появился у головы лошади. Он схватил лошадь под уздцы, и Джейк достал свой кнут.
   У них это было прямо там. Немец был крепким человеком. Возможно, ему было все равно, знает ли его жена. Джейк ударил его кнутом по лицу и плечам, но лошадь начала капризничать, и ему пришлось вылезти.
   Тогда двое мужчин пошли на это. Девушка этого не видела. Лошадь начала убегать и прошла почти милю по дороге, прежде чем девушка остановила ее. Затем ей [удалось] привязать его к дереву у дороги. Позже Тар узнал об этом все. Должно быть, это запомнилось ему из историй из маленького городка, услышанных им, когда он слонялся по местам, где разговаривали мужчины. Джейк нашел ее после того, как расправился с немцем. Она свернулась в кресле коляски и плакала, до смерти напуганная. Она много чего рассказала Джейку: как немец пытался ее схватить, как однажды он преследовал ее в сарае, как в другой раз, когда они оказались вдвоем в доме, он разорвал на ней платье прямо перед входом. . Немец, сказала она, мог бы схватить ее тогда, если бы не услышал, как его старуха въехала в ворота. Жена уехала в город за припасами. Ну, она поместит лошадь в сарай. Немцу удалось незаметно ускользнуть в поле. Он сказал девушке, что убьет ее, если она расскажет. Что она могла сделать? Она солгала о том, что порвала платье в амбаре, когда кормила поголовье. Она была связанной девочкой и не знала, кто и где ее отец и мать. Может быть, у нее не было отца. Читатель поймет.
   Она вышла замуж за Джейка и родила от него сына и дочь, но дочь умерла молодой.
   Затем женщина принялась кормить скот. Это была ее работа. У немца она приготовила еду для немца и его жены. Жена немца была сильной женщиной с большими бедрами и большую часть времени работала в поле вместе с мужем. [Девочка] кормила их и кормила коров в коровнике, кормила свиней, лошадей и кур. В детстве каждое мгновение каждого дня было потрачено на что-то кормление.
   Потом она вышла замуж за Джейка Граймса, и его нужно было кормить. Она была небольшого роста, и когда она прожила в браке три или четыре года и после рождения двоих детей, ее стройные плечи сутулились.
   В доме Джейка всегда было много больших собак, которые стояли возле заброшенной старой лесопилки возле ручья. Он всегда торговал лошадьми, когда ничего не воровал, и у него было много бедных костлявых лошадей. Также он держал трех или четырех свиней и корову. Все они паслись на нескольких акрах земли, оставшихся от дома Граймса, и Джейк почти ничего не делал.
   Он влез в долги за молотилку и содержал ее несколько лет, но она не окупилась. Люди не доверяли ему. Боялись, что он ночью украдет зерно. Ему пришлось далеко ехать, чтобы найти работу, и дорога туда стоила слишком дорого. Зимой он охотился и заготавливал немного дров для продажи в каком-нибудь близлежащем городе. Когда его мальчик вырос, он был таким же, как его отец. Они напились вместе. Если в доме нечего было есть, когда они приходили домой, старик бил старуху [обоймой] по голове. У нее было несколько собственных кур, и одну из них ей пришлось в спешке убить. Когда их всех перебьют, у нее не будет яиц на продажу, когда она поедет в город, и что тогда она будет делать?
   Ей пришлось всю жизнь строить планы о том, как накормить животных, накормить свиней, чтобы они разжирели и их можно было забить осенью. Когда их зарезали, ее муж увез большую часть мяса в город и продал. Если он не сделал этого первым, это сделал мальчик. Иногда они ссорились, и когда ссорились, старуха стояла в стороне, дрожа.
   У нее и так была привычка молчать - это было исправлено.
   Иногда, когда она начинала стареть - ей еще не было и сорока - и когда муж и сын уходили торговать лошадьми, или пить, или охотиться, или воровать, она ходила по дому и по амбарному двору, бормоча про себя.
   Как она будет всех кормить - это была ее проблема. Собак нужно было кормить. В сарае не хватило сена для лошадей и коровы. Если бы она не кормила кур, как бы они могли нести яйца? Не имея яиц на продажу, как она могла приобретать в городе вещи, необходимые для поддержания жизни этого места? Слава богу, ей не пришлось кормить мужа определенным образом. Это продолжалось недолго после их свадьбы и рождения детей. Куда он отправлялся в свои дальние путешествия, она не знала. Иногда его не было дома на несколько недель, а когда мальчик подрастал, они уезжали вместе.
   Они оставили все дома на ее усмотрение, а денег у нее не было. Она никого не знала. С ней никто никогда не разговаривал. Зимой ей приходилось собирать дрова для костра, стараться обеспечить поголовье очень небольшим количеством зерна, очень небольшим количеством сена.
   Поголовье в сарае жадно кричало ей, собаки ходили за ней. Зимой куры несли достаточно яиц. Они ютились по углам сарая, и она продолжала наблюдать за ними. Если курица зимой снесет яйцо в сарае и вы его не найдете, оно замерзнет и разобьется.
   Однажды зимой старуха ушла в город с несколькими яйцами, и собаки последовали за ней. Она не приступила к работе почти до трех часов, и пошел сильный снег. Она уже несколько дней чувствовала себя не очень хорошо и поэтому шла, бормоча, полураздетая, ссутулив плечи. У нее был старый мешок для зерна, в котором она носила яйца, спрятанные на дне. Их было немного, но зимой яйца дорожают. Она получит немного мяса [в обмен на яйца], немного соленой свинины, немного сахара и, возможно, кофе. Может быть, мясник даст ей кусок печени.
   Когда она приехала в город и торговала яйцами, собаки лежали у двери снаружи. Она преуспела, получила все необходимое, даже больше, чем надеялась. Потом она пошла к мяснику, и он дал ей немного печени и собачьего мяса.
   Впервые за долгое время с ней по-дружески заговорили. Когда она вошла, мясник был один в своей лавке, и его раздражала мысль о том, что в такой день выйдет такая больная на вид старуха. Было очень холодно, и снег, утихший во второй половине дня, снова падал. Мясник что-то сказал про ее мужа и сына, обругал их, а старуха уставилась на него с легким удивлением в глазах. Он сказал, что если муж или сын заберут печень или тяжелые кости с висящими на них кусками мяса, которые он положил в мешок с зерном, он первым увидит, как [он] умрет от голода.
   Голодать, да? Что ж, надо было кормить. Людей нужно было кормить, и лошадей, которые никуда не годятся, но, может быть, их можно обменять, и бедную худую корову, которая не давала молока уже три месяца.
   Лошади, коровы, свиньи, собаки, люди.
   Старуха должна была вернуться домой до наступления темноты, если бы могла. Собаки следовали за ней по пятам, обнюхивая тяжелый мешок с зерном, который она закрепила на спине. Добравшись до окраины города, она остановилась у забора и привязала сумку к спине куском веревки, который специально для этой цели носила в кармане платья. Это был более простой способ нести его. Руки у нее болели. Тяжело ей пришлось перелезать через заборы, а однажды она упала и приземлилась на снег. Собаки начали резвиться. Ей пришлось с трудом подняться на ноги, но она справилась. Смысл перелезания через забор заключался в том, что был короткий путь через холм и лес. Она могла бы обойти дорогу, но путь туда был на милю дальше. Она боялась, что не сможет этого сделать. А потом еще и поголовье надо было кормить. Осталось немного сена, немного кукурузы. Возможно, ее муж и сын принесут что-нибудь домой, когда приедут. Они уехали на единственной коляске, которая была у семьи Граймсов, шаткой машине: к коляске была привязана шаткая лошадь, а еще две шаткие лошади вели поводьями. Они собирались обменять лошадей и получить немного денег, если смогут. Они могут прийти домой пьяными. Было бы хорошо иметь что-нибудь в доме, когда они вернутся.
   У сына был роман с женщиной в окружном центре, в пятнадцати милях отсюда. Она была плохой женщиной, жесткой. Однажды летом сын привел ее в дом. И она, и сын пили. Джейка Граймса не было, и сын и его женщина командовали старухой, как прислугой. Она не особо возражала, привыкла к этому. Что бы ни случилось, она никогда ничего не говорила. Это был ее способ ладить. Ей это удавалось, когда она была молодой девушкой у немца, и с тех пор, как вышла замуж за Джейка. В тот раз ее сын привел свою женщину в дом, и они остались на всю ночь, спали вместе, как будто они были женаты. Это не слишком шокировало старуху. Она преодолела шок в раннем возрасте.
   С рюкзаком за спиной она с трудом прошла через открытое поле, пробираясь по глубокому снегу, и добралась до леса. Ей пришлось подняться на небольшой холм. В лесу снега было не так много.
   Дорога была, но идти по ней было трудно. Сразу за вершиной холма, где лес был самым густым, была небольшая поляна. Думал ли кто-нибудь когда-нибудь построить там дом? Поляна была такой же большой, как строительный участок в городе, достаточно большой для дома и сада. Тропа шла вдоль поляны, и когда она добралась до места, старуха села отдохнуть у подножия дерева.
   Это было глупо. Когда она устроилась, прижав рюкзак к стволу дерева, это было приятно, но как насчет того, чтобы снова встать? Она на мгновение забеспокоилась об этом, а затем закрыла глаза.
   Должно быть, она какое-то время спала. Когда тебе так холодно, холоднее уже не станет. День стал немного теплее, и снег пошел сильнее, чем когда-либо. Потом через некоторое время погода прояснилась. Луна даже вышла.
   За миссис Граймс в город последовали четыре собаки Граймса, все высокие, худощавые парни. Такие люди, как Джейк Граймс и его сын, всегда держат именно таких собак. Они пинают и оскорбляют их, но они остаются. Собакам Граймса, чтобы не умереть с голоду, приходилось много добывать себе пищу, и они занимались этим, пока старуха спала спиной к дереву на краю поляны. Они гонялись за кроликами в лесу и на прилегающих полях и подобрали еще трех фермерских собак.
   Через некоторое время все собаки вернулись на поляну. Они были чем-то взволнованы. Такие ночи, холодные, ясные и с луной, делают что-то с собаками. Возможно, к ним возвращается какой-то старый инстинкт, унаследованный от тех времен, когда они были волками и зимними ночами рыскали по лесу стаями.
   Собаки на поляне раньше старухи поймали двух-трех кроликов, и их немедленный голод был утолен. Они начали играть, бегая кругами по поляне. Они бегали по кругу, нос каждой собаки упирался в хвост следующей собаки. На поляне, под заснеженными деревьями и под зимней луной, они представляли странную картину, бесшумно бегая по кругу, пробитому их бегом в мягком снегу. Собаки не издали ни звука. Они бежали и бежали по кругу.
   Возможно, старуха видела, как они это делали, перед своей смертью. Возможно, она просыпалась один или два раза и смотрела на странное зрелище тусклыми старыми глазами.
   Сейчас ей не было бы очень холодно, просто хотелось бы спать. Жизнь тянется надолго. Возможно, старуха сошла с ума. Она, может быть, мечтала о своем девичестве у немца, а до того, когда она была ребенком, и до того, как мать бросила ее и бросила.
   Ее сны не могли быть очень приятными. С ней произошло не так много приятных вещей. Время от времени одна из собак Граймса покидала беговой круг и останавливалась перед ней. Пес приблизил к ней морду. Его красный язык высунулся.
   Бег с собаками мог быть своего рода церемонией смерти. Возможно, первобытный волчий инстинкт, пробудившийся у собак ночью и бегом, заставил их испугаться.
   "Теперь мы больше не волки. Мы собаки, слуги людей. Живи, чувак. Когда человек умирает, мы снова становимся волками".
   Когда одна из собак подошла к тому месту, где старуха сидела спиной к дереву и прижалась носом к ее лицу, он, казалось, был удовлетворен и [пошел] обратно, чтобы бежать со стаей. Все собаки Граймс сделали это когда-то вечером, перед ее смертью. Тар Мурхед все узнал об этом позже, когда стал мужчиной, потому что однажды в лесу другой зимней ночью он увидел, как стая собак ведет себя [именно] именно так. Собаки ждали его смерти, как они ждали старуху в ту ночь, когда он был ребенком, [но] когда это случилось с ним, он был молодым человеком и не собирался умирать.
   Старуха умерла тихо и тихо. Когда она умерла и когда одна из собак Граймса подошла к ней и нашла ее мертвой, все собаки перестали бежать.
   Они собрались вокруг нее.
   Ну, теперь она была мертва. Она кормила собак Граймсов, когда была жива, а что насчет сейчас?
   На ее спине лежал рюкзак, мешок с зерном, в котором лежал кусок соленой свинины, печень, которую дал ей мясник, собачье мясо и суповые кости. Городской мясник, внезапно охваченный чувством жалости, тяжело нагрузил ее мешок с зерном. Для старухи это был большой улов.
   Теперь большой улов для собак.
   Одна из собак Граймса внезапно выскочила из толпы и начала теребить свору на спине старухи. Если бы собаки действительно были волками, один из них был бы вожаком стаи. То, что он сделал, сделали и все остальные.
   Все вонзили зубы в мешок с зерном, который старуха привязала веревками к спине.
   Тело старухи вытащили на открытую поляну. Изношенное старое платье быстро сорвалось с ее плеч. Когда ее нашли через день или два, платье было сорвано с ее тела до бедер, но собаки не прикоснулись к телу. Они достали мясо из мешка с зерном, вот и все. Когда ее нашли, ее тело замерзло, плечи были такими узкими, а тело таким хрупким, что после смерти оно напоминало тело молодой девушки.
   Подобные вещи происходили в городах Среднего Запада, на фермах недалеко от города, когда Тар Мурхед был ребенком. Охотник за кроликами нашел тело старухи и не тронул его. Что-то, проторенная [круглая] тропа на небольшой заснеженной поляне, тишина места, место, где собаки беспокоили тело, пытающееся вытащить мешок с зерном или разорвать его, - что-то испугало человека, и он поспешил прочь. в город.
   Тар был на Мейн-стрит со своим братом Джоном, который разносил дневные газеты по магазинам. Была почти ночь.
   Охотник зашёл в продуктовый магазин и рассказал свою историю. Затем он пошел в строительный магазин и в аптеку. Мужчины начали собираться на тротуарах. Затем они двинулись по дороге к месту в лесу.
   Конечно, Джону Мурхеду следовало бы продолжать заниматься своим делом по распространению газет, но он этого не сделал. Все собирались в лес. Пошли гробовщик и городской маршал. Несколько человек сели в телегу и поехали туда, где тропа отходила от дороги, но лошади были не слишком подкованы и скользили по скользкой дороге. Они провели время не лучше, чем те, кто шел пешком.
   Городской маршал был крупным мужчиной, чья нога была ранена во время Гражданской войны. Он нес тяжелую трость и быстро хромал по дороге. Джон и Тар Мурхед следовали за ним по пятам, и по мере их продвижения к толпе присоединялись другие мальчики и мужчины.
   Когда они добрались до того места, где старуха свернула с дороги, уже стемнело, но взошла луна. Маршал подумал, что могло произойти убийство. Он продолжал задавать охотнику вопросы. Охотник шел с ружьем на плече, за ним по пятам следовала собака. Нечасто охотнику на кроликов выпадает шанс быть настолько заметным. Он этим воспользовался в полной мере, возглавив процессию вместе с городским маршалом. "Я не видел никаких ран. Она была молодой девушкой. Ее лицо было зарыто снегом. Нет, я ее не знал". На самом деле охотник не присматривался к телу. Он был напуган. Ее могли убить, а кто-то мог выскочить из-за дерева и убить его. В лесу, ближе к вечеру, когда деревья все голые, а на земле лежит белый снег, когда все тихо, что-то жуткое ползет по телу. Если в соседней тюрьме произошло что-то странное или сверхъестественное, вы думаете о том, как можно быстрее уйти оттуда.
   Толпа мужчин и мальчиков добралась до места, где старуха пересекла поле, и пошла вслед за маршалом и охотником вверх по небольшому склону в лес.
   Тар и Джон Мурхед молчали. У Джона через плечо висела пачка бумаг в сумке. Когда он вернется в город, ему придется продолжить раздачу своих бумаг, прежде чем он пойдет домой ужинать. Если Тар пойдет с ним, как Джон, несомненно, уже решил, они оба опоздают. Либо матери Тара, либо его сестре придется разогревать им ужин.
   Ну, им было бы что рассказать. Мальчику не часто выпадал такой шанс. Повезло, что они как раз оказались в продуктовом магазине, когда вошел охотник. Охотник был деревенским парнем. Ни один из мальчиков никогда раньше его не видел.
   Теперь толпа мужчин и мальчиков добралась до поляны. В такие зимние ночи темнота наступает быстро, но полная луна все прояснила. Двое мальчиков Мурхеда стояли возле дерева, под которым умерла старуха.
   Она не выглядела старой, лежа там, замерзшая, [не] при таком свете. Один из мужчин перевернул ее в снегу, и Тар все увидел. Его тело дрожало, как и тело его брата. Возможно, это был холод.
   Ни один из них никогда прежде не видел женского тела. Возможно, снег, прилипший к замерзшей плоти, делал ее такой белой, такой похожей на мрамор. С компанией из города не пришла ни одна женщина, но один из мужчин, городской кузнец, снял пальто и накрыл его ею. Затем он взял ее на руки и отправился в город, все остальные молча последовали за ним. В то время никто не знал, кто она такая.
   Тар видел все, видел круглую [трассу] на снегу, похожую на миниатюрную ипподром, где у собак были обода, видел, как люди были озадачены, видел белые обнаженные молодые плечи, слышал шепот комментарии мужчин.
   Мужчины были просто озадачены. Они отнесли тело гробовщику, а когда кузнец, охотник, маршал и еще несколько человек вошли внутрь, они закрыли дверь. Если бы Дик Мурхед был там, возможно, он смог бы войти и все увидеть и услышать, но [два] мальчика Мурхеда не смогли.
   Тар пошел со своим братом Джоном, чтобы раздать [остальные] бумаги, и когда они вернулись домой, именно Джон рассказал эту историю.
   Тар промолчал и рано лег спать. Возможно, его не удовлетворило то, как Джон рассказал эту историю.
   Позже, в городе, он, должно быть, услышал и другие фрагменты рассказа старухи. Он вспомнил, как она проходила мимо дома Мурхедов, когда он был болен. На следующий день ее опознали, и было проведено расследование. Мужа и сына где-то нашли и привезли в город, их пытались связать со смертью женщины, но это не сработало. У них было достаточно прекрасное алиби.
   Однако город был против них. Им пришлось выбраться. Куда они пошли, Тар никогда не слышал.
   Он помнил только картину там, в лесу, мужчин, стоящих вокруг, обнаженную, девичью фигуру, лежащую лицом вниз на снегу, [круг], образованный бегущими собаками, и чистое холодное зимнее небо над головой. По небу плыли белые фрагменты облаков. Они мчались по небольшому открытому пространству среди деревьев.
   Сцена в лесу стала для Тара, без его ведома, основой истории, которую ребенок не мог понять и которая требовала понимания. Долгое время фрагменты приходилось медленно собирать.
   Что-то случилось. Когда Тар был молодым человеком, он пошел работать на ферму немца. Была нанятая девушка и она боялась своего работодателя. Жена фермера ненавидела ее.
   Тар видел кое-что в этом месте. Однажды позже, зимней ночью, в ясную лунную ночь с ним произошло полужуткое, мистическое приключение с собаками в лесу. Когда он был школьником, в летний день он пошел с приятелем вдоль ручья в нескольких милях от города и пришел к дому, где жила старуха. После ее смерти в доме никто не жил. Двери были сорваны с петель, фонари в окнах все разбиты. Когда мальчик и Тар стояли на дороге возле дома, из-за угла дома выбежали две собаки, без сомнения, просто бродящие с фермы собаки. Собаки были высокими, худощавыми ребятами, подошли к забору и пристально посмотрели на мальчиков, стоящих на дороге.
   Вся эта история, история смерти старухи, была для Тара, когда он стал старше, как музыка, услышанная издалека. Ноты приходилось поднимать медленно, по одной. Нужно было что-то понять.
   Погибшая женщина была одной из тех, кто кормит [животных]. С детства она кормила животных: людей, коров, кур, свиней, лошадей, собак. Она провела свою жизнь, кормя всевозможных [животных]. Опыт с ее мужем был чисто животным опытом. Рождение детей было для нее животным опытом. Дочь ее умерла в детстве, и с единственным сыном у нее, по-видимому, не было никаких человеческих отношений. Она кормила его, как кормила мужа. Когда ее сын подрос, он привел в дом женщину, и старуха их кормила, ничего не говоря. В ночь смерти она спешила домой, неся на своем теле еду для животных.
   Она умерла на поляне в лесу и даже после смерти продолжала кормить животных собак, которые выбежали из города по ее пятам.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА XIII
  
   ЧТО- ТО БЫЛО БЫЛ беспокоил Тара долгое время. Летом, когда ему исполнился тринадцатый год, ситуация ухудшилась. Его мать долгое время чувствовала себя не очень хорошо, но тем летом ей, кажется, стало лучше. [Теперь бумаги продавал Тар, а не Джон], но это не заняло много времени. Поскольку его мать была не очень здорова и у нее были другие дети младшего возраста, которые не торопились, она не могла уделять [Тару] много внимания.
   После обеда они с Джимом Муром отправлялись в лес. Иногда они просто бездельничали, а иногда ходили на рыбалку или купание. Вдоль ручья фермеры работали на полях. Когда они ходили купаться в место под названием "Нора мамы Калвер", приходили другие мальчики из города. Молодые люди иногда спускались через поля к ручью. Был один молодой человек, у которого были припадки. Его отец был городским кузнецом [который вынес мертвую женщину из леса]. Он занимался плаванием, как и все остальные, но кто-то должен был за ним [все время] присматривать. Однажды у него случился припадок в воде, и его пришлось вытаскивать, чтобы он не утонул. Тар увидел это, увидел обнаженного человека, лежащего на берегу ручья, увидел странный взгляд его глаз, странные судорожные движения его ног, рук и тела.
   Мужчина пробормотал слова, которых Тар не мог понять. Это могло быть похоже на плохой сон, который снится вам иногда по ночам. [Он] посмотрел лишь на мгновение. Довольно скоро мужчина встал и оделся. Он медленно ходил по полю, опустив голову, сел, прислонившись спиной к дереву. Каким он был бледным.
   Когда старшие мальчики и молодые люди пришли к купальне, Тар и Джим Мур загорелись. Мальчики постарше в таких местах любят вымещать зло на младших. Они поливают грязью тела маленьких мальчиков после того, как они выходят из купания и частично одеты. Когда он настигнет вас, вам придется пойти и снова умыться. Иногда они делают это десятки раз.
   Затем прячут вашу одежду или окунают ее в воду и завязывают узлы в рукаве рубашки. Когда хочешь одеться и уйти, ты не можешь.
   [Нежная компания - мальчики из маленького городка - иногда.]
   Берут рукав рубашки и окунают его в воду. Затем они завязывают тугой узел и тянут изо всех сил, и мальчику трудно его развязать. Если ему придется взяться за дело, старшие мальчики в воде смеются и кричат. Об этом есть песня, полная слов хуже, чем можно услышать в любой ливрейной конюшне. "Ешь говядину", - кричат старшие мальчики. Затем они выкрикивают песню. Все это звенит от этого. Это не какое-то необычное пение.
   То, что беспокоило Тара, беспокоило и Джима Мура. Иногда, когда они оставались вдвоем в лесу, у ручья, за обычным местом для купания, они заходили туда вместе. Потом они вышли и лежали обнаженные на берегу ручья на траве под солнцем. Это было приятно.
   [Затем] они начали рассказывать о том, что слышали в школе среди молодых людей у купальни.
   "Предположим, у тебя когда-нибудь появится шанс познакомиться с девушкой, что тогда?" Может быть, маленькие девочки, идущие вместе из школы домой, без мальчиков, говорят одинаково.
   "О, у меня не будет такого шанса. Наверное, я бы испугался, а ты?
   "Думаю, ты преодолеешь страх. Пойдем."
   Вы можете говорить и думать о многом, а потом, когда вы вернетесь домой, где ваши мать и сестра, это, кажется, не будет иметь для вас большого значения. Если бы у вас был шанс и вы что-то сделали, все могло бы быть по-другому.
   Иногда, когда Тар и Джим лежали вот так на берегу ручья, один из них касался тела другого. Это было странное чувство. Когда это произошло, они оба вскочили и начали бегать. Несколько молодых деревьев росли на берегу ручья в том направлении и карабкались по деревьям. Деревья были маленькими, гладкими и стройными, и мальчики притворялись обезьянами или какими-то другими дикими животными. Они продолжали это делать долгое время, оба вели себя довольно безумно.
   Однажды, когда они это делали, подошел мужчина, и им пришлось бежать и прятаться в кустах. Они находились в тесном месте, и им приходилось держаться близко друг к другу. После того, как мужчина ушел, они сразу же пошли за своей одеждой, оба чувствовали себя странно.
   Странно о чем? Ну и как ты скажешь? Все мальчики иногда бывают такими.
   Был мальчик, которого знали Джим и Тар, и у которого хватило смелости сделать что угодно. Однажды он был с девушкой и они зашли в сарай. Мать девочки увидела, как они вошли, и последовала за ней. Девушка получила порку. Ни Тар, ни Джим не думали, что что-то действительно произошло, но мальчик сказал, что это произошло. Он хвастался этим. "Это не первый раз".
   Такие разговоры. Тар и Джим подумали, что мальчик солгал. - Как ты думаешь, у него не хватило бы смелости?
   Они говорили о таких вещах больше, чем хотели. Они ничего не могли с этим поделать. Когда они много говорили, им обоим было не по себе. Ну и как ты собираешься что-нибудь узнать? Когда мужчины говорят, ты слушаешь все, что можешь. Если мужчины увидят, что вы торчите поблизости, они скажут вам уйти.
   Тар видел вещи, разнося вечером бумаги по домам. Раньше приходил мужчина на лошади и повозке и ждал в определенном месте на темной улице, а через некоторое время к нему присоединилась женщина. Женщина была замужем, и мужчина тоже. Прежде чем пришла женщина, мужчина задернул боковые шторки своей коляски. Они уехали вместе.
   Тар знал, кто они такие, и через некоторое время мужчина понял, что он знает. Однажды он встретил Тара на улице. Мужчина остановился. Он купил газету. Затем он стоял и смотрел на Тара, засунув руки в карманы. У этого человека была большая ферма в нескольких милях от города, там жили его жена и дети, но он почти все время был в городе. Он был скупщиком сельскохозяйственной продукции и отправлял ее в близлежащие города. Женщина, которую Тар видел садящейся в багги, была женой торговца.
   Мужчина вложил Тару в руку пятидолларовую купюру. "Думаю, ты знаешь достаточно, чтобы держать рот на замке", - сказал он. Это все.
   Сказав это, мужчина приручился и ушел. У Тара никогда не было столько денег, никогда раньше не было денег, которые он не ожидал отчитаться. Это был простой способ получить это. Когда кто-нибудь из детей Мурхедов зарабатывал деньги, они отдавали их своей матери. Она никогда не спрашивала ничего подобного. Это казалось естественным.
   Тар купил себе конфет на четверть, купил пачку сигарет Sweet Caporal. Он и Джим Мур попытались бы выкурить их когда-нибудь, когда были в лесу. Затем он купил шикарный галстук за пятьдесят центов.
   Все было в порядке. В кармане у него было чуть больше четырех долларов. Сдачу он получил серебряными долларами. Эрнест Райт, владевший небольшой гостиницей в городе, всегда стоял перед своей гостиницей с пачкой серебряных долларов в руках и играл ими. На ярмарке осенью, когда на ярмарку приезжало много мошенников из других городов, ставили киоски для азартных игр. Вы можете получить трость, накинув на нее кольцо, или золотые часы, или револьвер, выбрав правильное число на колесе. Таких мест было много. Однажды Дик Мурхед, оставшись без работы, устроился на работу в один из них.
   Во всех таких местах были сложены кучки серебряных долларов на видном месте. Дик Мурхед сказал, что у фермера или наемного работника примерно столько же шансов выиграть деньги, сколько у снежного кома в аду.
   Однако было приятно видеть груду серебряных долларов, приятно видеть, как Эрнест Райт позвякивал серебряными долларами в руках, стоя на тротуаре перед своим отелем.
   Приятно, что у Тара было четыре больших серебряных доллара, за которые он не чувствовал необходимости отчитываться. Они только что спустились к нему в руку, как бы с неба. Конфеты, которые он мог съесть, сигареты, которые они с Джимом Муром когда-нибудь в ближайшее время попробуют курить. Новый галстук будет немного трудным. Где он скажет остальным дома, что получил его? Большинство мальчиков его возраста в городе никогда не получали галстуков за пятьдесят центов. Дик получал не более двух новых в год - когда был съезд ВАР или что-то в этом роде. Тар мог бы сказать, что нашел его, а также нашел четыре серебряных доллара. Тогда он мог бы отдать деньги матери и забыть о них. Было приятно чувствовать в кармане тяжелые серебряные доллары, но они достались ему странным образом. Серебро гораздо лучше иметь, чем купюры. Такое ощущение, что больше.
   Когда мужчина женат, вы видите его с женой и ничего не думаете [об этом], но вот такой мужчина ждет в коляске на переулке, а потом идет женщина, пытающаяся вести себя так, как будто она собираюсь зайти к какой-нибудь соседке - уже вечер, ужин закончился, и ее муж вернулся в свой магазин. Затем женщина огляделась и быстро забралась в багги. Они уезжают, задернув шторы.
   Множество мадам Бовари в американских городках - что!
   Тар хотел рассказать об этом Джиму Муру, но не осмелился. Между ним и человеком, у которого он взял пять долларов, существовало своего рода соглашение.
   Женщина знала, что он знает так же хорошо, как и мужчина. Он вышел из переулка босой, бесшумный, с пачкой бумаг под мышкой и выскочил прямо на них.
   Возможно, он сделал это намеренно.
   Муж женщины взял у себя в магазине утреннюю газету, а дневную газету доставили ему домой. Было забавно потом зайти в его магазин и увидеть его там, разговаривающего с каким-то мужчиной, ничего не знающим, Таром, всего лишь ребенком, знающим так много.
   Ну и что он знал?
   Беда в том, что такие вещи заставляют мальчика задуматься. Вы хотите многое увидеть, и когда вы что-то видите, это вас волнует и заставляет вас почти жалеть, что вы этого не сделали. Женщина, когда Тар принес газету к себе домой, ничего не показала. У нее были все нервы.
   Почему они скрылись именно таким образом? Мальчик знает, но не знает. Если бы Тар мог обсудить это только с Джоном или Джимом Муром, это было бы облегчением. Вы не можете говорить о таких вещах с кем-то из своей семьи. Вам нужно выйти на улицу.
   Тар видел и другие вещи. Уин Коннелл, работавший в аптеке Кэри, женился на миссис Грей после смерти ее первого мужа.
   Она была выше его. Они сняли дом и обставили его мебелью первого мужа. Однажды вечером, когда шел дождь и было темно, всего около семи часов, Тар шел по разносу газет позади их дома, и они забыли закрыть жалюзи на окнах. Ни на одном из них не было ничего, и он гонялся за ней повсюду. Никогда бы не подумал, что взрослые люди могут так себя вести.
   Тар находился в переулке, как и в тот раз, когда увидел людей в багги. Проходя переулки, вы экономите время [доставляя документы], когда поезд опаздывает. Он стоял, держа свои бумаги под пальто, чтобы они не намокли, и рядом с ним были два взрослых человека, которые вели себя так.
   Там было что-то вроде гостиной и лестница, ведущая наверх, а затем еще несколько комнат на первом этаже, в которых не было никакого света.
   Первым, что увидел Тар, была женщина, бегущая вот так, без одежды, через комнату, а ее муж - за ней. Это рассмешило Тара. Они были похожи на обезьян. Женщина побежала наверх, а он за ней. Затем она снова спустилась вниз. Они нырнули в темные комнаты, а затем снова вышли. Иногда он ловил ее, но она, должно быть, была скользкой. Она каждый раз уходила. Они продолжали и продолжали это делать. Такое безумие видеть. В комнате, на которую смотрел Тар, стоял диван, и как только она села за него, он оказался впереди. Он положил руки на спинку дивана и спрыгнул с него. Вы бы не подумали, что [продавец наркотиков] сможет это сделать.
   Затем он погнался за ней в одну из темных комнат. Тар ждал и ждал, но они не вышли.
   Такому парню, как Уин Коннелл, приходилось после ужина работать в магазине. Он оделся и пошел туда. Люди приходят за рецептами, может быть, купить сигару. Вин стоит за прилавком и улыбается. "Есть ли еще что-нибудь? Конечно, если что-то неудовлетворительно, верните его обратно. Мы стремимся, чтобы угодить."
   Тар уходит с дороги, приходит к ужину позже, чем когда-либо, чтобы пройти мимо аптеки Кэри и заглянуть туда, чтобы увидеть там Уина, как и любой другой человек, делающего то, что он делал постоянно, каждый день. И меньше часа назад....
   Уин был еще не так уж стар, но уже был лысым.
   Мир пожилых людей постепенно открывается перед мальчиком, ходящим со своими бумагами. Некоторые пожилые люди, казалось, обладали большим достоинством. Другие этого не сделали. Мальчики, ровесники Тара, имели тайные пороки. Некоторые мальчики в купальне что-то делали, что-то говорили. Когда мужчины становятся старше, они сентиментально относятся к старой купальне. Они помнят только приятное, что произошло. Есть хитрость ума, которая заставляет забыть [неприятные] [вещи]. Это к лучшему. Если бы вы могли видеть жизнь ясно и прямо, возможно, вы бы не смогли жить.
   Мальчик ходит по городу, полный любопытства. Он знает, где злые собаки, что люди говорят с ним ласково. Везде есть болячки. От них ничего не добьешься. Если газета опаздывает на час, они рычат и суетятся на вас. Какого черта. Вы не управляете железной дорогой. Если поезд опаздывает, это не ваша вина.
   Этот Вин Коннелл делает это. Тар иногда смеялся над этим по ночам в постели. Сколько еще людей режет всевозможные каперсы за жалюзи домов? В некоторых домах мужчины и женщины постоянно ссорились. Тар прошел по улице и, открыв ворота, вошел во двор. Он собирался положить газету под заднюю дверь. Некоторые хотели, чтобы это было там. Когда он обошел дом, внутри послышались звуки ссоры. "Я тоже этого не делал. Ты лжец. Я снесу тебе чертову голову. Попробуйте один раз". Низкий рычащий голос мужчины, резкий режущий голос разгневанной женщины.
   Тар постучал в заднюю дверь. Возможно, это вечер его сбора. И мужчина, и женщина подошли к двери. Они оба подумали, что это мог быть какой-то сосед и что их застали в ссоре. ["Ну, это всего лишь мальчик".] Когда они увидели, это было всего лишь выражение облегчения на лицах [Смола]. Мужчина заплатил Тару рычанием. "Ты опоздал дважды на этой неделе. Я хочу, чтобы моя газета была здесь, когда я вернусь домой".
   Дверь захлопнулась, и Тар на мгновение задержался. Неужели они снова начнут ссориться? Они сделали. Возможно, им это понравилось.
   Ночные улицы домов с закрытыми жалюзи. Мужчины выходят из парадной двери, чтобы отправиться в центр города. Они ходили в салоны, в аптеку, в парикмахерскую или в табачный магазин. Там они сидели, иногда хвастаясь, иногда просто молчали. Дик Мурхед не ссорился с женой, но все равно одно было дома, а другое, когда он гулял вечером среди мужчин. Тар проскользнул среди групп людей, когда его отец говорил. Он выскользнул довольно быстро. Дома Дику приходилось петь довольно тихо. Тар задавался вопросом, почему. Это произошло не потому, что Мэри Мурхед отругала его.
   Почти в каждом доме, который он посетил, либо мужчина, либо женщина правили насестом. В центре города, среди других мужчин, [мужчина] всегда пытался создать впечатление, что [он] босс. "Я сказал своей старухе - смотри сюда, я сказал - ты делаешь то-то и то-то. Держу пари, что она это сделала.
  
   Сделал это, а? В большинстве домов, которые посещал Тар, было то же самое, что и в доме Мурхедов - женщины были сильными. Иногда они правили горькими словами, иногда слезами, иногда молчанием. Молчание было привычкой Мэри Мурхед.
   OceanofPDF.com
   ЧАСТЬ IV
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА XIV
  
   ЗДЕСЬ БЫЛО _ А Девушка, ровесница Тара, пришла навестить дом полковника Фарли на Моми-стрит. Улица выходила за дом Фарли и заканчивалась на городском кладбище. "Фарли-плейс" был предпоследним на улице, старым [шатким] домом, где жили Томпсоны.
   Дом Фарли был большим и имел купол наверху. Перед домом, обращенным к дороге, была низкая живая изгородь, а сбоку - яблоневый сад. За яблоневым садом стоял большой красный сарай. Это было одно из самых роскошных мест в городе.
   Фарли были людьми, которые всегда были любезны с Таром после того, как он начал продавать газеты, но он видел их нечасто. Полковник Фарли участвовал в войне, как и отец Тара, и был женатым человеком, когда поступил на войну. У него было два сына, оба из которых учились в колледже. Потом они уехали жить в какой-нибудь город и, должно быть, разбогатели. Некоторые говорили, что женились на богатых женщинах. Они отправили домой полковнику и его жене деньги, причем в большом количестве. Полковник был юристом, но практики у него было мало - он просто дурачился, получая пенсии для старых солдат и тому подобное. Иногда он целый день не ходил в свой офис. Тар увидел его сидящим на крыльце дома и читающим книгу. Его жена сидела за шитьем. Она была маленькой и толстой. Когда он собирал деньги за газету, полковник всегда давал Тару дополнительный пятак. С такими людьми, подумал Тар, все в порядке.
   С ними жила еще одна пожилая пара. Мужчина заботился об их экипаже и в погожие дни возил полковника и его жену, а женщина готовила и выполняла работу по дому. В этом доме всем было довольно мягко, подумал Тар.
   Они мало походили на Томпсонов, живших за ними на той улице, прямо у ворот кладбища.
   Томпсоны были непростой командой. Было трое взрослых сыновей и девочка возраста Тара. Тар почти никогда не видел старого босса Томпсона или мальчиков. Каждое лето они ездили в цирк или на уличную ярмарку. Однажды в товарном вагоне у них было чучело кита.
   Они окружили его холстом, ходили по городам и брали десять центов, чтобы посмотреть на него.
   Когда они были дома, Томпсоны, отец и сыновья, слонялись по салонам и хвастались. У старого босса Томпсона всегда было много денег, но он заставлял своих женщин жить как собаки. У его старухи никогда не было нового платья, и она выглядела вся изношенной, в то время как старик и мальчики всегда с важным видом разгуливали по Мейн-стрит. В том году старый кит Томпсон носил шляпу и всегда был в модном жилете. Ему нравилось заходить в салон или магазин и доставать большую пачку купюр. Если у него в кармане была пятицентовая монета, когда он хотел пива, он никогда ее не показывал. Он достал десятидолларовую купюру, отделил ее от большого рулона и бросил на стойку. Некоторые мужчины сказали, что большая часть рулона состояла из однодолларовых купюр. Мальчики были такими же, но у них не было столько денег, чтобы щеголять с важным видом. Старик все оставил себе.
   Девушка, приехавшая летом в гости к Фарли, была дочерью их сына. Ее отец и мать уехали в Европу, поэтому она собиралась остаться до их возвращения. Тар услышал об этом еще до ее приезда - подобные вещи распространяются по городу довольно быстро - и [вот он] был на вокзале, чтобы забрать свою пачку бумаг, когда она вошла.
   С ней было все в порядке. Ну, у нее были голубые глаза и желтые волосы, она была одета в белое платье и белые чулки. Полковник с женой и старик, управлявший каретой, встретили ее на вокзале.
   Тар получил свои документы - багажник всегда сбрасывал их на станционную платформу у его ног - и поспешил посмотреть, нельзя ли продать их людям, выходящим из поезда и садящимся в него. Когда девушка вышла - ее поручили кондуктору, и он [передал] ее сам, - полковник подошел к Тару и попросил его газету. "С таким же успехом я могу спасти вас, если вы уйдете с нашего пути", - сказал он. Он держал девушку за руку. "Это моя [внучка], мисс Эстер Фарли", - сказал он. Тар покраснел. Это был первый раз, когда кто-либо представил его даме. Он не знал, что делать, поэтому снял кепку, но не сказал ни слова.
   Девушка даже не покраснела. Она просто смотрела на него.
   "Господи", - подумал Тар. Он не хотел ждать, чтобы увидеть ее снова, пока на следующий день ему не придется отнести газету к Фарли, [поэтому] он пошел туда днем, но так ничего и не увидел. Хуже всего было то, что, проходя мимо дома Фарли, ему пришлось сделать одно из двух. Улица никуда не вела, просто дошла до ворот кладбища и остановилась, и ему пришлось идти дальше на кладбище, через него и через забор [и] на другую улицу, или снова возвращаться мимо Фарли. Что ж, он не хотел, чтобы полковник, его жена или девушка думали, что он слоняется поблизости.
   Девушка сразу же его разбудила. Такое произошло впервые. Она снилась ему по ночам и даже не осмеливался говорить о ней Джиму Муру. Однажды Джим что-то сказал о ней. Тар покраснел. Ему пришлось [быстро] начать говорить о чем-то другом. Он не мог придумать, что сказать.
   [Тар] начал уходить сам. Если он отошел от железнодорожных путей на милю - в сторону маленького городка Гринвилл - затем свернул через поля и подошел к ручью, который вообще не протекал через [его] город.
   Если бы он захотел, он мог бы пройти прямо до Гринвилля. Однажды он это сделал. Это было всего пять миль. Приятно было оказаться в городе, где не знал ни души. Главная улица была вдвое длиннее, чем в его собственном городе. В дверях магазина стояли люди, которых он никогда не видел, странные люди, гуляющие по улицам. Они смотрели на него с любопытством в глазах. В своем городе он теперь стал привычной фигурой, носившейся с газетами по утрам и вечерам.
   Причина, по которой он любил уезжать тем летом один, заключалась в том, что, когда он оставался один, ему казалось, что с ним новенькая. Иногда, когда он брал газету, он видел ее в доме Фарли. Она даже выходила иногда брать у него газету и делала это со сдержанной улыбкой на лице. Если он и был смущен в ее присутствии, то нет.
  
   Она сказала ему "доброе утро", и все, что он мог сделать, это пробормотать что-то, чего она не услышала. Часто, когда он днем гулял с газетами, он видел, как она ехала верхом с дедушкой и бабушкой. Все заговорили с ним, и он неловко снял кепку.
   В конце концов, она была всего лишь девушкой, как и его сестра Маргарет.
   Когда он уезжал из города один летними днями, он мог представить, что она была с ним. Он взял ее за руку, пока они шли. Тогда он не боялся.
   Лучше всего отправиться в буковый лес примерно в полумиле от путей.
   Буковые деревья росли в небольшом, поросшем травой овраге, который вёл к ручью и к холму наверху. Ранней весной в овраге шел рукав ручья, но летом он пересох.
   "Нет такого леса, как буковый", - подумал Тар. Под деревьями земля была чистой, мелких кустов не росло, а среди больших корней, торчащих из земли, были места, где он мог лежать, как в постели. Повсюду носились белки и бурундуки. Когда он был еще долгое время, они подошли [довольно] близко. Тем летом Тар мог застрелить любое количество белок, и, возможно, если бы он это сделал и отнес их домой приготовить, это бы очень помогло Мурхедам, но он никогда не брал [с собой] ружья.
   У Джона был один. Он купил его по дешевке, подержанным. Тар мог бы легко одолжить его. Он не хотел.
   Ему хотелось пойти в буковый лес, потому что он хотел мечтать о новой девушке в городе, хотел притворяться, что она с ним. Добравшись до места, он устроился на удобном месте среди корней и закрыл глаза.
   Рядом с ним в воображении [конечно] была девушка. Он мало разговаривал [с ней]. Что следовало сказать? Он взял ее руку в свою, прижал ее ладонь к своей щеке. Ее пальцы были такими мягкими и маленькими, что, когда он держал ее руку, его собственная выглядела большой, как рука мужчины.
   Он собирался жениться на девушке Фарли, когда вырастет. Это он решил. Он не знал, что такое брак. Да, он сделал. Причина, по которой ему было так стыдно и краснеть, когда он подходил к ней, заключалась в том, что у него всегда были такие мысли, когда ее не было [рядом]. Сначала ему придется повзрослеть и уехать в город. Ему придется стать таким же богатым, как она. Это займет время, но не так уж и много. Тар зарабатывал четыре доллара в неделю, продавая газеты. Он был в городе, где было не так много людей. Если бы город был вдвое больше, он зарабатывал бы в два раза больше, если бы в четыре раза [больше] - в четыре раза больше. Четырежды четыре - шестнадцать. В году пятьдесят две недели. Четырежды пятьдесят два - двести восемь долларов. Господи, это очень много.
   И он не будет продавать только бумаги. Может быть, он купит ему магазин. Тогда он достанет ему карету или автомобиль. Он подъезжал к ее дому.
   Тар попытался представить, каким мог бы быть городской дом, в котором жила девушка, когда она была дома. Дом Фарли на Моми-стрит был едва ли не самым величественным местом в городе, но богатство полковника Фарли не равнялось богатству его сыновей в городе. Все в городе так говорили.
   В буковом лесу летними днями Тар закрывал глаза и несколько часов мечтал о своих мечтах. Иногда он ложился спать. Теперь он всегда не спал по ночам в постели. В лесу он едва мог отличить сон от бодрствования. Все это лето никто из членов его семьи, казалось, не обращал на него никакого внимания. Он просто приходил и уходил в дом Мурхедов, по большей части молча. Иногда с ним разговаривали Джон или Маргарет. - Что с тобой?
   "Ах, ничего". Возможно, его мать была немного озадачена его состоянием. Однако она ничего не сказала. Тар был рад этому.
   В буковом лесу он лег на спину и закрыл глаза. Затем он медленно открыл их. Буковые деревья у подножья ущелья были массивными большими ребятами. Их шерсть была испещрена цветными пятнами: белая кора чередовалась с рваными коричневыми местами. На склоне холма в одном месте росла группа молодых буков. Тар мог представить себе, что лес над головой продолжается бесконечно.
   В книгах события всегда происходили в лесу. В таком месте заблудилась молодая девушка. Она была очень красивой, как новая девушка в городе. Ну, вот она была в лесу одна, и наступила ночь. Ей приходилось спать в дупле дерева или в месте среди корней деревьев. Когда она лежала там и когда наступала темнота, она что-то увидела. Несколько мужчин въехали в лес и остановились возле нее. Она держалась очень тихо. Один из мужчин слез с лошади и произнес странные слова: "Открой Сезам" - и земля у него под ногами разверзлась. Там была огромная дверь, так искусно засыпанная листьями, камнями и землей, что ни за что не догадаешься, что она там.
   Мужчины спустились по лестнице и оставались там долгое время. Когда они вышли, они сели на лошадей, и вождь - необычайно красивый мужчина - именно таким человеком, каким, по его мнению, был Тар, когда вырастет, - сказал еще несколько странных слов. "Закрой, Сезам", - сказал он, и дверь закрылась, и все стало по-прежнему.
   Тогда девочка попробовала. Она подошла к месту и произнесла слова, и дверь открылась. За этим последовало множество странных приключений. Тар смутно помнил их по книге, которую Дик Мурхед читал детям вслух зимними вечерами.
   Были и другие истории, в лесах всегда происходили другие вещи. Иногда мальчики или девочки превращались в птиц, деревья или животных. Молодые буки, росшие на склоне оврага, имели тела, похожие на тела молодых девушек. Когда дул небольшой ветер, они слегка покачивались. Тару, когда он держал глаза закрытыми, казалось, что деревья манят его. Был один молодой [бук] - он так и не понял, почему выделил именно его - возможно, это была внучка полковника Фарли.
   Однажды Тар подошел к тому месту, где оно стояло, и коснулся его пальцем. Ощущение, которое он испытал в тот момент, было настолько реальным, что он покраснел, когда сделал это.
   Он стал одержим идеей выйти ночью в буковую рощу, и однажды ночью он сделал это.
   Он выбрал лунную ночь. Ну, сосед был у Мурхедов, а Дик разговаривал на крыльце. Мэри Мурхед была там, но, как обычно, ничего не говорила. Все бумаги Тара были проданы. Если бы он какое-то время отсутствовал, его матери было бы все равно. Она молча сидела в кресле-качалке. Все слушали Дика. Обычно ему удавалось заставить их это сделать.
   Тар свернул на черный ход и поспешил по закоулкам к железнодорожным путям. Когда он уехал из города, подошел товарный поезд. В пустом вагоне с углем сидело множество бродяг. Тар видел их ясно, как день. Один из них пел.
   Он добрался до места, где ему пришлось свернуть с путей, и без труда нашел дорогу к буковой роще.
   [Все было иначе, чем днем.] [Все было странно.] Все было тихо и жутко. Он нашел место, где можно было удобно лечь, и стал ждать.
   [За что?] Чего он ожидал? Он не знал. Возможно, он думал, что девушка могла прийти к нему, что она заблудилась и будет где-то в лесу, когда он туда доберется. В темноте он не будет так смущаться, когда она окажется рядом.
   Ее там, конечно, не было. [Он на самом деле этого не ожидал.] Там никого не было. Никакие грабители верхом не приехали, ничего не произошло. Он долго оставался совершенно неподвижным, и не было слышно ни звука.
   Потом начались тихие звуки. Он мог видеть вещи яснее, когда его глаза привыкли к тусклому свету. По дну оврага бежала белка или кролик. Он увидел вспышку чего-то белого. За его спиной послышался звук, один из тихих звуков, издаваемых крошечными животными, когда они передвигаются по ночам. Его тело дрожало. Как будто что-то бегало по его телу, под одеждой.
   Возможно, это был муравей. Он задавался вопросом, выходят ли муравьи по ночам.
   Ветер дул все сильнее и еще сильнее - не штормовой, просто дул равномерно, вверх по ущелью от ручья. Он слышал журчание ручья. Рядом было место, где ему пришлось наезжать на камни.
   Тар закрыл глаза и долго держал их закрытыми. Потом он задавался вопросом, спал ли он. Если бы он это сделал, это не могло занять много времени.
   Когда он снова открыл глаза, он смотрел прямо на то место, где росли молодые буки. Он увидел единственное молодое буковое дерево, к которому он тогда пересек ущелье, чтобы прикоснуться к нему, выделяющееся среди всех остальных.
   В то время, когда он болел, вещи - деревья, дома и люди - постоянно отрывались от земли и уплывали от него. Ему нужно было держать что-то внутри себя. Если бы он этого не сделал, он мог бы умереть. Никто больше этого не понимал, кроме него.
   Теперь белый молодой бук приближался к нему. Возможно, это было как-то связано со светом, дуновением ветра и раскачиванием на ветру молодых буковых деревьев.
   Он не знал. Одно дерево, казалось, просто покинуло остальные и направилось к нему. Он был так же напуган, как когда внучка полковника Фарли заговорила с ним, когда он принес газету к ним домой, но по-другому.
   Он был так напуган, что вскочил и побежал, а когда побежал, испугался еще больше. Он так и не узнал, как ему удалось выбраться из леса и вернуться на железнодорожные пути, не получив травм. Он продолжал бежать после того, как вышел на рельсы. Он ходил босиком, и угли болели, и однажды он ушиб палец на ноге так, что пошла кровь, но он не переставал бежать и бояться, пока не вернулся в город и не вернулся в свой дом.
   Он не мог отсутствовать долго. Когда он вернулся, Дик все еще работал на крыльце, а остальные все еще слушали. Тар долго стоял у дровяного сарая, чтобы перевести дух и позволить сердцу перестать биться. Затем ему пришлось вымыть ноги и стереть засохшую кровь с поврежденного пальца, прежде чем он прокрался наверх и пошел спать. Он не хотел, чтобы простыни испачкались кровью.
   И после того, как он поднялся наверх и лег в постель, и после того, как соседи ушли домой, а его мать поднялась наверх, чтобы проверить, все ли в порядке с ним и остальными, он не мог заснуть.
   Тем летом было много ночей, когда Тар не мог долго спать.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА XV
  
   ДРУГОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ _ ИЗ совсем другое дело однажды днем того же лета. Тар не мог держаться подальше от Моми-стрит. Утром к девяти часам он закончил продажу своих бумаг. Иногда у него была работа - косить чей-то газон. После такой работы было много других мальчиков. Они не получились слишком толстыми.
   Нехорошо дурачиться дома. Когда Тар был тем летом со своим другом Джимом Муром, он, скорее всего, молчал. Джиму это не понравилось, и он нашел кого-нибудь другого [с кем отправиться в путешествие] в лес или к купальне.
   Тар пошел на ярмарочную площадку и наблюдал, как люди работают со скаковыми лошадьми, он слонялся вокруг сарая Уайтхеда.
   В дровяном сарае дома всегда лежали старые непроданные газеты. Тар взял несколько штук под мышку и пошел по Моми-стрит, чтобы пройти мимо дома Фарли. Иногда он видел девушку, иногда нет. Когда он это делал, когда она была на крыльце с бабушкой, во дворе или в саду, он не смел взглянуть.
   Бумаги под мышкой должны были создать впечатление, что он вел дела таким образом.
   Он был довольно тонким. Кто там мог вытащить бумагу таким образом? Никто, кроме Томпсонов.
   Берут бумажку - ага!
   Сейчас старый Босс Томпсон и мальчики были где-то в цирке. Было бы весело сделать это, когда [Тар] вырастет, но цирки, конечно, везли с собой немало мужчин. Когда в город, где жил Тар, приехал цирк, он встал рано, спустился на землю и увидел все, с самого начала, увидел, как поднимается палатка, как кормятся животные, все. Он видел, как мужчины готовились к параду на Мейн-стрит. Они надели ярко-красные и фиолетовые пальто прямо поверх своей старой лошадиной, пропитанной навозом одежды. Мужчины даже не удосужились вымыть руки и лица. На некоторых из них смотрели, хотя они никогда не мылись.
   Женщины в цирке и дети-актеры вели себя примерно одинаково. На параде они выглядели великолепно, но стоит посмотреть, как они живут. [Женщины] Томпсонов никогда не были в цирке, приезжавшем в их город, но [они были такими].
   Тар подумал, что с тех пор, как в город приехала девчонка Фарли, он кое-что знает о том, как выглядит настоящая шишка. Она всегда была одета в чистую одежду, независимо от того, в какое время суток Тар ее видел. Он готов был поспорить на что угодно, что ее каждый день вымывают свежей водой. Может быть, она принимала ванну повсюду, каждый день. У Фарли была ванна, одна из немногих в городе.
   Мурхеды были довольно чистоплотными, особенно Маргарет, но не стоит ожидать слишком многого. Зимой постоянно мыться - это очень хлопотно.
   Но приятно, когда ты видишь, как это делает кто-то другой, особенно девушка, от которой ты без ума.
   Просто чудо, что Мэйм Томпсон, единственная дочь старого босса Томпсона, не пошла в цирк со своим отцом и братьями. Возможно, она научилась ездить на лошади стоя или выступать на трапеции. Молодых девушек, которые проделывали подобные вещи в цирках, было не так уж и много. Ну, они ехали на лошади стоя. Что из этого? Обычно это была старая устойчивая лошадь, на которой мог ездить каждый. Хэлу Брауну, у отца которого был продуктовый магазин и коровы в сарае, приходилось каждую ночь ходить в поле за коровами. Он был другом Тара, и иногда Тар ходил с ним, а позже он ходил с Таром и доставлял бумаги. Хэл мог ездить на лошади стоя. Он мог так ездить на корове. Он делал это много раз.
   Тар начал думать о Мэйм Томпсон, примерно в то же время она начала обращать на него внимание. [Он], возможно, был для нее тем же, чем была для него девушка Фарли, человеком, о котором нужно было думать. Томпсоны, несмотря на то, что старый босс Томпсон тратил деньги и хвастался своими деньгами, в городе пользовались не очень хорошей репутацией. Старуха почти никуда не ходила. Она осталась дома, как мать Тара, но не по той же причине. У Мэри Мурхед было много дел, столько детей, но что оставалось делать старой миссис Томпсон? Все лето дома никого не было, кроме девочки Мэйм, и она была достаточно взрослой, чтобы помогать с работой. Старуха Томпсон выглядела изнуренной. Она всегда была в грязной одежде, как и Мэйм, когда была дома.
   Тар начал часто с ней встречаться. Два или три раза в неделю, а иногда и каждый день, он ускользал этим путем и не мог не пройти мимо Фарли к их дому.
   Когда он проехал мимо дома Фарли, дорога увидела обрыв и мост через канаву, которая была сухой все лето. Затем он пришел в сарай Томпсонов. Он стоял недалеко от дороги, а дом был на противоположной стороне [дороги], чуть дальше, прямо у ворот кладбища.
   У них на кладбище похоронили генерала и поставили каменный памятник. Он стоял, поставив одну ногу на пушку и указав пальцем прямо на [дом Томпсонов].
   Можно было бы подумать, что город, если бы его так обвиняли в гордости за своего мертвого генерала, подстроил бы для него что-нибудь покрасивее, на что можно было бы указать.
   Дом был небольшим, некрашеным, с большой частью черепицы, оторвавшейся от крыши. Он был похож на Старого Гарри. Раньше здесь было крыльцо, но большая часть пола сгнила.
   У Томпсонов был сарай, но не было ни лошади, ни даже коровы. Наверху было только старое полугнилое сено, а внизу копошились цыплята. Сено, должно быть, давно пролежало в сарае. Некоторые из них торчали через открытую дверь. Все было черным и заплесневелым.
   Мэйм Томпсон была на год или два старше Тара. У нее было больше опыта. Сначала, когда он начал так выходить, Тар вообще о ней не думал, а потом вспомнил. Она начала его замечать.
   Она начала задаваться вопросом, что он задумал, всегда выдавая себя таким образом. Он не винил ее, но что ему было делать? Он мог бы повернуть назад у моста, но если бы он пошел по улице, это не имело бы никакого смысла. Для блефа он всегда носил с собой несколько бумаг. Что ж, он [думал, что] должен был продолжать блефовать, если мог.
   У Мэйм было такое: когда она видела его приближение, она переходила дорогу и стояла у открытой двери сарая. Тар почти никогда не видел старую миссис Томпсон. Ему пришлось пройти мимо сарая или повернуть назад. За дверью сарая стояла Мэйм и делала вид, что не видит его, точно так же, как он всегда делал вид, что не видит ее.
   Становилось все хуже и хуже.
   Мэйм не была стройной, как девчонка Фарли. Она была немного толстой и с большими ногами. Почти всегда на ней было грязное платье, а иногда ее лицо было грязным. Волосы у нее были рыжие, а на лице были веснушки.
   Другой мальчик в городе, по имени Пит Уэлш, зашел прямо в сарай вместе с девочкой. Он рассказал об этом Тару и Джиму Мурам и хвастался этим.
   Вопреки своему желанию Тар начал думать о Мэйм Томпсон. Это было прекрасное поступок, но как он мог с этим поделать? У некоторых мальчиков в школе были девочки. Они давали им вещи, и когда они шли домой из школы, некоторые из смелых даже немного прогулялись со своими девочками. Это потребовало нервов. Когда это делал мальчик, остальные следовали за ним, крича и насмехаясь.
   Тар мог бы сделать то же самое с девушкой Фарли, если бы у него была такая возможность. Он никогда бы этого не сделал. Во-первых, она уйдет до начала занятий, а даже если останется, возможно, он ей не понадобится.
   Он бы не осмелился сообщить об этом, если бы случилось так, что Мэйм Томпсон стала его девушкой. Какой идеал. Это было бы просто безумием для Пита Уэлша, Хэла Брауна и Джима Мура. Они никогда не сдадутся.
   О, господин. Тар начал теперь по ночам думать о Мэйм Томпсон, смешал ее со своими мыслями о девушке Фарли, но его мысли о ней не смешивались ни с буковыми деревьями, ни с облаками в небе, ни с чем-то в этом роде. .
   Иногда его мысли становились довольно определенными. Хватит ли ему когда-нибудь смелости? О, господин. Какой вопрос задать себе. Конечно, он бы не стал.
   В конце концов, она была не так уж и плоха. Ему пришлось посмотреть на нее, когда он проходил мимо. Иногда она закрывала лицо руками и хихикала, а иногда делала вид, что не видит его.
   Однажды это случилось. Ну, он никогда не собирался этого делать. Он добрался до сарая и не видел ее [вообще]. Возможно, она ушла. Дом Томпсонов напротив выглядел как всегда: закрытый и темный, во дворе не висело белье, вокруг не было кошек и собак, не поднимался дым из кухонной трубы. Можно было подумать, что, пока старика и мальчиков не было дома, старая миссис Томпсон и Мэйм никогда не ели и не мылись.
   Тар не видел Мэйм, когда шел по дороге и через мост. Она всегда стояла в сарае и делала вид, что что-то там делает. Что она делала?
   Он остановился у двери сарая и заглянул. Потом, ничего не слыша и не видя, вошел. Что заставило его это сделать, он не знал. Он прошел половину пути в сарай, а затем, когда повернулся, чтобы выйти [снова], там была она. Она пряталась за дверью [или чем-то ещё].
   Она ничего не сказала, и Тар тоже. Они стояли и смотрели друг на друга, а затем она подошла к шаткой старой лестнице, ведущей на чердак.
   От Тара зависело, последует ли он за ним или нет. Вот что она имела в виду, хорошо, хорошо. Когда она почти поднялась, она повернулась и посмотрела на него, но ничего не сказала. Что-то было в ее глазах. О, Лорди.
   Тар никогда не думал, что может быть таким смелым. Ну, он не был смелым. Дрожащими ногами он прошел через сарай к подножию лестницы. Казалось, в его руках и ногах не хватало сил, чтобы подняться [вверх. В такой ситуации мальчик ужасно напуган.] Могут быть мальчики, которые от природы смелы, как сказал Пит Уэлш, и которых это не волнует. Все, что им нужно, это шанс. Тар был не таким.
   Он чувствовал себя так, словно умер. Это не мог быть он сам, Тар Мурхед, делавший то, что делал. Это было слишком смело и ужасно - но и прекрасно.
   Когда Тар поднялся на чердак сарая, на маленькой кучке старого черного сена возле двери сидела Мэйм. Дверь чердака была открыта. Вы могли видеть долгие пути. Тар мог видеть дорогу прямо во двор дома Фарли. Ноги у него так ослабли, что он сразу сел, прямо возле девушки, но не взглянул на нее, не смел. Он выглянул через дверь сарая. Мальчик из бакалейной лавки принес вещи для Фарли. Он обошел дом к задней двери с корзиной в руке. Когда он вернулся вокруг дома, он развернул лошадь и уехал. Это был Кэл Слешингер, который водил фургон для доставки в магазин Вагнера. У него были рыжие волосы.
   Мейм тоже. Ну, ее волосы были не совсем рыжими. Это было песчаное место. Ее брови тоже были песочного цвета.
   Теперь Тар не думал о том, что ее платье было грязным, пальцы грязными и, возможно, лицо грязным. Он не смел взглянуть на нее [в лицо]. Он думал. О чем он думал?
   "Если бы вы увидели меня на Мейн-стрит, держу пари, что вы бы со мной не заговорили. Ты слишком зациклен.
   Мэйм хотела, чтобы ее успокоили. Тар хотел ответить, но не смог. Он был совсем рядом с ней, мог протянуть руку и прикоснуться к ней.
   Она сказала одну или две вещи. "Почему ты продолжаешь так говорить, если ты так зациклен на себе?" Ее голос был немного резким [сейчас].
   Было очевидно, что она не знала о Таре и девушке Фарли, не связывала их в своих мыслях. Она думала, что он пришел сюда, чтобы увидеть ее.
   В тот раз Пит Уэлш вошел в сарай с девушкой, к которой пришла ее мать. Пит побежал, и девушку выпороли. Тар подумал, не поднялись ли они на чердак. Он посмотрел вниз через дверь чердака, чтобы увидеть, как далеко ему придется прыгнуть. Пит ничего не сказал о прыжках. Он только что похвастался. Джим Мур продолжал повторять: "Держу пари, что ты никогда этого не делал. Могу поспорить, что ты никогда этого не делал", и Пит резко ответил: "Мы тоже. Я говорю вам, что мы это сделали.
   Тар мог бы, возможно, если бы у него хватило смелости. Если у вас однажды хватило наглости, возможно, в следующий раз она у вас появится естественным путем. Некоторые мальчики рождаются нервными, а другие нет. Для них все легко.
   [Теперь] Молчание и страх Тара заразили Мэйм. Они сидели и смотрели сквозь дверь сарая.
   Что-то [еще] произошло. Старая миссис Томпсон вошла в сарай и позвала Мэйм. Видела ли она, как вошел Тар? Оба ребенка сидели молча. Старуха стояла внизу. Томпсоны держали несколько кур. Мэйм успокоила Тара. - Она ищет яйца, - тихо прошептала она. Тар едва мог слышать ее голос [сейчас].
   Они [оба] [снова] молчали, и когда старуха вышла из сарая, Мэйм поднялась и начала ползти по лестнице.
   Возможно, она стала презирать Тара. Она не смотрела на него, когда спускалась, а когда она ушла, и когда Тар услышал, как она вышла из сарая, он несколько минут сидел и смотрел через дверь на чердак.
   Ему хотелось плакать.
   Хуже всего было то, что девушка Фарли вышла из дома Фарли и остановилась, глядя на дорогу [в сторону сарая]. Она [могла] смотреть в окно и видеть, как он и Мэйм вошли [в сарай]. Теперь, если бы у Тара была такая возможность, он бы никогда с ней не заговорил, не осмелился бы оказаться там, где она.
   Он никогда не получит ни одну девушку. Вот так все и обернется, если у тебя нет смелости. Ему хотелось побить себя, как-нибудь поранить себя.
   Когда девушка Фарли вернулась в дом, он подошел к двери чердака и опустился настолько далеко, насколько мог, а затем упал. Ради своего блефа он принес с собой несколько старых газет и оставил их на чердаке.
   О Боже. Не было другого способа выбраться из ямы, в которой он находился [сейчас], кроме как пересечь участок. Вдоль небольшого сухого рва была низина, где можно было провалиться почти по колено. Теперь это был единственный путь, по которому [он] мог идти, не проходя мимо ни Томпсонов, ни Фарли.
   Тар пошел туда, проваливаясь в мягкую грязь. Затем ему пришлось идти через заросли ягод, где шиповник рвал ему ноги.
   Он был этому весьма рад. Больные места чувствовали себя почти хорошо.
   О, господин! [Никто не знает, что иногда чувствует мальчик, стыдящийся всего.] Если бы у него хватило смелости. [Если бы у него только хватило смелости.]
   Тар не мог не задаться вопросом, как бы всё было, если бы...
   О, господин!
   После этого пойти домой и увидеть Маргарет, его мать и всех остальных. Когда он был наедине с Джимом Муром, [возможно] он мог задавать вопросы, но ответов, которые он получил, [вероятно] было бы немного. "Если бы у тебя был шанс... Если бы ты был в сарае с такой девушкой, как Пит, это было бы в то время..."
   Какой смысл задавать вопросы? Джим Мур только посмеялся бы. "Ах, у меня никогда не будет такого шанса. Могу поспорить, что Пит этого не сделал. Могу поспорить, что он просто лжец.
   Самое худшее для Тара было не дома. Никто ничего не знал. Возможно, странная девушка в городе, девушка Фарли, знала. Тар не мог сказать. Возможно, она думала о многих вещах, которые не были правдой. [Ничего не произошло.] Никогда не знаешь, о чем подумает такая хорошая девочка.
   Хуже всего для Тара было бы, когда он увидел на улице Фарли, едущих в карете, и сидящую с ними девушку. Если бы это было на Мэйн-стрит, он [мог] зайти в магазин, [а] если на жилой улице, зайти прямо в чей-то двор. [Он заходил прямо в любой двор] с собакой или без собаки. "Лучше быть укушенной собакой, чем встретиться с ней лицом к лицу сейчас", - подумал он.
   Он не относил газету к Фарли до наступления темноты и позволял полковнику заплатить ему, когда они встретились на Мейн-стрит.
   Что ж, полковник может жаловаться. "Раньше ты был таким быстрым. Поезд не может опаздывать каждый день.
   Тар продолжал опаздывать с газетой и прокрадываться в самое неподходящее время, пока не наступила осень и странная девушка не вернулась в город. Тогда с ним все будет в порядке. [Он полагал] что сможет увернуться от Мэйм Томпсон. Она нечасто приезжала в город, и когда начнется школа, она перейдет в другой класс.
   С ней было бы все в порядке, потому что, может быть, ей тоже было стыдно.
   Возможно, иногда, когда они встречались, когда они оба становились старше, она смеялась над ним. Это была почти невыносимая мысль [для Тара, но он отложил ее в сторону. Оно могло вернуться ночью - на какое-то время] [но это происходило не часто. Когда оно пришло, это было в основном ночью, когда он был в постели.]
   [Возможно, чувство стыда продлится недолго. Когда наступала ночь, он вскоре засыпал или начинал думать о чем-нибудь другом.
   [Теперь он думал о том, что могло бы случиться, если бы у него хватило смелости. Когда эта мысль приходила ночью, ему требовалось гораздо больше времени, чтобы заснуть.]
   OceanofPDF.com
   ЧАСТЬ V
  
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА XVI
  
   ДНИ _ _ СНЕГ за которым последовал дождь с глубокой грязью на грунтовых улицах города Тар в Огайо. В марте всегда несколько теплых дней. Тар с Джимом Муром, Хэлом Брауном и еще несколькими направились к купальне. Вода была высокой. На берегу ручья цвели вербы. Мальчикам казалось, что вся природа кричит: "Весна пришла, весна пришла". Как весело снимать тяжелые пальто, тяжелые ботинки. Мальчикам Мурхеда пришлось носить дешевые ботинки, которые к марту стали дырявыми. В холодные дни снег пробивал сломанные подошвы.
   Мальчики стояли на берегу ручья и смотрели друг на друга. Несколько насекомых исчезло. Мимо лица Тара пролетела пчела. "Господи! Попробуй! Ты войди, и я войду".
   Мальчики разделись и нырнули в воду. Какое разочарование! Как ледяна быстрая вода! Они быстро выбрались и оделись, дрожа.
   Зато весело бродить по берегам ручьев, по безлиственным полосам леса, под палящим ясным солнцем. Великий день, чтобы прогулять школу. Предположим, мальчик скрывается от суперинтенданта. Какие различия?
   В холодные зимние месяцы отцу Тара удавалось часто находиться вдали от дома. Стройная девушка, на которой он женился, была матерью семерых детей. Ты знаешь, что это делает с женщиной. Когда ей не очень хорошо, она похожа на дьявола. Изможденные щеки, сутулые плечи, постоянно трясущиеся руки.
   Такие люди, как отец Тара, принимают жизнь такой, какая она есть. Жизнь скатывается с них, как вода с гусиной спины. Какой смысл торчать там, где в воздухе витает печаль, проблемы, которые ты не можешь решить, будучи тем, кто ты есть?
   Дик Мурхед любил людей, и люди любили его. Он рассказывал истории, пил крепкий сидр на фермах. Всю свою жизнь впоследствии Тар вспоминал несколько поездок за город, которые он совершил с Диком.
   В одном доме он увидел двух великих немецких женщин: одну замужнюю, другую одинокую и живущую со своей сестрой. Муж немки тоже был крупным. У них был целый бочонок разливного пива, на столе океаны еды. Дик казался там более дома, чем в городе, в доме Мурхедов. Вечером пришли соседи и все танцевали. Дик был похож на ребенка, раскачивающего больших девочек. Он умел так шутить, что все мужчины смеялись, а женщины хихикали и краснели. Тар не мог понять шуток. Он сидел в углу и смотрел.
   В другой раз летом в деревне множество мужчин разбили лагерь в лесу на берегу ручья. Они были бывшими солдатами и устроили из этого ночь.
   И снова, с наступлением темноты, пришли женщины. Именно тогда Дик начал сиять. Людям он нравился, потому что он делал все живым. Той ночью у костра, когда все думали, что Тар спит, и мужчины, и женщины немного загорелись. Дик ушел с женщиной обратно в темноту. Невозможно было сказать, кто были женщины, а кто мужчины. Дик знал самых разных людей. У него была одна жизнь дома, в городе, и другая, когда он был за границей. Зачем он брал сына в такие экспедиции? Возможно, Мэри Мурхед попросила его забрать мальчика, а он не знал, как от этого отказаться. Тар не мог оставаться в стороне долго. Ему нужно было вернуться в город и заняться своими бумагами. Оба раза они уезжали из города вечером, и Дик привозил его обратно на следующий день. Затем Дик снова отключился, оставшись один. Два типа жизни, которые вел человек, который был отцом Тара, два типа жизни, которые вели многие, казалось бы, тихие жители города.
   Тар медленно разбирался во многих вещах. Когда ты мальчик, ты не ходишь продавать газеты с закрытыми глазами. Чем больше вы видите, тем больше вам это нравится.
   Возможно, позже вы сами поведете несколько видов пятерок. Сегодня ты одно, а завтра другое, меняешься, как погода.
   Есть солидные люди и люди не очень. В целом веселее не быть слишком твердым. Солидные хорошие люди многое упускают.
   Возможно, мать Тара знала вещи, о которых никогда не показывала. То, что она знала или не знала, заставило Тара задуматься и задуматься всю оставшуюся жизнь. Пришла ненависть к отцу, а затем, спустя долгое время, [начало приходить] понимание. Многие женщины для своих мужей как матери. Они должны быть. Некоторые мужчины не могут повзрослеть. У женщины много детей и она получает то-то и то-то. То, что она хотела от мужчины, поначалу она больше не хочет. Лучше отпусти его и займись своим делом. Жизнь не такая веселая для любого из нас, даже если мы бедны. Наступает момент, когда женщина хочет, чтобы у ее детей был шанс, и это все, о чем она просит. Ей хотелось бы прожить достаточно долго, чтобы увидеть, как это произойдет, и тогда...
   Мать Тара, должно быть, была рада, что большинство ее детей были мальчиками. Карты сложены лучше для мальчиков. Не отрицаю этого.
   Дом Мурхедов, где мать Тара теперь всегда наполовину больна и постоянно слабеет, не был местом для такого человека, как Дик. Теперь хозяйка дома жила на нервах. Она жила, потому что не хотела умирать, пока.
   Такая женщина вырастает очень решительной и молчаливой. Муж больше, чем дети, воспринимает ее молчание как своего рода упрек. Боже, что может сделать человек?
   Какая-то непонятная болезнь пожирает тело Мэри Мурхед. Она выполняла свою работу по дому с помощью Маргарет и по-прежнему стирала белье, но постоянно бледнела, а руки ее дрожали все сильнее и сильнее. Джон каждый день работал на фабрике. Он тоже стал привычно молчать. Возможно, работа оказалась слишком тяжелой для его молодого организма. В детстве Тара никто не говорил о законах о детях на фабриках.
   Тонкие, длинные, загрубевшие пальцы матери Тара очаровали его. Он отчетливо помнил их намного позже, когда ее фигура начала стираться в его памяти. Возможно, именно воспоминания о руках матери заставили его так много думать о руках других людей. Руками юные влюбленные нежно касались друг друга, художники долгие годы обучали руки следовать велениям своей фантазии, мужчины в мастерских хватали руками инструменты. Руки молодые и сильные, бескостные мягкие руки на концах рук бескостных мягких людей, руки бойцов, сбивающих с ног других людей, устойчивые тихие руки инженеров-железнодорожников на дросселях огромных паровозов, мягкие руки, ползущие к телам в ночи. руки начинают стареть, дрожать, руки матери, прикасающейся к младенцу, руки матери, которые ясно помнится, руки отца, забытые. Отец вспоминал полубунтующего мужчину, рассказывавшего сказки, смело хватавшего огромных немецких женщин, хватавшего все, что попадалось под руку, и идущего вперед. Ну а что вообще делать мужчине?
   За зиму, после лета, проведенного в бане с Мэйм Томпсон, Тар возненавидел множество вещей и людей, о которых раньше никогда особенно не задумывался.
   Иногда он ненавидел своего отца, иногда человека по имени Хокинс. Иногда это был путешественник, который жил в городе, но возвращался домой только раз в месяц. Иногда это был человек по имени Уэйли, который был юристом, но, по мнению Тара, это было бесполезно.
   Ненависть Тара почти полностью была связана с деньгами. Его мучила денежная жажда, которая терзала его день и ночь. Это чувство усилилось в нем из-за болезни матери. Если бы у Мурхедов были деньги, если бы у них был большой теплый дом, если бы у его матери была теплая одежда, причем много, как у некоторых женщин, к которым он ходил с газетами...
   Что ж, отец Тара мог быть человеком другого типа. Геи хороши, когда они вам не нужны ни для чего особенного, а просто хотят развлечься. Они могут заставить вас смеяться.
   Предположим, вам не очень хочется смеяться.
   Зимой, после того как Джон пошел на фабрику, он вернулся домой после наступления темноты. Тар разносил газеты в темноте. Маргарет поспешила домой из школы и помогла матери. Маргарет была о. К.
   Тар много думал о деньгах. Он думал о еде и одежде. Приехал мужчина из города и поехал кататься на водоеме. Он был отцом девушки, приехавшей навестить полковника Фарли. Тар очень нервничал, думая, может быть, ему удастся сблизиться с такой девушкой из такой семьи. Мистер Фарли катался на коньках по пруду и попросил Тара подержать его пальто. Когда он пришел за ним, он дал Тару пятьдесят центов. Он не знал, кто такой Тар, как если бы он был столбом, на который повесил свое пальто.
   Пальто, которое Тар держал минут двадцать, было подбито мехом. Он был сделан из такой ткани, какой Тар никогда раньше не видел. Такой человек, хотя ему было столько же лет, сколько отцу Тара, был похож на мальчика. Вся одежда, которую он носил, была такой, что и радостно, и грустно. Такое пальто мог носить король. "Если у тебя достаточно денег, ты действуешь как король, и тебе не о чем беспокоиться", - подумал Тар.
   Если бы у матери Тара было такое пальто. Какой смысл думать? Вы начинаете думать, и вам становится всё грустнее и грустнее. Какая польза от этого? Если будешь продолжать в том же духе, возможно, тебе удастся сыграть ребенка. Подходит другой ребенок и говорит: "В чем дело, Тар?" Что ты собираешься ответить?
   Тар часами пытался придумать новые способы заработать деньги. В городе есть работа, но за ней охотится много мальчиков. Он видел, как путешествующие мужчины выходили из поездов в красивой теплой одежде, а женщины тепло одетыми. Путешественник, живший в городе, пришел домой, чтобы увидеть свою жену. Он стоял в баре Шутера и пил с двумя другими мужчинами, и когда Тар схватил его за деньги, которые он был должен за газету, он вытащил из кармана большую пачку банкнот.
   - Ох, черт, чувак, у меня нет сдачи. Оставь это до следующего раза.
   Действительно, отпусти! Такой человек не знает, что такое сорок центов. Вот такие ребята, расхаживающие с чужими деньгами в карманах! Если вы будете раздражаться и настаивать, они остановят выпуск газеты. Вы не можете позволить себе терять клиентов.
   Однажды вечером Тар ждал два часа в офисе адвоката Уэйли, пытаясь получить немного денег. Близилось Рождество. Адвокат Уэйли был должен ему пятьдесят центов. Он увидел мужчину, поднимающегося по лестнице в офис адвоката, и предположил, что, возможно, этот мужчина был клиентом. Ему приходилось очень внимательно следить за такими парнями [как адвокат Уэйли]. [Он] был должен деньги всему городу. Такой человек, если у него есть деньги, будет их выгребать, но они достаются ему нечасто. Вы должны быть на месте.
   В тот вечер, за неделю до Рождества, Тар увидел, как мужчина, фермер, подошел к офису, и, поскольку его поезд с бумагами опаздывал, пошел сразу за ним. Там был небольшой темный внешний кабинет и внутренний с камином, где сидел адвокат.
   Если тебе пришлось ждать снаружи, ты, конечно, простудился. Два-три дешевых стула, какой-то хлипкий дешевый стол. Даже журнала нет, чтобы посмотреть. Если бы он и был, то было бы так темно, что ничего не было видно.
   Тар сидел в офисе и ждал, полный презрения. Он подумал о других адвокатах в городе. Был у Юриста Кинга большой, красивый и аккуратный кабинет. Люди говорили, что он развлекался с чужими женами. Ну, он был сообразительным человеком, имел практически всю хорошую практику в городе. Если такой человек был должен вам денег, вы не стали бы волноваться. Однажды вы встретили его на улице, и он заплатил вам, не сказав ни слова, сам додумался и вроде бы не дал вам четвертака лишнего. На Рождество такой человек стоил доллар. Если прошло две недели после Рождества, прежде чем он подумал об этом, он отказался от этого сразу, как только увидел тебя.
   Такой мужчина может быть свободен с чужими женами, он может быть готов к отточенной практике. Возможно, другие адвокаты сказали, что он так поступил, только потому, что они ревновали, да и вообще его жена вела себя довольно небрежно. Иногда, когда Тар ходила с дневной газетой, она даже не укладывала волосы. Траву во дворе никогда не подстригали, ни за чем не ухаживали, но адвокат Кинг компенсировал это тем, как он обустроил свой офис. Возможно, именно его склонность оставаться в офисе, а не дома, сделала его таким хорошим юристом.
   Тар долго просидел в кабинете адвоката Уэйли. Внутри он мог слышать голоса. Когда наконец фермер начал выходить, двое мужчин на мгновение постояли у внешней двери, а затем фермер достал из кармана немного денег и отдал их адвокату. Уходя, он чуть не упал на Тара, который думал, что, если у него есть какое-нибудь юридическое дело, он отнесет его адвокату Кингу, а не такому человеку, как Уэйли.
   Он встал и вошел в кабинет адвоката Уэйли. "Нет никаких шансов, что он велит мне подождать до какого-нибудь другого дня". Мужчина стоял у окна, все еще держа в руке деньги.
   Он знал, чего хотел Тар. "Сколько я вам должен?" он спросил. Это было пятьдесят центов. Он вытащил двухдолларовую купюру, и Тару пришлось быстро думать. Если мальчику посчастливилось поймать его на смыве, такой мужчина мог подарить доллар на Рождество, а мог вообще ничего не подарить. Тар решил сказать, что у него нет сдачи. Мужчина мог подумать о приближении Рождества и дать ему дополнительные пятьдесят центов или сказать: "Ну, приходи на следующей неделе", и Тару пришлось бы ждать напрасно. Ему придется сделать это снова.
   - У меня нет сдачи, - сказал Тар. Так или иначе, он сделал решительный шаг. Мужчина на мгновение заколебался. В его глазах горел неуверенный свет. Когда мальчику, как Тару, нужны деньги, он учится смотреть людям в глаза. В конце концов, у адвоката Уэйли было трое или четверо детей, и клиент у него появлялся нечасто. Возможно, он думал о Рождестве для своих детей.
   Когда такой человек не может принять решение, он, скорее всего, совершит какую-нибудь глупость. Вот что делает его таким, какой он есть. Тар стоял с двухдолларовой купюрой в руке и ждал, не предлагая вернуть ее, и мужчина не знал, что делать. Сначала он сделал небольшое движение рукой, не очень сильное, а потом усилил.
   Он сделал решительный шаг. Тару стало немного стыдно и немного гордо. Он правильно справился с этим человеком. "Ах, оставьте сдачу. Это на Рождество", - сказал мужчина. Тар был так удивлен, получив таким образом целых полтора доллара дополнительно, что не смог ответить. Выйдя на улицу, он понял, что даже не поблагодарил адвоката Уэйли. Ему хотелось вернуться и положить [лишний] доллар на стол адвоката. - Пятьдесят центов достаточно на Рождество от такого человека, как ты. Скорее всего, когда придет время Рождества, у него не будет ни цента, чтобы купить подарки своим детям. На адвокате было черное пальто, все до блеска, и небольшой черный галстук, тоже блестящий. Тар не хотел возвращаться и хотел оставить себе деньги. Он не знал, что делать. Он провел с этим человеком игру, сказав, что у него не было сдачи, когда она у него была, и игра сработала слишком хорошо. Если бы он получил хотя бы пятьдесят центов, как он планировал, все было бы в порядке.
   Полтора доллара он оставил себе, отнес домой матери, но в течение нескольких дней каждый раз, когда он думал об этом происшествии, ему было стыдно.
   Так уж сложились дела. Вы придумываете хитрую схему, чтобы получить что-то даром, и получаете это, [а] затем, когда вы это получаете, это и вполовину не так хорошо, как вы надеялись.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА XVII
  
   ВСЕ ЕДЯТ _ ЕДА . [Тар Мурхед много думал о еде.] Дик Мурхед, когда уехал за город, чувствовал себя неплохо. Многие люди высказались нормально по поводу еды. Некоторые женщины от природы были хорошими поварами, другие - нет. Бакалейщик продавал еду в своем магазине и мог приносить ее домой. Джону, работающему на фабрике, нужно было иметь что-то существенное. Он уже вырос и выглядел почти как мужчина. Когда он был дома, по ночам и по воскресеньям, он молчал, как мать. Возможно, это произошло потому, что он волновался, возможно, ему пришлось слишком много работать. Он работал там, где делали велосипеды, но у него их не было. Деготь часто проходил мимо длинного кирпичного завода. Зимой все окна были закрыты, а на окнах были железные решетки. Это было сделано для того, чтобы предотвратить проникновение воров ночью, но из-за этого здание выглядело как городская тюрьма, только намного больше. Через некоторое время Тару [придётся] поехать туда на работу, а Роберт позаботится о продаже газет. Время почти пришло.
   Тар боялся мысли о том, что наступит время, когда он станет рабочим на фабрике. Ему снятся странные сны. Предположим, окажется, что он вообще не был Мурхедом. Он мог быть сыном богатого человека, уезжавшего за границу. Мужчина пришел к своей матери и сказал: "Вот мой ребенок. Его мать умерла, и мне придется уехать за границу. Если я не вернусь, вы можете оставить его себе как собственного ребенка. Никогда не сообщайте ему об этом. Когда-нибудь я вернусь, и тогда мы увидим то, что увидим".
   Когда ему приснился такой сон, Тар внимательно посмотрел на свою мать. Он посмотрел на своего отца, на Джона, Роберта и Маргарет. Ну, он попытался представить, что не похож на остальных. Этот сон заставил его почувствовать себя немного неверным. Он ощупал нос пальцами. Это была не та форма носа, что у Джона или Маргарет.
   Когда наконец стало известно, что он принадлежит к другому происхождению, он никогда не стал бы использовать других в своих интересах. У него будут деньги, уйма их, и со всеми Мурхедами будут обращаться так, как если бы они были ему равными. Возможно, он пошел бы к своей матери и сказал: "Не позволяй другим знать. Тайна похоронена в моей груди. Оно останется там запечатанным навсегда. Джон поступит в колледж, Маргарет будет иметь красивую одежду, а Роберт - велосипед".
   Подобные мысли заставили Тара очень нежно относиться ко всем остальным Мурхедам. Какие прекрасные вещи он купил бы для своей матери. Ему пришлось улыбнуться при мысли о том, как Дик Мурхед будет ходить по городу, прокладывая валки. У него могли бы быть модные жилетки, меховое пальто. Ему не пришлось бы работать, он мог бы просто провести время в качестве лидера городского оркестра или что-то в этом роде.
   Конечно, Джон и Маргарет рассмеялись бы, если бы узнали, что происходит в голове Тара, но никому об этом знать не обязательно. Конечно, это была неправда, просто о чем можно было думать по ночам после того, как он ложился спать, и когда он зимними вечерами шел по темным переулкам со своими бумагами.
   Иногда, когда хорошо одетый мужчина выходил из поезда, Тару почти казалось, что его мечта вот-вот сбудется. Если бы мужчина подошел прямо к нему и сказал: "Сын мой, сын мой. Я твой отец. Я был в зарубежных странах и накопил огромное состояние. Теперь я пришел сделать тебя богатым. Ты получишь все, что пожелает твое сердце". Если что-то подобное произойдет, Тар думал, что не слишком удивится. Он в любом случае был готов к этому, все продумал.
   Матери Тара и его сестре Маргарет всегда приходилось думать о еде. Трехразовое питание для голодных мальчиков. Вещи, которые нужно убрать. Иногда, когда Дик подолгу уезжал за город, он приходил домой с большим количеством деревенской колбасы или свинины.
   В других случаях, особенно зимой, Мурхеды падали довольно низко. Мясо они ели только раз в неделю, ни масла, ни пирогов, даже по воскресеньям. Им пекли кукурузную муку в лепешки и щи с плавающими в ней кусочками жирной свинины. В этом можно пропитать хлеб.
   Мэри Мурхед взяла кусочки соленой свинины и поджарила на ней жир. Затем она приготовила соус. Это было хорошо для хлеба. Фасоль имеет большое значение. Вы готовите рагу с соленой свининой. В любом случае, это не так уж плохо и наполняет вас.
   Хэл Браун и Джим Мур иногда уговаривали Тара пойти с ними домой поесть. Жители маленьких городов всегда так делают. Возможно, Тар помогал Хэлу делать работу по дому, и Хэл пошел с ним по разносу газет. Время от времени можно заходить в чужой дом, но если вы делаете это часто, у вас должна быть возможность пригласить их к себе домой. В крайнем случае подойдет кукурузная каша или щи, но не стоит просить гостя сесть за нее. Если вы бедны и нуждаетесь, вы не хотите, чтобы весь город знал и говорил об этом.
   Фасоль или рагу из капусты, съеденные, может быть, за столом на кухне у кухонной плиты, а! Иногда зимой Мурхеды не могли позволить себе развести больше одного костра. Им нужно было есть, делать уроки, раздеваться перед сном, делать все на кухне. Когда они ели, мать Тара попросила Маргарет принести еду. Это было сделано для того, чтобы дети не видели, как сильно тряслись ее руки после дневного мытья.
   У Браунов, когда туда поехал Тар, такое изобилие. Вы бы не подумали, что в мире есть так много всего. Если бы вы взяли все, что могли, никто бы этого не заметил. От одного взгляда на стол у тебя болели глаза.
   У них были большие тарелки с картофельным пюре, жареная курица с хорошей подливкой - может быть, в ней плавали маленькие кусочки хорошего мяса - тоже не тонкое - дюжина видов джемов и желе в стаканах - это выглядело так красиво, так красиво, что невозможно было с трудом могу взять ложку и испортить ее внешний вид - сладкий картофель, запеченный в коричневом сахаре - сахар тает и образует на нем густую леденец - большие миски, полные яблок, бананов и апельсинов, фасоли, запеченных в большом блюде - все коричневый сверху - индейка иногда, когда это не Рождество, День Благодарения или что-то в этом роде, три или четыре вида пирогов, пирожные с слоями и коричневые сладости между слоями - белая глазурь сверху, иногда с застрявшими в ней красными конфетами - яблочные клецки .
   Каждый раз, когда Тар приходил, на столе лежали разные вещи - много и всегда хорошие. Удивительно, что Хэл Браун не стал толще. Он был таким же худым, как Тар.
   Если мама Браун не готовила, это делала одна из больших девочек Браун. Все они были хорошими поварами. Тар готов был поспорить, что Маргарет, если бы у нее была такая возможность, тоже могла бы отлично готовить. У вас должно быть все, что можно приготовить, и в большом количестве.
   Как бы ни холодно, после такого кормления чувствуешь себя всем тепло. Вы можете ходить по улице в расстегнутом пальто. Вы почти потеете, даже на улице и в нулевую погоду.
   Хэл Браун был ровесником Тара и жил в семье, где все остальные выросли. Девочки Браун, Кейт, Сью, Салли, Джейн и Мэри, были большими, крепкими девочками - их пятеро - и был старший брат, который работал в центре города в магазине Браунов. Его звали Коротышка Браун, потому что он был таким длинным и большим. Ну, его рост был шесть футов три дюйма. Коричневый стиль питания, да, его поддержал. Он мог одной рукой ухватиться за воротник пальто Хэла, а другой - за воротник Тара, и мог поднять их обоих с пола, сделав это без малейших усилий.
   Ма Браун была не такой уж большой. Она была не такой высокой, как мать Тара. Вы никогда не могли себе представить, как у нее мог быть такой сын, как Шорти, или такие дочери, как она. Тар и Джим Мур иногда говорили об этом. "Ну и дела, кажется, это невозможно сделать", - сказал Джим.
   У Коротышки Брауна были плечи, как у лошади. Возможно, дело было в еде. Возможно, Хэл когда-нибудь станет таким. Тем не менее, Муры неплохо питались, а Джим был не таким высоким, как Тар, хотя и был немного толще. Ма Браун ела ту же еду, что и остальные. Посмотри на нее.
   Папа Браун и девочки были большими. Когда он был дома, Па Браун - его называли Кэлом - почти никогда не произносил ни слова. В доме шумели девочки, а также Коротышка, Хэл и мать. Мать постоянно ругала, но она ничего не имела в виду, и никто не обращал на нее никакого внимания. Дети смеялись и отпускали шутки, а иногда после ужина все девочки бросались на Коротышку и пытались повалить его на пол. Если они разбивали блюдо или два, Ма Браун ругала их, но это никого не волновало. Когда они этим занимались, Хэл пытался помочь старшему брату, но тот не в счет. Это было зрелище, которое стоит увидеть. Если у девочек порвутся платья, это не имеет значения. Никто не разозлился.
   Кэл Браун, поужинав, вошел в гостиную и сел читать книгу. Он всегда читал такие книги, как "Бен Гур" , "Ромола " и " Сочинения Диккенса" , и если одна из девочек приходила и постучала по пианино, он сразу же продолжал.
   Такой человек, который всегда держит в руке книгу, когда он дома! Он владел крупнейшим магазином мужской одежды в городе. Должно быть, на длинных столах лежала тысяча костюмов. Вы могли бы получить костюм за пять долларов вперед и доллар в неделю. Таким образом Тар, Джон и Роберт получили свое.
   Когда зимним вечером после ужина в доме Браунов творился ад, Ма Браун продолжала кричать и говорить: "Теперь ведите себя прилично. Разве ты не видишь, как читает твой папа? но никто не обратил внимания. Кэла Брауна, похоже, это не волновало. "Ах, оставьте их в покое", - говорил он, когда говорил что-нибудь. Чаще всего он этого даже не замечал.
   Тар стоял немного в стороне, пытаясь спрятаться. Было приятно прийти в [дом] Браунов поесть, но он не мог делать это слишком часто. Иметь такого отца, как Дик Мурхед, и такую мать, как Мэри Мурхед, было совсем не похоже на принадлежность к такой семье, как Брауны.
   Он не мог пригласить Хэла Брауна или Джима Мура прийти к Мурхедам и съесть щи.
   Ну, еда - это не единственное. Джиму или Хэлу может быть все равно. А вот Мэри Мурхед, старший брат Тара Джон, Маргарет сделали бы это. Мурхеды гордились этим. В доме Тара все было спрятано. Вы лежите в постели, и ваш брат Джон лежит рядом с вами в той же кровати. В соседней комнате спит Маргарет. Ей нужна отдельная комната. Это потому, что она девочка.
   Вы лежите в постели и думаете. Джон, возможно, делает то же самое, Маргарет, возможно, делает то же самое. Мурхед в такое время ничего не сказал.
   Спрятавшись в своем углу большой столовой [у Браунов], Тар наблюдал за отцом Хэла Брауна. Мужчина постарел и поседел. Вокруг глаз у него были небольшие морщинки. Когда он читал книгу, он надевал очки. Продавец одежды был сыном преуспевающего крупного фермера. Он женился на дочери другого [преуспевающего] фермера. Затем он приехал в город и открыл магазин. Когда его отец умер, ему досталась ферма, а позже и его жена тоже получила деньги.
   Такие люди всегда жили в одном месте. Здесь всегда было много еды, одежды, теплых домов. Они не скитались по местам, жили в маленьких убогих домиках и внезапно уезжали, потому что приближался срок аренды, а они не могли ее заплатить.
   Они не гордились, им не нужно было гордиться.
   В доме Браунов ощущение теплой безопасности. Отличные сильные девушки борются со своим высоким братом на полу. Платья рвутся. -
   Девочки Браун умели доить коров, готовить, делать что угодно. Они пошли с молодыми людьми на танцы. Иногда в доме, в присутствии Тара и своего младшего брата, они говорили такие вещи о мужчинах, женщинах и животных, что Тар краснел. Если, когда девочки так резвились, их отец был рядом, он даже не заговорил.
   Он и Тар были единственными молчаливыми людьми в доме Браунов.
   Было ли это потому, что Тар не хотел, чтобы кто-нибудь из Браунов знал, как он рад находиться в их доме, быть таким теплым, видеть все происходящее веселье и быть таким сытым едой?
   За столом, когда кто-то просил его дать еще порцию, он всегда качал головой и говорил слабым голосом "Нет", но Кэл Браун, который обслуживал, не обращал внимания. "Передай его тарелку", - сказал он одной из девушек, и она вернулась к Тару с полной навалом. Еще жареная курица, подливка, еще одна огромная куча картофельного пюре, еще один кусок пирога. Большие девочки Браун и Коротышка [Браун] посмотрели друг на друга и улыбнулись.
   Иногда одна из девочек Браун начинала обнимать и целовать Тара прямо на глазах у остальных. Это было после того, как они все встали из-за стола и когда Тар пытался спрятаться, забившись в угол. Когда ему удавалось это сделать, он молчал и наблюдал, видел морщинки под глазами Кэла Брауна, пока тот читал книгу. В глазах [купца] всегда было что-то смешное, но он никогда не смеялся вслух.
   Тар надеялся, что между Шорти и девочками начнется борцовский поединок. Тогда они все увлекутся и оставят его в покое.
   Он не мог слишком часто ходить к Браунам или к Джиму Муру, потому что ему не хотелось просить их прийти к нему домой и съесть хотя бы одно блюдо с кухонного стола, ребенок, возможно, плакал.
   Когда одной из девушек вздумалось поцеловать его, он не смог сдержать покраснения, и это рассмешило остальных. Большая девочка, почти женщина, сделала это, чтобы подразнить его. У всех девочек Брауна были сильные руки и огромная материнская грудь. Тот, кто его дразнил, крепко обнял его, а затем, подняв лицо, поцеловал его, пока он сопротивлялся. Хэл Браун разразился смехом. Они никогда не пытались поцеловать Хэла, потому что он не краснел. Тар хотел бы, чтобы он этого не сделал. Он ничего не мог с этим поделать.
   Дик Мурхед зимой всегда ходил по фермерским домам, делая вид, что ищет работу по рисованию и развешиванию бумаг. Может быть, так оно и было. Если бы большая девчонка из какого-нибудь фермерского дома, какая-нибудь девчонка вроде одной из девочек Браун, попыталась его поцеловать, он бы никогда не покраснел. Ему бы это понравилось. Дик не был таким краснеющим. Тар видел достаточно, чтобы понять это.
   Девочки Браун и Коротышка Браун не были такими краснеющими, но они не были похожи на Дика.
   У Дика, уехавшего за город, всегда было вдоволь еды. Людям он нравился, потому что он был интересным. Тара пригласили к Мурам и Браунам. У Джона и Маргарет были друзья. Их тоже пригласили. Мэри Мурхед осталась дома.
   Женщине, когда у нее есть дети, когда ее мужчина не очень хороший кормилец, приходится хуже всего, да. Мать Тара была такой же краснеющей, как и Тар. Когда Тар подрастет, возможно, он справится с этим. Такие женщины, как его мать, никогда не были.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА XVIII
  
   ЗДЕСЬ БЫЛО _ А человек в городе - Хог Хокинс. Люди называли его этим именем прямо в лицо. Он доставил ребятам Мурхедов много хлопот.
   Утренние газеты Кливленда стоили по два цента каждая, но если вам доставляли газету на дом или в магазин, вы получали ее за десять центов в течение шести дней. Воскресные газеты были особенными и продавались по пять центов. Люди у себя дома обычно брали вечерние газеты, но магазины, несколько юристов и другие, хотели утреннюю газету. Утренняя газета пришла в восемь часов. Самое время побегать с бумагами и добраться до школы. Множество людей подошло к поезду, чтобы забрать газету [там].
   Хог Хокинс всегда так делал. Ему нужна была газета, потому что он торговал свиньями, покупал их у фермеров и отправлял на городские рынки. Ему нужно было знать рыночные цены города.
   Когда Джон продавал газеты, Хог Хокинс однажды был должен ему сорок центов, и он сказал, что заплатил их, хотя не заплатил. Произошла ссора, и он написал в редакцию городской газеты и попытался отобрать агентство Джона. В письме он сказал, что Джон был нечестным и дерзким человеком.
   Это вызвало много проблем. Джону пришлось заставить адвоката Кинга и трех или четырех торговцев написать, что он ушел. К. Не очень приятно спрашивать. Джон ненавидел это.
   Затем Джон захотел поквитаться с Хог Хокинсом и сделал это. Этот человек мог бы сэкономить два цента в неделю, если бы у него все было в порядке, и все знали, что два цента значат для такого человека очень много, но Джон заставил его платить наличными каждый день [после этого]. Если бы он заплатил за неделю вперед, Джон бы добился погашения старого долга. Хог Хокинс никогда бы не доверил ему свои десять центов. Он знал это лучше всего.
   Поначалу Хог вообще пытался вообще не покупать бумагу. Они взяли его в парикмахерской и в отеле, и он валялся повсюду, и он зашел в одно из двух мест и сидел, глядя на него несколько дней по утрам, но это не могло продолжаться долго. У старого покупателя свиней была маленькая грязная белая борода, которую он никогда не стриг, и он был лысый.
   Нет денег у такого человека на парикмахера. В парикмахерской они начали прятать газету, когда увидели, что он приближается, и служащий в отеле сделал то же самое. Никто не хотел, чтобы он был рядом. Он почувствовал что-то ужасное.
   Когда у Джона Мурхеда появилась перхоть, его невозможно было сдвинуть с места, как кирпичную стену. Он мало что говорил, но [уверен] мог стоять на месте. Если Хог Хокинс хотел получить газету, ему приходилось бежать на станцию с двумя центами в руке. Если он находился через дорогу и кричал, Джон не обращал внимания. Людям приходилось улыбаться, когда они это видели. Старик всегда тянулся за бумагой, прежде чем дать Джону два цента, но Джон прятал бумагу за спину. Иногда они просто стояли так, глядя друг на друга, и тогда старик сдавался. Когда это происходило на станции, багажник, курьер и железнодорожная бригада смеялись. Они шептались с Джоном, когда Хог поворачивался спиной. "Не сдавайся", - сказали они. Мало [достаточно] шансов на это.
   Вскоре [почти] все были в восторге от Хога. Он обманул многих людей и был настолько скуп, что почти не тратил ни цента. Он жил один в небольшом кирпичном доме на улице за кладбищем, и почти всегда во дворе выпускали свиней. В жаркую погоду запах этого места можно было почувствовать за полмили. Люди пытались арестовать его за то, что он держит это место таким грязным, но он каким-то образом избежал этого. Если бы они приняли закон, никто не мог бы держать свиней в городе, это лишило бы многих других людей возможности содержать [достаточно чистых] свиней, а они этого не хотели. Свинью можно содержать в чистоте так же, как собаку или кошку, но такой человек никогда не будет содержать ничего в чистоте. В молодости он был женат на дочери фермера, но у нее так и не было детей, и она умерла через три или четыре года. Некоторые говорили, что, когда его жена была жива, он был не так уж плох.
   Когда Тар начал продавать газеты, вражда между Хог Хокинсом и Мурхедами продолжалась.
   Тар не был таким хитрым, как Джон. Он позволил Хогу войти в него сразу за десять центов, и это доставило старику большое удовлетворение. Это была победа. Метод Джона всегда заключался в том, чтобы никогда не говорить ни слова. Он стоял, держа газету за спиной, и ждал. "Ни денег, ни бумаги". Это была его линия.
   Тар попытался отругать [Хога], пытаясь вернуть свои десять центов, и это дало старику возможность посмеяться [над ним]. Во времена Джона смех был по другую сторону забора.
   [И] потом что-то произошло. Пришла весна, и было долгое дождливое время. Однажды ночью к востоку от города мост был размыт, и утренний поезд не пришел. На вокзале было отмечено опоздание сначала на три часа, а затем на пять. Дневной поезд должен был прибыть в четыре тридцать, а в конце мартовского дня в Огайо, когда идет дождь и низкие облака, к пяти уже почти стемнело.
   В шесть Тар спустился посмотреть поезда, а затем пошел домой ужинать. Он пошел снова в семь и в девять. Поездов нет весь день. Телеграфист сказал ему, что ему лучше пойти домой и забыть об этом, и он пошел домой, думая, что пойдет спать, но Маргарет напала ей на ухо.
   Что с ней было, Тар не знал. Обычно она вела себя не так, как в ту ночь. Джон пришел домой с работы уставший и лег спать. Мэри Мурхед, бледная и больная, рано легла спать. Было не очень холодно, но дождь шел постоянно, и на улице было темно как смоль. Возможно, календарь говорил, что это должна была быть лунная ночь. Во всем городе было выключено электрическое освещение.
   Дело не в том, что Маргарет пыталась сказать Тару, что ему следует делать со своей работой. Она просто нервничала и волновалась без какой-либо причины и сказала, что знает, что если она ляжет спать, то не сможет заснуть. У девочек иногда так бывает. Возможно, это была весна. "Ах, давай посидим, пока не придет поезд, а потом разнесем бумаги", - продолжала она говорить. Они были на кухне, а мать, должно быть, ушла спать в свою комнату. Она не сказала ни слова. Маргарет надела плащ Джона и резиновые сапоги. На Таре был пончон. Он мог бы положить под него свои бумаги и сохранить их сухими.
   В тот вечер они пошли на вокзал в десять и снова в одиннадцать.
   На Мейн-стрит не было ни души. Даже ночной сторож спрятался. [Это была ночь, когда даже вор не выходил из дома.] Телеграфисту пришлось остаться, но он ворчал. После того как Тар три или четыре раза спросил его о поезде, он не ответил. Ну, он хотел быть дома в постели. Все сделали, кроме Маргарет. Она заразила Тара своей нервозностью [и волнением].
   Придя на вокзал в одиннадцать, они решили остаться. "Если мы снова пойдем домой, мы, скорее всего, разбудим маму", - сказала Маргарет. На вокзале на скамейке сидела толстая деревенская женщина и спала с открытым ртом. Они оставили горящим свет [там], но он был довольно тусклым. Такая женщина собиралась навестить свою дочь в другом городе, дочь, которая заболела, или собиралась родить ребенка, или что-то в этом роде. Деревенские жители мало путешествуют. Когда они примут решение, они выдержат все. Запустите их, и вы не сможете их остановить. В городе Тара была женщина, которая поехала в Канзас навестить свою дочь, взяла с собой всю свою еду и всю дорогу просидела в дневной карете. Тар услышал, как она рассказывала об этом однажды в магазине, когда вернулась домой.
   Поезд прибыл в полвторого. Багажник и билетер ушли домой, а телеграфистка сделала свою работу. В любом случае ему пришлось остаться. Он думал, что Тар и его сестра сошли с ума. "Эй, вы, сумасшедшие дети. Какая разница, получат ли они газету в этот раз вечером или нет? Вас надо отшлепать и отправить спать, вас обоих. Телеграфистка в тот вечер ворчала [ну ладно].
   С Маргарет все было в порядке, и Тар тоже. Теперь, когда он вошел в это дело, Тару нравилось не спать так же, как и его сестре. В такую ночь тебе хочется спать и спать, так что ты думаешь, что не выдержишь ни минуты, а потом вдруг совсем не хочется спать. Это похоже на второе дыхание во время забега.
   Ночной город, далеко за полночь и когда идет дождь, отличается от города днем или ранним вечером, когда темно, но все люди в домах не спят. Когда Тар ходил со своими бумагами в обычные вечера, у него всегда было множество коротких путей. Ну, он знал, где у них есть собаки, умел экономить много земли. Он ходил по переулкам, перелезал через заборы. Большинству людей было все равно. Когда мальчик шел туда, он видел много всего, что происходило. Тар видел и другие вещи, помимо того случая, когда он увидел, как Уин Коннелл и его новая жена порезались.
   В ту ночь вместе с Маргарет он задавался вопросом, пойдет ли он своей обычной дорогой или останется идти по тротуару. Словно почувствовав, что происходит в его голове, Маргарет хотела пойти кратчайшим и темным путем.
   Было весело лужить под дождем и в темноте, подходить к темным домам, просовывать бумагу под дверь или за жалюзи. Старая миссис Стивенс жила одна и боялась болезней. У нее было немного денег, и у нее работала еще одна пожилая женщина. Она всегда боялась простудиться, а когда наступала зима или холодная погода, она платила Тару дополнительные пять центов в неделю, и он брал газету на кухне и держал ее над кухонной плитой. Когда стало тепло и сухо, старушка, работавшая на кухне, побежала с ним в переднюю. У входной двери дома стоял ящик, чтобы бумага оставалась сухой в сырую погоду. Тар рассказал об этом Маргарет, и она засмеялась.
   В городе были самые разные люди, имели самые разные представления, а теперь все они спали. Когда они подошли к дому, Маргарет стояла снаружи, а Тар подкрался и положил газету в самое сухое место, которое смог найти. Он знал большинство собак [и в любом случае] в ту ночь уродливые были внутри, подальше от дождя.
   Все укрылись от дождя, кроме Тара и Маргарет, которые спали, свернувшись на кроватях. Если вы позволите себе уйти, вы сможете представить, как они выглядели. Когда Тар ходил один, он часто проводил время, пытаясь представить, что происходит в домах. Он мог притвориться, что у домов нет стен. Это был хороший способ провести время.
   Стены домов не могли скрыть от [него] ничего больше, чем такую темную ночь. Когда Тар вернулся с газетой в дом и когда Маргарет ждала снаружи, он не мог ее видеть. Иногда она пряталась за деревом. Он позвал ее громким шепотом. Потом она вышла, и они засмеялись.
   Они подошли к короткому пути, которым Тар почти никогда не ходил по ночам, за исключением тех случаев, когда было тепло и ясно. Это было прямо через кладбище, не со стороны Фарли-Томпсона, а в другую сторону.
   Ты перелез через забор и пошел между могилами. Затем вы перелезли через другой забор, через фруктовый сад и оказались на другой улице.
   Тар рассказал Маргарет о коротком пути к кладбищу, просто чтобы подразнить ее. Она была такой смелой, хотела сделать все. Он просто решил попробовать ее и был удивлен и немного расстроен, когда она взялась за него.
   "Ой, давай. Давайте сделаем это", - сказала она. После этого Тар больше ничего не мог сделать.
   Они нашли это место, перелезли через забор и оказались прямо среди могил. Они продолжали спотыкаться о камни, но уже не смеялись. Маргарет пожалела, что поступила так смело. Она подкралась к Тару и взяла его за руку. Становилось все темнее и темнее. Они не могли видеть даже белых надгробий.
   Вот где это произошло. Хог Хокинс так и жил. Его свинарник примыкал к фруктовому саду, который им пришлось пересечь, выйдя с кладбища.
   Они почти прошли, и Тар шел вперед, держась за руку Маргарет и пытаясь найти дорогу, когда они чуть не упали на Хога, стоящего на коленях над могилой.
   Сначала они не знали, кто это был. Когда они уже были почти над ним, он застонал, и они остановились. Сначала они подумали, что это привидение. Почему они не рвались и не убежали, они так и не узнали. Они были слишком напуганы [возможно].
   Они оба стояли, дрожа, прижавшись друг к другу, и тут ударила молния, и Тар увидел, кто это был. Это был единственный удар молнии в ту ночь, и после того, как он прошел, грома почти не было, только тихий грохот.
   Низкий грохот где-то в темноте и стон человека, стоящего на коленях у могилы, почти у ног Тара. Старый покупатель свиней в ту ночь не смог заснуть и пришел на кладбище, к могиле своей жены, помолиться. Возможно, он делал это каждую ночь, когда не мог заснуть. Возможно, именно поэтому он жил в доме так близко от кладбища.
   Такой человек, который никогда не любил только одного человека, никогда не нравился только одному человеку. Они поженились, а потом она умерла. После этого ничего, кроме [одиночества]. У него дошло до того, что он ненавидел людей и хотел умереть. Ну, он был почти уверен, что его жена попала в рай. Он хотел бы попасть туда [тоже], если бы мог. Если бы она была на Небесах, она могла бы сказать ему слово. Он был почти уверен, что она это сделает.
   Предположим, он умер однажды ночью в своем доме, а вокруг не осталось ни одного живого существа, кроме нескольких свиней. В городе произошла история. Все это говорили. Фермер приехал в город в поисках покупателя свиней. Он встретил Чарли Дарлама, почтмейстера, который указал на дом. "Вы найдете его там. Его можно отличить от свиней, потому что он носит шляпу".
   Кладбище превратилось в церковь покупателя свиней, куда он ходил по ночам. Принадлежность к обычной церкви подразумевала бы какое-то взаимопонимание с другими людьми. Ему придется время от времени давать деньги. Ничего не стоило пойти ночью на кладбище.
   Тар и Маргарет тихо вышли из присутствия стоящего на коленях мужчины. После единственной вспышки молнии стало темно, но Тару удалось найти путь к забору и доставить Маргарет в сад. Вскоре они вышли на другую улицу, потрясенные и испуганные. С улицы доносился стонущий голос покупателя свиней, доносившийся из темноты.
   Они поспешили пройти оставшуюся часть маршрута Тара, придерживаясь улиц и тротуаров. Теперь Маргарет не была такой резвой. Когда они добрались до дома Мурхедов, [она] попыталась потушить лампу на кухне, и ее руки дрожали. Тару пришлось взять спичку и выполнить работу. Маргарет была бледна. Тар, возможно, посмеялся бы над ней, но не был уверен, как он выглядит сам. Когда они поднялись наверх и легли спать, Тар долго не спал. Было приятно лечь в постель с Джоном, у которого была теплая постель и который так и не проснулся.
   Тар что-то задумал, но решил, что лучше не говорить об этом Джону. Битва, которую Мурхеды вели с Хог Хокинсом, была битвой Джона, а не его. Ему не хватило десяти центов, но что такое десять центов?
   Он не хотел, чтобы об этом узнал багажник, не хотел, чтобы экспресс или кто-либо из людей, обычно слонявшихся вокруг вокзала, когда приходил поезд, знали, что он сдался.
   Он решил поговорить с Хог Хокинсом на следующий день и сделал это. Он подождал, пока никто не будет смотреть, а затем подошел к тому месту, где стоял и ждал мужчина.
   Тар вытащил газету, и Хог Хокинс схватил ее. Он блефовал, выуживая карманы в поисках грошей, но, конечно, не нашел [ни одного]. Он не собирался упускать такой шанс. - Ну-ну, я забыл сдачу. Вам придется подождать." Когда он это сказал, он усмехнулся. Ему было жаль, что никто из сотрудников станции не видел, что произошло, и как он застал врасплох одного из мальчиков Мурхеда.
   Что ж, победа есть победа.
   Он пошел по улице, сжимая в руках газету и посмеиваясь. Тар стоял и наблюдал.
   Если бы Тар терял по два цента в день три или четыре раза в неделю, это было бы не так уж и много. Время от времени какой-нибудь путешественник выходил из поезда и давал ему пятак, говоря: "Сдачу оставьте себе". Два цента в день - это не так уж и много. Тар думал, что сможет это выдержать. Он подумал о том, как Хог Хокинс получал свои маленькие минуты удовлетворения, выбивая у него бумаги, и решил, что позволит ему.
   [То есть] он бы сделал это, [думал он], когда вокруг было не слишком много людей.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА XIX
  
   [Х ОЙ ЯВЛЯЕТСЯ А мальчик, чтобы во всем разобраться? Происходящее в городе Тара, как и во всем городе.] Теперь [Тар] стал большим, высоким и длинноногим. Когда он был ребенком, люди меньше обращали на него внимания. Он ходил на игры с мячом, на представления в оперном театре.
   За пределами его города кипела жизнь. Поезд, привезший бумаги с востока, отправился дальше на запад.
   Жизнь в городе была простой. Богатых людей не было. Летом вечером он увидел гуляющие под деревьями пары. Это были молодые мужчины и женщины, почти взрослые. Иногда они целовались. Когда Тар увидел это, он пришел в восторг.
   В городе не было плохих женщин, разве что...
   На востоке Кливленд, Питтсбург, Бостон, Нью-Йорк. На запад Чикаго.
   Негр, сын единственного негра в городе, приехал навестить своего отца. Он разговаривал в парикмахерской - в ливрейном сарае. Была весна, и всю зиму он прожил в Спрингфилде, штат Огайо.
   Во время Гражданской войны Спрингфилд был одной из станций подземной железной дороги - аболиционисты гоняли негров. Отец Тара знал об этом все. Другим был Зейнсвилль и Оберлин недалеко от Кливленда.
   Во всех таких местах еще были негры, и их было много.
   В Спрингфилде было место под названием "дамба". В основном негры-проститутки. Об этом в ливрейной конюшне рассказал негр, приехавший в город в гости к отцу. Это был сильный молодой человек, носивший яркую яркую одежду. Всю зиму он прожил в Спрингфилде, и его содержали две негритянки. Они выходили на улицы, зарабатывали деньги и приносили их ему.
   "Лучше бы им было. Я не терплю никакой глупости.
   "Сбей их. Обращайтесь с ними грубо. Это мой путь."
   Отец молодого негра был таким почтенным стариком. Даже Дик Мурхед, который всю жизнь сохранял отношение южанина к неграм, говорил: "Со стариком Питом все в порядке - если он негр".
   Старый негр много работал, как и его маленькая, высохшая жена. Все их дети ушли и отправились путешествовать туда, где были другие негры. Они редко приходили домой, чтобы навестить пожилую пару, а когда кто-нибудь приходил, он оставался недолго.
   Яркий негр тоже долго не задержался. Он так и сказал. "В этом городе нет ничего для такого негра, как я. Это спорт, я есть".
   Странная вещь - такие отношения между мужчиной и женщиной - даже для негров - женщины таким образом поддерживают мужчину. Один из мужчин, работавших в ливрейном сарае, сказал, что белые мужчины и женщины иногда делали то же самое. Мужчины в сарае и некоторые в парикмахерской завидовали. "Мужчине не обязательно работать. Деньги поступают".
   Всякие вещи происходят в городах и поселках, откуда пришли поезда, в городах, в которые отправляются поезда, идущие на запад.
   Старый Пит, отец молодого негритянского спорта, белил, работал в садах, его жена стирала так же, как Мэри Мурхед. Почти в любой день можно было увидеть старика, идущего по Мэйн-стрит с ведром для побелки и кистями. Он никогда не ругался, не пил, не воровал. Он всегда был веселым, улыбался, снимал шляпу перед белыми людьми. По воскресеньям он и его старая жена надевали свою лучшую одежду и ходили в методистскую церковь. У них обоих были белые курчавые волосы. Время от времени, когда шла молитва, можно было услышать голос старца. "О, Господи, спаси меня", - простонал он. "Да, Господи, спаси меня", - повторила жена.
   Совсем не похож на своего сына, этого старого чернокожего. Когда он был в то время в городе [держу пари], яркий молодой чернокожий никогда не подходил ни к одной церкви.
   В методистской церкви воскресные вечера - выходят девушки, молодые люди ждут, чтобы проводить их домой.
   - Могу я увидеть вас сегодня вечером дома, мисс Смит? Пытаюсь быть очень вежливым - говорю тихо и тихо.
   Иногда молодой человек получал ту девушку, которую хотел, иногда нет. Когда он потерпел неудачу, его окликнули стоявшие рядом маленькие мальчики. "Йи! Йи! Она не позволила бы тебе! Йи! Йи!"
   Дети возраста Джона и возраста Маргарет были промежуточными. Они не могли ждать в темноте, чтобы накричать на старших мальчиков, и не могли пока встать перед всеми остальными и попросить какую-нибудь девочку позволить им проводить ее домой, если их попросил какой-то молодой человек.
   Для Маргарет это может случиться уже скоро. Вскоре Джон встал в очередь перед дверью церкви вместе с другими молодыми людьми.
   Лучше быть [ребёнком], чем между и между.
   Иногда, когда мальчик кричал: "Йи! Йи!" он попался. Мальчик постарше погнался за ним и поймал его на темной дороге - все остальные смеялись - и ударил его по голове. Ну и что из этого? Главное было принять это без слез.
   Тогда подожди.
   Когда [старший мальчик] отошел достаточно далеко - и вы были почти уверены, что он не сможет вас снова поймать - вы заплатили ему. "Йи! Йи! Она не позволила бы тебе. Ушел, не так ли? Йи! Йи!"
   Тар не хотел быть "между" и "между". Когда он подрос, ему захотелось вырасти вдруг - лечь спать мальчиком, а проснуться мужчиной, большим и сильным. Иногда ему это снилось.
   Он мог бы неплохо играть в мяч, если бы у него было больше времени для тренировок, мог бы удерживать вторую базу. Проблема была в том, что основная команда - его возраста - всегда играла по субботам. В субботу днем он был занят продажей воскресных газет. Воскресная газета стоила пять центов. Вы заработали больше, чем в другие дни.
   Билл Маккарти пришел работать в конюшню Макговерна. Он был профессиональным боксёром, обычным, но теперь он был в упадке.
   Слишком много вина и женщин. Он сказал это сам.
   Ну, он знал кое-что. Он мог научить мальчиков боксировать, научить их командному мастерству на ринге. Когда-то он был спарринг-партнером Кида Макалистера - Несравненного. Мальчику нечасто выпадает шанс быть рядом с таким мужчиной - не так уж и часто в жизни.
   Билл встал на урок. Пять уроков стоили три доллара, и Тар взял. Билл заставил всех мальчиков внести предоплату. Пришли десять мальчиков. Это должны были быть частные уроки, по одному мальчику, наверху в сарае.
   Они все получили то же, что и Тар. Это был грязный трюк. Билл какое-то время ссорился с каждым мальчиком, а затем - он сделал вид, что выпустил руку - случайно.
   На первом уроке мальчик получил синяк под глазом или что-то в этом роде. Никто не вернулся за большим. Тар этого не сделал. Для Билла это был простой путь. Вы ударяете мальчика по голове, швыряете его по полу сарая и получаете три доллара - вам не нужно беспокоиться об остальных [четырех] уроках.
   Бывший боец, занимавшийся этим, и молодой спортивный негр, зарабатывающий таким образом на жизнь на дамбе в Спрингфилде, пришли к Тару примерно к одному и тому же.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА XX
  
   [ ВСЕ ВЕЩИ СМЕШАННЫЙ в сознании мальчика. Что такое грех? Вы слышите, как люди разговаривают. Некоторые из тех, кто больше всего говорит о Боге, больше всего обманывают в магазинах и на торговле лошадьми.] [В городе Тар многие] люди, такие как адвокат Кинг и судья Блэр, не ходили в церковь. Доктор Рифи так и не пошел. Они были на площади. Им можно было доверять.
   Во времена Тара в город приехала "плохая" женщина. Все говорили, что она плохая. Ни одна хорошая женщина в городе не станет иметь с ней ничего общего.
   Она жила с мужчиной и не была замужем [за ним]. Возможно, у него была другая жена - где-то. Никто не знал.
   Они приехали в город в субботу, и Тар продавал газеты на вокзале. Затем они пошли в отель, а затем в ливрейный сарай, где взяли лошадь и повозку.
   Они покатались по городу, а затем арендовали дом Вудхауса. Это было большое старое помещение, долгое время пустовавшее. Все Вудхаусы умерли или уехали. Адвокат Кинг был агентом. Конечно, он позволил им это получить.
   Им нужно было купить мебель, вещи для кухни и все такое.
   Откуда все знали, что эта женщина плохая, Тар не знал. Они просто сделали.
   Конечно, все торговцы продавали им [быстрые] вещи, достаточно быстро. Мужчина разбросал свои деньги. Старая миссис Кроули работала у них на кухне. Ей было все равно. Когда женщина такая старая и бедная, ей не обязательно быть [таким] придирчивым.
   Тар тоже этого не делал, а мальчик этого не делает. Он слышал разговоры мужчин - на вокзале, в ливрее, в парикмахерской, в отеле.
   Мужчина купил все, что хотела женщина, а затем ушел. После этого он [только] приходил по выходным, примерно два раза в месяц. Они взяли утренние и дневные газеты, а также воскресную газету.
   Какое дело Тару? Его утомляло то, как люди говорили.
   Даже дети, девочки и мальчики, приходящие домой из школы, сделали это место своеобразной святыней. Они нарочно пошли туда и, подойдя к дому - он был окружен высокой живой изгородью, - все вдруг замолчали.
   Как будто там кого-то убили. Тар сразу вошел - с бумагами.
   Люди говорили, что она приехала в город, чтобы родить ребенка. Она не была замужем за мужчиной, который был старше ее. Он был горожанином и богатым. Он тратил деньги как богатый человек. Она тоже.
   Дома - в городе, где жил мужчина, - у него была добропорядочная жена и дети. Все так говорили. Возможно, он принадлежал к церкви, но время от времени - по выходным - он ускользал в маленький городок Тара. Он содержал женщину.
   В любом случае она была хорошенькой и одинокой.
   Старая миссис Кроули, которая у нее работала, была невелика. Ее муж был извозчиком и умер. Она была одной из ворчливых и сердитых старух, но готовила неплохо.
   Женщина - "плохая" женщина - начала обращать внимание на Тара. Когда он принес газету, она начала с ним разговаривать. Это было не потому, что он был чем-то особенным. Это был ее единственный шанс.
   Она задавала ему вопросы о его матери и отце, о Джоне, Роберте и детях. Ей было одиноко. Тар сидел на заднем крыльце дома Вудхаус и разговаривал с ней. Во дворе работал человек по имени Смоки Пит. До ее прихода у него никогда не было постоянной работы, вечно слонялся по салонам и чистил плевательницы для выпивки - работа в таком роде.
   Она заплатила ему столько, как будто он был хоть сколько-нибудь хорош. Предположим, в конце недели, когда она рассчитается с Таром, она задолжала ему двадцать пять центов.
   Она дала ему полдоллара. Ну, она бы дала ему доллар, но боялась, что это будет слишком много. Она боялась, что ему будет стыдно или задета его гордость, и не приняла этого.
   Они сидели на заднем крыльце дома и разговаривали. Ни одна женщина в городе не пришла к ней. Все говорили, что она приехала в город только для того, чтобы родить ребенка от мужчины, за которого она не была замужем, но, хотя он и внимательно следил, Тар не заметил никаких признаков.
   "Я не верю в это. Она обычного размера, стройная, если уж на то пошло, - сказал он Хэлу Брауну.
   Затем ей пришлось брать лошадь и повозку из ливрейного сарая после обеда и брать с собой Тара. - Думаешь, твоей матери будет интересно? она спросила. Тар сказал: "Нет".
   Они поехали в деревню и купили цветы, океаны цветов. В основном она сидела в багги, а Тар собирал цветы, карабкаясь по склонам холмов и спускаясь в овраги.
   Когда они вернулись домой, она дала ему четвертак. Иногда он помогал ей нести цветы в дом. Однажды он зашёл к ней в спальню. Такие платья, тонкие, тонкие вещи. Он стоял и смотрел, желая пойти и потрогать, как ему всегда хотелось потрогать кружева, которые его мать носила на своем единственном хорошем черном воскресном платье, когда он был маленьким. У его матери еще было такое же хорошее платье. Женщина - плохая - увидела выражение его глаз и, достав все платья из большого грузовика, разложила их на кровати. Должно быть, их было двадцать. Тар никогда не думал, что в мире могут быть такие красивые [великолепные] вещи.
   В тот день, когда Тар уходил, женщина поцеловала его. Это был единственный раз, когда она это сделала.
   Плохая женщина покинула город Тара так же внезапно, как и пришла. Никто не знал, куда она пошла. Днем она получила телеграмму и уехала ночным поездом. Все хотели знать, что было в телеграмме, но телеграфист Уош Уильямс, конечно, ничего не рассказал. Что в телеграмме - секрет. Ты не смеешь рассказывать. Оператору это запрещено, но Уош Уильямс все равно был недовольным. Возможно, он немного слил информацию, но ему нравилось, когда все намекали, а потом не говорили ни слова.
   Что касается Тара, то он получил записку от женщины. Его оставили миссис Кроули, и в нем было пять долларов.
   Тар был очень расстроен, когда она ушла таким образом. Все ее вещи должны были отправить по адресу в Кливленде. В записке было написано: "До свидания, ты хороший мальчик", и не более того.
   Потом спустя - недели через две - пришла посылка из города. В нем было кое-что из одежды для Маргарет, Роберта и Уилла, а также новый свитер для него самого. Ничего больше. Экспресс был оплачен заранее.
   [Месяц спустя однажды соседка пришла навестить мать Тара, когда он был дома. Было еще больше "плохих" женских разговоров, и Тар это услышал. Он был в соседней комнате. Соседка сказала, насколько плохой была эта странная женщина, и обвинила Мэри Мурхед в том, что она позволила Тару быть с ней. Она сказала, что никогда бы не позволила своему сыну приблизиться к такому человеку.
   [Мэри Мурхед, конечно, ничего не сказала.
   [Подобные разговоры могли продолжаться все лето. Двое или трое мужчин пытались допросить Тара. "Что она тебе говорит? О чем ты говоришь?"
   ["Не ваше дело."
   [Когда его допросили, он ничего не сказал и поспешил прочь.
   [Его мать просто сменила тему, перевела разговор на что-то другое. Это был бы ее путь.
   [Тар немного послушал, а затем на цыпочках вышел из дома.
   [Он был чему-то рад, но не знал, чему именно. Возможно, он был рад, что ему представился шанс познакомиться с плохой женщиной.
   [Возможно, он просто был рад, что у его матери хватило здравого смысла оставить его в покое.]
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА XXI
  
   ПРИХОДИТСЯ _ _ ИЗ Смерть матери Тара Мурхеда не имела особого драматического накала. Она умерла ночью, и с ней в комнате был только доктор Рифи. Не было сцены на смертном одре, вокруг собрались муж и дети, несколько последних мужественных слов, плач детей, борьба, а затем душа улетела. Доктор Рифи уже давно ожидал ее смерти и не удивился. Когда его вызвали в дом и отправили детей наверх спать, он сел поговорить с матерью.
   Были сказаны слова, которые Тар, лежавший без сна в комнате наверху, не мог услышать. Став впоследствии писателем, он часто реконструировал в своем воображении сцену, происходящую в комнате внизу. Была сцена в рассказе Чехова-Русского. Читатели помнят это - сцену в русском фермерском доме, встревоженного деревенского врача, умирающую женщину, жаждущую любви перед смертью. Что ж, между доктором Рифи и его матерью всегда было какое-то взаимопонимание. Этот человек так и не стал его собственным другом, никогда не разговаривал с ним по душам, как это сделал позже судья Блэр, но ему нравилось думать, что последний разговор мужчины и женщины в маленьком каркасном домике в городке Огайо был полон значения для них обоих. Позже Тар узнал, именно в своих близких отношениях живут люди. Он хотел таких отношений для своей матери. В жизни она казалась такой изолированной фигурой. Возможно, он недооценил своего отца. Фигура его матери, какой она позже жила в его воображении, казалась такой деликатно уравновешенной, способной на быстрые вспышки чувств. Если вы не устанавливаете быструю и тесную связь с жизнью, происходящей в других людях, вы вообще не живете. Это трудная задача, и она приносит большую часть неприятностей в жизни, но вы должны продолжать попытки. Это ваша работа, и если вы уклоняетесь от нее, вы уклоняетесь от жизни [полностью].
   Позднее подобные мысли в Таре, касающиеся самого себя, часто переносились на фигуру его матери.
   Голоса в комнате внизу небольшого каркасного дома. Дик Мурхед, муж, уехал за город, работал маляром. О чем говорят в такое время два взрослых человека? Мужчина и женщина в комнате внизу тихо рассмеялись. После того, как Доктор побыл там некоторое время, Мэри Мурхед уснула. Она умерла во сне.
   Когда она умерла, доктор не стал будить детей, а вышел из дома и попросил соседа уехать за Диком за город, а затем, вернувшись, сел. Там было несколько книг. Несколько раз, во время долгих зим, когда у Дика не было денег, он становился книжным агентом - это позволяло ему бывать за границей, переходя от дома к дому в деревне, где ему удавалось оказать себе гостеприимство, хотя он продавал лишь немного книг. Естественно, книги, которые он пытался продать, были посвящены в основном гражданской войне.
   Будет книга о персонаже по имени "Капрал Си Клегг", который пошел на войну зеленым деревенским мальчиком и стал капралом. Си был полон наивности свободного американского деревенского парня, никогда раньше не подчинявшегося приказам. Однако он оказался достаточно храбрым. Книга восхитила Дика, и он прочитал ее детям вслух.
   Были и другие книги, более технические, тоже посвященные войне. Был ли генерал Грант пьян в первый день битвы при Шайло? Почему генерал Мид не преследовал Ли после победы при Геттисберге? Действительно ли Макклеллан хотел, чтобы Юг облизали? Мемуары Гранта .
   Марк Твен, писатель, стал издателем и опубликовал " Мемуары Гранта". Все книги Марка Твена продавались агентами, ходившими по домам. Там был экземпляр специального агента с пустыми разлинованными страницами спереди. Там Дик записал имена людей, которые согласились взять одну из книг, когда она выйдет. Дик мог бы продать больше книг, если бы не тратил на каждую продажу столько времени. Часто он останавливался в каком-нибудь фермерском доме на несколько дней. Вечером вся семья собралась вокруг, и Дик читал вслух. Он говорил. Было забавно его слушать, если ты не зависел от него в плане жизни.
   Доктор Рифи сидел в доме Мурхедов, а мертвая женщина в соседней комнате и читал одну из книг Дика. Врачи видят большую часть смертей своими глазами. Они знают, что все люди должны умереть. Книга в его руке, в простом тканевом переплете, в коже, наполовину марокканской, и даже больше. В маленьком городке не продашь много модных переплетов. "Мемуары Гранта" продать было проще всего. Каждая семья на Севере считала, что она должна быть у них. Как всегда подчеркивал Дик, это был моральный долг.
   Доктор Рифи сидел и читал одну из книг, а сам он был на войне. Как и Уолт Уитмен, он был медсестрой. Он никогда ни в кого не стрелял, никогда ни в кого не стрелял. Что подумал врач[? Думал ли он о войне, о Дике, о Мэри Мурхед? Он женился на молодой девушке, когда сам был почти стариком. Есть люди, с которыми ты немного знакомишься в детстве, о которых ты ломаешь голову всю свою жизнь и не можешь их разобрать. У писателей есть маленькая хитрость. Люди думают, что писатели берут своих персонажей из жизни. Они не. Что они делают, так это находят мужчину или женщину, которые по какой-то неясной причине вызывают у них интерес. Такой мужчина или женщина бесценны для писателя. Он берет те немногие факты, которые знает, и пытается построить целую жизнь. Люди становятся для него отправными точками, и когда он достигает цели, то, что бывает достаточно часто, результаты имеют мало или вообще никакого отношения к человеку, с которого он начал.
   Мэри Мурхед умерла осенней ночью. Тар тогда продавал газеты, а Джон пошел на фабрику. Когда Тар вернулся домой ранним вечером в тот день, его матери не было за столом, и Маргарет сказала, что чувствует себя плохо. На улице шел дождь. Дети ели молча, депрессия, которая всегда сопровождала мать в тяжелые времена, нависла над домом. Депрессия - это то, чем питается воображение. Когда еда закончилась, Тар помог Маргарет вымыть посуду.
   Дети сидели вокруг. Мать сказала, что не хочет ничего есть. Джон [рано] пошел спать, как и Роберт, [Уилл и Джо]. На фабрике Джон работал на сдельной работе. Как только вы наберете скорость и сможете зарабатывать довольно хорошую зарплату, в вас все изменится. Вместо сорока центов за полировку рамы велосипеда они снижают цену до тридцати двух. Чем ты планируешь заняться? Тебе [должна] быть работа.
   Ни Тар, ни Маргарет не хотели спать. Маргарет заставила остальных тихо подняться наверх, чтобы не потревожить мать - если она спит. Двое детей пошли в школу, затем Маргарет прочитала книгу. Это был новый подарок, который ей подарила женщина, работавшая на почте. Когда вы так сидите, лучше всего думать о чем-нибудь вне дома. Только в тот день Тар поссорился с Джимом Муром и еще одним мальчиком по поводу бейсбольной подачи. [Джим] сказал, что Айк Фрир был лучшим питчером в городе, потому что у него была самая большая скорость и лучшие повороты, а Тар сказал, что Гарри Грин был лучшим. Оба, будучи членами городской команды, конечно, не выступали друг против друга, так что нельзя сказать наверняка. Судить приходилось по тому, что вы видели и чувствовали. Это правда, что у Гарри не было такой скорости, но когда он делал подачу, ты чувствовал себя более уверенным в чем-то. Ну, у него были мозги. Когда он понял, что он не так хорош, он так и сказал и позволил Айку войти, но если Айк был не так хорош, он становился упрямым, а если его вынимать, ему становилось больно.
   Тар придумал множество аргументов, которые можно было бы изложить Джиму Муру, когда он увидит его на следующий день, а затем пошел и взял домино.
   Домино бесшумно скользило по доскам стола. Маргарет отложила книгу в сторону. Двое детей находились на кухне, которая одновременно служила столовой, а на столе стояла масляная лампа.
   В игру типа домино можно играть долго и ни о чем особо не думать.
   Когда у Мэри Мурхед были тяжелые времена, она дышала неровно. Ее спальня находилась рядом с кухней, а в передней части дома располагалась гостиная, где впоследствии состоялись похороны. Если вы хотели подняться наверх и лечь спать, вам приходилось идти прямо через спальню матери, но в стене был выступ, и если вы были осторожны, вы могли подняться наверх незамеченным. Плохие времена для Мэри Мурхед наступали все чаще и чаще. Дети уже почти к ним привыкли. Когда Маргарет вернулась домой из школы, мать лежала в постели и выглядела очень бледной и слабой, и Маргарет хотела отправить Роберта за врачом, но мать сказала: "Пока нет".
   Такой взрослый человек и твоя мать... Когда они скажут "нет", что ты будешь делать?
   Тар продолжал расталкивать домино по столу и время от времени поглядывал на сестру. Мысли продолжали приходить. "У Гарри Грина, возможно, не такая скорость, как у Айка Фрира, но у него есть голова. В конечном счете хорошая голова все скажет. Мне нравится, когда мужчина знает, что он делает. Я думаю, что в высшей лиге есть игроки с мячом, которые, конечно, тупоголовые, но это не имеет значения. Вы берете человека, который может многое сделать с тем немногим, что у него есть. Мне нравится один парень.
   Дик был в деревне, красил внутреннюю часть нового дома, который построил Гарри Фитцсиммонс. Он устроился на работу по контракту. Когда Дик устроился на работу по контракту, он почти никогда не зарабатывал денег.
   Он не мог понять [многого].
   В любом случае, это занимало его.
   В такую ночь ты сидишь дома и играешь в домино со своей сестрой. Какая разница, кто победит?
   Время от времени Маргарет или Тар ходили положить в печь дрова. За домом шел дождь, и ветер проникал через щель под дверью. В домах, где жили Мурхеды, всегда были такие дыры. В щели можно было бросить кошку. Зимой мать, Тар и Джон ходили вокруг и прибивали щели деревянными полосами и кусками ткани. Это защищало от холода.
   Прошло время, наверное, час. Казалось, длиннее. Опасения, которые Тар испытывал в течение года, были у Джона и Маргарет. Вы продолжаете думать, что вы единственный, кто думает и чувствует что-то, но если вы это делаете, вы дурак. Другие думают о тех же мыслях. В " Мемуарах " генерала Гранта рассказывается, как, когда человек спросил его, боится ли он, собираясь в бой, он ответил: "Да, но я знаю, что другой человек тоже боится". Тар мало что помнил о генерале Гранте, но это он помнил.
   Внезапно, в ту ночь, когда умерла Мэри Мурхед, Маргарет что-то сделала. Пока они сидели и играли в домино, они слышали, как мать неровно дышит в соседней комнате. Звук был мягким и прерывистым. Маргарет встала посреди игры и на цыпочках тихонько подошла к двери. Некоторое время она слушала, спрятавшись так, чтобы мать не могла видеть, затем вернулась на кухню и подала знак Тару.
   Она была очень взволнована, просто сидя там. Вот и все.
   На улице шел дождь, и ее пальто и шляпа лежали наверху, но она не попыталась их достать. Тар хотел, чтобы она взяла его кепку, но она отказалась.
   Двое детей вышли из дома, и Тар сразу понял, в чем дело. Они пошли по улице к кабинету доктора Рифи, не говоря друг другу ни слова.
   Доктора Рифи там не было. На двери была дощечка, на которой было написано: "Вернусь в 10 часов". Возможно, оно простояло там два или три дня. Такой врач, у которого мало практики и многого не хочет, довольно небрежен.
   - Возможно, он у судьи Блэра, - сказал Тар, и они пошли туда.
   В такой момент, когда вы боитесь, что что-то произойдет, вы должны вспомнить другие случаи, когда вам было страшно, и все обошлось. Это лучший способ.
   Итак, вы идете к врачу, и ваша мать умрет, хотя вы еще этого не знаете. Другие люди, которых вы встречаете на улице, ведут себя так же, как и всегда. Вы не можете винить их.
   Тар и Маргарет подошли к дому судьи Блэра, обе мокрые, Маргарет была без пальто и шляпы. В аптеке Тиффани что-то покупал мужчина. Другой мужчина шел вместе с лопатой на плече. Как вы думаете, что он копал в такую ночь? В коридоре мэрии поспорили двое мужчин. Они вышли в коридор, чтобы остаться сухими. "Я сказал, что это произошло на Пасху. Он это отрицал. Он не читает Библию".
   О чем они говорили?
   "Причина, по которой Гарри Грин является лучшим бейсбольным питчером, чем Айк Фрир, заключается в том, что он больше мужчина. Некоторые мужчины просто рождаются сильными. В высшей лиге были знаменитые питчеры, у которых тоже не было особой скорости или поворотов. Они просто стояли и ели лапшу, и это продолжалось долгое время. Они продержались вдвое дольше, чем те, у кого не было ничего, кроме силы". -
   Лучшими писателями, [которых можно было найти] в газетах, которые продавал Тар, были те, кто писал об игроках в мяч и спорте. Им было что сказать. Если вы читаете их каждый день, вы чему-то научились.
   Маргарет промокла насквозь. Если бы ее мать узнала, что она вышла вот так, без пальто и шляпы, она бы забеспокоилась. Люди идут под зонтиками. Казалось, прошло много времени с тех пор, как Тар вернулся домой после того, как забрал свои бумаги. Иногда у тебя возникает такое чувство. Некоторые дни пролетают как один выстрел. Иногда за десять минут происходит столько событий, что кажется, что прошло несколько часов. Так бывает, когда две скаковые лошади дерутся на участке, во время игры с мячом, когда кто-то бьет битой, двое мужчин вне игры, двое мужчин, может быть, на базах.
   Маргарет и Тар добрались до дома судьи Блэра, и доктор, конечно же, был там. Внутри было тепло и светло, но они не вошли. Судья подошел к двери, и Маргарет сказала: "Скажите доктору, пожалуйста, что мать больна", и едва успела она произнести эти слова, как вышел доктор. Он пошел вместе с двумя детьми, и когда они выходили из дома судьи, судья подошел и похлопал Тара по спине. "Ты промокла", - сказал он. Он вообще никогда не разговаривал с Маргарет.
   Дети забрали доктора с собой домой, а затем поднялись наверх. Хотели перед матерью сделать вид, что врач пришел случайно - позвонить.
   Они поднялись по лестнице как можно тише, и когда Тар вошел в комнату, где спал с Джоном и Робертом, он разделся и надел сухую одежду. Он надел свой воскресный костюм. Это был единственный, который у него был сухой.
   Внизу он слышал, как разговаривают его мать и врач. Он не знал, что доктор рассказывал его матери о поездке под дождем. Случилось следующее: доктор Рифи подошел к лестнице и позвал его вниз. Без сомнения, он намеревался позвонить обоим детям. Он издал тихий свист, и Маргарет вышла из своей комнаты, одетая в сухую одежду, как и Тар. Ей также пришлось надеть свою лучшую одежду. Никто из других детей не услышал звонка врача.
   Они спустились и остановились у кровати, и их мать немного поговорила. "Я в порядке. Ничего не произойдет. Не волнуйтесь", - сказала она. Она тоже это имела в виду. Должно быть, она до последнего думала, что с ней все в порядке. Хорошо, что если ей нужно было идти, то она могла пойти вот так, просто ускользнуть во время сна.
   Она сказала, что не умрет, но она умерла. Когда она сказала детям несколько слов, они вернулись наверх, но Тар долго не спал. Маргарет тоже. После этого Тар никогда не спрашивал ее об этом, но знал, что она этого не делала.
   Когда ты в таком состоянии, ты не можешь спать, что ты делаешь? Кто-то пробует одно, кто-то другое. Тар слышал о схемах подсчета овец и иногда пробовал это делать, когда был слишком взволнован [или расстроен], чтобы спать, но у него это не получалось. Он пробовал много чего другого.
   Вы можете представить, что вы выросли и стали тем, кем хотели бы быть. Вы можете представить себя питчером бейсбольной лиги, инженером железной дороги или гонщиком на автодроме. Вы инженер, темно и дождь, а ваш паровоз раскачивается по рельсам. Лучше не воображать себя героем несчастного случая или чего-то еще. Просто сосредоточьте взгляд на рельсах впереди. Вы прорезаете стену тьмы. Теперь вы среди деревьев, теперь на открытой местности. Конечно, когда ты такой инженер, ты всегда водишь быстрый пассажирский поезд. Не хочется возиться с грузом.
   Вы думаете об этом и многом другом. В ту ночь Тар время от времени слышал разговоры матери и доктора. Иногда казалось, что они смеются. Он не мог просто сказать. Возможно, это был всего лишь ветер за пределами дома. Однажды он был совершенно уверен, что услышал, как доктор бегает по кухонному полу. Затем ему показалось, что он услышал, как дверь мягко открылась и закрылась.
   Возможно, он вообще ничего не слышал.
   Хуже всего для Тара, Маргарет, Джона и всех них был следующий день, следующий и следующий. Дом, полный людей, проповедь, которую нужно произнести, человек, идущий с гробом, поездка на кладбище. Маргарет вышла из этого лучше всех. Она работала по дому. Они не могли заставить ее остановиться. Женщина сказала: "Нет, позвольте мне сделать это", но Маргарет не ответила. Она была белой и держала губы плотно сжатыми. Она пошла и сделала это сама.
   В дом, которого Тар никогда не видел, приходили люди, целые миры людей.
   OceanofPDF.com
   ГЛАВА XXII
  
   САМЫЙ странный _ ВЕЩЬ То, что произошло на следующий день после похорон. Тар шел по улице, возвращаясь из школы. Школа закончилась в четыре, а поезд с бумагами пришел только в пять. Он шел по улице и миновал пустырь возле сарая Уайлдера, и там, на стоянке, несколько городских [мальчиков] играли в мяч. Там был Кларк Уайлдер, парень из Ричмонда и многие другие. Когда твоя мать умирает, ты долго не играешь в мяч. Это не проявление должного уважения. Тар знал это. Остальные знали [тоже].
   Тар остановился. Странно было то, что в тот день он играл в мяч, как будто ничего не произошло. Ну, не совсем так. Он никогда не собирался играть. То, что он сделал, удивило его и остальных. Все они знали о смерти его матери.
   Мальчики играли в "Три старых кота", а Боб Манн подавал мяч. У него была довольно хорошая кривая выхода, попадание в бросок и отличная скорость для двенадцатилетнего подростка.
   Тар перелез через забор, прошел через поле, подошел прямо к отбивающему и выхватил биту прямо из его рук. В любое другое время случился бы скандал. Когда вы играете в "Три старых кота", вам нужно сначала выйти на поле, затем удерживать базу, затем подавать и ловить мяч, прежде чем вы сможете отбить мяч.
   Тара это не волновало. Он взял биту из рук Кларка Уайлдера и встал у тарелки. Он начал насмехаться над Бобом Манном. - Посмотрим, как ты ее уложишь. Давайте посмотрим, что у вас есть. Продолжать. Загоните их.
   Боб бросил один, затем другой, а Тар замочил второй. Это был хоумран, и когда он обошел базы, он сразу же взял биту и замочил еще одну, хотя сейчас была не его очередь. Остальные позволили ему. Они не сказали ни слова.
   Тар кричал, издевался над остальными, вел себя как сумасшедший, но никого это не волновало. Продержав это минут пять, он ушел так же внезапно, как и пришел.
   После такого поступка он отправился на вокзал в тот самый день после похорон матери. Ну, поезда не было.
   На железной дороге возле лифта Сида Грея возле станции стояло несколько пустых товарных вагонов, и Тар залез в один из вагонов.
   Сначала он думал, что хотел бы оказаться на такой машине и унестись, ему было все равно куда. Потом он подумал о чем-то другом. Машины должны были [загрузить зерном]. Они стояли прямо возле элеватора и возле сарая, в котором стояла старая слепая лошадь, которая ходила по кругу, чтобы поддерживать работу механизмов, поднимающих зерно на верх здания.
   Зерно поднималось вверх, а затем по желобу попадало в машины. Они могли заполнить машину в кратчайшие сроки. Все, что им нужно было сделать, это потянуть за рычаг, и зерно упало вниз.
   Было бы здорово, подумал Тар, остаться в машине и быть похороненным под зерном. Это не то же самое, что быть погребенным под холодной землей. Зерно было хорошим материалом, его приятно было держать в руке. Это было золотисто-желтое вещество, оно стекала, как дождь, и похоронило вас глубоко там, где вы не могли дышать, и вы бы умерли.
   Тар, как ему показалось, долго лежал на полу машины, думая о такой смерти для себя, а затем, перевернувшись на бок, увидел в своем сарае старую лошадь. Лошадь смотрела на него слепыми глазами.
   Тар посмотрел на лошадь, и лошадь посмотрела на него. Он услышал, как подошел поезд, привезший его бумаги, но не пошевелился. Теперь он плакал так, что сам почти ослеп. "Хорошо, - подумал он, - плакать там, где не увидят ни другие дети Мурхедов, ни мальчики в городе". Все дети Мурхедов чувствовали что-то подобное. В такое время нельзя выставлять себя напоказ.
   Тар пролежал в вагоне, пока поезд не пришел и не ушел, а затем, вытирая глаза, выполз.
   Люди, вышедшие встречать поезд, уходили по улице. Теперь, в доме Мурхедов, Маргарет вернется из школы и будет делать работу по дому. Джон был на фабрике. Джону это не доставляло особого удовольствия, но он все равно продолжал заниматься своей работой. Дела должны были продолжаться.
   Иногда нужно было просто идти дальше, не зная почему, как слепая старая лошадь, поднимающая зерно в здание.
   Что касается людей, уходящих по улице, возможно, кому-то из них понадобится газета.
   Мальчик, если он хоть сколько-нибудь хорош, должен хорошо выполнять свою работу. Ему нужно встать и поторопиться. Когда они ждали похорон, Маргарет не хотела выставлять себя напоказ, поэтому плотно сжала губы и начала работать. Хорошо, что Тар не мог трястись, лежа в пустом товарном вагоне. Что ему нужно было сделать, так это принести в семью все деньги, которые он мог. Бог знает, им понадобится все это. Ему нужно было заняться своей работой.
   Эти мысли крутились в голове Тара Мурхеда, когда он схватил пачку газет и, вытерев глаза тыльной стороной ладони, помчался по улице.
   Хотя он и не знал об этом, Тар, возможно, в тот самый момент уносился прочь из своего детства.
   КОНЕЦ
   OceanofPDF.com
   За пределами желания
  
   Опубликованная в 1932 году книга "За пределами желания" привлекает внимание к тяжелому положению рабочих на юге Америки, изображая суровые условия, в которых живут мужчины, женщины и дети, работающие на текстильной фабрике. Роман сравнивают с работами Генри Рота и Джона Стейнбека, которые аналогичным образом подчеркивали социальное и экономическое неравенство, которое привело к тяжелым трудностям для рабочего класса Америки, и аналогичным образом защищали коммунизм как возможный выход из этой борьбы, особенно в свете Великая депрессия, последовавшая за крахом фондового рынка в 1929 году.
   OceanofPDF.com
  
   Обложка первого издания
   OceanofPDF.com
   СОДЕРЖАНИЕ
   КНИГА ПЕРВАЯ. МОЛОДОСТЬ
   1
   2
   3
   КНИГА ВТОРАЯ. МЕЛЬНИЦЫ ДЕВУШКИ
   1
   2
   КНИГА ТРЕТЬЯ. ЭТЕЛЬ
   1
   2
   3
   4
   5
   КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ. ЗА ПРЕДЕЛАМИ ЖЕЛАНИЯ
   1
   2
   3
   4
   5
   6
   7
   8
   9
  
   OceanofPDF.com
  
   Элеонора Глэдис Копенхейвер, на которой Андерсон женился в 1933 году. Ей посвящен фильм "За пределами желания".
   OceanofPDF.com
   К
   ЭЛЕНОР
   OceanofPDF.com
   КНИГА ПЕРВАЯ. МОЛОДОСТЬ
   OceanofPDF.com
   1
  
   Н ЭИЛ БРЭДЛИ НАПИСАЛ письма своему другу Рэду Оливеру. Нил сказал, что собирается жениться на женщине из Канзас-Сити. Она была революционеркой, и Нил, когда впервые встретил ее, не знал, был ли он таковым или нет. Он сказал:
   "Дело вот в чем, Рэд. Вы помните то чувство пустоты, которое мы испытывали, когда вместе учились в школе. Я не думаю, что тебе это нравилось, когда ты был здесь, но у меня было. Это было у меня все время, пока я учился в колледже, и после того, как вернулся домой. Я не могу много говорить об этом с отцом и матерью. Они не поймут. Это повредит им.
   "Думаю, - сказал Нил, - что у всех нас, молодых мужчин и женщин, в которых есть хоть какая-то жизнь, сейчас есть это".
   Нил говорил в своем письме Божьем. "Это было немного странно", - подумал Рэд в устах Нила. Должно быть, он получил это от своей женщины. "Мы не можем слышать Его голос или чувствовать Его на земле", - сказал он. Он подумал, что, возможно, у прежних мужчин и женщин в Америке было что-то, чего им с Рэдом не хватало. У них был "Бог", что бы это для них ни значило. Первые жители Новой Англии, которые были настолько интеллектуально доминирующими и которые так сильно повлияли на мышление всей страны, должно быть, думали, что у них действительно есть Бог.
   Если бы у них и было то, что у них было, то Нил и Рэд в каком-то смысле были бы в значительной степени ослаблены и вымыты. Нил так и думал. Религия, сказал он, теперь превратилась в старую одежду, похудевшую и с выстиранными всеми красками. Люди все еще носили старые платья, но они уже не согревали их. Людям нужно тепло, думал Нил, им нужна романтика и, прежде всего, романтика чувств, мыслей о том, что они пытаются куда-то пойти.
   Людям, по его словам, необходимо слышать голоса, исходящие извне.
   Наука также вызвала ад, а дешевые популярные знания... или то, что называлось знанием... распространившиеся теперь повсюду, вызвали еще больший ад.
   Слишком много пустоты было в делах, в церквях, в правительстве, сказал он в одном из писем.
   Ферма Брэдли находилась недалеко от Канзас-Сити, и Нил часто бывал в городе. Он встретил женщину, на которой собирался жениться. Он попытался описать ее Рэду, но ему это не удалось. Он описал ее как полную энергии. Она была школьной учительницей и начала читать книги. Она стала сначала социалисткой, а затем коммунисткой. У нее были идеи.
   Во-первых, ей и Нилу следует какое-то время пожить вместе, прежде чем они решат пожениться. Она думала, что им следует спать вместе, привыкнуть друг к другу. Итак, Нил, молодой фермер, живущий на ферме своего отца в Канзасе, стал тайно жить с ней. Она была маленькой и темноволосой, понял Рэд. "Ей кажется немного несправедливым говорить о ней с тобой, с другим мужчиной... возможно, ты когда-нибудь встретишь ее и подумаешь о моих словах", - сказал он в одном из своих писем. "Но я чувствую, что должен", - сказал он. Нил был одним из общительных. Он мог быть более откровенным и общительным в письмах, чем Рэд, и меньше стеснялся рассказывать о своих чувствах.
   Он говорил обо всем. Женщина, с которой он познакомился, поселилась в некоем доме, принадлежавшем весьма солидным, довольно зажиточным людям в городе. Мужчина был казначеем небольшой производственной компании. Они взяли к себе школьного учителя. Она осталась там на лето, пока школы не было. Она сказала: "Первые два или три года должны показать". Она хотела пройти через них с Нилом без брака.
   "Конечно, мы не можем там спать вместе", - сказал Нил, имея в виду дом, в котором она жила. Когда он приехал в город, в Канзас-Сити - ферма его отца была достаточно близко, чтобы он мог доехать до города за час, - Нил отправился в дом казначея. В письмах Нила, рассказывающих о таких вечерах, было что-то вроде смеха.
   В этом доме была женщина, маленькая и темноволосая, настоящая революционерка. Она была похожа на Нила, сына фермера, который учился в колледже на Востоке, и на Рэда Оливера. Она происходила из респектабельной церковной семьи из маленького городка Канзас. Она окончила среднюю школу, а затем пошла в обычную школу. "Большинство молодых женщин такого типа достаточно скучны", - сказал Нил, но эта - нет. С самого начала она почувствовала, что ей предстоит столкнуться не только с проблемой отдельной женщины, но и с социальной проблемой. Из писем Нила Рэд заключила, что она была бдительна и напряжена. "У нее красивое маленькое тело", - сказал он в письме Рэду. "Я признаю, - сказал он, - что, когда я пишу такие слова другому человеку, они ничего не значат".
   Он сказал, что, по его мнению, тело любой женщины становится прекрасным для мужчины, который ее любит. Он начал трогать ее тело, и она позволила ему это сделать. Современные девушки порой заходили с молодыми мужчинами довольно далеко. Это был способ получить образование. Руки на их телах. То, что подобные вещи происходят, было почти общепризнанным фактом повсюду, даже среди пожилых и более напуганных отцов и матерей. Молодой человек попробовал это с молодой женщиной, а затем, возможно, бросил ее, и она, возможно, тоже попробовала несколько раз.
   Нил отправился в дом, где жил школьный учитель в Канзас-Сити. Дом находился на окраине города, так что Нилу, приезжавшему навестить свою женщину, не приходилось ехать через город. Четверо человек - он, школьный учитель, казначей и его жена - какое-то время сидели на крыльце дома.
   Дождливыми ночами они сидели, играли в карты или разговаривали - казначей своих дел и Нил - фермера. Казначей был довольно интеллектуальным человеком... "старого сорта", - сказал Нил. Такие люди могут быть даже либеральными, очень либеральными... в их понимании, а не на самом деле. Если бы они это знали, иногда после того, как ложились спать... на крыльце дома или внутри, на диване. "Она сидит на краю невысокого крыльца, а я преклоняю колени на траве у края крыльца... Она подобна раскрытому цветку".
   Она сказала Нилу: "Я не могу начать жить, думать и знать, чего я хочу помимо мужчины, пока у меня не будет своего мужчины". Рэд понял, что маленький темный школьный учитель, которого нашел Нил, принадлежал к какому-то новому миру, в который он сам хотел попасть. Письма Нила о ней... несмотря на то, что иногда они были очень личными... Нил даже пытался описать ощущения в своих пальцах, когда он прикасался к ее телу, теплоту ее тела, ее сладость для него. Сам Рэд всем своим существом жаждал найти себе такую женщину, но так и не сделал этого. Письма Нила заставили его жаждать каких-то отношений с жизнью, которые были бы чувственными и плотскими, но выходящими за рамки простой плоти. Нил пытался выразить это в письмах, которые он писал своему другу.
   У Рэда были друзья и среди мужчин. Мужчины приходили к нему, иногда и раньше, изливаясь ему. В конце концов он подумал, что у него самого никогда не было женщины, на самом деле.
   Был Нил на ферме в Канзасе или вечером отправился в город навестить свою женщину. Он казался полным жизни, богатым жизнью. Он работал на ферме своего отца. Отец старел. Вскоре он умрет или выйдет на пенсию, и ферма будет принадлежать Нилу. Это была приятная ферма в богатой и приятной стране. Фермеры, какими был отец Нила и какими будет Нил, зарабатывали мало денег, но жили хорошо. Отцу удалось отправить Нила Иста в колледж, где он встретил Рэда Оливера. Эти двое играли в одной бейсбольной команде колледжа: Нил на второй базе, а Рэд на шорт-стопе. Оливер, Брэдли и Смит. Зип! Вместе они были хорошей парой для двойной игры.
   Рэд уехал на ферму в Канзасе и пробыл там несколько недель. Это было до того, как Нил встретил школьного учителя в городе.
   Нил тогда был радикалом. У него были радикальные мысли. Однажды Рэд спросил его: "Ты собираешься стать фермером, как твой отец?"
   "Да."
   "Вы бы отказались от владения этим?" - спросил Рэд. В тот день они стояли на краю кукурузного поля. Вот такую великолепную кукурузу вырастили на той ферме. Отец Нила держал скот. Осенью он выращивал кукурузу и складывал ее в большие кроватки. Затем он отправился на Запад и купил бычков, которых привез на ферму для откорма зимой. Кукурузу не вывозили с фермы на продажу, а скармливали скоту, а богатый навоз, накопившийся за зиму, затем вывозили и разбрасывали по земле. "Вы бы отказались от владения всем этим?"
   "Да, я думаю", - сказал Нил. Он засмеялся: "Это правда, что им, возможно, придется отобрать это у меня", - сказал он.
   Уже тогда Нилу в голову пришли идеи. Он не стал бы тогда называть себя откровенно коммунистом, как делал это впоследствии в письмах, под влиянием этой женщины.
   Не то чтобы он боялся.
   Но да, он боялся. Даже после того, как он встретил школьного учителя и написал Реду письма, он боялся причинить вред отцу и матери. Рэд не винил его за это. Он помнил отца и мать Нила как хороших, честных и добрых людей. У Нила была сестра, старше его, которая вышла замуж за молодого соседского фермера. Она была большой, сильной и хорошей женщиной, как и ее мать, очень любила Нила и гордилась им. Когда Рэд была тем летом в Канзасе, она однажды приехала с мужем, чтобы провести выходные дома, и поговорила с Рэдом о Ниле. "Я рада, что он учился в колледже и получил образование", - сказала она. Она также была рада, что ее брат, несмотря на свое образование, захотел вернуться домой и стать простым фермером, как и все они. По ее словам, она думала, что Нил умнее всех остальных и имеет более широкий кругозор.
   Нил сказал, говоря о ферме, которую он когда-нибудь унаследует: "Да, думаю, я бы отказался от нее таким образом", - сказал он. "Думаю, я стану хорошим фермером. Мне нравится заниматься сельским хозяйством". Он сказал, что иногда по ночам ему снились поля его отца. "Я всегда планирую и планирую", - сказал он. По его словам, то, что он будет делать с каждым полем, было запланировано на годы вперед. "Я бы отказался от этого, потому что не могу отказаться", - сказал он. "Люди никогда не смогут покинуть землю". Он имел в виду, что намерен стать очень способным фермером. "Какая разница будет для таких людей, как я, если земля наконец перейдет в собственность государства? Им понадобятся такие люди, какими я собираюсь их сделать".
   В этом районе были и другие фермеры, не столь способные, как он. Какая разница? "Было бы великолепно развернуться", - сказал Нил. "Я бы не стал требовать никакой оплаты, если бы мне позволили это сделать. Все, что я прошу, - это жизнь".
   - Однако они не позволили бы тебе этого сделать, - сказал Рэд.
   "И когда-нибудь нам придется заставить их позволить нам это сделать", - ответил Нил. Нил, вероятно, тогда был коммунистом и даже не знал об этом.
   Очевидно, женщина, которую он нашел, дала ему что-то знать. Они что-то придумали вместе. Нил в своих письмах о ней и своих отношениях с ней рассказывал о том, что они делали. Иногда женщина лгала казначею и его жене, с которой она жила. Она сказала Нилу, что хочет провести с ним ночь.
   Затем она выдумала чушь о том, как отправилась на ночь домой в свой город в Канзасе. Она собрала сумку, встретила Нила в городе, села в его машину, и они поехали в какой-то город. Они зарегистрировались в том же маленьком отеле, что и муж и жена. Они еще не поженились, сказал Нил, потому что им обоим хотелось убедиться. "Я не хочу, чтобы это заставило тебя успокоиться, и я не хочу успокаиваться сама", - сказала она Нилу. Она боялась, что он может довольствоваться тем, что он всего лишь довольно преуспевающий фермер со Среднего Запада... не лучше торговца... не лучше банкира или любого человека, жаждущего денег, сказала она. Она сказала Нилу, что пробовала еще двоих мужчин, прежде чем пришла к нему. "Весь путь?" он спросил ее. "Конечно", - сказала она. "Если бы, - говорила она, - мужчина был поглощен только счастьем обладания женщиной, которую он любил, или она отдавалась только ему и рождению детей..."
   Она стала искренней Красной. Она думала, что есть что-то помимо желания, но что сначала нужно удовлетворить желание, понять и оценить чудеса желания. Вам нужно было увидеть, сможет ли оно вас покорить, заставить забыть обо всем остальном.
   Однако сначала нужно было найти это сладким и знать, что это сладко. Если бы ты не смог вынести сладость этого и идти дальше, ты был бы бесполезен.
   Должны были быть исключительные люди. Женщина продолжала говорить это Нилу. Она думала, что пришло новое время. Мир ждал новых людей, нового типа людей. Она не хотела, чтобы Нил и она сама были большими людьми. Миру, сказала она ему, теперь нужны большие маленькие люди, их много. По ее словам, такие люди были всегда, но им пришлось сейчас начать высказываться, самоутверждаться.
   Она отдалась Нилу и наблюдала за ним, и, как понял Рэд, он делал с ней что-то в этом роде. Рэд узнал об этом из писем Нила. Они разъезжались по отелям, чтобы поваляться в объятиях друг друга. Когда их тела успокаивались, они разговаривали. "Думаю, мы поженимся", - сказал Нил в письме Рэду Оливеру. "Почему нет?" он спросил. Он сказал, что люди должны начать готовиться. Революция приближалась. Когда это произойдет, потребуются сильные и тихие люди, желающие работать, а не просто шумные и плохо подготовленные люди. Он считал, что каждая женщина должна начать с поиска своего мужчины любой ценой, а каждый мужчина должен заняться поисками своей женщины.
   "Это нужно было сделать по-новому, - подумал Нил, - более бесстрашно, чем по-старому". Новые мужчины и женщины, которые должны были начать появляться, если мир когда-либо снова станет сладким, должны были прежде всего научиться быть бесстрашными и даже безрассудными. Они должны были быть любителями жизни, готовыми включить в игру даже саму жизнь.
   *
   Машины на хлопковой фабрике в Лэнгдоне, штат Джорджия, издавали тихие звуки. Там работал молодой Ред Оливер. Всю неделю звук не прекращался ни ночью, ни днем. Ночью мельница была ярко освещена. Над небольшим плато, на котором стояла мельница, находился городок Лэнгдон, довольно ветхий городок. Он не был таким убогим, как раньше, до появления мельницы, когда Рыжий Оливер был маленьким мальчиком, но мальчик едва ли знает, когда город убогий.
   Откуда ему знать? Если он городской мальчик, то город - его мир. Он не знал другого мира, не делал никаких сравнений. Рыжий Оливер был довольно одиноким парнем. Его отец был врачом в Лэнгдоне, и его дедушка до него тоже был там врачом, но отец Рэда преуспел не очень хорошо. Он поблек, стал довольно несвежим, когда был еще молодым человеком. В то время стать врачом было не так сложно, как потом. Отец Рэда закончил учебу и начал свою практику. Он практиковал со своим отцом и жил с ним. Когда умер отец - умирают и врачи, - он жил в старом врачебном доме, доставшемся ему по наследству, довольно ярком старом каркасном доме с широким крыльцом перед ним. Крыльцо поддерживалось высокими деревянными колоннами, изначально выполненными под камень. Во времена Рэда они не выглядели каменными. В старом дереве были большие трещины, а дом давно не был покрашен. Было то, что на Юге называется "собачьей пробежкой" через дом, и, стоя на улице перед фасадом, можно было в летний, весенний или осенний день смотреть прямо сквозь дом и через жаркие неподвижные хлопковые поля, чтобы увидеть Холмы Джорджии вдалеке.
   У старого врача был небольшой каркасный кабинет в углу двора рядом с улицей, но молодой врач отказался от него как кабинета. У него был офис наверху в одном из зданий на Мейн-стрит. Теперь старый офис зарос виноградными лозами и пришел в упадок. Он не использовался, и дверь была снята. Там стоял старый стул с вывернутым дном. Его было видно с улицы, когда он сидел там, в сумрачном свете за виноградными лозами.
   Рэд приехал на лето в Лэнгдон из школы на Севере, которую он посещал. В школе он знал молодого человека Нила Брэдли, который позже писал ему письма. Тем летом он работал простым чернорабочим на мельнице.
   Его отец умер зимой, когда Рэд учился на первом курсе Северного колледжа.
   На момент смерти отец Рэда был уже немолод. Он не женился, пока не достиг среднего возраста, а затем женился на медсестре. В городе говорили, шептались по городу, что женщина, на которой женился доктор, мать Рэда, была не из очень хорошей семьи. Она была из Атланты и приехала в Лэнгдон, где встретила доктора Оливера по важному делу. В то время в Лэнгдоне не было обученных медсестер. Мужчина, президент местного банка, человек, который позже стал президентом компании Langdon Cotton Mill, в то время молодой человек, серьезно заболел. Послали за медсестрой, и она пришла. Доктор Оливер занимался этим делом. Это был не его случай, но его вызвали на консультацию. В округе тогда было всего четыре врача и всех их вызвали.
   Доктор Оливер встретил медсестру, и они поженились. Жители города подняли брови. - Было ли это необходимо? они спросили. Очевидно, это было не так. Молодой Ред Оливер родился лишь три года спустя. Оказалось, что он должен был быть единственным ребенком в браке. Однако в городе ходили слухи. "Должно быть, она заставила его поверить в то, что это необходимо". Подобные истории шепчутся на улицах и в домах южных городов, а также в городах Востока, Среднего Запада и Дальнего Запада.
   На улицах и в домах южных городов всегда ходят другие слухи. Многое зависит от семьи. "Какая семья у нее или у него?" Как всем известно, в южные штаты, в старые американские рабовладельческие штаты, никогда не было большой иммиграции. Семьи просто продолжались и продолжались.
   Многие семьи пришли в упадок, распались. В удивительном количестве старых южных поселений, где не появилось никакой промышленности, как это произошло в Лэнгдоне и во многих других южных городах за последние двадцать пять или тридцать лет, не осталось мужчин. Очень вероятно, что в такой семье не останется никого, кроме двух-трех странных суетливых старух. Несколько лет назад они бы постоянно говорили о днях Гражданской войны или о днях, предшествовавших Гражданской войне, о старых добрых временах, когда Юг действительно был кем-то. Они бы рассказали вам истории о северных генералах, которые уносили их серебряные ложки и другими способами были с ними жестокими и жестокими. Такая старая южная женщина уже практически вымерла. Те, кто остался, живут где-нибудь в городе или за городом, в старом доме. Когда-то это был большой дом, или, во всяком случае, дом, который на Юге в прежние времена считался величественным. Перед домом Оливера деревянные колонны поддерживают крыльцо. Там живут две или три старушки. Без сомнения, после Гражданской войны с Югом произошло то же самое, что произошло с Новой Англией. Более энергичные молодые люди ушли. После Гражданской войны люди, находившиеся у власти на Севере, люди, пришедшие к власти после смерти Линкольна и после того, как Эндрю Джонсон был убран с дороги, боялись потерять свою власть. Они приняли законы, дающие право голоса неграм, надеясь контролировать их. Какое-то время они контролировали ситуацию. Был так называемый период восстановления, который на самом деле был временем разрушения, более горьким, чем годы войны.
   Но теперь каждый, кто читал об американской истории, знает об этом. Нации живут, как люди. Возможно, лучше не вникать слишком внимательно в жизнь большинства людей. Даже Эндрю Джонсон теперь пользуется благосклонностью историков. В Ноксвилле, штат Теннесси, где его когда-то ненавидели и высмеивали, теперь в его честь назван большой отель. Его больше не считают просто пьяным предателем, случайно избранным и проработавшим несколько лет на посту президента, пока не был назначен настоящий президент.
   На Юге также, несмотря на довольно забавную идею греческой культуры, несомненно, подхваченную потому, что и греческая, и южная культуры были основаны на рабстве, культуре, которая на Юге никогда не превращалась в искусство, как в старой Греции, но оставалось просто пустым заявлением в устах некоторых торжественных южан с длинным пальто, а представление об особом рыцарстве, свойственном южанину, возникло, вероятно, как однажды заявил Марк Твен, от слишком большого чтения сэра Вальтера Скотта... об этих вещах на Юге болтали и болтают языки. Делаются небольшие удары ножом. Как предполагается, это цивилизация, в которой большое внимание уделяется семье, и это уязвимое место. "В такой-то семье есть налет смоляного горшка". Головы виляют.
   Они виляли на молодого доктора Оливера, а затем и на доктора Оливера средних лет, который внезапно женился на медсестре. В Лэнгдоне жила одна цветная женщина, которая настояла на том, чтобы иметь детей. Младший Оливер был ее врачом. Он часто, в течение нескольких лет, приезжал к ней домой, в маленькую хижину на проселочной дороге за домом Оливера. Дом Оливера когда-то стоял на лучшей улице Лэнгдона. Это был последний дом до того, как начались хлопковые поля, но позже, после того, как была построена хлопковая фабрика, после того, как начали приходить новые люди, после того, как на Мэйн-стрит были построены новые здания и новые магазины, лучшие люди начали строить на другом конце. города.
   Цветная женщина, высокая, прямая, желтая женщина с прекрасными плечами и прямой головой, не работала. Люди говорили, что она была негритянкой негра, а не негритянкой белого человека. Когда-то она была замужем за молодым негром, но он исчез. Возможно, она его прогнала.
   Доктор часто приходил к ней в домик. Она не работала. Она жила просто, но жила. Машину доктора время от времени видели стоящей на дороге перед ее домом, даже поздно ночью.
   Она была больна? Люди улыбались. Южане не очень любят говорить о таких вещах, особенно когда рядом находятся посторонние. Между собой... - Ну, вы знаете. Слова разносились. Один из детей желтой женщины был почти белым. Это был мальчик, который исчез позже, после того времени, о котором мы сейчас пишем, когда Рэд Оливер тоже был маленьким мальчиком. Из всех этих прежних покачиваний головами, как мужских, так и женских, шепотом летних ночей, доктор видел, как он выезжал туда, даже после того, как обзавелся женой и родился сын... из всех этих инсинуаций нож - выпады против своего отца в городе Лэнгдон, Ред Оливер ничего не знал.
   Возможно, жена доктора Оливера, мать Рэда, знала. Возможно, она решила ничего не говорить. У нее был брат в Атланте, который через год после того, как она вышла замуж за доктора Оливера, попал в беду. Он работал в банке, украл немного денег и сошел с замужней женщиной. Они поймали его позже. Его имя и фотография были в газетах Атланты, распространявшихся в Лэнгдоне. Правда, имя сестры не упоминалось. Если доктор Оливер и видел этот предмет, он ничего не сказал, и она ничего не сказала. По натуре она была довольно молчаливой женщиной, а после замужества стала еще более тихой и сдержанной.
   Затем внезапно она начала регулярно ходить в церковь. Она обратилась. Однажды вечером, когда Рэд была старшеклассницей, она пошла одна в церковь. В городе был активист возрождения, методистский активист возрождения. Рэд всегда помнил тот вечер.
   Это был вечер поздней осени, и следующей весной Рэду предстояло окончить городскую среднюю школу. В тот вечер его пригласили на вечеринку, и он должен был сопровождать молодую женщину. Он оделся рано и пошел за ней. Его отношения с этой конкретной молодой женщиной были мимолетными и никогда не имели никакого значения. Его отца не было дома. После женитьбы он начал пить.
   Он был из тех людей, которые пьют в одиночку. Он не напивался беспомощно, но, напившись до некоторой бессвязности и склонности спотыкаться при ходьбе, носил с собой бутылку, тайком выпивая, и часто оставался в таком состоянии по неделе. В молодости он был в целом довольно разговорчивым человеком, небрежно относящимся к одежде, которого любили как человека, но не слишком уважали как врача, человека науки... которому, чтобы добиться настоящего успеха, возможно, всегда следует быть немного торжественным на вид и немного скучным... врачи, чтобы добиться настоящего успеха, должны с ранних лет жизни выработать определенное отношение к мирянам... они всегда должны выглядеть немного загадочными, не слишком много говорить... людям нравится подвергнуться небольшому издевательству со стороны врачей... Доктор Оливер не делал таких вещей. Допустим, произошел случай, который его немного озадачил. Он пошел навестить больного мужчину или женщину. Он вошел к ней.
   Когда он вышел, там были родственники больной женщины. Внутри что-то было не так. Ей было больно, у нее была высокая температура. Ее люди были встревожены и расстроены. Бог знает, на что они надеялись. Они, возможно, надеялись, что она поправится, но с другой стороны...
   Бесполезно вдаваться в это. Люди есть люди. Они собрались вокруг доктора. "Что такое, доктор? Выздоровеет ли она? Она очень плохая?"
   "Да. Да." Доктор Оливер, возможно, улыбнулся. Он был озадачен. "Я не знаю, что случилось с этой женщиной. Откуда мне, черт возьми, знать?
   Иногда он даже смеялся в самые лица стоявших вокруг встревоженных людей. Это произошло потому, что он был слегка смущен. Он всегда смеялся или хмурился в неподходящий момент. После того как он женился и начал пить, он даже иногда хихикал в самом присутствии больных. Он не хотел. Доктор не был дураком. Например, беседуя с мирянами, он не называл болезни привычными для посторонних именами. Ему удавалось запоминать названия даже самых распространенных болезней, о которых никто не знал. Всегда есть длинные сложные имена, происходящие обычно от латыни. Он помнил их. Он получил их в школе.
   Но даже с доктором Оливером были люди, с которыми он очень хорошо ладил. Его поняли несколько человек в Лэнгдоне. После того, как он становился все более и более неудачливым и все чаще был полупьяным, к нему присоединились несколько мужчин и женщин. Однако они, скорее всего, были очень бедными людьми и обычно были странными. Было даже несколько мужчин и пожилых женщин, которым он говорил о своей неудаче. "Я не хороший. Я не понимаю, зачем меня кто-то нанимает", - сказал он. Когда он это сказал, он попытался засмеяться, но безуспешно. "Господь Бог Всемогущий, ты это видел? Я чуть не расплакалась. Я становлюсь сентиментальным по отношению к себе. Я наполняюсь жалостью к себе", - говорил он себе иногда, побывав с кем-нибудь, кому он сочувствовал; таким образом он скорее отпустил ситуацию.
   Вечером, когда молодой Ред Оливер, тогда еще школьник, пошел на вечеринку, сопровождая юную старшеклассницу, симпатичную девушку с длинным стройным молодым телом... у нее были мягкие светлые волосы и грудь, которая только начинала распускаться, грудь. только что видел, как она расстегивала мягкое, облегающее летнее платье, которое она носила... ее бедра были очень тонкими, как бедра мальчика... в тот вечер он спустился из своей комнаты наверху в доме Оливера, и там была его одетая мать все в черном. Он никогда раньше не видел ее такой одетой. Это было новое платье.
   Бывали дни, когда мать Рэда, высокая, сильная женщина с вытянутым грустным лицом, почти не разговаривала ни с сыном, ни с мужем. У нее был определенный вид. Она как будто сказала вслух: "Ну, я ввязалась в это. Я приехал в этот город, не рассчитывая здесь остаться, и встретил этого врача. Он был намного старше меня. Я вышла за него замуж.
   "Моих людей может быть не так много. У меня был брат, который попал в беду и попал в тюрьму. Теперь у меня есть сын.
   "Я втянулся в это и теперь буду делать свою работу как можно лучше. Я постараюсь встать на ноги. Я ни у кого ничего не прошу".
   Почва во дворе дома Оливера была довольно песчаной, и на ней мало что росло, но после того, как жена доктора Оливера переехала к нему, она всегда пыталась выращивать цветы. Каждый год ей это не удавалось, но с наступлением нового года она попробовала снова.
   Старый доктор Оливер всегда принадлежал к пресвитерианской церкви в Лэнгдоне, и хотя младший, отец Рэда, никогда не ходил в церковь, если бы его спросили о его церковных связях, он бы назвал себя пресвитерианцем.
   - Ты уходишь, мама? - спросил ее в тот вечер Рэд, спустившись с верхнего этажа и увидев ее в таком виде. "Да, - сказала она, - я иду в церковь". Она не просила его пойти с ней и не спрашивала, куда он идет. Она видела его одетым по случаю. Если ей было любопытно, она подавляла свое любопытство.
   В тот вечер она пошла одна в методистскую церковь, где шло пробуждение. Рэд прошел мимо церкви с молодой женщиной, которую он взял на вечеринку. Она была дочерью одной из так называемых "настоящих семей" города, стройная молодая женщина и, как уже говорилось, довольно соблазнительная. Рэд был взволнован просто тем, что был с ней. Он не был влюблен и, по сути, никогда не был с этой молодой женщиной после того вечера. Однако он чувствовал что-то внутри себя, мелкие мимолетные мысли, полужелания, пробуждающийся голод. Впоследствии, когда он вернулся из колледжа, чтобы работать на хлопчатобумажной фабрике в Лэнгдоне простым чернорабочим, после смерти его отца и состояния семьи Оливеров, он вряд ли ожидал, что его попросят сопровождать этого особая молодая женщина на вечеринку. По случайности она оказалась дочерью того самого человека, чья болезнь привела его мать в Лэнгдон, того самого человека, который позже стал президентом Лэнгдонской мельницы, где Рэд стал рабочим. В тот вечер он шел вместе с ней, идя на вечеринку, прождав полчаса на ступеньках перед домом ее отца, пока она в последнюю минуту делала некоторые женские приведения в порядок, и они прошли мимо методистской церкви, где проводилось собрание пробуждения. Там был проповедник, незнакомец из города, привезенный в город для пробуждения, довольно вульгарного вида человек с лысой головой и большими черными усами, и он уже начал проповедовать. Он действительно кричал. Методисты в Лэнгдоне сделали это. Они кричали. "Как негры", - сказала Рэду в тот вечер девушка, с которой он был. Она этого не сказала. "Как негры", - вот что она сказала. "Послушайте их", - сказала она. В ее голосе было презрение. Она не ходила в среднюю школу в Лэнгдоне, а посещала женскую семинарию где-то недалеко от Атланты. Она была дома в гостях, потому что ее мать заболела. Рэд не знал, почему его попросили сопроводить ее на вечеринку. Он подумал: "Наверное, я мог бы попросить отца дать мне его машину". Он никогда не просил об этом. Машина доктора была дешевой и довольно старой.
   Белые люди в маленькой каркасной церкви на боковой улице слушают проповедника, кричащего: "Получите Бога, говорю вам, вы пропали, если не обретете Бога.
   "Это ваш шанс. Не откладывайте это.
   "Ты несчастен. Если у вас нет Бога, вы потеряны. Что ты получаешь от жизни? Получите Бога, говорю вам".
   В ту ночь этот голос раздался в ушах Рэда. Впоследствии он всегда, по какой-то неясной причине, вспоминал маленькую улочку южного городка и прогулку к дому, где в тот вечер проходила вечеринка, он водил на вечеринку молодую женщину, а потом проводил ее домой. Позже он вспоминал, как с облегчением вышел из маленькой улочки, на которой стояла методистская церковь. В тот вечер ни в одной другой церкви города службы не проводились. Должно быть, туда зашла его собственная мать.
   Большинство методистов той конкретной методистской церкви в Лэнгдоне были белыми бедняками. Люди, работавшие на хлопчатобумажной фабрике, ходили туда в церковь. В самой деревне, где находилась фабрика, не было церкви, но церковь стояла на территории, принадлежащей фабрике, хотя и находилась за пределами деревни, и совсем рядом с домом президента фабрики. Мельница внесла большую часть денег на строительство церкви, но жители города могли совершенно свободно ходить туда. Мельница даже платила половину зарплаты обычному проповеднику. Рэд прошел мимо церкви с девушкой по Мейн-стрит. Люди говорили с Редом. Мужчины, которых он встречал, с весьма изысканной церемонией кланялись молодой девушке, с которой он был.
   Рэд, уже высокий мальчик и тогда еще быстро растущий, был в новой шляпе и новом костюме. Ему было неловко и немного стыдно за что-то. Это он вспоминал потом как смешанное в нем с чувством стыда за то, что ему стыдно. Он продолжал проходить мимо людей, которых знал. Под ярким светом по Мейн-стрит ехал мужчина на муле. "Привет, Рэд", - позвал он. "Какая абсурдность", - подумал Рэд. "Я даже не знаю этого человека. Полагаю, это какой-то умник увидел, как я играю в бейсбол.
   Он был застенчив и застенчиво поднимал шляпу перед людьми. Волосы у него были огненно-рыжие, и он отрастил их слишком долго. "Надо было подстричься", - подумал он. На носу и щеках у него были крупные веснушки, такие веснушки, какие часто бывают у рыжеволосых юношей.
   Действительно, Рэд был популярен в городе, более популярен, чем он думал. Тогда он был в школьной бейсбольной команде и был лучшим игроком команды. Ему нравилось играть в бейсбол, но он ненавидел, как и всегда потом, шумиху, поднимаемую вокруг бейсбола людьми, которые не играли. Когда он играл в бейсбол и наносил длинный удар, возможно, достигая третьей базы, рядом были люди, обычно достаточно тихие люди, которые бегали вверх и вниз по базовым линиям и кричали. Он стоял на третьей базе, и люди даже подходили и хлопали его по плечу. "Проклятые дураки", - подумал он. Ему нравилось, как вокруг него поднимают шум, и он ненавидел это.
   Точно так же, как ему нравилось быть с этой девушкой и в то же время хотелось бы не быть с ней. Возникло неловкое чувство, которое действительно продолжалось весь вечер, пока он не доставил ее домой с вечеринки в целости и сохранности в ее собственном доме. Если бы мужчина мог так прикасаться к девушке. Ред в то время никогда такого не делал.
   Почему его матери вдруг вздумалось пойти в эту церковь? Девушка, с которой он был, презирала людей, которые ходили в церковь. "Они кричат, как негры, не так ли", - сказала она. Они тоже это сделали. Он отчетливо слышал голос проповедника, доносившийся до Мейн-стрит. Мальчика поставили в странное положение. Он не мог презирать собственную мать. Странно было, что она вдруг решила пойти в эту церковь. Возможно, подумал он, она ушла просто из любопытства или потому, что ей вдруг стало одиноко.
   *
   ОНА этого не сделала. Рэд узнал об этом позже тем же вечером. Наконец-то он вернул эту молодую женщину домой с вечеринки. Оно проходило в доме мелкого чиновника комбината, сыновья и дочери которого также учились в городской средней школе. Рэд отвел молодую женщину домой, и они на мгновение постояли вместе у входной двери дома человека, который когда-то был банкиром, а теперь стал преуспевающим президентом мельницы. Это был самый внушительный дом в Лэнгдоне.
   Там был большой двор, затененный деревьями и засаженный кустарниками. Молодая женщина, с которой он был, действительно была им довольна, но он этого не знал. Она думала, что он был самым красивым молодым человеком на вечеринке. Он был большим и сильным.
   Однако она относилась к нему несерьезно. Она немного потренировалась на нем, как это делают молодые женщины; даже его смущение рядом с ней было приятным, подумала она. Она использовала свои глаза. Есть некоторые тонкие вещи, которые молодая женщина может делать со своим телом. Это разрешено. Она знает как. Вам не обязательно учить ее этому искусству.
   Рэд вошла во двор дома своего отца и какое-то время стояла рядом с ней, пытаясь пожелать спокойной ночи. Наконец он произнес неловкую речь. Ее глаза смотрели на него. Они стали мягкими.
   "Это чепуха. Я бы ей не интересовался", - подумал он. Ее это особо не интересовало. Она стояла на нижней ступеньке дома своего отца, слегка запрокинув голову, затем опустив голову, и ее взгляд встретился с его взглядом. Выступала маленькая неразвитая грудь. Рэд потер пальцами штанины брюк. Руки у него были большие и сильные, они могли схватить бейсбольный мяч. Они могли сделать мяч крутым. Ему бы хотелось... с ней... именно тогда...
   Бесполезно об этом думать. "Спокойной ночи. У меня было жаркое время", - сказал он. Какое слово я употребил! Он вообще не очень хорошо провел время. Он пошел домой.
   Он вернулся домой и лег в постель, когда что-то случилось. Хотя он и не знал об этом, его отец еще не вернулся домой.
   Рэд тихонько вошел в дом, поднялся наверх и разделся, думая об этой девушке. После той ночи он никогда о ней не думал. После этого к нему пришли другие девушки и женщины, чтобы сделать с ним то же, что и она. Она не собиралась, по крайней мере неосознанно, что-либо с ним делать.
   Он лежал на кровати и вдруг свел вместе пальцы своих довольно крупных рук в кулак. Он извивался в постели. "Господи, мне бы хотелось... Кто бы не..."
   Она была таким гибким, совсем неразвитым существом, эта девочка. Мужчина мог бы взять такой.
   "Предположим, мужчина мог бы сделать из нее женщину. Как это делается?
   "Как абсурдно на самом деле. Кто я такой, чтобы называть себя мужчиной?" Без сомнения, у Рэда не было таких определенных мыслей, как изложенные здесь. Он лежал в постели, довольно напряженный, будучи мужчиной, будучи молодым, будучи с молодой женщиной со стройной фигурой в мягком платье... глаза, которые могли внезапно стать мягкими... маленькие твердые груди, высовывающиеся наружу.
   Рэд услышал голос матери. Никогда еще в доме Оливера не было такого звука. Она молилась, издавая тихие рыдания. Красный услышал слова.
   Встав с постели, он тихонько подошел к лестнице, которая вела на этаж ниже, на этаж, на котором спали его отец и мать. Они спали там вместе с тех пор, как он вообще что-либо помнил. После той ночи они прекратили это делать. После этого отец Рэда, как и он, спал в комнате наверху. Сказала ли его мать отцу после той ночи: "Уходи. Я не хочу больше с тобой спать", - Рыжая, конечно, не знала.
   Он спустился по лестнице и прислушался к голосу снизу. Не было сомнений, что это был голос его матери. Она плакала, даже рыдала. Она молилась. Слова исходили от нее. Слова пронеслись по тихому дому. "Он прав. Жизнь такая, как он говорит. Женщина ничего не получает. Я не буду продолжать.
   "Меня не волнует, что они говорят. Я присоединюсь к ним. Они мои люди.
   "Боже, Ты помогаешь мне. Господи, помоги мне. Иисус, Ты помоги мне".
   Такие слова произнесла мать Рэда Оливера. Она была в этой церкви и приняла религию.
   Ей было стыдно сообщить им в церкви, как она была тронута. Теперь она была в безопасности в своем собственном доме. Она знала, что ее муж не вернулся домой, не знала о приезде Рэда, не слышала, как он вошел. ее братья, она ходила в воскресную школу. "Иисус, - сказала она низким напряженным голосом, - я знаю о Тебе. Говорят, Ты сел с мытарями и грешниками. Садись со мной.
   На самом деле в том, как мать Рэда так фамильярно разговаривала с Богом, было что-то от негров.
   "Иди и сядь сюда со мной. Я хочу Тебя, Иисус". Приговоры прерывались стонами и рыданиями. Она продолжала это долго, а ее сын сидел в темноте на лестнице и слушал. Его не особо тронули ее слова, и он даже устыдился, подумав: "Если она хотела такого добиться, почему не пошла к пресвитерианам?" Но помимо этого чувства было еще одно. Он исполнился мальчишеской печали и забыл молодую женщину, которая всего несколько минут тому назад поглотила его мысли. Он думал только о своей матери, внезапно полюбив ее. Ему бы хотелось пойти к ней.
   Сидя в тот вечер босиком и в пижаме на ступеньках Рэда, он услышал, как машина его отца остановилась на улице перед домом. Он оставлял машину так каждую ночь, стоя на улице. Он подошел к дому. Рэд не мог видеть его в темноте, но мог слышать. Доктор, вероятно, был немного пьян. Он споткнулся на ступеньках, ведущих на крыльцо.
   Если бы мать Рэда приняла религию, она бы поступила так же, как выращивала цветы на песчаной почве переднего двора Оливеров. Возможно, ей не удастся заставить Иисуса прийти и сесть с ней, как она просила, но она будет продолжать попытки. Она была решительной женщиной. Так оно и оказалось на самом деле. Проповедник возрождения впоследствии пришел в дом и помолился вместе с ней, но когда это произошло, Рэд уступил дорогу. Он видел приближающегося человека.
   Той ночью он долгие минуты сидел в темноте на лестнице и прислушивался. Дрожь пробежала по его телу. Его отец открыл дверь, ведущую с улицы, и встал с ручкой в руке. Он тоже слушал; минуты, казалось, тянулись все медленнее и медленнее. Муж, должно быть, был удивлен и шокирован, как и сын. Когда он приоткрыл дверь, с улицы проникло немного света. Рэд мог видеть фигуру своего отца, смутно очерченную там внизу. Затем, спустя, казалось, долгое время, дверь тихо закрылась. Он услышал тихий звук шагов отца на крыльце. Доктор, должно быть, упал, когда пытался спуститься с крыльца во двор. "Черт возьми", - сказал он. Рэд услышал эти слова очень отчетливо. Его мать продолжала молиться. Он услышал, как завелась машина отца. Он уходил куда-то на ночь. "Боже, это слишком для меня", - возможно, думал он. Рыжий об этом не знал. Некоторое время он сидел и прислушивался, его тело дрожало, а затем голос из комнаты его матери затих. Он снова молча поднялся по лестнице, прошел в свою комнату и лег в постель. Его босые ноги не издавали ни звука. Он больше не думал о девушке, с которой был этим вечером. Он думал вместо матери. Там она была там, одна, как и он. В нем было какое-то странное нежное чувство. Он никогда раньше не чувствовал себя так. Ему очень хотелось плакать, как маленькому ребенку, но вместо этого он просто лежал на кровати, глядя в темноту своей комнаты в доме Оливера.
   OceanofPDF.com
   2
  
   РЭД ОЛИВЕР ИМЕЛ получил новую симпатию к своей матери и, возможно, новое понимание ее. Возможно, помогла работа в первый раз на фабрике. На его мать, без сомнения, смотрели свысока люди, которых называли "лучшими людьми" Лэнгдона, и после того, как она приняла религию и присоединилась к церкви, куда ходили рабочие фабрики, кричащие методисты, стонущие методисты, Акции Джорджии Крекерс, которая теперь работала на мельнице и жила в рядах довольно бессмысленных домиков на нижнем плато под городом, ее акции не выросли.
   Рэд начал работать простым чернорабочим на мельнице. Когда он пошел к президенту завода, чтобы подать заявление о приеме на работу, тот, казалось, был доволен. "Это верно. Не бойтесь начинать с самых низов", - сказал он. Он вызвал начальника мельницы. "Дайте этому молодому человеку место", - сказал он. Начальник слегка возразил. "Но нам не нужны никакие мужчины".
   "Я знаю. Вы найдете для него место. Ты возьмешь его на себя.
   Президент завода произнес небольшую речь. "Ведь имейте это в виду; в конце концов, он мальчик с Юга". Управляющий фабрикой, высокий сутулый мужчина, приехавший в Лэнгдон из штата Новой Англии, не вполне уловил значения этого. Возможно, он даже говорил себе: "Ну и что из этого?" Северянам, приезжающим жить на Юг, надоедают южные разговоры. "Он мальчик с Юга. Какого черта? Какая разница? Я управляю магазином. Мужчина есть мужчина. Он делает свою работу так, чтобы я устраивал ее, или нет. Какое мне дело до того, кем были его родители и где он родился?
   "В Новой Англии, откуда я родом, не говорят: "Будьте осторожны с этим нежным маленьким ростком". Он житель Новой Англии.
   "На Ближнем Западе подобные вещи тоже не выходят из-под контроля. "Его дедушка был таким-то или его бабушка была такой-то".
   "К черту его дедушку или бабушку.
   "Вы просите меня добиться результатов. Я заметил, что вы, южане, несмотря на все ваши громкие разговоры, хотите результатов. Вы хотите прибыли. Будь осторожен. Не смей натравливать на меня своих кузенов с Юга или других бедных родственников.
   "Если хочешь нанять их, держи их здесь, в своем чертовом офисе".
   Управляющий магазином в Лэнгдоне, когда Рэд впервые устроился туда на работу, возможно, думал примерно так. Как вы, читатель, могли догадаться, ничего подобного вслух он не сказал. Это был человек с довольно безличным лицом, полный энтузиазма. Он любил машины, любил их почти нежно. В Америке растет число таких людей.
   У этого человека были глаза необычного, довольно тусклого голубого цвета, очень похожие на голубые цветы кукурузы, которые массово растут вдоль проселочных дорог во многих американских штатах Среднего Запада. Дежуря на мельнице, он ходил, слегка согнув длинные ноги и выставив голову вперед. Он не улыбался и никогда не повышал голоса. Впоследствии, когда Рэд начал работать на мельнице, он заинтересовался этим человеком и немного испугался его. Вы видели малиновку, стоящую на зеленой лужайке после дождя. Наблюдать за ним. Его голова слегка повернута в сторону. Внезапно он прыгает вперед. Он быстро воткнул свой клюв в мягкую землю. Выходит угловатый червь.
   Слышал ли он, как червь движется там, под поверхностью земли? Это кажется невозможным.
   Угловой червь - такая мягкая, влажная, скользкая штука. Возможно, движения червя под землей слегка потревожили несколько зерен поверхностной почвы.
   В цехе в Лэнгдоне директор фабрики ходил туда-сюда. Он был на одном из складов - то смотрел, как хлопок выгружают у ворот фабрики, то в прядильной, то в ткацкой. Он стоял у окна, выходившего на реку, текущую под мельницей. Внезапно его голова повернулась. Как он теперь был похож на малиновку. Он метнулся в какую-то часть комнаты. Какая-то деталь в какой-то машине пошла не так. Он знал. Он полетел туда.
   Для него люди, видимо, не имели значения. "Вот ты. Как тебя зовут?" говорил он рабочему, работнице или ребенку. На этой мельнице работало немало детей. Он никогда этого не замечал. В течение недели он несколько раз спрашивал имя одного и того же рабочего. Иногда он увольнял мужчину или женщину. "Вот ты. Вы здесь больше не нужны. Убирайся." Работник мельницы знал, что это значит. Слухи о мельнице ходили шепотом довольно часто. Рабочий быстро ушел. Он спрятался. Другие помогли. Вскоре он вернулся на свое прежнее место. Начальник не заметил, а если и заметил, то ничего не сказал.
   Вечером, когда его дневная работа была закончена, он пошел домой. Он жил в самом большом доме мельничного села. Посетители туда приходили редко. Он сел в кресло и, положив ноги в чулках на другой стул, заговорил с женой. "Где бумага?" он спросил. Его жена получила это. Это было после ужина, и через несколько минут он уснул. Он встал и пошел спать. Его разум все еще был на мельнице. Оно бежало. "Интересно, что там происходит?" - думал он. Его жена и дети тоже боялись его, хотя он редко говорил с ними грубо. Он вообще редко разговаривал. "Зачем тратить слова?" возможно, он подумал.
   У президента завода была идея, по крайней мере, он так думал. В это время он вспоминал отца и дедушку Рэда. Дедушка Рэда был семейным врачом в его семье, когда он был ребенком. Он подумал: "Немногие молодые южане с какой-либо семьей вообще поступили бы так, как поступил этот мальчик. Он хороший мальчик." Рэд только что пришел в офис мельницы. "Могу ли я получить работу, мистер Шоу?" - сказал он президенту фабрики, после того как его после десятиминутного ожидания допустили к мистеру Шоу.
   "Могу ли я получить работу?"
   На лице президента мельницы мелькнула легкая улыбка. Кто не хотел бы стать президентом завода? Он может дать работу.
   В каждой ситуации есть эти оттенки. Отец Рэда, которого в конце концов так хорошо знал президент завода, не добился успеха. Он был врачом. Как и у других людей, отправившихся в путь по жизни, у него был шанс. Так что он не стал заниматься своей практикой, а вместо этого начал пить. Ходили слухи о его нравственности. В деревне была та желтая женщина. До президента завода тоже доходили слухи об этом.
   А потом говорили, что он женился на женщине, которая была ниже его. Так говорили люди в Лэнгдоне. Говорили, что она происходила из людей довольно низкого сословия. Говорили, что ее отец ничего не значил. Он держал небольшой универсальный магазин в рабочем пригороде Атланты, а ее брата посадили в тюрьму за кражу.
   "Все-таки нечего винить во всем этого мальчика", - подумал президент завода. Каким добрым и справедливым он себя чувствовал, думая об этом. Он улыбнулся. - Что вы хотите сделать, молодой человек? он спросил. -
   "Мне все равно. Я сделаю все, что смогу". Вот так и надо было говорить. Все это произошло в жаркий июньский день, как и предполагалось после первого года обучения Рэда в школе на Севере. Рэд внезапно пришел к решению. "Я просто посмотрю, смогу ли я найти работу", - подумал он. Он ни с кем не посоветовался. Он знал, что президент завода Томас Шоу знал его отца. Отец Рэда в то время умер совсем недавно. Жарким утром он спустился в контору фабрики. Когда он прошел, воздух был тяжелым и все еще стоял на Мейн-стрит. В такие моменты можно забеременеть мальчиком или молодым человеком. Он собирается работать впервые. Берегись, мальчик. Вы начинаете. Как, когда и где вы остановитесь? Этот момент может иметь такое же значение в вашей жизни, как рождение, свадьба или смерть. В дверях магазинов на главной улице Лэнгдона стояли торговцы и клерки. Большинство из них были в рукавах рубашек. Многие рубашки выглядели не слишком чистыми.
   Летом мужчины в Лэнгдоне носили легкую льняную одежду. Такую одежду при загрязнении приходилось отправлять в стирку. Летом в Джорджии дни были такими жаркими, что передвигающиеся люди вскоре покрывались потом. Льняные костюмы, которые они носили, вскоре обвисли в локтях и коленях. Они быстро загрязнялись.
   Похоже, для многих жителей Лэнгдона это не имело значения. Некоторые из них носили такой грязный костюм неделями.
   Между сценой на Мейн-стрит и офисом мельницы возник резкий контраст. Контора фабрики в Лэнгдоне находилась не на самой фабрике, а стояла отдельно. Это было новое кирпичное здание с зеленой лужайкой перед домом и цветущими кустами у входной двери.
   Мельница была вполне современной. Одна из причин, по которой так много южных заводов добились успеха, быстро вытеснив заводы Новой Англии, так что после промышленного подъема Юга в Новой Англии произошел резкий промышленный спад, заключалась в том, что южные заводы, будучи недавно построенными, установил новейшее оборудование. В Америке, когда дело касалось машин... машина могла быть самой последней вещью, самой эффективной, а потом... пять, десять или, самое позднее, двадцать лет спустя...
   Конечно, Рэд не знал о таких вещах. Он что-то знал смутно. Он был ребенком, когда была построена мельница в Лэнгдоне. Это было почти полурелигиозное мероприятие. Внезапно на главной улице маленького сонного южного городка послышались разговоры. Разговоры слышали на улицах, в церквях и даже в школах. Когда это произошло, Рэд был маленьким ребенком и учился в одном из младших классов городской школы. Он все это помнил, но смутно. Человек, который теперь был президентом фабрики и который в то время был кассиром маленького местного банка... его отец, Джон Шоу, будучи президентом... молодой кассир начал все это.
   В то время он был физически довольно маленьким молодым человеком с хрупким телом. Однако он был способен проявлять энтузиазм и воодушевлять других. То, что произошло на Севере и, в частности, на великом американском Среднем Западе, даже в те самые годы, когда шла Гражданская война, начало происходить и на Юге. Молодой Том Шоу начал бегать по маленькому южному городку и разговаривать. "Посмотрите, - сказал он, - что происходит повсюду, по всему Югу. Посмотрите на Северную Каролину и Южную Каролину". Это правда, что кое-что произошло. В то время в Атланте жил человек, редактор местной газеты " Дейли Конститьюшн" , человек по имени Грейди, который внезапно стал новым Моисеем Юга. Он ездил с речами как на Севере, так и на Юге. Он писал редакционные статьи. Юг до сих пор помнит этого человека. Его статуя стоит на общественной улице возле офиса Конституции в Атланте. Кроме того, если верить статуе, он был довольно невысоким человеком с несколько хрупким телом и, как Том Шоу, с круглым пухлым лицом.
   Молодой Шоу прочитал своего Генри Грейди. Он начал говорить. Он сразу же привлек на свою сторону церкви. "Дело не только в деньгах", - продолжал он говорить людям. "Давайте забудем на время о деньгах.
   "Юг разрушен", - заявил он. Случилось так, что как раз в то время, когда люди в Лэнгдоне начали говорить о строительстве хлопчатобумажной фабрики, как это делали другие города по всему Югу, в Лэнгдон приехал проповедник возрождения. Как и сторонник возрождения, который впоследствии обратил в веру мать Рэда Оливера, он был методистом.
   Он был человеком, обладающим властью проповедника. Как и более поздний деятель возрождения, пришедший, когда Рэд учился в старшей школе, он был крупным мужчиной с усами и громким голосом. Тау Шоу пошел навестить его. Двое мужчин разговаривали. Вся эта часть Грузии практически не выращивала ничего, кроме хлопка. До Гражданской войны поля обрабатывались под хлопок и продолжают обрабатываться до сих пор. Они быстро изнашивались. "Теперь вы посмотрите на это, - сказал Том Шоу, обращаясь к проповеднику, - наш народ с каждым годом становится все беднее и беднее".
   Том Шоу был на Севере, он ходил в школу на Севере. Случилось так, что сторонник возрождения, с которым он тогда разговаривал... двое мужчин провели несколько дней вместе, запершись в маленькой комнатке сберегательного банка Лэнгдона, банка, который тогда ненадежно размещался в старом каркасном здании на Мейн-стрит... сторонник возрождения проповедник, с которым он разговаривал, был человеком без образования. Он едва умел читать, но Том Шоу считал само собой разумеющимся, что он хочет, как Том называл, полноценной жизни. "Я говорю вам, - сказал он тогда проповеднику, его лицо покраснело, и в нем пробегал какой-то святой энтузиазм, - я говорю вам...
   "Вы когда-нибудь были на Севере или на Востоке?"
   Проповедник сказал, что нет. Он был сыном бедного фермера, который на самом деле сам был крекером из Джорджии. Он сказал об этом Тому Шоу. "Я просто взломщик", сказал он. "Мне не стыдно за это". Он был склонен уйти от этой темы.
   Сначала он подозревал Тома Шоу. "Эти старые южане. Эти аристократы, - подумал он. Чего банкир от него хотел? Банкир спросил его, есть ли у него дети. Ну, он это сделал. Он рано женился, и с тех пор его жена рожала нового ребенка почти каждый год. Теперь ему было тридцать пять лет. Он едва ли знал, сколько у него детей. Их была целая компания, тонконогие дети, жившие в маленьком старом каркасном домике в другом городке Джорджии, очень похожем на Лэнгдон, ветхом городке. Он так сказал. Заработок проповедника, действовавшего как сторонник возрождения, был достаточно скудным. "У меня много детей", - сказал он.
   Он не сказал, сколько именно, а Том Шоу не стал настаивать на этом.
   Он куда-то ехал. "Нам, жителям Юга, всем пора приступить к работе", - постоянно говорил он в те дни. "Давайте положим конец всему этому трауру по старому Югу. Давай приступим к работе."
   Если мужчина, такой человек, как тот проповедник, достаточно обычный человек... Почти любой мужчина, если бы у него были дети...
   "Мы должны думать о детях Юга", - всегда говорил Том. Иногда он немного путал вещи. "В детях Юга лежит утроба будущего", - сказал он.
   У такого человека, как этот проповедник, могут быть и не очень высокие личные амбиции. Он мог бы быть удовлетворен, просто гуляя и крича множеству белых бедняков о Боге... тем не менее... если бы у мужчины были дети... Жена проповедника происходила из семьи бедных белых белых южан, как и он сам. Она уже похудела и пожелтела.
   Было что-то очень приятное в том, что я проповедник возрождения. Мужчине не всегда приходилось оставаться дома. Он ходил по местам. Женщины толпились вокруг него. Некоторые женщины-методистки были милыми. Были среди них и красавцы. Среди них он был крупным человеком.
   Он преклонил колени рядом с таким человеком в молитве. Какую пылкость он вкладывал в свои молитвы!
   Том Шоу и проповедник собрались вместе. В городе и в сельских общинах вокруг Лэнгдона произошло новое пробуждение. Вскоре сторонник возрождения отбросил все остальное и вместо того, чтобы говорить о жизни после смерти, говорил только о настоящем... о новом ярком образе жизни, который уже существовал во многих городах Востока и Среднего Запада и который, по его словам, может а также жить на юге, в Лэнгдоне. Как сказал несколько циничный житель Лэнгдона, позже вспоминавший те дни: "Можно было подумать, что проповедник всю свою жизнь был путешественником и не выезжал за пределы полдюжины округов Джорджии". Проповедник стал носить лучшую одежду и проводить все больше времени в разговорах с Томом Шоу. "Мы, южане, должны проснуться", - кричал он. Он описал города Востока и Среднего Запада. "Граждане, - воскликнул он, - вам следует нанести туда визит". Теперь он описывал город в Огайо. Это было маленькое, никому не известное сонное местечко, каким и остается Лэнгдон в Джорджии. Это был всего лишь маленький городок на перекрестке. Несколько бедных фермеров приехали сюда торговать, как и в Лэнгдон.
   Потом была построена железная дорога, а вскоре появился завод. За ним последовали и другие заводы. Ситуация начала меняться с невероятной быстротой. "Мы, южане, не знаем, что такое такая жизнь", - заявил проповедник.
   Он объездил весь округ, произнося речи; он выступал в здании суда в Лэнгдоне и во всех городских церквях. Он заявил, что на Севере и на Востоке города претерпели изменения. Город на Севере, Востоке или Среднем Западе был немного сонным местом, а потом внезапно появились фабрики. Люди, которые остались без работы, многие люди, у которых никогда не было ни цента на счету, внезапно начали получать зарплату.
   Как быстро все изменилось! "Вы должны это увидеть", - воскликнул проповедник. Его увлекло. Энтузиазм сотрясал его большое тело. Он стучал по кафедрам. Когда он приехал в город несколькими неделями ранее, ему удалось вызвать лишь слабый энтузиазм среди нескольких бедных методистов. Теперь все пришли послушать. Была большая путаница. Хотя у проповедника появилась новая тема, он говорил теперь о новых Небесах, в которые люди могут войти, и ему не нужно было ждать, пока смерть войдет, он все еще использовал тон человека, произносящего проповедь, и, пока он говорил, часто постукивал какими-то словами. кафедре и бегая взад и вперед перед аудиторией, публика пришла в замешательство. На собраниях мельницы раздавались крики и стоны, как и на религиозном собрании. "Да, Боже, это правда", - крикнул голос. Проповедник сказал, что благодаря чудесной новой жизни, которую фабрики принесли во многие города Востока и Среднего Запада, каждый из них внезапно стал процветающим. Жизнь наполнилась новыми радостями. Теперь в таких городах любой мужчина мог иметь автомобиль. "Вы бы посмотрели, как там живут люди. Я имею в виду не богатых людей, а таких бедняков, как я".
   "Да, Боже", - горячо сказал кто-то из аудитории.
   "Я хочу чтобы. Я хочу это. Я хочу этого, - кричал женский голос. Это был резкий жалобный голос.
   В северных и западных городах, о которых описывал проповедник, у всех людей, по его словам, были фонографы; у них были автомобили. Они могли услышать лучшую музыку в мире. Их дома день и ночь были наполнены музыкой....
   "Золотые улицы", - крикнул голос. Незнакомец, приехавший в Лэнгдон, когда велась предварительная работа по продаже акций новой хлопчатобумажной фабрики, мог бы подумать, что голоса народа, откликаясь на голос проповедника, действительно смеются над ним. Он бы ошибся. Это правда, что в городе было несколько жителей города, несколько старых южанок и один или два старика, которые сказали: "Мы не хотим никакой этой чепухи янки", - сказали они, но такие голоса по большей части были неуслышаны. .
   "Они строят новые дома и новые магазины. Во всех домах есть санузлы.
   "Есть люди, простые люди вроде меня, а не богатые люди, заметьте, которые ходят по каменным этажам".
   Голос: "Вы сказали, ванная?"
   "Аминь!"
   "Это новая жизнь. Мы должны построить хлопчатобумажную фабрику здесь, в Лэнгдоне. Юг умер слишком давно.
   "Слишком много бедных людей. Наши фермеры не зарабатывают денег. Что мы, бедняки Юга, получаем?"
   "Аминь. Благослови Бога".
   "Каждый мужчина и каждая женщина должны сейчас залезть глубоко в свой карман. Если у вас есть немного собственности, сходите в банк и одолжите под нее немного денег. Купите акции завода.
   "Да, Боже. Спаси нас, Боже".
   "Ваши дети наполовину голодают. У них рахит. Для них нет школ. Они растут невежественными".
   Проповедник в Лэнгдоне иногда становился смиренным во время разговора. "Посмотрите на меня", - сказал он людям. Он вспомнил свою домашнюю жену, женщину, которая еще совсем недавно была красивой молодой девушкой. Теперь она была беззубой, измученной старухой. Было невесело быть с ней, быть рядом с ней. Она всегда была слишком уставшей.
   Ночью, когда к ней подошел мужчина...
   Лучше было проповедовать. "Я сам невежественный человек", - смиренно сказал он. "Однако Бог призвал меня выполнить эту работу. Мои люди когда-то были гордыми людьми здесь, на Юге.
   "Теперь у меня много детей. Я не могу их обучать. Я не могу кормить их так, как их следует кормить. Я бы с радостью поместил их на хлопчатобумажную фабрику".
   "Да, Боже. Это правда. Это правда, Боже".
   Кампания, проведенная проповедником возрождения в Лэнгдоне, увенчалась успехом. Пока проповедник выступал публично, Том Шоу спокойно и энергично работал. Деньги были получены. Мельница в Лэнгдоне была построена.
   Это правда, что некоторый капитал пришлось занять на Севере; технику приходилось покупать в кредит; бывали мрачные годы, когда казалось, что мельница рухнет. Вскоре люди больше не молились об успехе.
   Однако настали лучшие годы.
   Мельничная деревня в Лэнгдоне была поспешно снесена. Использовалась дешевая древесина. До мировой войны дома в мельничном поселке остались неокрашенными. Там стояли ряды каркасных домиков, в которые приезжали жить трудящиеся. По большей части это были бедняки с маленьких ветхих ферм Джорджии. Они пришли сюда, когда мельницу только построили. Сначала пришло в четыре-пять раз больше людей, чем можно было трудоустроить. Домов было построено не так уж и много. Сначала требовались деньги на строительство лучших домов. Дома были переполнены людьми.
   Однако человек, каким был этот проповедник, у которого было много детей, мог преуспеть. В Грузии было достаточно мало законов, касающихся работающих детей. Мельница работала день и ночь, когда работала. Дети двенадцати, тринадцати и четырнадцати лет пошли работать на мельницу. Было легко соврать о твоем возрасте. Маленькие дети в мельничной деревне в Лэнгдоне почти все были двухлетнего возраста. - Сколько тебе лет, дитя мое?
   "Что вы имеете в виду, мой настоящий возраст или мой возраст?"
   - Ради бога, будь осторожна, дитя. Что ты имеешь в виду, говоря так? Мы, фабриканты, мы, мулатки... нас так называют, горожане, сами знаете... не болтайте так. По какой-то странной причине золотые улицы и прекрасная жизнь трудящихся, изображенные проповедником до того, как была построена мельница в Лэнгдоне, не материализовались. Дома остались такими, какими были построены: маленькие сараи, летом жарко, а зимой очень холодно. На лужайках перед домами не росла трава. Позади домов стояли ряды полуразвалившихся туалетов.
   Однако мужчина, у которого были дети, мог бы неплохо справиться. Часто ему не приходилось работать. До мировой войны и великого бума в деревне хлопчатобумажной фабрики в Лэнгдоне было достаточно фабрикантов, людей, мало чем отличавшихся от проповедника-возрожденца.
   *
   Мельница в Лэнгдоне закрыта по субботам после обеда и по воскресеньям. Он начался снова в полночь воскресенья и продолжался стабильно, день и ночь, до следующего субботнего полудня.
   После того, как он стал сотрудником мельницы, Рэд однажды в воскресенье днем сходил туда. Он пошел по главной улице Лэнгдона к мельничной деревне.
   В Лэнгдоне главная улица была мертва и тиха. В то утро Рэд долго лежал в постели. Негритянка, жившая в доме с тех пор, как Рэд был младенцем, принесла ему завтрак наверх. Она выросла средних лет и теперь представляла собой крупную смуглую женщину с огромными бедрами и грудью. Она по-матерински относилась к Рэду. С ней он мог говорить более свободно, чем со своей матерью. "Зачем ты хочешь работать там, на этой мельнице?" - спросила она, когда он пошел на работу. "Вы не бедный белый", - сказала она. Рэд посмеялся над ней. "Твоему отцу не понравилось бы, что ты делаешь то, что делаешь", - сказала она. В постели Рэд лежал и читал одну из книг, которые он принес домой из колледжа. Молодой профессор английского языка, которого он привлек, набил старый запас книгами и предложил ему читать их летом. Он не одевался до тех пор, пока его мать не ушла из дома в церковь.
   Затем он вышел. Его прогулка прошла мимо маленькой церкви, которую посещала его мать, на окраине мельничной деревни. Он слышал пение там и слышал пение в других церквях, когда шел по городу. Каким скучным, тягучим и тяжелым было пение! Очевидно, люди в Лэнгдоне не очень-то наслаждались своим Богом. Они не отдавались Богу с радостью, как негры. На Мейн-стрит все магазины были закрыты. Даже аптеки, где можно было купить кока-колу, этот универсальный напиток Юга, были закрыты. Жители города получали кокаин после церкви. Тогда откроются аптеки, чтобы они могли напиться. Рэд миновал городскую тюрьму, стоя позади здания суда. Там поселились молодые самогонщики с холмов Северной Джорджии, и они тоже пели. Они спели балладу:
  
   Разве ты не знаешь, что я странствующий человек?
   Видит Бог, я странствующий человек.
  
   Свежие молодые голоса с восторгом поют песню. В мельничной деревне, находившейся сразу за пределами корпорации, несколько молодых мужчин и женщин гуляли или сидели группами на верандах перед домами. Они были одеты в свои воскресные наряды, девушки - в яркие цвета. Хотя он работал на мельнице, все они знали, что Рэд был не один из них. Была мельничная деревня, а потом мельница с мельничным двором. Двор мельницы был окружен высоким проволочным забором. Вы вошли из деревни через ворота.
   У ворот всегда стоял человек, старик с хромой ногой, который узнавал Красного, но не пускал его на мельницу. - Зачем тебе туда? он спросил. Рыжий не знал. "О, я не знаю", сказал он. - Я просто смотрел. Он только что вышел прогуляться. Был ли он очарован мельницей? Как и другие молодые люди, он ненавидел особую мертвенность американских городов по воскресеньям. Ему хотелось, чтобы команда мельницы, к которой он присоединился, устроила сегодня игру с мячом, но он также знал, что Том Шоу не позволил бы этого. Мельница, когда она работала, все оборудование летало, было чем-то особенным. Мужчина у ворот посмотрел на Рэда без улыбки и ушел. Он прошел мимо высокого проволочного забора вокруг мельницы и спустился на берег реки. Железная дорога, ведущая в Лэнгдон, шла вдоль реки, а к мельнице вела ветка. Рэд не знал, почему он здесь. Возможно, он ушел из дома, потому что знал, что, когда его мать вернется из церкви, он почувствует вину за то, что не пошел с ней.
   В городе было несколько бедных белых семей, семей рабочих, которые ходили в ту же церковь, что и его мать. В верхней части города была еще одна методистская церковь и негритянская методистская церковь. Том Шоу, президент мельницы, был пресвитерианином.
   Существовала пресвитерианская церковь и баптистская церковь. Были негритянские церкви, а также небольшие негритянские секты. В Лэнгдоне не было католиков. После мировой войны там был силен Ку-клукс-клан.
   Некоторые ребята с фабрики в Лэнгдоне организовали бейсбольную команду. В городе возник вопрос: "Собирается ли Ред Оливер играть с ними?" Была городская команда. В ее состав вошли молодые люди города, продавец в магазине, мужчина, работавший на почте, молодой врач и другие. Молодой врач пришел к Рэду. "Я вижу, - сказал он, - что вы получили работу на фабрике. Ты собираешься играть в команде завода?" Он улыбнулся, когда сказал это. - Полагаю, тебе придется это сделать, если ты хочешь сохранить свою работу, а? Он этого не говорил. В город только что приехал новый проповедник, молодой пресвитерианский проповедник, который, если понадобится, мог бы занять место Рэда в городской команде. Заводская команда и городская команда не играли друг с другом. Команда завода играла с другими командами завода из других городов Джорджии и Южной Каролины, где были заводы, а команда города играла с городскими командами из близлежащих городов. Для городской команды играть с "мальчиками с фабрики" было почти то же самое, что играть с неграми. Они бы этого не сказали, но они это почувствовали. Был способ, которым они донесли до Рэда то, что они чувствовали. Он знал.
   Этот молодой проповедник мог бы занять место Рэда в городской команде. Он казался умным и внимательным молодым человеком. Он преждевременно облысел. В колледже он играл в бейсбол.
   Такой молодой парень приехал в город, чтобы стать проповедником. Рэду было любопытно. Он не был похож на сторонника возрождения, который обратил мать Рэда, или на того, кто однажды помог Тому Шоу продать акции фабрики. Этот больше походил на самого Рэда. Он учился в колледже и читал книги. Его целью было стать культурным молодым человеком.
   Рэд не знал, хочет он этого или нет. В то время он еще не знал, чего хочет. В Лэнгдоне он всегда чувствовал себя немного одиноким и обособленным, возможно, из-за отношения горожан к его матери и отцу; и после того, как он пошел работать на мельницу, это чувство усилилось.
   Молодой проповедник намеревался проникнуть в жизнь Лэнгдона. Хотя он и не одобрял Ку-клукс-клан, он публично ничего не высказывал против него. Ни один из проповедников в Лэнгдоне этого не сделал. Говорили, что некоторые видные люди города, известные в церквях, были членами клана. Молодой проповедник высказался против этого наедине с двумя или тремя людьми, которых он хорошо знал. "Я считаю, что мужчина должен отдавать себя служению, а не насилию", - сказал он. "Это то, что я хочу сделать". Он вступил в организацию в Лэнгдоне под названием "Клуб Киванис". Том Шоу принадлежал к нему, хотя бывал там редко. На Рождество, когда нужно было найти подарки для детей из бедных семей города, молодой проповедник носился в поисках подарков. В первый год, когда Рэд был на Севере, пока он учился в колледже, в городе произошло нечто ужасное. В городе был мужчина, которого подозревали.
   Он был молодым продавцом, который подписывал журнал для женщин с Юга.
   Было сказано, что он...
   В городе была молодая белая девушка, обычная шлюха, как говорили люди.
   Молодого адвоката по подписке, как и отца Рэда, напоили. Когда он выпил, он стал сварливым. Сначала говорилось, что он избил жену, когда был пьян. Люди слышали, как она плакала ночью в своем доме. Затем его, как сообщается, видели идущим к дому этой женщины. Женщина, имевшая такую плохую репутацию, жила со своей матерью в маленьком каркасном доме недалеко от Мейн-стрит, в нижней части города, на том конце города, где располагались более дешевые магазины и магазины, покровительствуемые неграми. Говорили, что ее мать продавала напитки.
   Было замечено, как молодой адвокат входил и выходил из дома. У него было трое детей. Он пошел туда, а затем пошел домой, чтобы избить жену. Однажды ночью какие-то люди в масках пришли и схватили его. Они также схватили молодую девушку, с которой он был, и их обоих вывели на пустынную дорогу, в нескольких милях от города, и привязали к деревьям. Их хлестали кнутами. Женщину схватили, одетую только в тонкое платье, и, когда оба человека были тщательно избиты, мужчину отпустили, чтобы он мог как можно лучше добраться до города. Женщину, теперь почти обнаженную, в разорванном и изорванном тонком платье, бледную и молчаливую, отвели к входной двери дома ее матери и вытолкали из машины. Как она кричала! "Сука!" Мужчина принял это в мрачном молчании. Были некоторые опасения, что девочка может умереть, но она выздоровела. Были предприняты попытки найти и высечь и мать, но она исчезла. После этого она появилась снова и продолжила продавать напитки мужчинам города, а ее дочь продолжала встречаться с мужчинами. Говорили, что туда побывало больше мужчин, чем когда-либо. Молодой адвокат по подписке, у которого была машина, забрал жену и детей и уехал. Он даже не вернулся за своей мебелью, и больше его в Лэнгдоне никто не видел. Когда это событие произошло, молодой пресвитерианский проповедник только что прибыл в город. Одна из газет Атланты подняла этот вопрос. Репортер приехал в Лэнгдон, чтобы взять интервью у нескольких известных людей. В числе прочих он обратился к молодому проповеднику.
   Он заговорил с ним на улице перед аптекой, и там стояло несколько мужчин. "Они получили то, что заслужили", - сказали большинство мужчин Лэнгдона. "Меня там не было, но мне бы хотелось там быть", - сказал аптекарь. Кто-то из толпы прошептал: "В этом городе есть и другие люди, с которыми давно должно было случиться то же самое".
   "А как насчет Жоржа Рикара и этой его женщины... вы понимаете, о чем я говорю". Репортер газеты Атланты не расслышал этих слов. Он продолжал надоедать молодому проповеднику. "Что вы думаете?" он спросил. "Что вы думаете?"
   "Я думаю, что ни один из лучших людей города вообще не мог бы там побывать", - сказал проповедник.
   "Но что вы думаете об идее, стоящей за этим? Что Вы думаете об этом?"
   "Подождите минутку", - сказал молодой проповедник. "Я скоро вернусь", - сказал он. Он зашел в аптеку, но не вышел. Он не был женат и держал свою машину в гараже в переулке. Он сел в машину и уехал из города. В тот вечер он позвонил в дом, в котором поселился. - Сегодня вечером меня не будет дома, - сказал он. Он сказал, что был с больной женщиной и боялся, что больная женщина может умереть ночью. "Ей может понадобиться духовный наставник", - сказал он. Он подумал, что ему лучше остаться на ночь.
   Было немного странно, подумал Рыжий Оливер, обнаружить в воскресенье на мельнице в Лэнгдоне такую тишину. Это не было похоже на ту же самую мельницу. В то воскресенье, когда он приехал туда, он уже несколько недель работал на мельнице. Молодой пресвитерианский проповедник также спросил его об игре в команде мельницы. Это произошло вскоре после того, как Рэд пошел на работу на мельницу. Проповедник знал, что мать Рэда ходит в церковь, куда ходят в основном люди с заводов. Ему было жаль Рэда. Его собственный отец из другого южного города не причислялся к лучшим людям. У него был небольшой магазинчик, где торговали негры. Проповедник учился в школе по-своему. "Я никто после тебя как игрок", - сказал он Рэду. Он задал вопрос: "Присоединяетесь ли вы к какой-либо церкви?" Рэд сказал, что нет. "Что ж, вы можете прийти и поклониться нам вместе".
   Ребята с завода не упоминали об игре Рэда с ними в течение недели или двух после того, как он пошел на мельницу работать, а затем, когда он знал, что Рэд перестал играть в городской команде, с ним заговорил молодой бригадир. "Ты собираешься играть в команде здесь, на мельнице?" он спросил. Вопрос был задан условно. Некоторые члены бригады поговорили с бригадиром. Это был молодой человек из заводской семьи, который начал продвигаться по карьерной лестнице. Может быть, такой человек, который продвигается вверх, всегда должен иметь в себе уважение. Этот человек очень уважал лучших людей Лэнгдона. В конце концов, если бы отец Рэда не был таким важным человеком в городе, то его дедушка был бы им. Его все уважали.
   Старый доктор Оливер был хирургом в армии Конфедерации во время Гражданской войны. Говорили, что он был родственником Александра Стивенсона, который был вице-президентом Южной Конфедерации. - Ребята играют не очень хорошо, - сказал Реду бригадир. Рэд был звездным игроком в городской средней школе и уже привлек внимание команды первокурсников колледжа.
   "Наши ребята играют не очень хорошо".
   Молодой мастер, хотя Рыжий был всего лишь обычным рабочим в подчиненном ему цехе... Рыжий начал работу на заводе подметальщиком... он подметал полы... молодой мастер, конечно, вел себя достаточно уважительно. "Если бы вы хотели поиграть... Мальчики были бы вам благодарны. Они бы это оценили. Он словно сказал: "Вы окажете им доброту". По какой-то причине что-то в голосе мужчины заставило Рэда поежиться.
   "Конечно", - сказал он.
   Тем не менее... в тот раз Рэд отправился на прогулку в воскресенье и посетил тихую мельницу, прогуливаясь по мельничной деревне... это было поздно утром... люди скоро выйдут из церкви... они будут собираюсь на воскресные ужины.
   Быть в бейсбольной команде вместе с обычными людьми - это одно. Другое дело - пойти в эту церковь с матерью.
   Он несколько раз ходил в церковь со своей матерью. В конце концов, он посетил с ней достаточно мало мест. С того времени, после ее обращения, когда он слышал, как она молится в доме, он постоянно желал для нее чего-то, чего она, казалось, не имела и никогда не получала от жизни.
   Получила ли она что-то от религии? После ее первого волнения, когда проповедник-возрожденец пришел в дом Оливера, чтобы помолиться вместе с ней, Рэд больше не слышала, как она молилась вслух. Она решительно ходила в церковь дважды каждое воскресенье и на молитвенные собрания в течение недели. В церкви она всегда сидела на одном месте. Она сидела одна. Члены церкви часто волновались во время церемоний. От них исходили тихие невнятные слова. Особенно это происходило во время молитв. Министр, маленький человек с красным лицом, встал перед людьми и закрыл глаза. Он громко молился. "О, Господи, дай нам сокрушенные сердца. Держите нас скромными".
   Почти все прихожане были пожилыми людьми с мельниц. Рэд подумал, что они наверняка достаточно смиренные... "Да, Лорд. Аминь. Помоги нам, Господи, - произнесли тихие голоса. Голоса доносились из зала. Иногда члена церкви просили возглавить молитву. Мать Рэда не спросили. От нее не исходило ни слова. Она опустила плечи и продолжала смотреть в пол. Рэду, который пришел с ней в церковь не потому, что ему хотелось пойти, а потому, что он чувствовал себя виноватым, видя, как она всегда ходит в церковь одна, ему показалось, что он увидел, как дрожат ее плечи. Что касается его самого, он не знал, что делать. В первый раз он пошел со своей матерью, и когда пришло время молитвы, он склонил голову, как она, а в следующий раз сел с поднятой головой. "Я не имею права притворяться, что чувствую себя смиренным или религиозным, хотя на самом деле это не так", - думал он.
   Рыжий прошел мимо мельницы и сел на железнодорожные пути. К реке спускался крутой берег, а на берегу реки росло несколько деревьев. Двое негров ловили рыбу, спрятавшись под крутым берегом, чтобы порыбачить в воскресенье. Они не обратили на Рэда никакого внимания, возможно, не заметили его. Между ним и рыбаками было небольшое дерево. Он сидел на выступающем конце железнодорожной шпалы.
   В тот день он не пошел домой ужинать. Он попал в странное положение в городе и начал остро это ощущать, находясь наполовину оторванным от жизни других молодых людей своего возраста, среди которых он когда-то пользовался большой популярностью, и его по-настоящему не допускали в город. жизни рабочих завода. Хотел ли он войти в их число?
   Ребята с фабрики, с которыми он играл в бейсбол, были достаточно милыми. Все рабочие завода относились к нему хорошо, как и жители города. "Что я пинаю?" - спросил он себя в то воскресенье. Иногда в субботу днем команда завода ездила на автобусе играть в другом городе с другой командой завода, и Ред ехал с ними. Когда он хорошо играл или наносил хороший удар, молодые люди его команды хлопали в ладоши и кричали от восторга. "Хорошо", - кричали они. Не было сомнений, что его присутствие укрепило команду.
   И все же, когда после игры они ехали домой... они оставили Рэда сидеть одного в конце автобуса, нанятого по этому случаю, так как его мать сидела одна в своей церкви и не обращалась к нему напрямую. Иногда, когда он шел к мельнице ранним утром или уходил от нее ночью, он доходил до мельничной деревни с каким-нибудь мужчиной или с небольшой группой мужчин. Они разговаривали свободно, пока он не присоединился к ним, а затем внезапно разговор прекратился. Слова, казалось, застыли на губах мужчин.
   С девушками на фабрике, подумал Рэд, было несколько лучше. Время от времени одна из девушек бросала на него взгляд. В то первое лето он мало с ними разговаривал. "Интересно, является ли мой поход на работу на мельницу чем-то вроде присоединения матери к церкви?" он думал. Он мог бы попросить работу в конторе мельницы. Большинство горожан, работавших на мельнице, работали в конторе. Когда была игра с мячом, они пришли посмотреть, но не играли. Рэд не хотел такой работы. Он не знал почему.
   Всегда ли в отношении к нему в городе было что-то из-за его матери?
   В его отце была какая-то загадка. Рэд не знал этой истории. Когда он играл в мяч в школьной команде, в последний год обучения в старшей школе он соскользнул на вторую базу и случайно порезал шипами игрока противоположной команды. Он был игроком средней школы из соседнего города. Он рассердился. "Это ниггерские штучки", - сердито сказал он Рэду. Он двинулся к Рэду, как будто хотел драться. Рэд пытался извиниться. - Что ты имеешь в виду под "негритянскими штучками"? он спросил.
   - О, я думаю, ты знаешь, - сказал мальчик. Это все. Больше ничего не было сказано. Некоторые другие игроки прибежали. Происшествие было забыто. Однажды, стоя в магазине, он услышал, как какие-то мужчины говорили о его отце. "Он такой добрый", - сказал голос, говоря о докторе Оливере.
   "Он любит низкосортные, низкосортные белые и черные". Это было все. Рэд тогда был еще мальчиком. Мужчины не видели, как он стоял в магазине, и он ушел незамеченным. В воскресенье, когда он сидел на железнодорожных путях, погруженный в свои мысли, он вспомнил случайно услышанную давным-давно фразу. Он вспомнил, как был зол. Что они имели в виду, говоря так о его отце? В ночь после инцидента он был задумчив и довольно расстроен, когда ложился спать, но позже забыл об этом. Теперь оно вернулось.
   Возможно, у Рэда просто был припадок грусти. У молодых людей есть блюз, как и у пожилых мужчин. Он ненавидел идти домой. Подошел товарный поезд, и он лег лежать на высокой траве на склоне, ведущем к ручью. Теперь он был совершенно скрыт. Негры-рыбаки ушли, а во второй половине дня несколько молодых людей из мельничной деревни пришли к реке купаться. Двое из них долго играли. Они оделись и ушли.
   Он рос ближе к вечеру. Какой странный день выдался для Рэда! По путям шла группа молодых девушек, тоже из мельничной деревни. Они смеялись и разговаривали. Две из них были очень хорошенькими девушками, подумал Рэд. Многие из пожилых людей, которые работали на мельнице в течение многих лет, были не очень сильными, а многие дети были хрупкими и болезненными. Жители города говорили, что это произошло потому, что они не знали, как позаботиться о себе. "Матери не знают, как заботиться о своих детях. Они невежественны", - заявили жители Лэнгдона.
   Они всегда говорили о невежестве и глупости заводчан. Девушки с фабрики, которых Рэд увидел в тот день, не выглядели глупо. Они ему нравились. Они пошли по тропе и остановились возле того места, где он лежал в высокой траве. Среди них была одна девушка, которую Рэд заметил на мельнице. Она была одной из тех девушек, которые, подумал он, подарили ему глаз. Она была маленькой, с коротким телом и большой головой, и Рыжая думала, что у нее красивые глаза. У нее были толстые губы, почти как губы негра.
   Она, очевидно, была лидером среди работниц. Они собрались вокруг нее. Они остановились всего в нескольких футах от места, где лежал Рэд. "Давай же. Ты научи нас той новой песне, которая у тебя есть, - сказал один из них толстогубой девушке.
   "Клара говорит, что у тебя новый", - настаивала одна из девочек. "Она говорит, что это горячая штучка". Толстогубая девушка приготовилась петь. "Вы все должны помочь. Вы все должны присоединиться к хору", - сказала она.
   "Речь идет о водном домике", - сказала она. Рэд улыбнулась, спрятавшись в траве. Он знал, что на мельнице девчонки называли туалеты водонагревателями.
   Бригадира прядильной фабрики, того самого молодого человека, который спрашивал Рэда об игре с командой по производству мячей, звали Льюис.
   На мельнице в жаркие дни горожанам разрешалось проехать через мельницу с маленькой тележкой. Он продавал бутылки кока-колы и дешевые конфеты. Был один вид дешевых конфет, большой мягкий кусок дешевой конфеты, который назывался "Млечный Путь".
   Песня, которую пели девушки, касалась жизни на мельнице. Ред вдруг вспомнил, что слышал, как Льюис и другие бригадиры жаловались, что девушки слишком часто ходят в туалет. Когда они уставали, долгими жаркими днями, они приходили туда отдохнуть. Об этом пела девушка на трассе.
   "Вы можете услышать, как эти собачьи руки-уборщики говорят", - пропела она, запрокинув голову.
  
   Дайте мне Кока-Колу и Млечный Путь.
   Дайте мне Кока-Колу и Млечный Путь.
   Дважды в день.
  
   Дайте мне Кока-Колу и Млечный Путь.
  
   Вместе с ней пели и другие девочки. Они смеялись.
  
   Дайте мне Кока-Колу и Млечный Путь.
   Мы идем по комнате четыре на четыре,
   Лицом к двери водонагревателя.
   Дайте мне Кока-Колу и Млечный Путь.
   Старый Льюис клянусь, старый Льюис стучит,
   Я бы хотел ударить его камнем.
  
   Девочки пошли по рельсам. Они кричали от смеха. Рэд долго слышал, как они поют, пока они идут.
  
   Кока-Кола и Млечный Путь.
   Пилин в водонапорный домик.
   Вон из водного дома.
   В дверь водонагревателя.
  
   Очевидно, на мельнице в Лэнгдоне существовала жизнь, о которой Ред Оливер ничего не знал. С каким удовольствием эта толстогубая девчонка пела на мельнице свою песню жизни! Какое чувство ей удалось вложить в эти грубые слова. В Лэнгдоне постоянно ходили разговоры об отношении рабочих к Тому Шоу. "Посмотрите, что он для них сделал", - говорили люди. Рэд всю свою жизнь слышал подобные разговоры на улицах Лэнгдона.
   Считалось, что заводчане были ему благодарны. Почему бы и нет? Многие из них не умели читать и писать, когда пришли на мельницу. Разве некоторые из лучших женщин города не отправлялись ночью в деревню с мельницей, чтобы научить их читать и писать?
   Они жили в лучших домах, чем те, которые они знали, когда вернулись на равнины и холмы Джорджии. Жили они тогда в таких лачугах.
   Теперь им была оказана медицинская помощь. У них было все.
   Очевидно, они были недовольны. Что-то было не так. Рэд лежал на траве, думая о том, что услышал. Он оставался там, на склоне у реки, за мельницей и железнодорожными путями, пока не наступила темнота. -
  
   Старый Льюис клянусь, старый Льюис стучит,
   Я бы хотел ударить его камнем.
  
   Должно быть, это Льюис, бригадир прядильного цеха, стучал в двери туалета, пытаясь загнать девочек обратно на работу. В голосах девушек, певших грубые строчки, была яд. "Интересно, - подумал Рэд, - интересно, хватит ли у этого Льюиса на это смелости". Льюис был очень уважителен, когда говорил с Рэдом об игре в команде с ребятами с завода.
   *
   Длинные ряды веретен в прядильном цехе фабрики летели с ужасающей скоростью. Какая чистота и порядок в больших комнатах! Так было на протяжении всей мельницы. Все машины, двигавшиеся с такой скоростью и выполнявшие свою работу с такой точностью, оставались яркими и сияющими. Об этом позаботился суперинтендант. Его глаза всегда были прикованы к машинам. Потолки, стены и полы в комнатах были чистыми. Мельница резко контрастировала с жизнью городка Лэнгдон, с жизнью в домах, на улицах и в магазинах. Все было упорядочено, все двигалось с упорядоченной скоростью к одному концу - изготовлению ткани.
   Машины знали, что им нужно делать. Вам не обязательно было им говорить. Они не остановились и не колебались. Весь день они, напевая и напевая, выполняли свои задания.
   Стальные пальцы двинулись. На фабрике работали сотни тысяч крошечных стальных пальцев, которые работали с нитками, с хлопком, чтобы сделать нить, с ниткой, чтобы сплести из нее ткань. В огромном ткацком цеху фабрики были пряжи самых разных цветов. Маленькие стальные пальчики подобрали нить нужного цвета, чтобы создать узор на ткани. Рэд почувствовал в комнатах какое-то возбуждение. Он чувствовал это в прядильных цехах. Там в воздухе танцевали нити; в соседней комнате были намотчики и сновители. Были отличные барабаны. Деформирующие машины очаровали его. Нитки спускались с сотен катушек на огромный моток, каждая нить была на своем месте. Его будут впрягать в ткацкие станки из огромных рулонов.
   На мельнице, как никогда раньше в своей молодой жизни, Рэд почувствовал, как человеческий разум делает что-то определенное и упорядоченное. Были огромные машины, которые обрабатывали хлопок в том виде, в каком он поступал из очистителей. Они расчесывали и ласкали крошечные волокна хлопка, укладывая их прямыми параллельными линиями и скручивая в нити. Хлопок выходил из огромных машин белым, тонкой широкой вуалью.
   Было что-то ликующее в Реде, работавшем в этом месте. В некоторые дни казалось, что все нервы его тела танцуют и работают вместе с механизмами. Не зная, что с ним происходит, он попал на путь американского гения. За несколько поколений до него лучшие умы Америки работали над созданием машин, которые он нашел на мельнице.
   Были и другие чудесные, почти сверхчеловеческие машины на крупных автомобильных заводах, на сталелитейных заводах, на заводах, где продукты расфасовывали в консервные банки, на заводах, где производили сталь. Рэд был рад, что не подал заявление о приеме на работу в контору комбината. Кто захочет быть хранителем книг: покупатель или продавец? Сам того не осознавая, Рэд нанес удар по Америке в ее лучших проявлениях.
   О, огромные светлые комнаты, поющие машины, кричащие танцующие машины!
   Посмотрите на них на фоне неба в городах! Посмотрите на машины, работающие на тысячах мельниц!
   В глубине души Рэд питал огромное восхищение дневным смотрителем мельницы, человеком, который знал каждую машину на заводе, точно знал, что она должна делать, который так внимательно следил за своими машинами. Почему, по мере того как его восхищение этим человеком росло, в нем росло и своего рода презрение к Тому Шоу и работникам фабрики? Он плохо знал Тома Шоу, но знал, что в каком-то смысле он всегда хвастался. Он думал, что сам сделал то, что Рэд теперь увидел впервые. То, что он увидел, должно быть, действительно было сделано рабочими, такими, как этот суперинтендант. На заводе тоже были мастера по ремонту машин: люди, которые чистили машины и ремонтировали вышедшие из строя машины. На улицах города мужчины всегда хвастались. Каждый мужчина, казалось, пытался выглядеть больше, чем кто-то другой. На заводе такого хвастовства не было. Рэд знал, что высокий сутулый начальник мельницы никогда не станет хвастуном. Как мог человек, оказавшийся в присутствии таких машин, быть хвастуном, если он чувствовал машины?
   Должно быть, такие люди, как Том Шоу... Рэд не часто видел Тома Шоу после того, как получил работу... он редко приходил на фабрику. "Почему я думаю о нем?" - спросил себя Рэд. Он был в этом великолепном, светлом и чистом месте. Он помогал поддерживать чистоту. Он стал дворником.
   Это правда, что в воздухе витает ворс. Он висел в воздухе, как мелкая белая пыль, едва видимая. Над потолком виднелись плоские диски, из которых падали мелкие белые брызги. Иногда спрей был синим. Рэд подумал, что он, должно быть, казался синим, потому что на потолке были тяжелые поперечные балки, выкрашенные в синий цвет. Стены комнаты были белыми. Был даже оттенок красного. Две молодые девушки, работавшие в прядильной мастерской, были одеты в красные хлопчатобумажные платья.
   На мельнице была жизнь. Все девушки в прядильной мастерской были молоды. Там нужно было действовать быстро. Они жевали жвачку. Некоторые из них жевали табак. В уголках рта образовались темные, обесцвеченные места. Там была девушка с большим ртом и большим носом, которую Рэд видел с другими девушками, идущими по железнодорожным путям, та, которая сочиняла песни. Она посмотрела на Рэда. В ее глазах было что-то провокационное. Они бросили вызов. Рэд не мог понять, почему. Она не была красивой. Когда он приблизился к ней, его охватила дрожь, и потом она снилась ему по ночам.
   Это были женские мечты молодого человека. "Почему один из них меня так раздражает, а другой нет?" Это была смеющаяся и разговорчивая девушка. Если бы среди женщин на этой фабрике когда-нибудь возникли трудовые проблемы, она была бы лидером. Как и другие, она бегала взад и вперед между длинными рядами машин, связывающих порванную нить. Для этой цели она носила на руке хитроумную маленькую машинку для вязания. Рэд следил за руками всех девочек. "Какие хорошие руки у трудящихся", - подумал он. Руки девочек проделали небольшую работу по связыванию порванных ниток так быстро, что глаз не мог уследить. Иногда девочки медленно ходили взад и вперед, а иногда бежали. Неудивительно, что они устали и пошли к водоемам отдохнуть. Рэду снилось, что он бегал взад и вперед между рядами машин за болтастой девчонкой. Она продолжала бегать к другим девочкам и что-то шептаться с ними. Она ходила вокруг, смеясь над ним. У нее было сильное маленькое тело с длинной талией. Он мог видеть ее упругую молодую грудь, ее формы, проступающие сквозь тонкое платье, которое она носила. Когда во сне он преследовал ее, она была подобна птице в своей быстроте. Ее руки были как крылья. Он никогда не мог ее поймать.
   Между девушками в прядильной мастерской и машинами, за которыми они ухаживали, даже существовала определенная близость, подумала Рэд. Временами им казалось, что они стали одним целым. Молодые девушки, почти дети, посещавшие летательные аппараты, казались маленькими мамочками. Машины были детьми, нуждавшимися в постоянном внимании. Летом воздух в комнате был удушающим. Воздух оставался влажным благодаря летающим сверху брызгам. На поверхности тонких платьев выступили темные пятна. Целый день девочки беспокойно бегали взад и вперед. К концу первого лета работы Рэда в качестве рабочего его перевели в ночную смену. Днем он мог получить некоторое облегчение от чувства напряжения, всегда пронизывающего мельницу, ощущения чего-то летящего, летящего, летящего, напряжения в воздухе. Там были окна, через которые он мог смотреть. Он мог видеть мельничную деревню или, с другой стороны комнаты, реку и железнодорожные пути. Иногда проезжал поезд. За окном была другая жизнь. Были леса и реки. Дети играли на голых улицах соседней мельничной деревни.
   Ночью все было по-другому. Стены мельницы приближались к Рэду. Он чувствовал, что погружается, погружается, вниз, вниз - во что? Он полностью погрузился в странный мир света и движения. Мизинцы, казалось, всегда играли ему на нервы. Как длинны были ночи! Временами он сильно уставал. Дело не в том, что он устал физически. Его тело было сильным. Усталость возникла от простого наблюдения за непрекращающейся скоростью машин и движениями тех, кто обслуживал машины. В той комнате был молодой человек, который играл на третьей базе в команде "Миллбол" и был съёмщиком. Он вынул из машинки шпульки с нитками и вставил голые. Он двигался так быстро, что временами просто наблюдать за ним ужасно утомляло Рэда и в то же время немного пугало его.
   Наступали странные моменты испуга. Он занимался своей работой. Внезапно он остановился. Он стоял и смотрел на какую-то машину. Как невероятно быстро он бежал! В одной комнате работали тысячи веретен. Были мужчины, которые обслуживали машины. Управляющий молча ходил по комнатам. Он был моложе дневного человека, и этот тоже пришел с Севера.
   Трудно было спать днем, после ночи на мельнице. Рэд продолжал внезапно просыпаться. Он сел на кровати. Он снова заснул и во сне погрузился в мир движения. Во сне также были летающие ленты, ткацкие станки танцевали, издавая при танце грохот. Крошечные стальные пальчики танцевали на ткацких станках. Боббинсы летели в прядильной мастерской. Крошечные стальные пальцы ковырялись в волосах Рэда. Из этого тоже ткали ткань. Часто к тому времени, когда Рэд действительно успокаивался, наступало время вставать и снова идти на мельницу.
   Как обстояли дела с девушками, женщинами и молодыми мальчиками, работавшими круглый год, многие из которых проработали на мельнице всю свою жизнь? Было ли так с ними? Реду хотелось бы спросить. Он по-прежнему стеснялся их, как и они его.
   В каждом помещении мельницы был бригадир. В комнатах, где хлопок впервые начал двигаться вперед по пути превращения в ткань, в комнатах возле платформы, где тюки с хлопком забирали из машин, здоровенные негры, работающие с тюками, где его разбивали и чистили, пыль в воздух был густым. Огромные машины обрабатывали хлопок в этой комнате. Они вытащили его из тюков, катали и кувыркали. Негритянские мужчины и женщины ухаживали за машинами. Оно переходило от одной огромной машины к другой. Пыль превратилась в облако. Вьющиеся волосы мужчин и женщин, работавших в этой комнате, поседели. Лица были серыми. Кто-то сказал Реду, что многие негры, работающие на хлопчатобумажных фабриках, умерли молодыми от туберкулеза. Они были неграми. Человек, который рассказал Рэду, засмеялся. "Что это значит? Так меньше негров", - сказал он. Во всех остальных комнатах рабочие были белыми.
   Рэд познакомился с начальником ночной смены. Каким-то образом он узнал, что Рэд был не из фабричного поселка, а из города, что прошлым летом он учился в северном колледже и собирался вернуться в колледж. Ночной смотритель был молодым человеком лет двадцати семи или восьми лет, с маленьким телом и необычайно большой головой, покрытой тонкими желтыми волосами, коротко подстриженными. Он пришел на завод из Северного техникума.
   Он чувствовал себя одиноким в Лэнгдоне. Юг озадачил его. Южная цивилизация сложна. Существуют всевозможные перекрестные течения. Южане говорят: "Ни один северянин не может понять. Как он может? Есть странный факт жизни негров, столь тесно связанной с жизнью белых, столь оторванной от нее. Маленькие придирки возникают и становятся чрезвычайно важными. "Вы не должны называть негра господином или негритянку миссис. Даже газеты, желающие негритянского тиража, должны быть осторожны. Используются всевозможные странные уловки. Жизнь между коричневыми и белыми становится неожиданно интимной. Он резко расходится по поводу самых неожиданных подробностей повседневной жизни. Возникает путаница. В эти последние годы появляется промышленность, белые бедняки внезапно, резко и внезапно втягиваются в современную индустриальную жизнь...
   Машина не делает различий.
   Белый продавец может встать на колени перед цветной женщиной в обувном магазине, чтобы продать ей пару туфель. Все в порядке. Если бы он спросил: "Мисс Грейсон, вам нравятся туфли?" Он использовал слово "мисс". Белый южанин говорит: "Я бы отрезал себе руку, прежде чем сделать это".
   Деньги не делают различий. Есть обувь на продажу. Мужчины живут продажей обуви.
   Между мужчиной и женщиной существуют более интимные отношения. Лучше промолчи об этом.
   Если бы человек мог сократить все, добиться качества жизни... Молодой начальник мельницы, с которым встретился Рэд, задавал ему вопросы. Для Рэда он был новым человеком. Он жил в гостинице в городе.
   Он ушел с мельницы в тот же час, что и Рэд. Когда Рэд начал работать по ночам, они ушли с мельницы в тот же час утром.
   "Значит, вы работаете простым чернорабочим?" Он считал само собой разумеющимся, что то, что делал Рэд, было всего лишь временным явлением. "Пока у тебя каникулы, а?" он сказал. Рэд не знал. "Да, я думаю", - сказал он. Он спросил Рэда, чем он собирается заниматься в жизни, и Рэд не смог ответить. "Я не знаю", сказал он, и молодой человек уставился на него. Однажды он пригласил Рэда к себе в номер в отеле. "Приходите сегодня днем, когда выспитесь", - сказал он.
   Он был как дневной суперинтендант в том, что машины были важной вещью в его жизни. "Что они имеют в виду здесь, на Юге, когда говорят то-то и то-то? К чему они клонят?"
   Даже в президенте фабрики Томе Шоу он чувствовал некую странную застенчивость по отношению к трудящимся. "Почему, - спросил молодой северянин, - он всегда говорит о "моем народе"? В каком смысле они "его люди"? Они мужчины и женщины, не так ли? Они хорошо выполняют свою работу или нет.
   "Почему в одной комнате работают цветные, а в другой - белые?" Молодой человек был похож на дневного суперинтенданта. Он был человеком-машиной. Когда Ред был в тот день у себя в комнате, он достал каталог, выпущенный машиностроителем с Севера. Была машина, которую он пытался заставить фабрику внедрить. У мужчины были маленькие и довольно нежные белые пальцы. Его волосы были тонкими и бледно-песочно-желтыми. В маленьком номере южного отеля было жарко, и он был в рукавах рубашки.
   Он положил каталог на кровать и показывал его Рэду. Белые пальцы благоговейно раскрывали страницы. "Видишь", - воскликнул он. Он пришел на Южную мельницу примерно в то время, когда Рэд получил работу, заменив другого человека, который внезапно умер, и с тех пор, как он пришел, среди рабочих возникла угроза неприятностей. Рэд мало что знал об этом. Никто из мужчин, с которыми он играл в мяч или виделся на мельнице, не говорил ему об этом. Зарплату сократили на десять процентов, и раздавалось недовольство. Начальник мельницы знал. Ему рассказал бригадир на заводе. Было даже среди работников завода несколько агитаторов-любителей.
   Суперинтендант показал Рэду фотографию огромной и сложной машины. Его пальцы дрожали от восторга, указывая на него и пытаясь объяснить, как он работает. "Посмотрите", - сказал он. "Он выполняет работу, которую сейчас выполняют двадцать или тридцать человек, и делает это автоматически".
   Однажды утром Рыжий шел от мельницы в город с молодым человеком с севера. Они прошли через деревню. Мужчины и женщины дневной смены уже были на мельнице, а работники ночной смены выходили. Рэд и суперинтендант шли между ними. Он использовал слова, которые Рэд не мог понять. Они вышли на дорогу. Пока они шли, управляющий говорил о людях с завода. "Они довольно глупые, не так ли?" он спросил. Возможно, он думал, что Рэд тоже глуп. Остановившись на дороге, он указал на мельницу. "Это не половина того, что будет", - сказал он. Он шел и разговаривал по дороге. Президент завода, по его словам, согласился купить новую машину, изображение которой он показал Рэду. Это был тот самый, о котором Рэд ничего не слышал. Была попытка внедрения на лучших заводах. "Машины будут становиться все более автоматическими", - сказал он.
   Он снова заговорил о назревающих на фабрике проблемах среди рабочих, о которых Рэд ничего не слышал. По его словам, предпринимаются попытки объединить южные заводы в профсоюзы. "Им лучше отказаться от этого", - сказал он.
   "Очень скоро им повезет, если кто-то из них найдет работу.
   "Мы собираемся управлять заводами с меньшим и меньшим количеством людей, с использованием все большего и большего количества автоматического оборудования. Придет время, когда все мельницы станут автоматическими". Он предполагал, что у Рэда есть своя точка зрения. "Ты работаешь на мельнице, но ты один из нас", - подразумевали его голос и манера поведения. Рабочие для него были никем. Он рассказал о северных мельницах, на которых он работал. Некоторые из его друзей, таких же молодых техников, как и он сам, работали на других заводах, на автомобильных заводах и сталелитейных заводах.
   "На Севере, - сказал он, - на фабриках Севера умеют обращаться с рабочей силой". С появлением автоматического оборудования всегда появлялось все больше и больше избыточной рабочей силы. "Необходимо, - сказал он, - сохранить достаточное количество избыточной рабочей силы. Тогда вы сможете снизить заработную плату, когда захотите. Вы можете делать то, что хотите", - сказал он.
   OceanofPDF.com
   3
  
   я Н ТО МЕЛЬНИЦА всегда было ощущение порядка, движения вещей к упорядоченному завершению, а еще была жизнь в доме Оливера.
   Большой старый дом Оливера уже пришел в упадок. Его построил дедушка Рэда, хирург Конфедерации, и его отец жил и умер там. Великие люди старого Юга щедро строили. Дом был слишком велик для Рэда и его матери. Было много пустых комнат. Сразу за домом, примыкавшая к нему крытым переходом, располагалась большая кухня. Она была достаточно большой для кухни отеля. Толстая старая негритянка готовила для Оливеров.
   В детстве Рэда была еще одна негритянка, которая заправляла кровати и подметала полы в доме. Она заботилась о Рэде, когда он был маленьким ребенком, а ее мать была рабыней, принадлежавшей старому доктору Оливеру.
   Старый доктор в свое время был отличным читателем. В гостиной дома внизу стояли ряды старых книг в застекленных и теперь ветхих книжных шкафах, а в одной из пустых комнат стояли коробки с книгами. Отец Рэда никогда не открывал книгу. В течение многих лет, после того как он стал врачом, он брал с собой медицинский журнал, но редко вынимал его из обертки. Небольшая стопка этих журналов была брошена на пол наверху в одной из пустых комнат.
   Мать Рэда пыталась что-то сделать со старым домом после того, как вышла замуж за молодого доктора, но добилась незначительного прогресса. Доктора не интересовали ее усилия, а то, что она пыталась сделать, раздражало слуг.
   Она сделала новые шторы для некоторых окон. Старые стулья, сломавшиеся или из которых выпали сиденья и которые незаметно стояли по углам со времени смерти старого доктора, были вывезены и починены. Денег на траты было не так много, но миссис Оливер наняла в помощь изобретательного молодого негра из города. Он пришел с гвоздями и молотком. Она стала пытаться прогнать своих слуг. В итоге не так уж многого удалось добиться.
   Негритянка, уже работавшая в доме, когда молодой врач женился, не любила его жену. Оба они тогда были еще молоды, хотя повар был женат. Позже ее муж исчез, и она сильно растолстела. Она спала в маленькой комнате рядом с кухней. Две негритянки презирали новую белую женщину. Они не хотели, не смели сказать ей: "Нет. Я не буду это делать." Негры не так поступали с белыми.
   "Да, в самом деле. Да, мисс Сьюзен. Да, действительно, мисс Сьюзан, - сказали они. Между двумя цветными женщинами и белой женщиной началась борьба, продолжавшаяся несколько лет. Жена доктора не была прямо перечеркнута. Она не могла сказать: "Это было сделано для того, чтобы разрушить мою цель". Починенные стулья снова сломались.
   Стул починили и поставили в гостиную. Каким-то загадочным образом оно попало в переднюю, и доктор, придя поздно вечером домой, споткнулся о него и упал. Стул снова был сломан. Когда белая женщина пожаловалась мужу, он улыбнулся. Он любил негров, они ему нравились. "Они были здесь, когда мама была жива. Их люди принадлежали нам до войны", - сказал он. Даже ребенок в доме позже понял, что что-то происходит. Когда белая женщина по какой-то причине вышла из дома, вся атмосфера изменилась. Негритянский смех разнесся по дому. В детстве Рэду больше всего нравилось, когда его матери не было дома. Негритянки смеялись над матерью Рэда. Он этого не знал, был слишком молод, чтобы знать. Когда его матери не было дома, в него пробрались другие слуги-негры из соседних домов. Мать Рэда сама занималась маркетингом. Она была одной из немногих белых женщин из высшего класса, которые делали это. Иногда она ходила по улицам с корзиной продуктов в руке. Негритянки собрались на кухне. "Где мисс Сьюзан? Куда она ушла?" - спросила одна из женщин. Говорившая женщина видела, как миссис Оливер ушла. Она знала. "Разве она не великая леди?" - сказала она. "Молодой доктор Оливер наверняка преуспел, не так ли?"
   "Она ушла на рынок. Она пошла в магазин".
   Женщина, которая была медсестрой Рэда, девушка наверху, взяла корзину и пошла по кухонному полу. В походке матери Рэда всегда было что-то вызывающее. Она твердо держала голову в вертикальном положении. Она слегка нахмурилась, и вокруг ее рта образовалась напряженная линия.
   Негритянка могла имитировать походку. Все пришедшие негритянки тряслись от смеха, и даже ребенок смеялся, когда молодая негритянка с корзиной на руке и с такой неподвижной головой ходила взад и вперед. Рэд, ребенок, не знал, почему он засмеялся. Он засмеялся, потому что остальные тоже. Он кричал от восторга. Для двух негритянок миссис Оливер была чем-то особенным. Она была Бедной Уайт. Она была Бедной Белой Отбросой. Женщины не сказали этого в присутствии ребенка. Мать Рэда повесила новые белые шторы на некоторых окнах внизу. Одна из штор сгорела.
   После стирки его гладили, а на нем стоял горячий утюг. Это была одна из тех вещей, которые продолжали происходить. Там была выжжена огромная дыра. В этом не было ничьей вины. Рэд остался один на полу в холле дома. Появилась собака и он заплакал. К нему подбежала кухарка, которая гладила. Это было идеальное объяснение того, что произошло. Занавеска была одна из трех, купленных для столовой дома. Когда мать Рэда пошла за тканью, чтобы сшить новую, чтобы заменить ее, вся эта ткань была продана.
   Иногда, будучи маленьким ребенком, Рэд плакала по ночам. Был какой-то детский недуг. У него болел живот. Его мать прибежала наверх, но прежде чем она успела добраться до ребенка, уже стояла цветная женщина, прижимая к груди Рыжую. "С ним сейчас все в порядке", сказала она. Она не отдала ребенка матери, и мать колебалась. Ее грудь болела от желания держать ребенка и утешать его. Две цветные женщины в доме постоянно говорили о том, как обстояли дела в доме, когда был жив старый доктор и его жена. Конечно, они сами были детьми. И все же они помнили. Что-то подразумевалось. "Настоящая южная женщина, леди, делает то-то и то-то". Миссис Оливер вышла из комнаты и вернулась к своей кровати, не прикоснувшись к ребенку.
   Ребенок прижался к теплой коричневой груди. Его маленькие руки потянулись вверх и ощупали теплую коричневую грудь. При его отце до него все могло быть именно так. Женщины Юга, старого Юга, во времена старого доктора Оливера, были леди. Белые люди Юга, принадлежащие к классу рабовладельцев, много говорили об этом. "Я не хочу, чтобы моя жена пачкала руки". Женщины старого Юга должны были всегда оставаться безупречными белыми.
   Сильная смуглая женщина, которая была медсестрой Рэда, когда он был маленьким, откинула покрывало своей кровати. Она взяла ребенка и отнесла его в свою постель. Она обнажила грудь. Молока не было, но она позволила ребенку пососать свою грудь. Ее большие теплые губы целовали белое тело белого ребенка. Этого было больше, чем знала белая женщина.
   Было много такого, чего Сьюзан Оливер никогда не знала. Когда Рэд был маленьким, его отца часто вызывали по ночам. После смерти отца у него какое-то время была довольно обширная практика. Он ездил на лошади, и в конюшне позади дома, конюшне, которая впоследствии стала гаражом, содержалось три лошади. Жил-был молодой негр, который ухаживал за лошадьми. Он спал в конюшне.
   Наступили ясные жаркие летние ночи Джорджии. На окнах и дверях дома Оливера не было решеток. Входная дверь старого дома осталась открытой, как и задняя дверь. Прямо через дом шел коридор, его называли "собачьим бегом". Двери оставляли открытыми, чтобы дул ветерок.... когда дул ветерок.
   Бродячие собаки действительно бегали по дому ночью. Кошки пробежали мимо. Время от времени раздавались странные, пугающие звуки. "Что это такое?" Мать Рэда в своей комнате внизу села на кровати. Слова вырвались из нее. Они прозвенели по дому.
   Повариха-негр, уже начавшая толстеть, сидела в своей комнате рядом с кухней. Она лежала на спине в своей кровати и смеялась. Ее комната и кухня были отделены от основного дома, но в столовую вел крытый коридор, так что зимой или во время дождей можно было приносить еду, не намокнув. Двери между главным домом и комнатой повара были открыты. "Что это такое?" Мать Рэда нервничала. Она была нервной женщиной. У повара был громкий голос. "Это всего лишь собака, мисс Сьюзан. Это всего лишь собака. Он охотился за кошкой. Белая женщина хотела подняться наверх и забрать ребенка, но по какой-то причине не хватило смелости. Почему потребовалось мужество, чтобы пойти за собственным ребенком? Она часто задавала себе этот вопрос, но не могла ответить. Она успокоилась, но все еще нервничала и часами лежала без сна, слыша странные звуки и воображая разные вещи. Она продолжала задавать себе вопросы о ребенке. "Это мой ребенок. Я хочу это. Почему бы мне не пойти на это?" Она произносила эти слова вслух, так что две слушавшие ее негритянки часто слышали тихий шепот слов из ее комнаты. "Это мой ребенок. Почему бы и нет?" Она говорила снова и снова.
   Негритянка наверху завладела ребенком. Белая женщина боялась ее и повара. Она боялась своего мужа, белых жителей городка Лэнгдон, знавших ее мужа до его свадьбы, и отца мужа. Она никогда не признавалась себе, что боится. Часто по ночам, когда Рэд был маленьким ребенком, его мать лежала в постели, дрожа, пока ребенок спал. Она тихо плакала. Ред никогда об этом не знал. Его отец не знал.
   Жаркими летними ночами в Джорджии снаружи и внутри дома доносилось пение насекомых. Песня то поднималась, то падала. В комнаты залетели огромные ночные мотыльки. Дом был последним на улице, а за ним начинались поля. Кто-то шел по проселочной дороге и вдруг закричал. Залаяла собака. Послышался стук лошадиных копыт в пыли. Кроватка Рэда была покрыта белой москитной сеткой. Все кровати в доме были застелены. Кровати для взрослых имели столбики и балдахины, а белая москитная сетка свисала, как занавески.
   В доме не было встроенных шкафов. Почти все старые южные дома были построены без чуланов, и в каждой спальне стоял большой шкаф из красного дерева, стоявший у стены. Шкаф был огромным и доходил до потолка.
   Наступила лунная ночь. На второй этаж дома вела внешняя черная лестница. Иногда, когда Рэд был маленьким ребенком и когда его отца вызывали ночью, а его лошадь с грохотом уходила по улице, молодой смуглый человек из конюшни босиком поднимался по лестнице.
   Он вошел в комнату, где лежали молодая смуглая женщина и младенец. Он прокрался под белый навес к коричневой женщине. Там были звуки. Произошла драка. Коричневая женщина тихо хихикнула. Дважды мать Рэда чуть не поймала молодого человека в комнате.
   Она вошла в комнату без предупреждения. Она решила отвести ребенка в свою комнату внизу и, войдя, вытащила Рэда из кроватки. Он начал плакать. Он продолжал плакать.
   Смуглая женщина встала с кровати, ее возлюбленный лежал молча. Он был спрятан под простынями. Ребенок продолжал плакать, пока коричневая женщина не забрала его у матери, после чего он замолчал. Белая женщина ушла.
   Когда в следующий раз пришла мать Рэда, негр уже встал с кровати, но не успел дойти до двери, ведущей на внешнюю лестницу. Он вошел в шкаф. Она была достаточно высокой, чтобы позволить ему стоять прямо, и он мягко закрыл дверь. Он был почти обнажен, и часть его одежды валялась на полу комнаты. Мать Рэда этого не заметила.
   Негр был сильным мужчиной с широкими плечами. Именно он научил Рэда кататься на лошади. Однажды ночью, когда он лежал в постели с коричневой женщиной, ему в голову пришла идея. Он встал с кровати и взял ребенка в постель к себе и женщине. Красный тогда был совсем маленьким. После этого он смутно помнил. Была ясная, еще лунная ночь. Негр откинул белую сетку, отделявшую кровать от открытого окна, и струившийся лунный свет падал на его тело и на тело женщины. Рэд вспомнил ту ночь.
   Двое коричневых людей играли с белым ребенком. Коричневый мужчина подбросил Рэда в воздух и поймал его, когда он падал. Он тихо рассмеялся. Негр схватил маленькие белые ручки Рэда и своими огромными черными руками заставил его пройти вверх по широкому плоскому коричневому животу. Он позволил ему пройтись по телу женщины.
   Два человека начали раскачивать ребенка взад и вперед. Рэду понравилась игра. Он продолжал умолять, чтобы это продолжалось. Ему это казалось великолепным. Когда им надоело играть, он прополз по двум телам, по широким загорелым плечам мужчины и по груди смуглой женщины. Его губы искали округлые, возвышающиеся груди женщины. Он заснул у нее на груди.
   Рэд помнил эти ночи, как вспоминают фрагмент сна, пойманный и удержанный. Он вспомнил смех двух коричневых людей в лунном свете, когда они играли с ним, тихий смех, которого не было слышно за пределами комнаты. Они смеялись над его матерью. Возможно, они смеялись над белой расой. Бывают случаи, когда негры делают что-то подобное.
   OceanofPDF.com
   КНИГА ВТОРАЯ. МЕЛЬНИЦЫ ДЕВУШКИ
   OceanofPDF.com
   1
  
   Д ОРИС ХОФМАН, ВОЗ работала в прядильном цехе хлопковой фабрики Лэнгдона в Лэнгдоне, штат Джорджия, и имела смутное, но постоянное сознание мира за пределами хлопчатобумажной фабрики, где она работала, и деревни хлопчатобумажной фабрики, где она жила со своим мужем Эдом Хоффманом. Она вспоминала автомобили, пассажирские поезда, которые время от времени видели в окнах, проносившиеся мимо мельницы (не тратьте сейчас время на окна, в наше время расточителей времени увольняют), фильмы, роскошную женскую одежду. возможно, о голосах, доносящихся по радио. В доме Хоффманов не было радио. У них его не было. Она очень хорошо относилась к людям. На мельнице ей иногда хотелось сыграть дьявола. Ей бы хотелось играть с другими девочками в прядильной мастерской, танцевать с ними, петь вместе с ними. Давай, давай споём. Давайте потанцуем. Она была молода. Иногда она сочиняла песни. Она была умной и быстрой работницей. Ей нравились мужчины. Ее муж Эд Хоффман не был очень сильным человеком. Ей бы понравился сильный молодой человек.
   И все же она бы не вернулась к Эду Хоффману, не она. Она знала это, и Эд знал это.
   В некоторые дни к Дорис нельзя было прикоснуться. Эд не мог прикоснуться к ней. Она была закрытой, тихой и теплой. Она была похожа на дерево или на холм, неподвижно лежащий под теплым солнечным светом. Она работала совершенно автоматически в большой светлой прядильной мастерской Лэнгдонской хлопчатобумажной фабрики, комнате с огнями, летательными машинами, тонкими меняющимися летающими формами - в такие дни к ней нельзя было прикоснуться, но свою работу она делала хорошо. . Она всегда могла сделать больше, чем ей положено.
   Однажды осенью в субботу в Лэнгдоне проходила ярмарка. Это было не возле хлопчатобумажной фабрики и не в городе. Это было на пустом поле у реки, за хлопчатобумажной фабрикой и городом, где производились хлопчатобумажные ткани. Люди из Лэнгдона, если и выезжали туда, то в основном на машинах. Ярмарка шла всю неделю, и на нее вышло немало людей из Лэнгдона. Поле было освещено электрическими фонарями, чтобы можно было проводить представления ночью.
   Это была не конная ярмарка. Это была ярмарка представлений. Там было и колесо обозрения, и карусель, и киоски для продажи вещей, и места для кольца тростей, и бесплатное шоу на платформе. Были места для танцев: одно для белых, другое для негров. Суббота, последний день ярмарки, была днем рабочих с фабрик, бедных белых фермеров и в основном негров. В тот день на мероприятие почти никто из горожан не пошел. Никаких драк, пьяных или чего-то еще почти не было. Чтобы заполучить работников завода, было решено, что бейсбольная команда завода должна сыграть игру с командой завода из Уилфорда, штат Джорджия. Фабрика в Уилфорде была маленькой, всего лишь маленькой фабрикой по производству пряжи. Было совершенно очевидно, что команде Лэнгдона Милля все будет легко. Они были бы почти уверены в победе.
   Всю неделю Дорис Хоффман думала о ярмарке. Все девушки в ее комнате на мельнице осознавали это. Мельница в Лэнгдоне работала день и ночь. Вы работаете пять десятичасовых смен и одну пятичасовую смену. У вас был выходной с полудня субботы до двенадцати вечера воскресенья, когда ночная смена начинала новую неделю.
   Дорис была сильной. Она могла ходить куда угодно и делать то, чего не мог сделать ее муж Эд, и идти туда. Он всегда чувствовал себя утомленным, и ему приходилось прилечь. Она пошла на ярмарку с тремя девушками с фабрики по имени Грейс, Нелл и Фанни. Было бы проще и короче идти по железнодорожным путям, но Нелл, которая тоже была сильной девушкой, как и Дорис, сказала: "Пойдем через город", и все они так и сделали. Грейс, которая была слабой, шла долгий путь, было не так приятно, но она ничего не сказала. Обратно они вернулись коротким путем, по железнодорожным путям, идущим вдоль извилистой реки. Они дошли до Лэнгдон-Мейн-стрит и свернули направо. Затем они прошли по красивым улицам. Дальше был долгий путь по грунтовой дороге. Было довольно пыльно.
   Река, протекавшая под мельницей, и железнодорожные пути вились вокруг. Вы могли бы пойти на Мейн-стрит в Лэнгдоне, повернуть направо и выйти на дорогу, ведущую к ярмарке. Вы шли по улице с красивыми домами, не все одинаковыми, как в мельничной деревне, но все разные, с дворами, травой, цветами и девушками, сидящими на крыльце, не старше самой Дорис, но не замужними, не с мужчина, и ребенок, и больная теща, и вы вышли на равнину у той самой реки, которая проходила мимо мельницы.
   Грейс быстро ужинала после дня, проведенного на мельнице, и быстро убиралась. Когда вы едите в одиночку, вы быстро начинаете есть. Вам все равно, что вы едите. Она быстро убиралась и мыла посуду. Она устала. Она поспешила. Потом она вышла на крыльцо и сняла туфли. Она любила лежать на спине.
   Там не было уличного фонаря. Это было хорошо. Дорис пришлось дольше убираться, да и к тому же ей нужно было кормить ребенка грудью и укладывать его спать. Повезло, что ребенок был здоров и хорошо спал. Это было похоже на Дорис. Это было естественно сильно. Дорис рассказала Грейс о своей свекрови. Она всегда называла ее "миссис". Хоффман". Она сказала: "Миссис. Хоффману сегодня хуже", или "ей лучше", или "у нее немного пошла кровь".
   Ей не нравилось класть ребенка в гостиную четырехкомнатного дома, где все четверо Хоффманов ели и сидели по воскресеньям и где миссис Хоффман лежала, когда она ложилась, но она не хотела, чтобы миссис Хоффман лежала там, где она лежала. Хоффману знать, что она этого не хотела. Это задело бы ее чувства. Эд построил для своей матери что-то вроде низкой кушетки, на которой можно было лежать. Он был удобен. Она могла легко лечь и легко встать. Дорис не нравилось класть туда своего ребенка. Она боялась, что ребенок заразится. Она сказала об этом Грейс. "Я все время боюсь, что он это поймет", - сказала она Грейс. Она положила своего ребенка, когда он был выкормлен и готов ко сну, в кровать, где спали они с Эдом, в другой комнате. Днем Эд спал в одной и той же кровати, но, проснувшись днем, он застелил постель для Дорис. Эд был таким. В этом смысле он был хорош.
   В некоторых вещах Эд был почти как девочка.
   У Дорис была большая грудь, а у Грейс ее вообще не было. Возможно, это произошло потому, что у Дорис был ребенок. Нет, это не так. До этого у нее была большая грудь, еще до того, как она вышла замуж.
   Дорис ходила на вечера Грейс. На фабрике они с Грейс работали в одной и той же большой, светлой и длинной прядильной мастерской между рядами бобин. Они бегали взад и вперед, или ходили взад и вперед, или останавливались на минутку, чтобы поговорить. Когда ты работаешь с кем-то таким образом весь день каждый день, ты не можешь не полюбить ее. Ты полюбишь ее. Это почти как быть женатым. Ты знаешь, когда она устала, потому что ты устал. Если у тебя болят ноги, ты знаешь, что и у нее тоже. Вы не можете этого сказать, просто прогуливаясь по месту и видя работающих людей, как это делали Дорис и Грейс. Вы не знаете. Вы этого не чувствуете.
   Среди прядильного цеха посреди утра и среди дня проходил человек, продавая вещи. Они позволили ему. Он продал большую порцию мягких конфет под названием "Млечный путь" и продал кока-колу. Они позволили ему. Ты потратил десять центов. Было больно взорвать это, но ты это сделал. У тебя появилась привычка, и ты это сделал. Это придало вам сил. Грейс с трудом могла ждать, когда работала. Она хотела свой "Млечный Путь", она хотела свой кокаин. К тому времени, как она, Дорис, Фанни и Нелл отправились на ярмарку, ее уволили. Были тяжелые времена. Многие были уволены.
   Разумеется, они всегда брали более слабых. Они все знали. Девушке не говорили: "Тебе это нужно?" Они сказали: "Некоторое время ты нам не понадобишься". Грейс нуждалась в этом, но не так сильно, как некоторые. У нее работали Том Масгрейв и ее мать.
   Поэтому они ее уволили. Это были трудные времена, а не времена расцвета. Это была более тяжелая работа. Они сделали сторону Дорис длиннее. Следующим они уволят Эда. Без этого было достаточно тяжело.
   Они урезали зарплату Эду, Тому Масгрейву и его матери.
   Столько же они брали за аренду дома и все остальное. За вещи приходилось платить примерно столько же. Они сказали, что ты этого не сделал, но ты сделал. Примерно в то время, когда она пошла на ярмарку с Грейс, Фанни и Нелл, в Дорис всегда горел огонь гнева. Она пошла больше всего потому, что хотела, чтобы Грейс пошла, повеселилась, забыла об этом и выкинула все из головы. Грейс не ушла бы, если бы не ушла Дорис. Она пошла бы куда угодно, куда бы ни пошла Дорис. Они еще не уволили Нелл и Фанни.
   Когда Дорис ушла к Грейс, когда они оба еще работали, до того, как трудные времена наступили так плохо, до того, как они настолько удлинили сторону Дорис и дали Эду, Тому и маме Масгрейву еще столько ткацких станков... Эд сказал, что это сохранило он сейчас прыгает, поэтому не может думать... он сказал, что это утомляет его больше, чем когда-либо; и он посмотрел... Сама Дорис продолжала работать, сказала она, почти в два раза быстрее... до всего этого, еще в хорошие времена, она бывало так ходила по ночам к Грейс.
   Грейс так устала, лежа на крыльце. Особенно в жаркие ночи она так уставала. На улице мельничной деревни, возможно, и были какие-то люди, такие же люди с фабрики, как и они сами, но их было немного. Рядом с домом Масгрейв-Хоффман не было уличного фонаря.
   Они могли лежать в темноте рядом друг с другом. Грейс была похожа на Эда, мужа Дорис. Днем она почти не разговаривала, но ночью, когда было темно и жарко, она разговаривала. Эд был таким. Грейс не была похожа на Дорис, выросшую в заводском городке. Она, ее брат Том, а также ее папа и мама выросли на ферме среди холмов Северной Джорджии. "Это не очень-то похоже на ферму", - сказала Грейс. "Вряд ли можно что-то поднять", - сказала Грейс, но это было приятно. Она сказала, что, возможно, они бы и остались там, только ее отец умер. У них была задолженность, ферму пришлось продать, а Том не мог найти работу; поэтому они приехали в Лэнгдон.
   Когда у них была ферма, возле их фермы был своего рода водопад. "Это был не совсем водопад", - сказала Грейс. Это должно было быть ночью, до того, как Грейс уволили, когда она так устала ночью и лежала на крыльце. Дорис приходила к ней, садилась рядом или ложилась и говорила не громко, а шепотом.
   Грейс снимет туфли. Платье у нее будет широко расстегнуто до шеи. "Сними чулки, Грейс", - шептала Дорис.
   Была ярмарка. Это было в октябре 1930 года. Мельница закрылась в полдень. Муж Дорис лежал дома. Она оставила ребенка со свекровью. Она видела много всего. Там было колесо обозрения и длинное, похожее на улицу место с транспарантами и фотографиями... толстая женщина и женщина со змеями на шее, двуголовый мужчина и женщина на дереве с вьющимися волосами и Нелл. сказал: "Бог знает что еще", и мужчина на ящике говорил обо всем этом. Были какие-то девушки в трико, не очень чистые. Они и мужчины все вместе кричали: "Да, да, да", чтобы заставить людей прийти.
   Там было много негров, кажется, много, городских негров и деревенских негров, кажется, их были тысячи.
   Было много деревенских жителей, белых людей. В основном они приезжали в шатких повозках, запряженных мулами. Ярмарка продолжалась всю неделю, но главным днем стала суббота. На большом поле, где проходила ярмарка, трава вся выгорела. Вся эта часть Джорджии, когда не было травы, была красной. Оно было красным, как кровь. Обычно это место, вдали, почти в миле от главной улицы Лэнгдона и не менее чем в полутора милях от деревни хлопчатобумажной фабрики Лэнгдона, где работали и жили Дорис, Нелл, Грейс и Фанни, было заполнено высокими сорняки и трава. Кто бы ни владел им, он не мог сажать на нем хлопок, потому что, когда река поднялась, его разлило. В любой момент после дождей на холмах к северу от Лэнгдона его может затопить.
   Земля была богатая. Сорняки и трава росли там высокими и густыми. Тот, кто владел этой землей, сдал ее в аренду прекрасным людям. Они приехали на грузовиках, чтобы привезти сюда ярмарку. Было ночное шоу и дневное шоу.
   За вход не платили. В тот день, когда Дорис пошла на ярмарку с Нелл, Грейс и Фанни, был бесплатный бейсбольный матч, а на сцене посреди ярмарки должно было состояться бесплатное представление артистов. . Дорис чувствовала себя немного виноватой, когда ее муж Эд не смог пойти, ему не хотелось, но он продолжал говорить: "Давай, Дорис, иди с девочками. Продолжай с девочками.
   Фанни и Нелл продолжали говорить: "Ах, да ладно". Грейс ничего не сказала. Она никогда этого не делала.
   Дорис чувствовала материнскую любовь к Грейс. Грейс всегда очень уставала после дня, проведенного на мельнице. После дня, проведенного на мельнице, когда наступила ночь, Грейс сказала: "Я так устала". У нее были темные круги под глазами. Муж Дорис, Эд Хоффман, работал по ночам на фабрике... довольно умный человек, но не сильный.
   Итак, в обычные ночи, когда Дорис возвращалась домой с мельницы и когда ее муж Эд уходил на работу, он работал по ночам, а она работала днем, так что они были вместе только в субботу днем и вечером, а также в воскресенье и воскресенье вечером до двенадцати. ...они обычно ходили в церковь по воскресеньям вечером, взяв с собой мать Эда... она ходила в церковь, когда не могла набраться сил, чтобы пойти куда-нибудь еще...
   Обычными ночами, когда долгий день на мельнице подходил к концу, когда Дорис выполнила всю оставшуюся работу по дому, выкормила ребенка, и он пошел спать, а ее свекровь лежала вниз, она вышла на улицу. Свекровь приготовила ужин для Эда, а затем он ушел, а Дорис пришла и поела, и нужно было мыть посуду. "Ты устала, - сказала свекровь, - я их сделаю".
   - Нет, не будешь, - сказала Дорис. У нее была такая манера говорить, что люди не обращали внимания на ее слова. Они сделали то, что она им сказала.
   Грейс будет ждать Дорис снаружи. Если бы ночь была жаркой, она бы лежала на крыльце.
   Дом Хоффмана вообще не был домом Хоффмана. Это был деревенский дом-мельница. Это был двойной дом. На той улице в мельничном поселке было сорок таких же домов. Дорис, Эд и мать Эда, Ма Хоффман, которая заболела туберкулезом и больше не могла работать, жили с одной стороны, а Грейс Масгрейв, ее брат Том и их мать, Ма Масгрейв, жили с другой. Том не был женат. Между ними была лишь тонкая стена. Входных дверей было две, но крыльцо было только одно, узкое, проходящее через переднюю часть дома. Том Масгрейв и мама Масгрейв, как и Эд, работали по ночам. Грейс ночью была одна на своей половине дома. Она не боялась. Она сказала Дорис: "Я не боюсь. Ты так близко. Ма Масгрейв поужинала в этом доме, а затем они с Томом Масгрейвом ушли. Они оставили достаточно для Грейс. Она мыла посуду, как это делала Дорис. Они ушли одновременно с Эдом Хоффманом. Они пошли вместе.
   Нужно было прийти вовремя, чтобы зарегистрироваться и подготовиться. Когда вы работали дни, вам приходилось оставаться на работе до момента увольнения, а затем убираться. Дорис и Грейс работали в прядильном цехе на фабрике, а Эд и Том Масгрейвы занимались ремонтом ткацких станков. Ма Масгрейв была ткачихой.
   Ночью, когда Дорис закончила свою работу и выкормила ребенка, и он заснул, а Грейс закончила свою работу, Дорис вышла к Грейс. Грейс была одной из тех, кто будет работать и работать и не сдаваться, как и Дорис.
   Только Грейс не была такой сильной, как Дорис. Она была хрупкой, у нее были черные волосы и темно-карие глаза, которые выглядели неестественно большими на ее тонком маленьком лице, и у нее был маленький рот. У Дорис был большой рот, нос и большая голова. Ее тело было длинным, но ноги короткими. Хотя они были сильными. Ноги Грейс были круглыми и красивыми. Они были похожи на мужские ноги девушки, а у нее были довольно маленькие ступни, но они не были сильными. Они не выдержали шума. "Я не удивляюсь, - сказала Дорис, - они такие маленькие и такие хорошенькие". После дня, проведенного на мельнице... весь день на ногах, бегая вверх и вниз, у тела болят ноги. Ноги Дорис болели, но не так, как у Грейс. "Им так больно", - сказала Грейс. Когда она говорила это, она всегда имела в виду свои ноги. "Сними чулки".
  
   "Нет, ты подожди. Я сниму их для тебя".
  
   Дорис сняла их ради Грейс.
  
   - Теперь ты лежишь спокойно.
  
   Она натирала Грейс повсюду. Она ее не совсем чувствовала. Все говорили, что знали, что Дорис хорошо потирает руки. У нее были сильные быстрые руки. Это были живые руки. То же, что она сделала с Грейс, она сделала и с Эдом, своим мужем, когда он ушел в субботу вечером, и они спали вместе. Ему все это было нужно. Она терла ступни Грейс, ее ноги, плечи, шею и все остальное. Она начала сверху, а затем начала снизу. "Теперь перевернись", - сказала она. Она долго терла спину. Она сделала то же самое и с Эдом. "Как приятно, - подумала она, - ощупывать людей и тереть их, сильно, но не слишком сильно".
   Было бы приятно, если бы люди, которых ты потер, были милыми. Грейс была милой, и Эд Хоффман был милым. Они не чувствовали того же. "Думаю, тела двух людей не чувствуются одинаково", - подумала Грейс. Тело Грейс было мягче и не такое жилистое, как у Эда.
   Ты потер ее некоторое время, а потом она заговорила. Она начала говорить. Эд всегда начинал говорить, когда Дорис его так гладила. Они говорили не об одном и том же. Эд был человеком идей. Он умел читать и писать, а Дорис и Грейс - нет. Когда у него было время для чтения, он читал и газеты, и книги. Грейс умела читать и писать не больше, чем Дорис. Они не были к этому готовы. Эд хотел стать проповедником, но у него это не получилось. Он бы справился, если бы не был настолько застенчив, что не мог встать перед людьми и поговорить.
   Если бы его отец был жив, он, возможно, набрался бы смелости и выжил бы. Его отец, когда он был жив, хотел, чтобы он это сделал. Он спас и отправил его в школу. Дорис могла бы написать свое имя и произнести несколько слов, если бы попыталась, но Грейс не смогла сделать даже этого. Когда Дорис гладила Эда своими сильными руками, которые, казалось, никогда не уставали, он говорил об идеях. Ему вбило в голову, что он хотел бы стать человеком, который сможет создать профсоюз.
   Он вбил себе в голову, что люди могут создать профсоюз и забастовать. Он говорил об этом. Иногда, когда Дорис долго его терла, он начинал смеяться и смеялся над собой.
   Он сказал: "Я говорю о том, как я вступаю в профсоюз". Однажды, еще до того, как Дорис познакомилась с ним, он работал на мельнице в другом городе, где у них был профсоюз. У них тоже была забастовка, и их лизнули. Эд сказал, что ему все равно. Он сказал, что это были хорошие времена. Тогда он был еще совсем маленьким ребенком. Это было до того, как Дорис встретила его и вышла за него замуж, до того, как он приехал в Лэнгдон. Тогда его отец был жив. Он засмеялся и сказал: "У меня есть идеи, но нет смелости. Я хотел бы создать здесь профсоюз, но у меня не хватает смелости". Он так смеялся над собой.
   Грейс, когда Дорис гладила ее по ночам, когда Грейс так устала, когда ее тело становилось все мягче и мягче, все приятнее и приятнее под руками Дорис, она никогда не говорила об идеях.
   Ей нравилось описывать места. Рядом с фермой, где она жила до того, как умер ее отец, и она, ее брат Том и ее мать переехали в Лэнгдон и стали работать на заводе, в небольшом ручье с кустами был небольшой водопад. Водопад был не один, а большой. Один был над камнями, потом еще один, еще и еще. Была прохлада, тенистое место с камнями и кустами. Там была вода, сказала Грейс, делая вид, что она живая. "Казалось, что он прошептал, а затем заговорил", - сказала она. Если пройти немного пути, это будет похоже на бег лошади. По ее словам, под каждым водопадом была небольшая лужа.
   Она ходила туда, когда была ребенком. В лужах водилась рыба, но, если оставаться неподвижным, через некоторое время она уже не обращала внимания. Отец Грейс умер, когда она и ее брат Том были еще детьми, но ферму им пришлось продавать не сразу, не через год или два; поэтому они постоянно туда ходили.
   Это было недалеко от их дома.
   Было чудесно слышать, как Грейс говорит об этом. Дорис подумала, что в жаркую ночь, когда она сама устала и у нее болели ноги, это было самое приятное, что она когда-либо знала. В жарком городке хлопчатобумажных фабрик в Джорджии, где ночи такие тихие и жаркие, когда Дорис наконец уложила ребенка спать, растирала Грейс и растирала ее, пока Грейс не сказала, что усталость полностью покинула ее. ступни, и руки, и ноги, и жжение, и напряжение, и все такое...
   Вы никогда бы не подумали, что брат Грейс, Том Масгрейв, который был таким невзрачным, высоким мужчиной, никогда не был женат, у которого все зубы были такими черными и у которого было такое большое кадык... вы никогда бы не подумали, что такой мужчина, когда был маленьким мальчиком, был бы так мил со своей младшей сестрой.
   Водил ее в бассейны, на водопады и на рыбалку.
   Он был настолько невзрачным, что вы никогда бы не подумали, что он вообще может быть братом Грейс.
   Вы бы никогда не подумали, что такая девушка, как Грейс, которая всегда так легко утомлялась, которая обычно была такой молчаливой и которая, пока еще работала на фабрике, всегда смотрела так, будто вот-вот упадет в обморок или что-то в этом роде... ты бы никогда не подумал, что когда ты тер ее и тер ее, как это делала Дорис, так терпеливо и приятно, с удовольствием, ты бы никогда не подумал, что она может так говорить о местах и вещах.
   OceanofPDF.com
   2
  
   Т ОН СПРАВЕДЛИВЫЙ В Лэнгдон, штат Джорджия, питал сознание Дорис Хоффман о мирах за пределами ее собственного мира, связанного с фабрикой. Это был мир Грейс, Эда, миссис Хоффман и Нелл, производства ниток, летающих машин, заработной платы и разговоров о новой системе растяжения, введенной на фабрике, и всегда о заработной плате, часах и тому подобном. Оно было недостаточно разнообразным. Это было слишком много, всегда одно и то же. Дорис не умела читать. О ярмарке можно было рассказать Эду потом, вечером в постели. Грейс тоже было приятно уйти. Кажется, она не так уж устала. На ярмарке было многолюдно, обувь пыльная, представления были убогими и шумными, но Дорис этого не знала.
   Шоу, карусели и колесо обозрения пришли из какого-то далекого внешнего мира. Там были артисты, кричащие перед палатками, и девушки в трико, которые, возможно, никогда не были ни на одной мельнице, но путешествовали повсюду. Были мужчины, торгующие драгоценностями, мужчины с острыми глазами, у которых хватало наглости сказать что-нибудь телу. Возможно, они и их шоу проходили на Севере и на Западе, где были ковбои, и на Бродвее, в Нью-Йорке и повсюду. Дорис знала обо всех этих вещах, потому что довольно часто ходила в кино.
   Быть простым рабочим на фабрике, прирожденным, было все равно, что всегда оставаться пленником. Ты не мог не знать этого. Тебя поместили, заткнись. Люди, посторонние люди, а не рабочие с завода, думали, что ты другой. Они смотрели на тебя свысока. Они ничего не могли с этим поделать. Они не могли знать, как иногда можно взорваться, ненавидя всех и вся. Когда ты дошел до этого, тебе пришлось держаться крепче и заткнуться. Это был лучший способ.
   Участники шоу разошлись по местам. Они пробыли в Лэнгдоне, штат Джорджия, неделю, а затем исчезли. Нелл, Фанни и Дорис подумали об одном и том же в тот день, когда впервые пришли на ярмарку и начали осматриваться, но не говорили об этом. Возможно, Грейс не чувствовала того, что чувствовали остальные. Она стала мягче и усталее. Она была бы домашним телом, если бы на ней женился какой-нибудь мужчина. Дорис не понимала, почему какой-то мужчина этого не сделал. Может быть, девушки из шоу в палатке хула-хула были не такими милыми, в трико и с обнаженными ногами, но в любом случае они не были фабрикантами. Особенно бунтовала Нелл. Она была почти всегда. Нелл могла ругаться, как мужчина. Ей было наплевать. "Боже, я бы сама попробовала", - думала она в тот день, когда четверо впервые попали на ярмарку.
   До того, как у нее родился ребенок, Дорис и Эд, ее муж, часто ходили в кино. Было весело, было о чем поговорить; ей это нравилось, особенно Чарли Чаплин и вестерны. Ей нравились фильмы о мошенниках и людях, которые попадают в труднодоступные места, дерутся и стреляют. Это заставило ее нервы покалывать. Там были фотографии о богатых людях, о том, как они жили и т. д. Они носили чудесные платья.
   Они ходили на вечеринки и танцы. Были молодые девушки и они разорились. Вы видели сцену в кино в саду. Там был высокий каменный забор с виноградной лозой. Была луна.
   Там была красивая трава, клумбы и маленькие домики с виноградными лозами и сиденьями внутри.
   Молодая девушка вышла из дома через боковую дверь вместе с мужчиной, намного старше ее. Она была красиво одета. На ней было платье с глубоким вырезом. Это то, что вы носили на вечеринках среди знатных людей. Он разговаривал с ней. Он взял ее на руки и поцеловал. У него были седые усы. Он отвел ее к месту в маленьком открытом домике во дворе.
   Был молодой человек, который хотел на ней жениться. У него не было денег. Богатый человек получил ее. Он предал ее. Он погубил ее. Такие пьесы в кино вызывали у Дорис странное чувство внутри. Она шла с Эдом домой к мельнице в мельничной деревне, где они жили, и они не разговаривали. Было бы забавно, если бы Эд захотел хотя бы на какое-то время стать богатым, жить в таком доме и разрушить такую молодую девушку. если и знал, то не говорил этого. Дорис чего-то желала. Увидев иногда такое зрелище, ей захотелось, чтобы какой-нибудь богатый злодей пришел и разорил ее хотя бы раз, не навсегда, а хотя бы раз, в таком саду, за таким домом... так тихо и светит луна... ты знаешь, что тебе не нужно вставать, завтракать и спешить на мельницу в половине шестого, в дождь или снег, зимой и летом... если у тебя было пышное белье и ты была красива.
   Вестерны были хороши. Там всегда были мужчины, ездившие на лошадях, с ружьями и стрелявшие друг в друга. Они всегда ссорились из-за какой-то женщины. "Не мой тип", - подумала Дорис. Даже ковбой не был бы таким дураком из-за девчонки с мельницы. Дорис была любопытна, что-то в ней постоянно устремлялось к местам и людям, настороженно. "Даже если бы у меня были деньги, одежда, нижнее белье и шелковые чулки, которые я могла бы носить каждый день, я думаю, я бы не стала такой шикарной", - подумала она. Она была невысокого роста и с крепкой грудью. Голова у нее была большая, рот тоже. У нее был большой нос и крепкие белые зубы. У большинства фабриканток были плохие зубы. Если всегда было скрытое чувство красоты, которое следило за ее крепкой маленькой фигуркой, как тень, шло каждый день с ней на мельницу, возвращалось домой, сопровождало ее, когда она куда-то шла с другими фабрикантками, то это было не очень очевидно. Не многие люди это видели.
   Ей вдруг все стало смешно и смешно. Это может случиться в любой момент. Ей хотелось кричать и танцевать. Ей пришлось взять себя в руки. Если ты станешь слишком веселым на мельнице, уходи. Тогда где ты?
   Был Том Шоу, президент завода в Лэнгдоне, тамошней большой пушки. Он не часто заходил на мельницу - оставался в конторе - но время от времени заходил. Он шел, смотрел, или проводил каких-то посетителей. Он был таким забавным и самодовольным человечком, что Дорис хотелось над ним посмеяться, но она этого не сделала. Когда он проходил мимо нее, или проходил мимо, или приходил бригадир или суперинтендант, до того, как Грейс уволили, она всегда боялась. В основном о Грейс. Грейс почти никогда не поднимала бок.
   Если бы ты не держал бок прямо, если бы кто-нибудь подошел и остановил слишком много твоих шпуль...
   Нить наматывали на бобины в прядильном цехе фабрики. Сторона представляла собой одну сторону длинного узкого коридора между рядами летающих катушек. Тысячи отдельных ниток спускались сверху куда-то для намотки, каждая на своей шпульке, и если она порвалась, шпулька останавливалась. Просто взглянув, можно было сказать, сколько людей остановилось одновременно. Шпулька стояла неподвижно. Оно ждало, что ты быстро придешь и снова завяжешь оборванную нить. На одном конце вашей стороны могут быть остановлены четыре шпульки, и в то же время, на другом конце, во время долгой прогулки, могут быть остановлены еще три. Нитка, приходящая на шпульки, чтобы они могли пойти в ткацкую, все приходила и приходила. "Если бы это прекратилось хотя бы на час", - думала Дорис иногда, но не часто. Если бы девушке не приходилось весь день видеть, как это приближается, или если бы она была в ночной смене всю ночь напролет. Оно продолжалось весь день, всю ночь. Его намотали на бобины, которые должны были отправить в ткацкий станок, где работали Эд, Том Масгрейв и Ма Масгрейв. Когда шпульки на вашей стороне были полны, пришел человек, которого называли "съёмником", и забрал полные шпульки. Он вынул полные шпульки и вставил пустые. Он толкнул перед собой маленькую тележку, и ее увезли, наполненную нагруженными бобинами.
   Предстояло заполнить миллионы и миллионы бобин.
   У них никогда не заканчивались пустые шпульки. Казалось, их должны быть сотни миллионов, как звезды, или как капли воды в реке, или как песчинки в поле. Дело в том, чтобы время от времени выбираться в такое место, как эта ярмарка, где были представления, и люди, которых вы никогда не видели, и разговаривали, и смеющиеся негры, и сотни других рабочих с фабрики, таких как она, Грейс, Нелл и Фанни, не на фабрике. теперь, но снаружи, это было огромное облегчение. Нитки и шпульки все равно на какое-то время вылетели из головы.
   Они не так много крутились в голове Дорис, когда она не работала на фабрике. Они сделали это в голове Грейс. Дорис не очень хорошо знала, как обстоят дела с Фанни и Нелл.
   На ярмарке мужчина выступал бесплатно на трапеции. Он был забавным. Даже Грейс смеялась над ним. Нелл и Фанни громко рассмеялись, как и Дорис. Нелл, поскольку Грейс уволили, заняла место Грейс на мельнице рядом с Дорис. Она не намеренно заняла место Грейс. Она ничего не могла с этим поделать. Это была высокая девушка с желтыми волосами и длинными ногами. Мужчины влюблялись в нее. Она могла натравить пчел на мужчин. Она все равно была на площади.
   Мужчинам она нравилась. Мастер прядильного цеха, молодой, но лысый и женатый человек, очень хотел заполучить Нелл. Он был не единственным. Даже на ярмарке на нее больше всего смотрели шоумены и другие люди, не знавшие четырех девушек. Они дали ей трещину. Они стали слишком умными. Нелл могла ругаться, как мужчина. Она пошла в церковь, но поклялась. Ей было все равно, что она сказала. Когда Грейс уволили, когда наступили трудные времена, Нелл, которую поставили на ее сторону Дорис, сказала:
   - Эти грязные скунсы уволили Грейс. Она вошла туда, где Дорис работала, с высоко поднятой головой. Она всегда носила его с собой... - Чертовски повезло, что у нее работают Том и ее мать, - сказала она Дорис. "Может быть, ей удастся выжить, если Том и ее мать будут работать, если их не уволят", - сказала она.
   - Ей ни в коем случае нельзя здесь работать. Вы так не думаете? Дорис действительно так думала. Она любила Нелл и восхищалась ею, но не так, как Грейс. Ей нравилось в Нелл это "к черту все". "Хотел бы я иметь это", - думала она иногда. Нелл проклинала бы бригадира и супервайзера, когда их не было рядом, но когда они приходили... конечно, она не была дурой. Она дала им глаз. Им понравилось. Ее глаза, казалось, говорили мужчинам: "Разве вы не прекрасны?" Она не это имела в виду. Казалось, ее глаза всегда что-то говорили мужчинам. "Все в порядке. Достань меня, если сможешь", - сказали они. "Я доступен", - сказали они. - Если ты достаточно мужчина.
   Нелл не была замужем, но на фабрике работала дюжина мужчин, женатых и холостых, которые пытались ее заставить. Молодые незамужние означали брак. Нелл сказала: "Ты должен с ними поработать. Вы должны заставить их гадать, но не поддавайтесь им, пока они не заставят вас. Заставь их думать, что ты считаешь их крутыми", - сказала она.
   "К черту их души", - говорила она иногда.
   Молодой человек, неженатый, который был смещен с их стороны, на стороне Грейс и Дорис, а затем Нелл и Дорис, после того как Грейс уволили, обычно мало говорил, когда приходил, когда Грейс была там. Ему было жаль Грейс. Грейс никогда не могла держаться на своем уровне. Дорис всегда приходилось покидать свою сторону и работать на стороне Грейс, чтобы Грейс не появлялась. Он знал это. Иногда он шептал Дорис: "Бедный ребенок", - говорил он. "Если Джим Льюис нападет на нее, ее уволят". Джим Льюис был бригадиром. Он был тем, кто горячо относился к Нелл. Это был лысый мужчина лет тридцати, с женой и двумя детьми. Когда Нелл встала на сторону Грейс, молодой человек, которого там отправили, изменился.
   Он всегда шутил над Нелл, пытаясь с ней встречаться. Он называл ее "ножки".
   "Привет, ноги", - сказал он. "Что насчет этого? А как насчет свидания? А как насчет кино сегодня вечером? Его нервы.
   "Давай, - сказал он, - я тебя возьму".
   - Не сегодня, - сказала она. "Мы подумаем", - сказала она.
   Она продолжала смотреть на него, не отпуская его.
   "Не сегодня ночью. Я занят сегодня вечером. Можно было бы подумать, что у нее был мужчина, встречавшийся почти каждую ночь в неделю. Она этого не сделала. Она никогда не выходила одна с мужчинами, не гуляла с ними и не разговаривала с ними за пределами мельницы. Она прилипала к другим девушкам. "Они мне нравятся больше", - сказала она Дорис. "Некоторые из них, многие из них - кошки, но в них больше мужества, чем в мужчинах". Она достаточно грубо отзывалась о молодом съемщике, когда ему пришлось покинуть их сторону и перейти на другую сторону. "Чертов маленький скейт", - сказала она. "Он думает, что сможет встретиться со мной". Она засмеялась, но это был не очень приятный смех.
   На ярмарке было открытое пространство, прямо в центре поля, где проходили все десятицентовые представления и было бесплатное представление. Там были мужчина и женщина, которые танцевали на роликовых коньках и выполняли трюки, и маленькая девочка в трико, которая танцевала, и двое мужчин, которые кувыркались друг через друга, через стулья, столы и все такое. Там содержался мужчина; выходя на платформу. У него был мегафон. "Профессор Мэтьюз. Где профессор Мэтьюз? он продолжал звонить через мегафон.
   "Профессор Мэтьюз. Профессор Мэтьюз.
   Профессор Мэтьюз должен был выступать на трапеции. Он должен был стать лучшим на бесплатном шоу. Об этом говорилось в выпущенных ими рекламных листках.
   Ожидание было долгим. Была суббота, и на ярмарке было не так уж много горожан из Лэнгдона, почти никто, а может, и вообще никто... Дорис не думаю, что она видела кого-то похожего на это. Если они и были там, то пришли в начале этой недели. Это был день негров. Это был день рабочих с мельниц и многих бедных фермеров с мулами и их семьями.
   Негры держались особняком. Обычно они это делали. Для них были отдельные стенды, где они могли поесть. Повсюду было слышно, как они смеются и разговаривают. Там были толстые старые негритянки со своими негритянскими мужчинами и молодые негритянские девушки в ярких платьях, а за ними следовали молодые самцы.
   Это был жаркий осенний день. Там была толпа людей. Четыре девушки держались в стороне. Это был жаркий день.
   Поле было все заросло сорняками и высокой травой, а теперь все вытоптано. Их почти не было. В основном там была пыль и голые места, и все было красным. Дорис впала в какое-то из своих настроений. Она была в настроении "не трогай меня". Она замолчала.
   Грейс прижалась к ней. Она осталась совсем рядом. Ей не очень понравилось присутствие Нелл и Фанни. Фанни была невысокой и толстой, с короткими толстыми пальцами.
   Нелл рассказала о ней - не на ярмарке, а перед этим, на мельнице - она сказала: "Фанни повезло. У нее есть мужчина и нет детей. Дорис не знала точно, как она относилась к собственному ребенку. Это было дома со свекровью, матерью Эда.
   Эд лежал. Он пролежал весь день. "Продолжай", - сказал он Дорис, когда девушки пришли за ней. Он брал газету или книгу и весь день лежал на кровати. Он снимал рубашку и туфли. У Хоффманов не было никаких книг, кроме Библии и нескольких детских книг, которые Эд оставил с детства, но он мог брать книги в библиотеке. В мельничной деревне был филиал городской библиотеки Лэнгдона.
   Был человек по прозвищу "сотрудник социального обеспечения", работавший на фабриках Лэнгдона. У него был дом на лучшей улице деревни, улице, где жили дневной смотритель и еще несколько высокопоставленных лиц. Там жили некоторые мастера. Мастер прядильного цеха так и сделал.
   Ночной смотритель был молодым человеком с Севера и неженатым. Он жил в отеле в Лэнгдоне. Дорис никогда его не видела.
   Сотрудника службы социального обеспечения звали мистер Смит. Переднюю комнату его дома превратили в филиал библиотеки. Его жена хранила его. После того как Дорис уйдет, Эд наденет свою хорошую одежду и пойдет за книгой. Он заберет книгу, которую получил на прошлой неделе, и возьмет другую. Жена социального работника была бы с ним мила. Она думала: "Он милый. Его заботят более высокие вещи". Ему нравились истории о мужчинах, людях, которые действительно жили и были большими людьми. Он читал о таких крупных людях, как Наполеон Бонапарт, генерал Ли, лорд Веллингтон и Дизраэли. Всю неделю он читал книги днем, после того как проснулся. Он рассказал о них Дорис.
   После того, как в тот день на ярмарке Дорис пришла в настроение "не прикасайся ко мне" и пробыла в таком состоянии некоторое время, остальные заметили, как она себя чувствует. Грейс первой заметила это, но ничего не сказала. - Что, черт возьми, случилось? - сказала Нелл. "У меня одурманенность", - сказала Дорис. У нее вообще не было никаких головокружений. У нее не было блюза. Это было не то.
   Иногда с человеком бывает так: место, в котором ты находишься, есть, а его нет. Если вы на ярмарке, то это именно так. Если вы работаете на мельнице, то именно так.
   Вы слышите вещи. Вы трогаете вещи. Вы не знаете.
   Вы делаете, и вы не делаете. Вы не можете объяснить. Возможно, Дорис даже находится в постели с Эдом. Они любили подолгу лежать без сна в субботу вечером. Это была единственная ночь, которая у них была. Утром они могли поспать. Ты был там и тебя там не было. Дорис была не единственной, кто иногда вёл себя так. Эд иногда был. Вы говорили с ним, и он ответил, но он был где-то далеко. Возможно, это были книги с Эдом. Он мог быть где-нибудь с Наполеоном Бонапартом, или с лордом Веллингтоном, или с кем-то в этом роде. Он мог бы сам быть большим жуком, а не просто рабочим на заводе. Вы не могли сказать, кем он был.
   Вы могли чувствовать запах этого; вы могли попробовать это; вы могли это видеть. Вас это не коснулось.
   На ярмарке было колесо обозрения... десять центов. Была карусель... десять центов. На ярмарке на стендах продавались хот-доги, кока-кола, лимонад и "Млечный путь".
   Были маленькие колеса, на которых можно было сделать ставку. Рабочий с фабрики в Лэнгдоне, в тот день, когда Дорис пошла с Грейс, Нелл и Фанни, потерял двадцать семь долларов. Он накопил их. Девочки узнали об этом только в понедельник на мельнице. - Чертов дурак, - сказала Нелл Дорис, - разве этот чертов дурак не знает, что ты не сможешь победить их в их же игре? Если бы они не стремились схватить тебя, для чего бы они были здесь? она спросила. Там было маленькое яркое блестящее колесо со стрелкой, которая вращалась. Он остановился на цифрах. Работник фабрики потерял доллар, а затем еще один. Он разволновался. Он бросил десять долларов. Он подумал: "Я буду держаться, пока не отомщу".
   - Чертов дурак, - сказала Нелл Дорис.
   Нелл относилась к такой игре, она чувствовала: "Ты не сможешь победить ее". К мужчинам она относилась: "Это невозможно победить". Дорис нравилась Нелл. Она думала о ней. "Если она когда-нибудь сдастся, то сдастся тяжело", - подумала она. "Это было бы не совсем так, как она и ее муж Эд", - подумала она. Эд спрашивает ее. Она подумала: "Думаю, я тоже могла бы. Женщина с тем же успехом могла бы иметь себе мужчину. Если Нелл когда-нибудь сдастся мужчине, это будет провалом.
   *
   "ПРОФЕССОР МЭТЬЮС. Профессор Мэтьюз. Профессор Мэтьюз.
   Его там не было. Они не смогли его найти. Это была суббота. Возможно, он напился. - Держу пари, что он куда-то пьян, - сказала Фанни Нелл. Фанни стояла рядом с Нелл. Весь тот день Грейс оставалась рядом с Дорис. Не говоря ни слова с трудом. Она была маленькой и бледной. Когда Нелл и Фанни шли к месту, где должно было состояться бесплатное представление, над ними посмеялся мужчина. Он смеялся над тем, как Нелл и Фанни шли вместе. Он был шоуменом. "Здравствуйте, - сказал он другому мужчине, - вот и все". Другой мужчина засмеялся. "Иди к черту", - сказала Нелл. Четыре девушки стояли рядом и наблюдали за выступлением на трапеции. "Они бесплатно рекламируют выступление на трапеции, а потом его нет", - сказала Нелл. - Он пьян, - сказала Фанни. Там был мужчина, которого накачали. Он вышел вперед из толпы. Это был человек, похожий на фермера. У него были рыжие волосы и без шляпы. Он вышел вперед из толпы. Он пошатнулся. Он едва мог встать. На нем был синий комбинезон. У него было большое кадык. - Разве здесь нет вашего профессора Мэтьюза? ему удалось спросить человека на платформе, того, у которого был мегафон. "Я выступаю на трапеции", - сказал он. Мужчина, который был на платформе, засмеялся. Он положил мегафон под мышку.
   Небо над ярмарочной площадью в Лэнгдоне, штат Джорджия, в тот день было голубым. Это был чистый светло-голубой цвет. Было горячо. Все девушки в банде Дорис были в тонких платьях. "Небо в тот день было самым синим, которое она когда-либо видела", - подумала Дорис.
   Пьяный мужчина сказал: "Если вы не можете найти своего профессора Мэтьюза, я могу это сделать".
   "Ты можешь?" В глазах человека на платформе было удивление, веселье и сомнение.
   - Ты чертовски прав, я могу. Я янки, да.
   Мужчине пришлось держаться за край платформы. Он почти упал. Он упал назад и упал вперед. Он мог просто стоять.
   "Ты можешь?"
   "Да, я могу."
   - Где ты учился?
   "Я учился на Севере. Я янки. Я учился на ветке яблони на севере".
   "Янки Дудл", - крикнул мужчина. Он широко открыл рот и крикнул: "Янки Дудл".
   Вот какими были янки. Дорис никогда раньше не видела янки - не зная, что он янки! Нелл и Фанни рассмеялись.
   Толпы негров смеялись. Толпы мельничников, стоя и глядя, смеялись. Мужчине на платформе пришлось поднять пьяного мужчину. Однажды он почти поднял его, а затем позволил ему упасть, просто чтобы выставить его дураком. При следующей попытке он поднял его. "Как дурак. Прямо как дурак, - сказала Нелл.
   В конце концов, мужчина выступил хорошо. Сначала он этого не сделал. Он падал и падал. Он вставал на трапецию, а затем падал на платформу. Он упал на лицо, на шею, на голову, на спину.
   Люди смеялись и смеялись. После этого Нелл сказала: "Я сломала себе чертовы бока, смеясь над этим чертовым дураком". Фанни тоже громко рассмеялась. Даже Грейс немного рассмеялась. Дорис этого не сделала. Это был не ее день смеха. Она чувствовала себя хорошо, но это был не день ее смеха. Мужчина на трапеции падал и падал, а потом, кажется, протрезвел. Он выступил хорошо. Он выступил хорошо.
   У девочек была кока-кола. У них был "Млечный Путь". Они покатались на колесе обозрения. Там были маленькие сиденья, так что можно было сидеть по двое. Грейс сидела с Дорис, а Нелл с Фанни. Нелл предпочла бы быть с Дорис. Она оставила Грейс в покое. Грейс не устраивала их, как другие: одну "Кока-колу", другую "Млечный Путь" и третью поездку на колесе обозрения, как это сделали остальные. Она не могла. Она была разорена. Ее уволили.
   *
   Бывают дни, когда ничто не может тебя коснуться. Если вы просто работница фабрики на южной хлопковой фабрике, это не имеет значения. Внутри вас живет нечто, что смотрит и видит. Что для тебя имеет значение? Странно в такие дни. Машины на заводе иногда ужасно действуют на нервы, но в такие дни это не так. В такие дни ты находишься далеко от людей, это странно, иногда именно тогда ты для них наиболее привлекателен. Они все хотят собраться поближе. "Давать. Дай мне. Дай мне."
   "Дать что?"
   У тебя ничего нет. Вы именно такой. "А вот и я. Ты не можешь меня тронуть".
   Дорис была на колесе обозрения с Грейс. Грейс испугалась. Ей не хотелось подниматься наверх, но когда она увидела, что Дорис собирается, она села внутрь. Она вцепилась в Дорис.
   Колесо пошло вверх и вверх, а затем вниз и вниз... большой круг. Был город, большой круг. Дорис увидела город Лэнгдон, здание суда, несколько офисных зданий и пресвитерианскую церковь. За склоном холма она увидела дымовую трубу мельницы. Она не могла видеть мельничную деревню.
   Там, где находился город, она видела деревья, много деревьев. Перед домами в городе стояли тенистые деревья, перед домами людей, которые работали не на мельницах, а в магазинах или конторах. Или кто были врачами, юристами или, может быть, судьями. Никакой пользы от людей с мельниц. Она видела, как река тянется в сторону, огибая город Лэнгдон. Река всегда была желтой. Казалось, это так и не прояснилось. Он был золотисто-желтым. Оно было золотисто-желтым на фоне голубого неба. Это было против деревьев и кустов. Это была медленная река.
   Город Лэнгдон находился не на холме. Это было как раз на возвышенности. Река не обошла все вокруг. Оно шло с южной стороны.
   На северной стороне, далеко, были холмы... Это было далеко-далеко, там, где жила Грейс, когда она была маленькой девочкой. Где были водопады.
   Дорис могла видеть людей, смотрящих на них сверху. Она могла видеть много людей. Ноги у них пошли странным образом. Они гуляли по ярмарочной площади.
   В реке, протекавшей мимо Лэнгдона, водился сом.
   Их ловили негры. Им понравилось. Вряд ли кто-то еще сделал это. Белые почти никогда этого не делали.
   В Лэнгдоне, прямо в самом оживленном районе, недалеко от лучших магазинов, были негритянские улицы. Никто, кроме негров, туда не ходил. Если бы ты был белым, ты бы не пошел. Белые люди управляли магазинами на негритянских улицах, но белые туда не ходили.
   Дорис хотелось бы увидеть оттуда улицы своей фабрично-заводской деревни. Она не могла. Плечо земли сделало это невозможным. Колесо обозрения упало. Она подумала: "Мне хотелось бы посмотреть, где я живу, с высоты".
   Нельзя с полным основанием сказать, что такие люди, как Дорис, Нелл, Грейс и Фанни, жили в своих домах. Они жили на мельнице. Всю неделю почти все время их бодрствования они проводили на мельнице.
   Зимой они ходили, когда было темно. Они ушли ночью, когда было темно. Их жизнь была замурована, заперта. Как мог знать кто-либо, кого не поймали и не удерживали с детства, через юные девичьи годы и вплоть до женственности. То же самое было и с фабрикантами. Это были особенные люди.
   Их жизнь проходила в комнатах. Жизнь Нелл и Дорис в прядильной фабрике Лэнгдона проходила в комнате. Это была большая светлая комната.
   Это не было уродливо. Он был большим и светлым. Это было замечательно.
   Их жизнь протекала в маленьком узком коридоре внутри большой комнаты. Стены коридора были машинами. Свет падал сверху. Сверху долетела мелкая, мягкая струя воды, на самом деле туман. Это было сделано для того, чтобы летящая нить оставалась мягкой и гибкой для машин.
   Летающие машины. Поющие машины. Машины строят стены маленького живого коридора в большой комнате.
   Коридор был узким. Дорис никогда не измеряла его ширину.
   Вы начали еще ребенком. Ты оставался там до тех пор, пока не состарился или не измотался. Машины поднимались вверх и вверх. Нитка спускалась и опускалась. Оно трепетало. Надо было держать его влажным. Оно трепетало. Если бы вы не держали его влажным, он бы всегда ломался. Жарким летом сырость заставляла потеть все больше и больше. Это заставило тебя потеть сильнее. Это заставляло тебя мокреть от пота.
   Нелл сказала: "Кому на нас наплевать? Мы сами всего лишь машины. Кому на нас наплевать?" В некоторые дни Нелл рычала. Она поклялась. Она сказала: "Мы шьем ткань. Кому наплевать? Какая-нибудь шлюха, может быть, купит ей новое платье у какого-нибудь богатого человека. Нелл говорила откровенно. Она поклялась. Она ненавидела.
   "Какая разница, кого это волнует? Кто хочет, чтобы им было наплевать?"
   В воздухе висел ворс, мелкий плавающий ворс. Некоторые говорили, что именно это вызвало у некоторых людей туберкулез. Он мог бы отдать его матери Эда, Ма Хоффман, которая лежала на диване, сделанном Эдом, и кашляла. Она кашляла, когда Дорис была рядом ночью, когда Эд был рядом днем, днем, когда он лежал в своей постели, когда он читал о генерале Ли, генерале Гранте или Наполеоне Бонапарте. Дорис надеялась, что ее ребенок этого не поймет.
   Нелл сказала: "Мы работаем от того, чтобы видеть, до того, чтобы не видеть. Они нас поймали. Они на нас напали. Они это знают. Они нас связали. Мы работаем от видимого до невидимого". Нелл была высокой, самодовольной и невежливой. Грудь у нее не была большой, как у Дорис - почти слишком большой - или как у Фанни, или слишком маленькой, просто ничего, плоское место, как у мужчины, как у Грейс. Они были в самый раз: не слишком большие и не слишком маленькие.
   Если бы мужчина когда-нибудь заполучил Нелл, он бы ей жестко достался. Дорис знала это. Она это почувствовала. Она не знала, откуда она это знает, но она знала. Нелл будет драться, ругаться и драться. "Нет, ты не понимаешь. Будь ты проклят. Я не такой. Иди к черту."
   Когда она сдавалась, она плакала, как ребенок.
   Если бы она досталась мужчине, он бы ее получил. Она будет его. Она не стала бы много об этом говорить, но... если мужчина заполучит ее, она станет его. Думая о Нелл, Дорис почти хотелось, чтобы она была мужчиной, с которым можно было бы попробовать.
   Девушка думала о таких вещах. Она должна была о чем-то думать. Целый день, каждый день, нить, нить, нить. Летит, ломается, летит, ломается. Иногда Дорис хотелось ругаться, как Нелл. Иногда ей хотелось быть такой же, как Нелл, а не себе подобных. Грейс рассказала, что когда она работала на мельнице на той стороне, где сейчас работала Нелл, однажды ночью, после того как она вернулась домой... жаркая ночь... она сказала...
   Дорис массировала Грейс руками, мягко и сильно, так, как она умела, не слишком сильно и не слишком мягко. Она потерла ее всю. Грейс это так нравилось. Она так устала. В тот вечер она едва могла мыть посуду. Она сказала: "У меня в мозгу нить. Потрите это там. У меня в голове нить. Она продолжала благодарить Дорис за то, что она ее потерла. "Спасибо. О, спасибо, Дорис, - сказала она.
   На колесе обозрения Грейс испугалась, когда оно поднялось. Она прижалась к Дорис и закрыла глаза. Дорис держала свою широко открытой. Она не хотела ничего пропустить.
   Нелл посмотрела бы в глаза Иисусу Христу. Она бы посмотрела в глаза Наполеону Бонапарту или Роберту Э. Ли.
   Муж Дорис думал, что Дорис тоже такая, но она была не такой, какой думал ее муж. Она знала это. Однажды Эд разговаривал со своей матерью о Дорис. Дорис этого не слышала. Это было днем, когда Эд проснулся, а Дорис была на работе. Он сказал: "Если бы у нее были мысли против меня, она бы это сказала. Если бы у нее была хотя бы мысль о другом мужчине, она бы мне рассказала". Это была неправда. Если бы Дорис это услышала, она бы рассмеялась. "Он меня неправильно понял", - сказала бы она.
   Ты мог бы находиться в комнате с Дорис, и она была бы там, а не там. Она никогда не будет действовать тебе на нервы. Нелл сказала это однажды Фанни, и это была правда. -
   Она не сказала: "Смотри. А вот и я. Я Дорис. Обратите на меня внимание". Ей было все равно, обратите ли вы внимание или нет.
   Ее муж Эд может быть в комнате. Он мог бы читать там в воскресенье. Дорис тоже могла бы лежать на той же кровати рядом с Эдом. Мать Эда могла бы лежать на крыльце на диване, который Эд сделал для нее. Эд выставил бы это для нее, чтобы она могла подышать воздухом.
   Лето может быть жарким.
   Ребенок может играть на крыльце. Он мог ползать вокруг. Эд сделал небольшой забор, чтобы он не мог сползти с крыльца. Мать Эда могла наблюдать за ней. Кашель не давал ей спать.
   Эд мог бы лежать на кровати рядом с Дорис. Он мог думать о людях из книги, которую читал. Если бы он был писателем, он мог бы лежать на кровати рядом с Дорис и писать свои книги. Ничто в ней не говорило: "Посмотри на меня. Обратите на меня внимание". Никогда этого не происходило.
   Нелл сказала: "Она идет к тебе. Она тепло относится к тебе. Если бы Нелл была мужчиной, она бы охотилась за Дорис. Однажды она сказала Фанни: "Я буду за ней. Я бы хотел ее.
   Дорис никогда никого не ненавидела. Она никогда ничего не ненавидела.
   Дорис умела вливать в людей теплоту. Она могла руками втирать людям расслабление. Иногда, когда она стояла в прядильном цеху на фабрике, держась на боку, у нее болела грудь. После того, как она родила Эда и ребенка, она покормила ребенка рано, когда проснулась. Ее ребенок проснулся рано. Прежде чем уйти на работу, она снова дала ему немного теплого напитка.
   В полдень она пошла домой и снова покормила ребенка. Ночью она кормила его. Субботними вечерами малышка спала с ней и Эдом.
   Эд испытывал приятные чувства. До того, как она вышла за него замуж, когда они собирались вместе... они оба тогда тоже работали на мельнице... У Эда тогда была подработка... Эд гулял с ней. Он сидел с ней в доме матери и отца Дорис по ночам в темноте.
   Дорис работала на фабрике, в прядильной мастерской с двенадцати лет. Так же, как и Эд. Он работал на ткацком станке с пятнадцати лет.
   В тот день, когда Дорис была в колесе обозрения с Грейс... Грейс цеплялась за нее... Грейс закрывала глаза, потому что боялась... Фанни и Нелл сидели на соседнем месте внизу... Фанни кричала от смеха. .. Нелл закричала.
   Дорис продолжала видеть разные вещи.
   Вдали она увидела двух толстых негритянок, ловивших рыбу в реке.
   Она увидела вдалеке хлопковые поля.
   На дороге между хлопковыми полями ехал мужчина на автомобиле. Он создал красную пыль.
   Она увидела некоторые здания города Лэнгдон и дымовую трубу хлопчатобумажной фабрики, где она работала.
   В поле недалеко от того места, где проходила ярмарка, продавал патентованные лекарства. Дорис увидела его. Вокруг него собрались только негры. Он находился в кузове грузовика. Он продавал патентованные лекарства неграм.
   Она увидела толпу, растущую толпу на ярмарочной площади: негров и белых, бездельников (работников хлопчатобумажной фабрики) и негров. Большинство работниц фабрики ненавидели негров. Дорис этого не сделала.
   Она увидела знакомого ей молодого человека. Это был сильный на вид рыжеволосый молодой горожанин, получивший работу на фабрике.
   Он дважды работал там. Однажды летом он приехал, а на следующее лето снова вернулся. Он был дворником. Девочки на фабрике сказали: "Держу пари, что он шпион. Какой он еще? Если бы он не был шпионом, зачем бы ему быть здесь?"
   Первое время он работал на мельнице. Дорис тогда не была замужем. Потом он ушел, и кто-то сказал, что он поступил в колледж. Следующим летом Дорис вышла замуж за Эда.
   Потом он вернулся. Это были трудные времена, когда людей увольняли, но он снова получил работу. Они продлили работу, увольняли людей, и пошли разговоры о профсоюзе. "Давайте создадим профсоюз".
   "Мистер. Шоу этого не потерпит. Супер не потерпит этого.
   "Мне все равно. Давайте создадим профсоюз".
   Дорис не уволили. Ей пришлось работать более длинной стороной. Эду пришлось сделать больше. Он вряд ли мог делать то, что делал раньше. Когда тот молодой человек с рыжими волосами... они назвали его "Рыжий"... когда он вернулся, все сказали, что он, должно быть, шпион.
   В город приехала женщина, странная женщина, связалась с Нелл и сказала ей, кому написать о союзе, а Нелл пришла ночью, в субботу вечером, в дом Хоффмана и сказала Дорис: Я говорю с Эдом, Дорис? И Дорис сказала: "Да". Она хотела, чтобы Эд написал некоторым людям, чтобы они заключили профсоюз, прислали кого-нибудь. "Надеюсь, коммунистический", - сказала она. Она слышала, что это худший вариант. Она хотела худшего. Эд боялся. Сначала он не стал бы. "Это тяжелые времена, - сказал он, - это времена Гувера". Он сказал, что сначала не будет.
   "Не время", - сказал он. Он был напуган. "Меня уволят или уволят", - сказал он, но Дорис сказала: "Ах, давай", а Нелл сказала: "Ах, давай", и он так и сделал.
   Нелл сказала: "Никому не говори. Ни черта не говори. Это было захватывающе.
   Рыжий молодой человек вернулся работать на мельницу. Его Поппи работал врачом в Лэнгдоне и лечил больных с фабрики, но умер. Он был на площади.
   Его сын был просто дворником на мельнице. Он играл в команде Mill Ball и был отличным игроком. В тот день, когда Дорис была на ярмарке, в колесе обозрения, она увидела его. Команда мельницы обычно играла в мяч на мячном поле, принадлежавшем мельнице, прямо возле мельницы, но в тот день они играли прямо возле ярмарки. Это был важный день для заводчан.
   В тот вечер на ярмарке на большой платформе должны были быть танцы - десять центов. Недалеко стояли две платформы: одна для негров, другая для белых. Грейс, Нелл и Дорис не собирались оставаться. Дорис не могла. Фанни осталась. Муж пришёл, а она осталась.
   После бейсбольного матча должна была быть поймана жирная свинья. Они остались не для этого. После поездки на колесе обозрения они пошли домой.
   Нелл сказала, говоря о молодом рыжем мужчине из города, который играл в команде "Миллболл": "Держу пари, что он шпион", - сказала она. - Чертова крыса, - сказала она, - скунс. Могу поспорить, что он шпион.
   Они формировали профсоюз. Эд получил письма. Он боялся, что они нападут на него каждый раз, когда он получит письмо. "Что в ней?" - спросила Дорис. Это было захватывающе. Он получил карточки для регистрации на вступление в профсоюз. Приходил мужчина. Должно было состояться большое профсоюзное собрание, которое должно было стать открытым, как только наберется достаточное количество участников. Это не было коммунистическим. В этом Нелл ошибалась. Это был просто союз, не самый худший. Нелл сказала Эду: "Они не могут тебя за это уволить".
   "Да, они могут. Черт возьми, они не могут. Он был напуган. Нелл сказала, что готова поспорить, что молодой Рыжий Оливер был чертовски шпионом. Эд сказал: "Держу пари, что да".
   Дорис знала, что это не так. Она сказала, что это не так.
   "Откуда вы знаете?"
   "Я просто знаю."
   Когда она работала в прядильном цехе фабрики, днем она могла видеть в длинном коридоре, усеянном с обеих сторон летающими бобинами, маленький кусочек неба. Где-то далеко, может быть, у реки, был маленький кусочек дерева, ветка дерева, - его не всегда можно было увидеть, только когда дул ветер. Подул ветер и раскачал его, а затем, если вы в этот момент подняли голову, вы увидели это. Она наблюдала это с двенадцати лет. Много раз она думала: "Когда я когда-нибудь выйду на улицу, я посмотрю и увижу, где это дерево", но когда она вышла на улицу, она не могла сказать. Она наблюдала это с двенадцати лет. Сейчас ей было восемнадцать. В ее голове не было никаких нитей. В ее ногах не осталось ниток от того, что она так долго стояла там, где была сделана нить.
   Этот молодой человек, этот рыжеволосый молодой человек смотрел на нее. Грейс, когда он был там впервые, не знал об этом, и Нелл не знала. Она не была замужем за Эдом в первый раз. Эд не знал.
   Он обходил этот путь, когда мог. Он подошел и посмотрел на нее. Она посмотрела на него вот так.
   Когда она собиралась с Эдом, они с Эдом не сделали ничего, за что им потом было бы стыдно.
   Раньше она позволяла ему трогать разные места в темноте. Она позволила ему.
   После того, как она вышла за него замуж и родила ребенка, он больше этого не делал. Возможно, он подумал, что это будет нехорошо. Он не сказал.
   Грудь Дорис заболела ближе к вечеру, когда она была на мельнице. Они начали постоянно болеть еще до окончания времени, когда она родила ребенка и еще не отняла его от груди. Она отнимала его от груди, но не отучила его от груди. Когда она была на мельнице, до того, как вышла замуж за Эда, и когда тот рыжеволосый молодой человек подошел и посмотрел на нее, ей стало смешно. Тогда у нее немного заболела грудь. В тот день, когда она была на колесе обозрения и увидела Рэда Оливера, играющего в бейсбол с командой завода, и смотрела на него, он был в бите, сильно ударил по мячу и побежал.
   Было приятно видеть, как он бежит. Он был молод и силен. Он ее, конечно, не видел. Ее грудь начала болеть. Когда поездка на колесе обозрения закончилась, они спустились и вышли, она сказала остальным, что, по ее мнению, ей придется вернуться домой. "Мне пора домой", - сказала она. "Надо нянчиться с ребенком".
   Нелл и Грейс пошли с ней. Они вернулись домой по железнодорожным путям. Это был более короткий путь. Фанни начала с ними, но встретила своего мужа, и он сказал: "Давай останемся", и она осталась.
   OceanofPDF.com
   КНИГА ТРЕТЬЯ. ЭТЕЛЬ
   OceanofPDF.com
   1
  
   Э ТЕЛЬ ДЛИННЫЙ, ИЗ Лэнгдон, штат Джорджия, определенно не была настоящей южной женщиной. Она не принадлежала к истинной традиции южных женщин, по крайней мере, к старой традиции. Ее люди были вполне респектабельны, ее отец очень респектабелен. Конечно, ее отец ожидал, что его дочь будет тем, кем она не была. Она знала это. Она улыбнулась, зная это, хотя эта улыбка не предназначалась для того, чтобы ее отец увидел ее. По крайней мере, он не знал. Она ни за что не расстроила бы его больше, чем он уже расстроился. "Бедный старый папа". "Ее отцу пришлось нелегко", - подумала она. "Жизнь была для него неистовым мустангом". Была мечта о безупречной белой южной женщине. Она сама полностью разрушила этот миф. Конечно, он не знал и не хотел бы знать. Этель думала, что знает, откуда взялась эта мечта безупречной белой южной женщины. Она родилась в Лэнгдоне, в Джорджии, и, по крайней мере, ей казалось, что у нее всегда были открыты глаза. Она была цинична по отношению к мужчинам, особенно к южанам. "Им довольно легко говорить о безупречной белой женственности, постоянно получающей то, что они хотят, так, как они это получают, обычно от коричневых, принимая на себя мало риска.
   "Я хотел бы показать один из них.
   "Но, черт возьми, почему я должен беспокоиться?"
   Этель не думала о своем отце, когда думала об этом. Ее отец был хорошим человеком. Сама она не была хорошей. Она не была моральной. Она думала обо всем сегодняшнем отношении белых людей Юга, о том, как пуританство после Гражданской войны распространилось на юг. "Библейский пояс", - назвал его Генри Менкен в своем "Меркурии". В нем участвовали всевозможные уродства: белые бедняки, негры, белые представители высшего сословия, немного сошедшие с ума, пытаясь удержать что-то потерянное.
   Наступает индустриализм в его самой уродливой форме... всё это смешалось в людях с религией... претензии, глупость... всё равно физически это была прекрасная страна.
   Белые и черные в почти невозможных отношениях друг с другом... мужчины и женщины лгут сами себе.
   И все это в теплой сладкой стране. Этель не особо, даже не осознавала, что такое природа Юга... дороги из красного песка, глиняные дороги, сосновые леса, персиковые сады Джорджии, цветущие весной. Она ясно знала, что это могла быть самая милая земля во всей Америке, но это не так. Редчайшая возможность, которую белые люди упустили за все время отсутствия пожара в Америке... на Юге... как это могло бы быть великолепно!
   Этель была современницей. Эти старые разговоры о высокой, прекрасной южной цивилизации... создавать джентльменов, создавать леди... она сама не хотела быть леди... "Эти старые вещи больше не актуальны", - иногда говорила она себе, - думая о стандартах жизни ее отца, стандартах, которые он так хотел навязать ей. Возможно, он думал, что придавил их. Этель улыбнулась. В ее сознании довольно прочно укоренилось мнение, что для такой женщины, как она, уже немолодой... ей было двадцать девять лет... что ей лучше попытаться выработать, если она сможет, определенный стиль в общении. жизнь. Лучше было даже быть несколько жестким. "Не отдавай себя слишком дешево, что бы ты ни делала", - любила говорить она себе. Раньше в ней бывало иногда... настроение могло в любой момент вернуться... ей ведь было всего двадцать девять, довольно зрелый возраст для живой женщины... она прекрасно знала, что она была далеко не вне опасности... раньше в ней бывало порой довольно дикое и безумное желание отдавать.
   Сама... безрассудно отдавать.
   Какая разница, кто это был?
   Сам акт дарения был бы чем-то. Есть забор, через который хотелось бы перелезть. Какая разница, что за пределами? Преодолеть это нечто.
   Жить безрассудно.
   "Подожди минутку", - сказала себе Этель. Она улыбнулась, говоря это. Не то чтобы она не пробовала этого безрассудного дарения. Это не сработало.
   И все же она может попытаться еще раз. "Если бы он только был хорошим". Она чувствовала, что в будущем то, что она считала вежливостью, будет для нее очень, очень важно.
   В следующий раз он вообще не будет давать. Это было бы капитуляцией. Или то, или ничего.
   "К чему? Мужчине? - спросила себя Этель. "Я предполагаю, что женщина должна за что-то цепляться, за веру в то, что она может что-то получить через мужчину", - думала она. Этель было двадцать девять. Вы попадаете в тридцатые, а затем в сороковые годы.
   Женщины, которые не отдаются себе полностью, высыхают. У них пересыхают губы, сохнет внутри.
   Если они дадут, то получат достаточное наказание.
   "Но, возможно, мы хотим наказания".
   "Бить меня. Бить меня. Сделай мне приятно. Хоть на мгновение сделай меня красивой.
   "Заставь меня расцвести. Заставь меня цвести".
   Этим летом Этель снова заинтересовалась. Это было довольно приятно. Там было двое мужчин, один намного моложе ее, другой намного старше. Какая женщина не будет рада, если ее хотят двое мужчин... или, если уж на то пошло, трое, или дюжина? Она была рада. Жизнь в Лэнгдоне, если бы не двое мужчин, желающих ее, была бы, в конце концов, довольно скучной. Было довольно жаль, что младший из двух мужчин, которыми она вдруг заинтересовалась и которые заинтересовались ею, был таким молодым, намного моложе ее самой, действительно незрелым, но не было никаких сомнений в том, что он ей интересен. . Он пошевелил ее. Она хотела, чтобы он был рядом. "Я хотел бы..."
   Мысли плывут. Мысли волнуют. Мысли опасны и приятны. Иногда мысли подобны прикосновениям рук там, где хочется, чтобы к тебе прикоснулись.
   "Прикоснитесь ко мне, мысли. Подойди ближе. Подойди ближе."
   Мысли плывут. Мысли волнуют. Мысли о женщине у мужчины.
   "Хотим ли мы реальности?
   "Если бы мы могли решить, мы могли бы решить всё".
   Возможно, это век слепоты и безумия от реальности - техники, науки. Такие женщины, как Этель Лонг из Лэнгдона, штат Джорджия, читают книги и думают или пытаются думать, иногда мечтают о новой свободе, отдельной от свободы мужчины.
   Мужчина потерпел неудачу в Америке, женщины теперь что-то пробуют. Были ли они на самом деле?
   В конце концов, Этель была не просто продуктом Лэнгдона, штат Джорджия. Она училась в Северном колледже и общалась с американскими интеллектуалами. К ней привязались южные воспоминания.
   Ощущения коричневых женщин и девочек о том, когда она была ребенком и когда она, пройдя путь от девичества до зрелости, превратилась в женщину.
   Белые женщины Юга, взрослеющие, всегда сознательные, в каком-то тонком смысле коричневые женщины... женщины с большими бедрами, аморальные, широкогрудые женщины, крестьянки, смуглые тела...
   В них есть что-то и для мужчин, как для коричневых, так и для белых...
   Постоянное отрицание фактов...
   Смуглые женщины в полях, работающие на полях... смуглые женщины в городах, в качестве служанок... в домах... смуглые женщины, идущие по улицам с тяжелыми корзинами на головах... покачивающиеся бедра.
   Жаркий юг...
   Отрицание. Отрицание.
   "Белая женщина может быть дурой, вечно читающей или думающей". Она ничего не может с этим поделать.
   "Да ведь я не так уж и много сделала", - сказала себе Этель.
   Молодого человека, которым она внезапно заинтересовалась, звали Оливер, и он вернулся в Лэнгдон с севера, где тоже учился в колледже. Он пришел не в начале каникул, а довольно поздно, в конце июля. В местной газете сообщалось, что он был на Западе со школьным другом и теперь вернулся домой. Он начал приходить в публичную библиотеку Лэнгдона, где работала Этель. Она была библиотекарем новой публичной библиотеки в Лэнгдоне. Его открыли прошлой зимой.
   Она подумала о молодом Реде Оливере. Без сомнения, с того момента, как она впервые увидела его, когда он вернулся в Лэнгдон тем летом, она была взволнована им. Волнение приняло для нее новый оборот. Никогда раньше она не чувствовала ничего подобного по отношению к мужчине. "Думаю, я начинаю проявлять материнство", - подумала она. У нее вошло в привычку анализировать собственные мысли и эмоции. Ей понравилось. Это заставило ее почувствовать себя зрелой. "Тяжелое время в жизни такому молодому человеку", - подумала она. По крайней мере, молодой Рэд Оливер не был похож на других молодых людей Лэнгдона. Он казался озадаченным. А каким физически сильным он выглядел! Он пробыл на западной ферме несколько недель. Он был коричневым и здоровым на вид. Он приехал домой в Лэнгдон, чтобы провести некоторое время с матерью, прежде чем снова отправиться в школу.
   "Может быть, я интересуюсь им потому, что сама немного несвежая", - подумала Этель.
   "Я немного жадный. Он как твердый свежий фрукт, который хочется откусить".
   Мать молодого человека, по мнению Этель, была довольно странной женщиной. Она знала о матери Рэда. О ней знал весь город. Она знала, что, когда Рэд был дома годом ранее, после первого года обучения в Северной школе и после смерти его отца, доктора Оливера, он работал на хлопчатобумажной фабрике Лэнгдона. Отец Этель знал отца Рэда и даже знал дедушку Рэда. За столом в Длинном доме он рассказал о возвращении Рэда в город. "Я вижу дом того молодого Оливера. Я надеюсь, что он больше похож на своего дедушку, чем на отца или мать".
   В библиотеке, когда Рэд заходил туда, иногда вечером, Этель осматривала его. Он уже был сильным человеком. Какие у него были большие плечи! У него была довольно большая голова, покрытая рыжими волосами.
   Очевидно, он был молодым человеком, который довольно серьезно относился к жизни. Этель думала, что ей нравится такой тип.
   "Может, да, а может, и нет". Тем летом она стала очень застенчивой. Ей не нравилась эта черта в себе, ей хотелось быть более простой, даже примитивной... или языческой.
   "Может быть, это потому, что мне скоро тридцать". Она вбила себе в голову, что для женщины тридцатилетие - переломный момент.
   Это представление могло также прийти из ее чтения. Джордж Мур... или Бальзак.
   Идея... "Она уже созрела. Она великолепна, великолепна.
   "Выдерни ее. Укуси ее. Съешь ее. Причинять ей боль."
   Это было сформулировано не совсем так. Это понятие было вовлечено в это. Это подразумевало американских мужчин, способных это сделать, которые осмелились попытаться это сделать.
   Недобросовестные мужчины. Смелые мужчины. Мужественные мужчины.
   "Это все это чертово чтение... женщины пытаются подняться, взять жизнь в свои руки. Культура, да?
   Старый Юг, дедушка Этель и дедушка Рэда Оливера, не читали. Они говорили о Греции, и в их домах были греческие книги, но это были надежные книги. Их никто не читал. Зачем читать, если можно разъезжать по полям и командовать рабами? Ты принц. Зачем принцу читать?
   Старый Юг был мертв, но он, конечно, не умер королевской смертью. Когда-то она имела глубокое, княжеское презрение к северным торгашам, менялам, фабрикантам, а теперь сама вся тянулась к фабрикам, к деньгам, к лавочничеству.
   Ненавидеть и подражать. Запутался конечно.
   "Мне стало лучше?" Этель пришлось спросить себя. Видно, думала она, думая о молодом человеке, у него есть желание завладеть жизнью. "Бог знает, и я тоже". После того, как Рэд Оливер вернулся домой и стал часто приходить в библиотеку, и после того, как она с ним познакомилась - ей самой это удалось, - она дошла до того, что он иногда что-то писал на бумажках. Он писал стихи, которые постеснялся бы показать ей, если бы она его попросила. Она не спрашивала. Библиотека была открыта по вечерам три вечера в неделю, и в такие вечера он почти всегда приходил.
   Он объяснил, немного неловко, что хочет почитать, но Этель думала, что она поняла. Это произошло потому, что, как и она сама, он не чувствовал себя частью города. В его случае это могло быть, по крайней мере частично, из-за его матери.
   "Он чувствует себя здесь не в своей тарелке, и я тоже", - подумала Этель. О его писательстве она знала потому, что ночью, когда он пришел в библиотеку и взял с полки книгу, он сел за стол и, не глядя на книгу, начал писать. Он принес с собой планшет для письма.
   Этель гуляла по маленькому читальному залу библиотеки. Было место, где она могла стоять, среди полок с книгами, и смотреть через его плечо. Он написал другу на Западе, другу-мужчине. Он пробовал свои силы в стихах. "Они не особо вышли", - подумала Этель. Она видела только одну или две слабые попытки.
   Когда он впервые вернулся домой тем летом - после визита к другу с Запада - парню, который вместе с ним учился в колледже, как рассказал ей Рэд, - он время от времени разговаривал с ней, застенчиво, энергично, с мальчишеским рвением молодого человека с женщина, в присутствии которой он растроган, но чувствует себя молодым и неадекватным - парень, который также играл в бейсбольной команде колледжа. Рэд работал в начале лета на ферме в Канзасе, принадлежавшей его отцу... Он вернулся домой в Лэнгдон с обожженной шеей и руками полевым солнцем... это тоже приятно. Этель... когда он впервые вернулся домой, он не сразу нашел работу. Погода была очень жаркой, но в библиотеке было прохладнее. В здании был небольшой туалет. Он вошел туда. Он и Этель были одни в здании. Она побежала и прочитала то, что он писал.
   Был понедельник, и он бродил один "в воскресенье". Он написал письмо. Кому? Никому. "Дорогой неизвестный", - написал он, и Этель прочитала слова и улыбнулась. Сердце у нее сжалось. "Он хочет какую-то женщину. Полагаю, каждый мужчина так делает.
   Какие странные идеи были у мужчин, то есть хорошие. Было много других видов. Этель тоже знала о них. У этого молодого милого существа были тоски. Они пытались к чему-то обратиться. Такой человек всегда ощущал какой-то внутренний голод. Он надеялся, что какая-нибудь женщина сможет удовлетворить его. Если у него не было женщины, он пытался создать ее по своему усмотрению.
   Рэд пытался это сделать. "Дорогой Неизвестный". Он рассказал неизвестному о своем одиноком воскресении. Этель читала быстро. Чтобы вернуться из туалета, в который он зашел, ему придется пройти по короткому коридору. Она услышит его шаги. Она могла бы сбежать. Было весело таким образом подглядывать за жизнью мальчика. В конце концов, он был всего лишь мальчиком.
   Он написал неизвестному о своем дне, дне одиночества; Сама Этель ненавидела воскресенья в городе Джорджия. Она ходила в церковь, но ненавидела туда ходить. Проповедник был глупым, подумала она.
   Она все это обдумала. "Если бы люди, ходившие здесь по воскресеньям в церковь, были действительно религиозными", - подумала она. Это не так. Возможно, это был ее отец. Ее отец был судьей округа Джорджия и по воскресеньям преподавал в воскресной школе. По субботам вечером он всегда был занят уроками воскресной школы. Он занялся этим, как мальчик, готовящийся к экзамену в школе. Этель сотни раз думала: "По воскресеньям в воздухе города витает вся эта фальшь о религии". По воскресеньям в воздухе города Джорджии было что-то тяжелое и холодное, особенно среди белых. Она подумала, может быть, с неграми все в порядке. Их религия, американская протестантская религия, которую они переняли от белых... возможно, они что-то из этого сделали.
   Не белые. Чем бы Юг когда-то ни был, с появлением хлопчатобумажных фабрик он стал - такие города, как Лэнгдон, штат Джорджия, - городами янки. С Богом была заключена своего рода сделка. "Хорошо, мы предоставим вам один день недели. Мы пойдем в церковь. Мы вложим достаточно денег, чтобы церкви продолжали существовать.
   "В обмен на это вы даете нам рай, когда мы проживем эту жизнь здесь, эту жизнь управления этой хлопчатобумажной фабрикой, или этим магазином, или этой адвокатской конторой...
   "Или быть шерифом, или заместителем шерифа, или заниматься недвижимостью.
   "Ты даешь нам рай, когда мы со всем этим справимся, и мы выполним свою задачу".
   Этель Лонг казалось, что по воскресеньям в воздухе города что-то витает. Это ранило чувствительного человека. Этель думала, что она чувствительна. Не понимаю, как получается, что я все еще чувствительна, но я верю, что да", - думала она. Ей казалось, что в воскресенье по городу царит какая-то затхлость. Он проник в стены зданий. Он вторгся в дома. Это причиняло Этель боль, причиняло ей боль.
   У нее был опыт общения с отцом. Когда-то, когда он был молодым человеком, он был весьма энергичным человеком. Он читал книги и хотел, чтобы другие читали книги. Внезапно он перестал читать. Он как будто перестал думать, не хотел думать. Это был один из способов, которым Юг, хотя южане никогда этого не признавали, сблизился с Севером. Не думать, вместо этого читать газеты, регулярно ходить в церковь... перестать быть по-настоящему религиозным... слушать радио... вступить в гражданский клуб... стимул для роста.
   "Не думайте... Вы можете начать думать, что это на самом деле означает".
   А пока пусть южная земля пойдет в горшок.
   "Вы, южане, предаете свои собственные южные поля... старую полудикую странную красоту земли и городов.
   "Не думай. Не смей думать.
   "Будьте как янки, читатели газет, радиослушатели.
   "Реклама. Не думай".
   Отец Этель настоял на том, чтобы Этель ходила в церковь по воскресеньям. Да ведь это была не совсем настойчивость. Это была полужалкая имитация настойчивости. - Тебе лучше, - сказал он с видом окончательности. Он всегда старался быть окончательным. Это произошло потому, что ее должность городского библиотекаря была полугосударственной. "Что скажут люди, если ты этого не сделаешь?" Именно это имел в виду ее отец.
   "Господи", - подумала она. Тем не менее она пошла.
   Она принесла домой много своих книг.
   Когда она была моложе, ее отец, возможно, нашел с ней интеллектуальную связь. Он не мог сейчас. С ним случилось то, что, как она знала, случалось со многими американскими мужчинами, возможно, с большинством американских мужчин. Наступил определенный момент в жизни американца, когда он остановился как вкопанный. По какой-то странной причине в нем умерла вся интеллектуальность.
   После этого он думал только о том, чтобы заработать деньги, или о том, чтобы быть респектабельным, или, если он был похотливым человеком, о том, чтобы завоевать женщин или жить в роскоши.
   Бесчисленные книги, написанные в Америке, были именно такого рода, как и большинство пьес и фильмов. Почти все они излагали какую-то жизненную проблему, часто интересную. Они зашли так далеко, а затем остановились как вкопанные. Они заявили о проблеме, с которой сами не столкнулись бы, а затем внезапно начали ловить раков. Они вышли из этого, внезапно став веселыми или оптимистичными в отношении жизни, что-то в этом роде.
   Отец Этель был почти уверен насчет Небес. По крайней мере, он хотел этого. Он был полон решимости. Этель привезла с собой домой, среди других своих книг, книгу Джорджа Мура под названием " Ручей Керит".
   "Это история о Христе, трогательная и нежная история", - подумала она. Это тронуло ее.
   Христос устыдился того, что сделал. Христос вознесся в мир, а затем сошел. Он начал жизнь бедным мальчиком-пастушком и после того ужасного времени, когда он провозгласил себя Богом, когда он ходил, сбивая людей с пути, когда он кричал: "Следуйте за мной. Следуй по моим стопам", после того как люди повесили его на крест, чтобы умереть...
   В прекрасной книге Джорджа Мура он не умер. Богатый юноша полюбил его и снял с креста, еще живого, но ужасно искалеченного. Мужчина выхаживал его, вернул к жизни. Он уполз, подальше от людей, и снова стал пастырем.
   Ему было стыдно за то, что он сделал. Он смутно видел далекое будущее. Стыд потряс его. Он увидел, глядя далеко в будущее, то, что начал. Он видел Лэнгдона, штат Джорджия, Тома Шоу, владельца мельницы в Лэнгдоне, штат Джорджия... он видел войны, которые ведутся во имя Его, коммерциализированные церкви, церкви, как и промышленность, контролируемые деньгами, церкви, отвернувшиеся от простых людей, отвернувшиеся от них спиной. по труду. Он видел, как ненависть и тупость охватили мир.
   "Из-за меня. Я дал человечеству эту абсурдную мечту о Небесах, отвратив их глаза от земли".
   Христос вернулся и снова стал простым неизвестным пастырем среди бесплодных холмов. Он был хорошим пастырем. Стада были истощены, потому что не было хорошего барана, и он пошел искать барана. Стрелять, чтобы вдохнуть новую жизнь в старых матерей-овечек. Какая это была удивительно сильная, милая человеческая история. "Если бы моя собственная фантазия могла так широко и свободно развиваться", - подумала Этель. Однажды, когда она только что вернулась домой в дом своего отца, спустя два или три года отсутствия, и перечитывала книгу, Этель внезапно начала говорить о ней своему отцу. У нее было какое-то желание сблизиться с ним. Она хотела рассказать ему эту историю. Она пыталась.
   Она не скоро забудет этот опыт. Внезапно ему пришла в голову идея. "И автор говорит, что Он не умер на кресте".
   "Да. Кажется, на Востоке есть старая история такого рода, рассказанная на Востоке. Писатель Джордж Мур, ирландец, взял это и развил на этом".
   "Он не умер и не родился свыше?"
   "Нет, не во плоти. Он не родился свыше".
   Отец Этель встал со стула. Был вечер, отец и дочь сидели вместе на крыльце дома. Он побелел. "Этель." Его голос был резким.
   "Никогда больше не говори об этом", - сказал он.
   "Почему?"
   "Почему? Боже мой", - сказал он. "Надежды нет. Если Христос не воскрес во плоти, надежды нет".
   Он имел в виду... конечно, он не обдумал, что имел в виду... эта моя жизнь, которую я прожил здесь, на этой земле, здесь, в этом городе, такая странная, сладкая исцеляющая вещь, что я не могу вынести этой мысли. о том, что она погаснет полностью и окончательно, как гаснет свеча.
   Какой ошеломляющий эгоизм, и тем более удивительный, что отец Этель вообще не был эгоистичным человеком. Он был действительно скромным человеком, слишком скромным.
   Итак, у Реда Оливера было воскресенье. Этель прочитала то, что он написал, пока он оставался в туалете библиотеки. Она прочитала это наспех. Он просто отошел от города на несколько миль по железной дороге, идущей вдоль реки. Потом он написал об этом, обращаясь к какой-то чисто выдуманной женщине, потому что женщины у него не было. Он хотел рассказать об этом какой-то женщине.
   Он почувствовал то же, что и она в воскресенье в Лэнгдоне. "Я терпеть не мог город", - писал он. "В будние дни лучше, когда люди искренние".
   Значит, он тоже был бунтовщиком.
   "Когда они лгут друг другу и обманывают друг друга, это лучше".
   Он говорил о большом человеке города, о Томе Шоу, владельце мельницы. "Мать пошла в свою церковь, и я почувствовал, что должен предложить пойти с ней, но не смог", - написал он. Он подождал в постели, пока она ушла из дома, а затем ушел один. Он видел, как Том Шоу и его жена ехали в пресвитерианскую церковь на своей большой машине. Это была церковь, к которой принадлежал отец Этель, и в которой он преподавал в воскресной школе. "Говорят, Том Шоу разбогател здесь на труде бедняков. Лучше видеть, как он замышляет стать богаче. Лучше видеть, как он лжет себе о том, что он делает для людей, чем видеть его таким, идущим в церковь".
   По крайней мере, отец Этель никогда бы не подверг сомнению новых богов американской сцены, новой индустриализированной сцены Южной Америки. Он бы не осмелился на это даже перед самим собой.
   Молодой человек выехал за город по железнодорожным путям, свернул с путей за несколько миль от города и попал в сосновый лес. Он написал слова о лесу и о красной земле Джорджии, видимой за сосновым лесом сквозь деревья. Это была простая маленькая глава о мужчине, молодом человеке, оставшемся наедине с природой в воскресенье, когда весь остальной город был в церкви. Этель была в церкви. Ей хотелось бы быть с Рэдом.
   Однако, если бы она была с ним... Что-то шевельнулось в ее мыслях об этом. Она отложила листы дешевого карандашного планшета, на котором он писал, и вернулась к своему столу. Рыжий вышел из туалета. Он находился там уже пять минут. Если бы она была с ним в сосновом лесу, если бы та неизвестная женщина, которой он писал, женщина, которой, видимо, не существовало в действительности, если бы это была она сама. Возможно, она сделает это сама. "Я мог бы быть очень, очень милым".
   Тогда, возможно, об этом и не было бы написано. Не было никаких сомнений в том, что в нацарапанных на планшете словах он передал какое-то реальное ощущение того места, в котором он находился.
   Если бы она была там с ним, лежала рядом с ним на сосновых иголках в сосновом лесу, он, возможно, прикасался бы к ней руками. При мысли об этом по ее телу пробежала легкая дрожь. "Интересно, хочу ли я его?" спросила она себя в тот день. "Это кажется немного абсурдным", - сказала она себе. Он снова сидел за столом в письменной комнате и снова писал. Время от времени он смотрел вверх, в ее сторону, но ее глаза избегали смотреть на него, пока он смотрел. У нее был свой женский способ справиться с этим. "Я пока не готов ничего вам сказать. Да ведь вы приходите сюда меньше недели.
   Если бы она была с ним и заполучила его, а она уже чувствовала, что могла бы заполучить его, если бы решила попытаться, он бы не думал ни о деревьях, и небе, и красных полях за деревьями, ни о Томе Шоу. миллионер с хлопчатобумажной фабрики ехал в церковь на своей большой машине и говорил себе, что едет туда поклоняться бедному и смиренному Христу.
   "Он бы думал обо мне", - подумала Этель. Эта мысль обрадовала и в то же время, возможно, потому, что он был намного моложе ее, позабавила и ее.
   Вернувшись тем летом домой, Рэд устроился на временную работу в местный магазин. Он не пробыл там так долго. "Я не хочу быть клерком", - сказал он себе. Он вернулся на мельницу и, хотя люди им были не нужны, его снова взяли на работу.
   Там было лучше. Возможно, на мельнице думали: "В случае беды он будет на правой стороне". Из окна библиотеки, располагавшейся в старом кирпичном здании, как раз там, где заканчивался район магазинов, Этель иногда видела вечером Рэда, идущего по Мейн-стрит. От мельницы до дома Оливера был долгий путь. Этель уже пообедала. Красный носил комбинезон. Он носил тяжелую рабочую обувь. Когда команда мельницы играла в мяч, ей захотелось пойти. Он был, подумала она, странной изолированной фигурой в городе. "Как и я", - подумала она. Он был частью города, но не его частью.
   Было что-то приятное в теле Рэда. Этель нравилось, когда его тело свободно раскачивалось. Оно оставалось, даже когда он уставал после рабочего дня. Ей нравились его глаза. У нее вошло в привычку стоять возле окна библиотеки, когда он вечером возвращался домой с работы. Ее глаза оценивали молодого человека, идущего таким образом по жаркой улице южного города. Честно говоря, она думала о его теле в связи с телом своей женщины. Возможно, это то, чего я хочу. Если бы он был хоть немного старше. В ней было желание. Желание вторглось в ее тело. Она знала это чувство. Раньше я не очень хорошо справлялась с подобными вещами", - подумала она. "Могу ли я рискнуть с ним? Я смогу схватить его, если пойду за ним. Ей было немного стыдно за свой расчетливый ум. "Если дело дойдет до брака. Что-то в этом роде. Он намного моложе меня. Это не сработает". Это было абсурдно. Ему было не больше двадцати, мальчик, подумала она. -
   Он был почти уверен, что в конце концов узнает, что она с ним сделала. - Точно так же, как я мог бы, если бы попробовал. Почти каждый вечер, после работы и когда библиотека была открыта, он приходил туда. Когда он начал думать о ней, это произошло, когда он снова проработал на фабрике неделю... ему предстояло пробыть в городе еще недель шесть-восемь, прежде чем он вернется в школу... уже, хотя, может быть, он не совсем сознавал, что с ним сделали, он весь горел мыслями о ней... - А если бы я попробовал? Было очевидно, что ни одна женщина не получила его. Этель знала, что такого молодого одинокого человека всегда найдется умная женщина. Она считала себя довольно умной. "Я не знаю, что такого в моем прошлом послужном списке, что заставило меня думать, что я умная, но я, очевидно, так думаю", - думала она, стоя возле окна библиотеки, когда мимо проходил Ред Оливер, видя, но не видя. "Женщина, если она хоть сколько-нибудь хороша, может получить любого мужчину, которого еще не уценила другая женщина". Ей было наполовину стыдно за свои мысли о маленьком мальчике. Ее забавляли собственные мысли.
   OceanofPDF.com
   2
  
   Э ТЕЛЬ ЛОНГ _ ГЛАЗА были озадачивающими. Они были зеленовато-голубыми и твердыми. Тогда они были нежно-голубыми. Она не была особенно чувственной. Она могла быть ужасно холодной. Иногда ей хотелось быть мягкой и уступчивой. Когда вы видели ее в комнате, высокую, стройную, хорошо сложенную, ее волосы казались каштановыми. Когда свет прошёл, он стал красным. В юности она была неуклюжим мальчиком, довольно возбудимым и вспыльчивым ребенком. Когда она подросла, у нее появилась страсть к одежде. Ей всегда хотелось носить одежду получше, чем она могла себе позволить. Иногда ей хотелось стать дизайнером одежды. "Я могла бы добиться успеха", - подумала она. Большинство людей ее немного боялись. Если она не хотела, чтобы они приближались, у нее был свой собственный способ сдержать их. Некоторые из мужчин, которых она привлекала и которые не добились прогресса, считали ее чем-то вроде змеи. "У нее змеиные глаза", - подумали они. Если мужчина, привлеченный ею, был хоть сколько-нибудь чувствительным, ей было легко его расстроить. Это ее тоже немного раздражало. "Думаю, мне нужен грубый мужчина, который не будет обращать внимания на мои прихоти", - сказала она себе. Часто в то лето, после того как Рэд Оливер повадился при каждом удобном случае ходить в библиотеку и начал думать о ней применительно к себе, он думал, ловя ее взгляд, смотрящий на него, что они пригласили все.
   Он был на Западе с молодым человеком, другом, работавшим в начале лета на ферме отца друга в Канзасе, и, как это обычно бывает с молодыми людьми, было много разговоров о женщины. Разговоры о женщинах смешивались с разговорами о том, что молодым людям предстоит делать со своей жизнью. Оба молодых человека были тронуты современным радикализмом. Они получили это в колледже.
   Они были взволнованы. Был один молодой профессор - он особенно любил Рэда - который много говорил. Он одолжил ему книги - марксистские книги, анархистские книги. Он был поклонником американской анархистки Эммы Гольдман. "Я видел ее однажды", - сказал он.
   Он описал встречу в небольшом промышленном городке Ближнего Запада, где местная интеллигенция собралась в маленьком темном зале.
   Эмма Голдман произносит речь. После этого Бен Рейтман, крупный, развязный на вид шумный мужчина, прошел сквозь аудиторию и продавал книги. Публика была немного взволнована, немного напугана смелыми речами женщины, ее смелыми идеями. В холл вела темная деревянная лестница, и кто-то принес туда кирпич и бросил его вниз.
   Оно покатилось вниз по лестнице - бум, бум, а публика в маленьком зале...
   Мужчины и женщины в зале вскакивают на ноги. Бледные лица, дрожащие губы. Они думали, что зал взорвали. Профессор, тогда еще студент, купил одну из книг Эммы Гольдман и подарил Рэду.
   - Они зовут тебя "Рыжий", да? Это значимое имя. Почему бы тебе не стать революционером?" он спросил. Он задавал такие вопросы, а потом смеялся.
   "Наши колледжи уже выпустили слишком много молодых продавцов облигаций, слишком много юристов и врачей". Когда ему сказали, что Рэд прошлым летом работал простым чернорабочим на хлопчатобумажной фабрике на юге, он был взволнован. Он считал, что оба молодых человека - Рэд и его друг Нил Брэдли, молодой западный фермер - должны посвятить себя каким-то усилиям по переустройству общества, быть откровенными социалистами или даже коммунистами, и он хотел, чтобы Рэд, когда он закончит школу, оставаться чернорабочим.
   "Не делайте этого из-за какой-либо пользы, которую, по вашему мнению, вы можете принести человечеству", - сказал он. "Человечности не существует. Есть только все эти миллионы личностей в странной необъяснимой ситуации.
   "Я советую вам быть радикалом, потому что быть радикалом в Америке немного опасно и будет становиться все более опасным. Это приключение. Жизнь здесь слишком безопасна. Это слишком скучно".
   Он узнал, что у Рэда было тайное желание писать. - Ладно, - весело сказал он, - оставайся чернорабочим. Это может быть величайшим приключением в великой стране среднего класса - остаться бедным, сознательно выбрать быть обычным человеком, рабочим, а не каким-то большим жуком... покупателем или продавцом". Молодой профессор, произведший довольно глубокое впечатление на умы двух молодых людей, сам был на вид почти девичьим. Возможно, в нем было что-то девичье, но если это и было правдой, то он хорошо это скрывал. Он сам был бедным молодым человеком, но говорил, что никогда не был достаточно сильным, чтобы стать рабочим. "Мне пришлось быть клерком, - сказал он, - я пробовал быть рабочим. Однажды я устроился на работу копать канализацию в городе на Среднем Западе, но не выдержал". Он восхищался телом Рэда и иногда, выражая свое восхищение, ставил Рэда в неловкое положение. "Это красота", - сказал он, касаясь спины Рэда. Он имел в виду тело Рэда, необычную глубину и ширину груди. Сам он был маленьким и стройным, с острыми птичьими глазами.
   Когда Рэд был на ферме Вестерн ранее тем летом, он и его друг Нил Брэдли, тоже игрок в мяч, иногда вечером ездили в Канзас-Сити. У Нила еще не было школьного учителя.
   Потом у него появился один, школьный учитель. Он писал красные письма, описывая свою близость с ней. Он заставил Рэда задуматься о женщинах, желая женщину так, как никогда раньше. Он посмотрел на Этель Лонг. Как хорошо ее голова сидела на плечах! Плечи были небольшими, но хорошо сформированными. Шея у нее была длинная и тонкая, и от маленькой головки вдоль шеи спускалась линия, терявшаяся под платьем, и его рука хотела следовать за ней. Она была немного выше его, так как он был склонен к полноте. У Рэда были широкие плечи. С точки зрения мужской красоты они были слишком широки. Он не думал о себе в связи с понятием мужской красоты, хотя тот профессор колледжа, тот, кто говорил о красоте своего тела, тот, кто уделял особое внимание развитию его и его друга Нила Брэдли... Возможно, он был немного странным. Ни Рэд, ни Нил никогда об этом не говорили. Казалось, он всегда собирался погладить Рэда руками. Когда они оставались наедине, он всегда приглашал Рэда зайти к нему в офис в здании колледжа. Он приблизился. Он сидел за столом на стуле, но встал. Глаза его, прежде такие птичьи, острые и безличные, вдруг, как ни странно, стали, как женские глаза, глазами влюбленной женщины. Иногда в присутствии этого человека у Рэда возникало странное чувство неуверенности. Ничего не произошло. Никогда ничего не было сказано.
   Рэд начал посещать библиотеку в Лэнгдоне. Тем летом было много жарких тихих вечеров. Иногда, придя с работы на мельнице и съев обед, он спешил потренироваться в игре с мячом вместе с заводской командой, но работники мельницы после трудового дня уставали и не могли долго выдержать это занятие. И вот Ред, одетый в бейсбольную форму, вернулся в город и пошел в библиотеку. Три вечера в неделю библиотека работала до десяти, хотя народу приходило мало. Часто библиотекарь сидел один.
   Он знал, что другой мужчина в городе, пожилой мужчина, юрист, охотится за Этель Лонг. Это его беспокоило, немного пугало. Он подумал о письмах, которые Нил Брэдли писал ему сейчас. Нил познакомился с женщиной старше его, и почти сразу у него началась близость. "Это было что-то великолепное, ради чего стоит жить", - сказал Нил. Была ли у него возможность еще одной такой близости с этой женщиной?
   Эта мысль привела Рэда в бешенство. Это также напугало его. Хотя тогда он этого не знал, поскольку мать Этель умерла, а ее сестра, старше ее, вышла замуж и переехала в другой южный город, а ее отец женился на второй жене, ей, как и Рэду, было не слишком комфортно дома.
   Ей хотелось бы, чтобы ей не пришлось жить в Лэнгдоне, чтобы она не вернулась туда. Она и вторая жена ее отца были почти одного возраста.
   Мачеха в доме Лонгов была бледной, бледной блондинкой. Хотя Рыжий Оливер этого не знал, Этель Лонг тоже была готова к приключениям. Когда мальчик сидел иногда вечером в библиотеке, немного уставший, притворяясь, что читает или пишет, украдкой глядя на нее, украдкой мечтая о обладании ею, она смотрела на него.
   Она взвешивала возможности приключения с молодым человеком, который для нее был всего лишь мальчиком, и другого типа приключений с мужчиной гораздо старше и совершенно другого типа.
   Мачеха после замужества хотела иметь собственного ребенка, но он не появился. Она винила в этом своего мужа, отца Этель.
   Она ругалась на мужа. Этель иногда по ночам, лежа в своей постели, слышала, как ее новая мать - мысль о ней как о матери была абсурдной - суетилась на отца. Иногда по вечерам Этель рано уходила в свою комнату. Там были мужчина и жена, женщина ругалась. Она резко отдавала приказы: "Сделай это... сделай то".
   Отец был высоким мужчиной с черными волосами, которые теперь седели. От первого брака у него было два сына и две дочери, но оба сына умерли: один дома, взрослым мужчиной, старше Этель, а другой, младший из его детей, солдатом, офицером. в Мировой войне.
   Старший из двух сыновей был болен. Это был бледный чувствительный человек, который хотел стать ученым, но из-за болезни так и не окончил колледж. Он внезапно умер от сердечной недостаточности. Младший сын был похож на Этель, высокий и стройный. Он был гордостью своего отца. У отца были усы и небольшая острая бородка, которая, как и его волосы, уже начала седеть, но он ее держал в цвете, обычно очень хорошо ее окрашивая. Иногда он терпел неудачу или был неосторожен. Однажды люди встретили его на улице, и усы поседели, а на следующий день, когда они встретили его, они снова стали черными и блестящими.
   Его жена раскритиковала его из-за его возраста. Это был ее путь. "Ты должен помнить, что стареешь", - резко сказала она. Иногда она говорила это с добрым видом, но он знал, и она знала, что она не проявляет доброты. "Мне нужно кое-что, и я думаю, ты слишком стар, чтобы дать мне", - думала она.
   "Я хочу цвести. Вот я бледная женщина, не очень здоровая. Я хочу быть расправленной, утолщенной и расширенной, если хотите, превращенной в настоящую женщину. Я думаю, ты не сможешь сделать это со мной, черт тебя побери. Ты недостаточно мужчина.
   Она этого не сказала. Мужчина тоже чего-то хотел. От своей первой жены, которая уже умерла, он стал отцом четырех детей, двое из которых были сыновьями, но оба сына уже умерли. Он хотел еще одного сына.
   Он почувствовал себя немного напуганным, когда привел свою новую жену к себе домой и к своей дочери, сестре Этель, которая тогда не была замужем. Дома он ничего не рассказал дочери о своих планах, и в том же году она сама вышла замуж. Однажды вечером он и новая женщина уехали вместе в другой город Джорджии, ничего не сказав ни об одном из своих планов, и, когда они поженились, он привез ее домой. Его дом, как и дом Оливера, находился на окраине города, в конце улицы. Там стоял большой старый южный каркасный дом, а за домом, принадлежавшим ему, был пологий луг. Он держал корову на лугу.
   Когда все это произошло, Этель не было дома в школе. Потом она приехала домой на летние каникулы. В доме начала разыгрываться странная драма.
   Этель и новая жена ее отца, молодая блондинка с резким голосом, на несколько лет старше ее, похоже, стали друзьями.
   Дружба была притворством. Это была игра, в которую они играли. Этель знала, и новая жена знала. Четверо людей ходили вместе. Младшая сестра, та самая, которая вышла замуж вскоре после того, как все началось (так, думала Этель, выбираясь из этого), не поняла. В доме как будто образовались две фракции: Этель, высокая, холеная, несколько утонченная, и новая бледная блондинка, жена ее отца в одной фракции, и отец с мужем с младшей дочерью в другой. другой.
  
   О любовь,
   Маленький обнаженный ребенок с луком и колчаном стрел.
  
   Не один мудрец смеялся над любовью. "Такого не существует. Это все ерунда". Это говорили мудрецы, завоеватели, императоры, короли, художники.
   Иногда четверо выходили вместе. По воскресеньям иногда они все вместе ходили в пресвитерианскую церковь, вместе гуляя там по жарким воскресным утром улицам. Пресвитерианский проповедник в Лэнгдоне был человеком с сутулыми плечами и большими руками. Его ум был бесконечно тупым. Когда в будние дни он гулял по городским улицам, он высовывал голову вперед и держал руки за спиной. Он был похож на человека, идущего вперед против сильного ветра. Ветра не было. Казалось, он вот-вот упадет вперед и погрузится в глубокие размышления. Его проповеди были длинными и очень скучными. Позже, когда в Лэнгдоне возникли проблемы с рабочими и двое рабочих в мельничной деревне на окраине города были убиты заместителями шерифа, он сказал: "Ни один христианский служитель не должен проводить за них церемонию погребения. Их следует хоронить, как мертвых мулов". Когда семья Лонг ходила в церковь, Этель шла с новой мачехой, а младшая сестра шла с отцом. Две женщины шли впереди остальных, оживленно разговаривая. "Ты так любишь ходить. Твоему отцу приятно, что ты ушел, - сказала блондинка.
   "После школьной жизни, в городе, в Чикаго... вернуться домой сюда... быть таким милым со всеми нами".
   Этель улыбнулась. Ей наполовину нравилась бледная худощавая женщина, новая жена ее отца. "Интересно, почему отец хотел ее?" Ее отец все еще был сильным человеком. Это был крупный, высокий мужчина.
   Новая жена была злой. "Какая она хорошая маленькая ненавистница", - подумала Этель. Во всяком случае, Этель было не скучно с ней. Ей понравилось.
   Все это произошло до того, как Ред Оливер пошел в школу, когда он еще учился в старшей школе.
   Прошло три лета после свадьбы ее отца, а затем свадьбы ее младшей сестры, когда Этель не возвращалась домой. Два лета она работала, а третье лето посещала летнюю школу. Она получила образование в Чикагском университете.
   Она получила степень бакалавра в университете, а затем прошла курс библиотечного дела. В городе Лэнгдон была закреплена новая библиотека Карнеги. Был еще один старый город, но все говорили, что он слишком мал и недостоин города.
   Блондинка-жена по имени Бланш подстрекала мужа по поводу библиотеки.
   Она продолжала приставать к мужу, заставляя его выступать перед собраниями городских общественных клубов. Хотя он больше не читал книг, он все еще имел репутацию интеллектуала. Существовали клуб Киванис и Ротари-клуб. Сама она пошла к редактору городского еженедельника и написала для него статьи. Ее муж был озадачен. - Почему она так на это настроена? - спросил он себя. Он не понимал и даже стыдился. Он знал, что она задумала: устроилась библиотекарем в новую библиотеку для его дочери Этель, и ее интерес к его дочери, почти ровеснице ее, озадачил его. Ему это показалось немного странным, даже неестественным. Мечтал ли он о какой-то тихой домашней жизни со своей новой женщиной, об утешенной ею старости? У него была иллюзия, что они станут интеллектуальными товарищами, что она поймет все его мысли, все его порывы. - Мы не можем этого сделать, - сказал он ей почти с ноткой отчаяния в голосе.
   "Мы не можем сделать что?" Бледные глаза Бланш могли быть абсолютно безличными. Она разговаривала с ним как с незнакомцем или как со слугой.
   У него всегда была манера говорить о вещах с видом окончательности, которая не была окончательной. Это был блеф в отношении окончательности, надежда на завершенность, которой с ней так и не удалось достичь. "Мы не можем работать вот так, так открыто, так очевидно, чтобы построить эту библиотеку, прося город внести свой вклад, прося налогоплательщиков платить деньги за эту большую библиотеку и все время - вы понимаете ... вы сами предложили поручить эту работу Этель.
   "Это будет слишком похоже на готовую вещь".
   Ему хотелось бы никогда не ввязываться в борьбу за новую библиотеку. "Какое мне дело?" - спросил он себя. Его вела и подталкивала к этому его новая жена. Впервые с тех пор, как он женился на ней, она проявила интерес к культурной жизни города.
   "Мы не можем этого сделать. Это будет выглядеть как готовая вещь.
   - Да, моя дорогая, это уже починили. Бланш смеялась над мужем. После замужества ее голос стал острее. Она всегда была женщиной без особого румянца на лице, но до замужества пользовалась румянами.
   После замужества она не беспокоилась. "Какой смысл?" она вроде бы говорила. У нее были довольно сладкие губы, как у ребенка, но после замужества ее губы, казалось, пересохли. Было что-то после замужества во всем ее существе, что наводило на мысль... будто она принадлежала не к животному, а к растительному царству. Ее сорвали. Ее небрежно положили в сторону, на солнце и ветру. Она высыхала. Вы это почувствовали.
   Она тоже это почувствовала. Она не хотела быть тем, чем была, тем, чем становилась. Она не хотела быть неприятной мужу. "Ненавижу ли я его?" - спросила она себя. Ее муж был хорошим человеком, занимавшим почетное положение в городе и округе. Он был скрупулезно честен, регулярно ходил в церковь, искренне верил в Бога. Она наблюдала за другими женщинами, вышедшими замуж. Она работала школьной учительницей в Лэнгдоне и приехала туда из другого города Джорджии, чтобы работать учительницей. У некоторых других школьных учителей были мужья. После свадьбы она навещала некоторых из них в их домах и поддерживала с ними связь. У них родились дети, и после этого мужья называли их "матерью". Это были своего рода отношения матери и ребенка, взрослого ребенка, который спал с тобой. Мужчина вышел и поторопился. Он зарабатывал деньги.
   Она не могла этого сделать, не могла так относиться к мужу. Он был намного старше ее. Она продолжала заявлять о своей преданности дочери мужа Этель. Она становилась все более решительной, холодной и решительной. "Как вы думаете, что я задумал по поводу этой библиотеки, приобретая эту библиотеку?" - спросила она мужа. Ее тон напугал и смутил его. Когда она говорила таким тоном, его мир всегда, казалось, рушился у него в ушах. "О, я знаю, о чем ты думаешь", - сказала она. "Вы думаете о своей чести, о своем положении в глазах уважаемых людей этого города. Это потому, что вы судья Лонг. Он думал именно об этом.
   Она ожесточилась. "К черту город". До того, как он женился на ней, она никогда бы не произнесла в его присутствии такого слова. До замужества она всегда относилась к нему очень уважительно. Он считал ее скромной, тихой, нежной малышкой. До женитьбы он очень беспокоился, хотя ничего не сказал ей о том, что у него на уме. Он беспокоился о своем достоинстве. Он чувствовал, что его женитьба на женщине, намного моложе его, вызовет разговоры. Часто он дрожал, думая об этом. Мужчины стоят перед аптекой в Лэнгдоне и разговаривают. Он думал о горожанах, об Эде Грейвсе, Томе Макнайте, Уилле Феллокрафте. Кто-то из них может сорваться на заседании Ротари-клуба, сказать что-нибудь публично. Они всегда старались быть веселыми и уважаемыми ребятами в клубе. За несколько недель до свадьбы он не осмелился пойти на собрание клуба.
   Он хотел сына. У него было два сына, и оба они умерли. Это могла быть смерть младшего сына и продолжительная болезнь старшего, болезнь, начавшаяся еще в детстве, и вызвавшая у него собственный глубокий интерес к детям. У него возникла страсть к детям, особенно к мальчикам. Это привело к тому, что он получил место в окружном школьном совете. Дети города, то есть дети наиболее респектабельных белых, и в особенности сыновья таких семей, все знали его и восхищались им. Он знал десятки мальчиков по именам. Несколько пожилых людей, которые учились в Лэнгдоне школьником, выросли и уехали жить куда-то еще, вернулись в Лэнгдон. Такой человек почти всегда приходил к судье. Его называли "Судья".
   - Привет, судья. Какая сердечность, такая доброжелательность была в голосах. Такой сказал ему: "Посмотри сюда, - сказал он, - я хочу тебе кое-что сказать".
   Возможно, он говорил о том, что судья сделал для него. "В конце концов, мужчина хочет быть благородным человеком".
   Мужчина рассказал о том, что произошло, когда он был школьником. "Ты сказал мне то-то и то-то. Говорю вам, это запомнилось мне".
   Судья, возможно, заинтересовался мальчиком и в трудную минуту разыскал его, пытаясь помочь. Это была лучшая сторона судьи.
   "Ты не позволишь мне быть дураком. Ты помнишь? Я разозлился на отца и решил сбежать из дома. Ты вытянул это из меня. Помнишь, как ты разговаривал? -
   Судья не помнил. Его всегда интересовали мальчики, он сделал мальчиков своим хобби. Отцы города знали это. У него была такая репутация. Когда он был молодым юристом, прежде чем стать судьей, он организовал отряд бойскаутов. Он был мастером разведки. С чужими сыновьями он всегда был терпеливее и добрее, чем со своими, был довольно строг с собственными сыновьями. Он так и думал.
   "Помнишь, когда Джордж Грей, Том Эклз и я напились? Была ночь, я украл у отца лошадь и повозку, и мы поехали в Тейлорвилл.
   "Мы попали в переделку. Мне до сих пор стыдно думать об этом. Нас чуть не арестовали. Мы собирались привезти нам несколько девочек-негров. Нас арестовали пьяными и шумными. Какими молодыми животными мы были!
   "Зная обо всем этом, ты не пошел поговорить с нашими отцами, как сделало бы большинство мужчин. Вы говорили с нами. Вы пригласили нас в свой офис одного за другим и поговорили с нами. Во-первых, я никогда не забуду то, что ты сказал.
   Значит, он их вытащил, замял.
   "Вы заставили меня почувствовать серьезность жизни. Я почти могу сказать, что ты был для меня больше, чем мой отец.
   *
   Судья был глубоко обеспокоен и раздосадован вопросом о новой библиотеке. "Что подумает город?"
   Этот вопрос никогда не выходил у него из головы. Для него было делом чести никогда не давить ни на себя, ни на свою семью. "В конце концов, - подумал он, - я джентльмен с Юга, а джентльмен с Юга не делает таких вещей. Эти женщины!" Он думал о своей младшей дочери, которая теперь вышла замуж, и о своей умершей жене. Младшая дочь была тихой и серьезной женщиной, как и его первая жена. Она была хорошенькой. После смерти первой жены и до его повторного брака она была домохозяйкой своего отца. Она вышла замуж за горожанина, который знал ее еще в старшей школе и который теперь уехал в Атланту, где работал в торговом доме.
   По какой-то причине, хотя он часто с сожалением вспоминал те дни, проведенные с ней в его доме, вторая дочь никогда не производила особого впечатления на отца. Она была хорошенькой. Она была милой. Она никогда не попадала в неприятности. Когда судья думал о женщинах, он думал о своей старшей дочери Этель и жене Бланш. Было ли большинство женщин такими? Все ли женщины в глубине души одинаковы? "Здесь я работал и работал, пытаясь создать библиотеку для этого города, и теперь все приняло такой оборот". Он не думал об Этель в связи с библиотекой. Это была идея его жены. Весь порыв в себе... он думал об этом уже много лет...
   На Юге читали недостаточно. Он знал это с тех пор, как был молодым человеком. Он так и сказал. Среди большинства молодых мужчин и женщин было мало интеллектуального любопытства. В интеллектуальном развитии Север, казалось, намного опережал Юг. Судья, хотя и не читал больше, верил в книги и в чтение. "Чтение расширяет культуру человека", - продолжал он говорить. Когда потребность в новой библиотеке стала более определенной, он начал беседовать с торговцами и профессионалами города. Он выступал в Ротари-клубе и получил приглашение выступить также в клубе Киванис. Президент Langdon Mills Том Шоу очень помог. В мельничном поселке должен был быть филиал.
   Все было устроено, и здание, прекрасная старая южная резиденция, было куплено и перестроено. Над дверью было написано имя мистера Эндрю Карнеги.
   И была его собственная дочь Этель, назначенная городским библиотекарем. Комитет проголосовал за нее. Это была идея Бланш. Бланш была той, кто остался в Этель, чтобы подготовиться.
   Конечно, о городе ходили определенные слухи. "Неудивительно, что ему так хотелось иметь библиотеку. Это расширяет культуру человека, да? Это расширяет его бумажник. Довольно мягкий, да? Лживая схема.
   Но судья Уиллард Лонг не был хитрым. Он ненавидел все это и даже начал ненавидеть библиотеку. "Мне хотелось бы оставить все это в покое". Когда его дочь была назначена на должность, он хотел протестовать. Он говорил с Бланш. "Я думаю, ей лучше отказаться от своего имени". Бланш рассмеялась. - Ты не можешь быть таким дураком.
   "Я не позволю упоминать ее имя".
   "Да, вы будете. Если понадобится, я спущусь туда и поставлю его сам".
   Самое странное во всей этой истории заключалось в том, что он не мог поверить, что его дочь Этель и его новая жена Бланш по-настоящему любят друг друга. Неужели они просто вступили в заговор против него самого, чтобы подорвать его положение в городе, заставить его показаться городу тем, кем он не является и кем не хочет быть?
   Он стал раздражительным.
   Вы приносите в свой дом то, что, как вы надеетесь и думаете, будет любовью, а оказывается, что это какой-то новый, странный вид ненависти, который вы не можете понять. В дом принесли что-то, что отравляет воздух. Он хотел поговорить обо всем этом со своей дочерью Этель, когда она придет домой, чтобы занять новую должность, но она, похоже, тоже отстранилась. Ему хотелось отвести ее в сторону и умолять ее. Он не мог. В его голове ничего не было ясно. Он не мог сказать ей: "Послушай, Этель, я не хочу, чтобы ты была здесь". В его голове возникла странная мысль. Это пугало и тревожило его. Хотя в какой-то момент казалось, что эти двое сговорились против него самого, в следующий момент они, казалось, готовились к своего рода битве друг с другом. Возможно, они этого добивались. Этель, хотя у нее никогда не было много денег, работала костюмером. Несмотря на миссис Том Шоу, жену богатого городского фабриканта, со всеми ее деньгами... она растолстела... Этель, очевидно, была лучше всех одетой, самой современной и стильно выглядящей женщиной. в городе.
   Ей было двадцать девять, а новой жене ее отца Бланш - тридцать два. Бланш позволила себе стать изрядной неряшкой. Казалось, ей было все равно, возможно, она хотела быть невеждой. Она даже не особо привередничала в купании, и когда она приходила к столу, иногда даже ее ногти были грязными. Под нестрижеными ногтями виднелись маленькие черные полоски.
   *
   Отец попросил дочь поехать с ним в поездку за город. Он долгое время был членом окружного школьного совета, и ему пришлось пойти в школу для негров, и он сказал, что пойдет.
   Были неприятности из-за школьной учительницы-негритянки. Кто-то сообщил, что незамужняя женщина беременна. Ему пришлось пойти и узнать. Это был хороший шанс по-настоящему поговорить с дочерью. Возможно, он узнает что-нибудь о ней и о своей жене.
   "Что пошло не так? Раньше ты не был таким, как сейчас... таким тесным... таким странным. Возможно, она не изменилась. Он мало думал об Этель, когда были живы его первая жена и сыновья.
   Этель сидела рядом с отцом в его машине, дешевом родстере. Он содержал его в чистоте и опрятном виде. Дочь была стройной, довольно хорошо сложенной и ухоженной. Ее глаза ничего ему не сказали. Откуда у нее деньги, чтобы купить такую одежду, как она носила? Он отправил ее в город, на Север, получать образование. Должно быть, она изменилась. Теперь она сидела рядом с ним, выглядя спокойно и безлично. "Эти женщины", - думал он, пока они ехали. Это было сразу после завершения строительства новой библиотеки. Она пришла домой, чтобы помочь выбрать книги и взять на себя ответственность. Он сразу почувствовал, что в его доме что-то не так. "Я заперт", - подумал он. "Из чего?" Даже если бы в его доме шла война, было бы лучше, если бы он знал, в чем дело. Мужчина хотел сохранить собственное достоинство. Разве мужчина поступил неправильно, пытаясь иметь в одном доме дочь и жену, почти одного возраста? Если это было неправильно, почему Бланш так хотелось, чтобы Этель была дома? Хотя он был почти стариком, в глазах его было обеспокоенное выражение обеспокоенного мальчика, и дочери было стыдно. "Надо бы бросить это", - подумала она. Нужно было что-то уладить между ней и Бланш. - При чем здесь он, бедняга? Большинство мужчин были очень утомительны. Они так мало понимали. Мужчина, сидевший в тот день рядом с ней в машине, вел машину, пока они ехали по красным дорогам Джорджии, сквозь заросли сосен, над невысокими холмами... Была весна, и мужчины были на полях, вспахивая урожай хлопка следующего года. , белые мужчины и смуглые мужчины управляли мулами... пахло свежевспаханной землей и соснами... мужчина, сидевший рядом с ней, ее отец, очевидно, был тем, кто сделал это с другой женщиной... ...эта женщина теперь ее мать... как абсурдно... эта женщина заняла место матери Этель.
   Хотел ли ее отец, чтобы она думала об этой женщине как о своей матери? "Я осмелюсь сказать, что он не совсем знает, чего хочет.
   "Мужчины не будут смотреть в лицо вещам. Как они ненавидят смотреть в лицо вещам.
   "Невозможно разговаривать с мужчиной в такой ситуации, когда он твой отец".
   Ее собственная мать, когда она была еще жива, была для Этель... кем именно она была? Мать была чем-то вроде сестры Этель. Еще юной девушкой она вышла замуж за этого человека, отца Этель. У нее было четверо детей.
   "Этот факт, должно быть, доставляет женщине огромное удовлетворение", - подумала в тот день Этель. Странная дрожь пробежала по ее телу при мысли о матери как о молодой жене, впервые ощутившей в своем теле движения ребенка. В том настроении, которое было у нее в тот день, она могла думать о своей матери, теперь уже мертвой, как о еще одной женщине. Между всеми женщинами было что-то, что понимали лишь немногие мужчины. Как человек мог понять?
   "Там может быть мужчина. Ему нужно было бы стать поэтом".
   Ее мать, должно быть, знала, после того как она какое-то время была замужем за своим отцом, что человек, за которого она вышла замуж, хотя и занимал почетное положение в жизни города и округа, хотя и стал судьей, но он был Я ужасно зрелый, никогда не стану зрелым.
   Он не мог быть зрелым в истинном смысле этого слова. Этель не знала точно, что она имела в виду. "Если бы я мог найти мужчину, на которого я мог бы смотреть снизу вверх, свободного человека, не боящегося собственных мыслей. Он может принести мне что-то, что мне нужно.
   "Он мог бы проникнуть в меня, окрасить все мои мысли, все мои чувства. Я - это полувещь. Я хочу превратиться в настоящую женщину". В Этель было то, что было и в женщине Бланш.
   Но Бланш была замужем за отцом Этель.
   И она этого не получила.
   Что?
   Было чего добиться. Смутно Этель начала понимать, в чем дело. То, что мы были дома, в доме с Бланш, помогло.
   Две женщины невзлюбили друг друга.
   Они сделали.
   Они этого не сделали.
   Было какое-то понимание. В отношениях между женщинами всегда будет что-то, чего ни один мужчина, возможно, никогда не поймет.
   И тем не менее, каждая женщина, которая действительно является женщиной, всю свою жизнь будет хотеть этого больше всего в жизни - настоящего взаимопонимания с мужчиной. Достигла ли этого ее мать? В тот день Этель пристально посмотрела на отца. Он хотел о чем-то поговорить и не знал, с чего начать. Она ничего не сделала, чтобы помочь. Если бы разговор, который он задумал, начался, он бы ни к чему не привел. Он бы начал: "Теперь ты здесь дома, Этель... Надеюсь, у вас с Бланш все будет хорошо. Надеюсь, вы понравитесь друг другу".
   "Да заткнись." Ты не можешь говорить такое своему отцу.
   Что касается ее самой и женщины Бланш... Ничего из того, что Этель думала в тот день, не было сказано. - Что касается меня и вашей Бланш... мне ничего не стоит, что вы на ней женились. Это вещь вне меня. Вы обязались что-то с ней сделать. -
   "Вы это знаете?"
   "Вы не знаете, что вы предприняли. Ты уже потерпел неудачу".
   Американские мужчины были такими дураками. Там был ее отец. Он был хорошим, благородным человеком. Всю свою жизнь он много работал. Очень много южных мужчин... Этель родилась и выросла на Юге... она многое знала... очень много южных мужчин, когда они были молоды... на Юге повсюду были смуглые девушки. Мальчику с Юга было легко узнать некоторые физические аспекты жизни.
   Тайна проникла. Открытая дверь. "Это не может быть так просто".
   Если бы женщина могла найти мужчину, даже грубого мужчину, который бы встал. Ее отец плохо догадался о женщине, которую выбрал себе во вторую жену. Это было очевидно. Если бы он не был таким бесхитростным, ему все было бы ясно еще до того, как он женился. Эта женщина возмутительно с ним обращалась. Она решила заполучить его и начала работать в определенном направлении.
   Она немного потускнела и устала и поэтому оживилась. Она старалась казаться бесхитростной, тихой, детской женщиной.
   Она, конечно, не была чем-то подобным. Она была разочарованной женщиной. Скорее всего, где-то был мужчина, которого она действительно хотела. Она все испортила.
   Ее отец, если бы он не был таким благородным человеком. Она была совершенно уверена, что ее отец, хотя и был южанином... в молодости он не дурачился с смуглыми девчонками. "Может быть, для него сейчас было бы лучше, если бы он сделал это, если бы он не был таким благородным человеком".
   Его новой женщине нужна была хорошая порка. "Я бы дала ей одну, если бы она была моей", - подумала Этель.
   Возможно, даже с ней есть шанс. В Бланш была какая-то жизненная сила, что-то спрятанное в ней, там, под ее бледностью, под ее грязью. Мысли Этель вернулись в тот день, когда она ехала с отцом к собственной матери. Поездка оказалась довольно тихой. Ей удалось заставить отца рассказать о своем детстве. Он был сыном плантатора с Юга, владевшего рабами. Некоторые из акров его отца все еще хранились на его имя. Ей удалось заставить его говорить о тех днях, когда он был молодым деревенским мальчиком, сразу после Гражданской войны, о борьбе белых и черных за то, чтобы приспособиться к новой жизни. Он хотел поговорить о чем-то другом, но она ему не позволила. Им было так легко управлять. Пока он говорил, она думала о своей матери как о молодой женщине, вышедшей замуж за Уилларда Лонга. У нее был хороший мужчина, благородный человек, мужчина, в отличие от большинства мужчин-южан, человек, который интересовался книгами и казался интеллектуально живым. На самом деле это не так. Должно быть, ее мать вскоре это узнала.
   Женщине, матери Этель, мужчина, который у нее был, должно быть, казался выше среднего. Он не лгал. Он не гонялся тайно за смуглыми женщинами.
   Повсюду были коричневые женщины. Лэнгдон, штат Джорджия, находился в самом сердце старого рабовладельческого Юга. Коричневые женщины были неплохими. Они были аморальны. У них не было проблем белых женщин.
   Им предстояло все больше и больше становиться похожими на белых женщин, сталкиваясь с теми же проблемами, с теми же трудностями в жизни, но...
   Во времена ее отца, в молодости.
   Как ему удавалось держаться так прямо? "Я бы никогда этого не сделала", - подумала Этель.
   Такой мужчина, как ее отец, пошел бы вперед и выполнял за женщину определенные функции. В этом на него можно было положиться.
   Он не мог дать женщине то, чего она действительно хотела. Возможно, ни один американец не смог бы. Этель только что вернулась из Чикаго, где она училась в школе и училась на библиотекаря. Она думала о своих впечатлениях там... о попытках молодой женщины пробиться в жизнь, о том, что случилось с ней в тех немногих приключениях, которые она сама совершила, чтобы удержаться за жизнь.
   Это был весенний день. На Севере, в Чикаго, где она прожила четыре или пять лет, еще была зима, а в Джорджии уже была весна. Ее поездка с отцом к зданию негритянской школы, в нескольких милях от города, мимо персиковых садов Джорджии, мимо хлопковых полей, мимо маленьких некрашеных хижин, так густо разбросанных по земле... обычная доля урожая составляла десять акров... мимо длинных участков выхолощенных земель... поездка, во время которой она так много думала об отце по отношению к его новой жене... что сделало это своего рода ключом к ее собственным мыслям о мужчинах и возможной постоянной связи с какой-то ее собственный мужчина - ее поездка состоялась до того, как ею заинтересовались двое мужчин города, один очень молодой, другой почти старый. Мужчины на своих мулах пахали поля. Были коричневые люди и белые люди, жестокие, невежественные белые бедняки Юга. Не все леса в этой стране были сосновыми. Вдоль речной дороги, по которой они ехали в тот день, были участки низменности. Местами красная свежевспаханная земля, казалось, уходила прямо по склону в темный лес. Смуглый мужчина, управляя упряжкой мулов, поднялся по склону прямо в лес. Его мулы исчезли в лесу. Они там зашли и вышли. Одинокие сосны, казалось, выбегали из массы деревьев, словно танцевали на свежей, только что вспаханной земле. На берегу реки, ниже дороги, по которой они ехали, отец Этель теперь совершенно погрузился в рассказ о своем юном детстве на этой земле, рассказ, который она продолжала рассказывать, время от времени задавая вопросы: на берегу реки росли болотные клены. Чуть раньше листья болотных кленов были кроваво-красными, но теперь они стали зелеными. Кизил зацвел. Он светился белым на фоне зелени новых побегов. Персиковые сады были почти готовы к цветению, скоро они взорвутся безумным буйством цветения. Прямо на берегу реки рос кипарис. Было видно, как из коричневой стоячей воды и из красной грязи на берегу реки торчат колени.
   Была весна. Вы почувствовали весну в воздухе. Этель продолжала поглядывать на отца. Она наполовину злилась на него. Она должна была поддерживать его, держать его мысли занятыми мыслями о его детстве. "Что толку?.. он никогда не узнает, никогда не сможет узнать, почему мы с его Бланшю ненавидим друг друга, почему в то же время мы хотим помочь друг другу". Ее глаза имели свойство становиться яркими, как глаза змеи. Они были синими, и по мере того, как мысли приходили и уходили, иногда казалось, что они становились зелеными. Они были действительно серыми, когда ей было холодно, серыми, когда к ней приходило тепло.
   Интенсивность сломалась. Она хотела бросить это. "Мне следовало бы заключить его в свои объятия, как если бы он все еще был тем мальчиком, о котором говорит", - подумала она. Без сомнения, его первая жена, мать Этель, часто поступала так. Мог быть мужчина, который все еще был мальчиком, как ее отец, но, тем не менее, знал, что он мальчик. "Возможно, с таким я бы справилась", - подумала она.
   В ней росла ненависть. В тот день оно было в ней как ярко-зеленое новое весеннее растение. Женщина Бланш знала, что в ней есть ненависть. Вот почему две женщины могли одновременно ненавидеть и уважать друг друга.
   Если бы ее отец знал хоть немного больше, чем он знал, чем он мог бы когда-либо знать.
   "Почему он не мог получить себе еще одну жену, если он был полон решимости иметь еще одну жену, если он чувствовал, что она ему нужна?..." Она смутно ощущала жажду отца по сыну... Мировая война взяла его последнюю один... и все же он мог продолжать, как вечный ребенок, которым он был, полагая, что мировая война оправдана... он был одним из лидеров в своем отделе, восхвалял войну, помогал продавать облигации свободы. .. она вспомнила глупую речь, которую однажды, перед смертью матери, после того, как сын записался в армию, услышала от отца. Он говорил о войне как о целительном средстве. "Оно перевяжет старые раны здесь, в нашей стране, между Севером и Югом", - сказал он тогда... Этель сидела рядом со своей матерью и слушала... мать немного побледнела... у женщин наверняка есть терпеть от своих мужчин много чепухи... Этель чувствовала, что это довольно абсурдно, решительность мужчины в отношении сыновей... тщеславие, которое продолжалось и продолжалось в мужчинах... желание воспроизвести себя... мышление это так ужасно важно....
  
   "Почему, ради всего святого, если он хотел еще одного сына, он выбрал Бланш?"
   "Какой мужчина захочет быть сыном Бланш?"
   Все это было частью незрелости мужчин, от которых женщина так устала. Теперь Бланш это надоело. "Какие чертовы дети", - подумала Этель. Ее отцу было шестьдесят пять. Ее мысли переключились на что-то другое. "Какое дело женщинам, хорош ли мужчина, который может сделать с ними то, что они хотят, или нет?" У нее вошло в привычку ругаться, даже в мыслях. Возможно, она унаследовала это от Бланш. Она думала, что у нее есть что-то на Бланш. Она меньше уставала. Она совсем не устала. Иногда она думала, когда была в том настроении, в котором была в тот день... "Я сильная", - думала она.
   "Я могу причинить вред множеству людей, прежде чем умру".
   Она могла бы заняться чем-нибудь - с Бланш. "Я могла бы ее исправить", - подумала она. "Эта история с тем, что она позволила себе уйти, какой бы грязной и потрепанной она ни была... Это может быть способом отстранить его... Это был бы не мой путь".
   "Я мог бы забрать ее, заставить ее немного пожить. Интересно, хочет ли она, чтобы я этого сделал? Думаю, да. Думаю, именно это она и задумала".
   Этель сидела в машине рядом со своим отцом, улыбаясь жесткой и странной улыбкой. Однажды ее отец мельком увидел это. Это его напугало. Она все еще могла мягко улыбаться. Она знала это.
   Вот он, мужчина, ее отец, озадаченный двумя женщинами, которых он затащил в свой дом, своей женой и дочерью, желая спросить свою дочь: "Что случилось?" Не решаясь спросить.
   "Со мной происходят вещи, которые я не могу понять".
   "Да, мальчик. В этом вы правы. Да, кое-что происходит".
   Два или три раза за поездку в тот день щеки судьи заливались румянцем. Он хотел установить определенные правила. Он хотел стать законодателем. "Будьте добры ко мне и другим. Будьте благородны. Будь честен."
   "Поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы другие поступали с тобой".
   Отец Этель иногда сильно напирал, когда она была дома маленькой девочкой. В то время она была полураздираемым мальчиком, была энергичной, легко возбудимой. Одно время у нее было безумное желание поиграть со всеми плохими мальчиками города.
   Она знала, какие из них были плохими. Им можно было бы сказать, смелым.
   Возможно, они сделают с тобой что-нибудь подобное.
   На Юге ходили ужасные разговоры о чистой и безупречной белой женщине. Лучше быть негритянкой.
   "Ради бога, идите сюда. Поставь мне несколько пятен. Не слушайте ничего, что я говорю. Если я испугаюсь и закричу, не обращайте на меня внимания. Сделай это. Сделай это."
   Должно быть, был какой-то смысл в странных, полусумасшедших людях России до революции, которые ходили и убеждали людей грешить.
   "Сделай Бога счастливым. Дайте Ему многое, чтобы простить".
   Это могли сделать некоторые из плохих белых мальчиков из Лэнгдона, штат Джорджия. Один или двое почти получили шанс с Этель. Был один плохой мальчик, который приблизился к ней в сарае, другой ночью в поле, в поле возле дома ее отца, где он держал свою корову. Она сама выползла ночью туда. В тот день он сказал ей, что, вернувшись из школы домой, рано вечером, сразу после наступления темноты, выползти в поле, и хотя она дрожала от страха, она ушла. В глазах его мальчика был такой странный, полуиспуганный, нетерпеливый и дерзкий взгляд.
   Она благополучно выбралась из дома, но отец скучал по ней.
   "Черт его побери. Возможно, я чему-то научился".
   Подобные воспоминания были и у Бланш. Конечно. Она была озадачена и озадачена долгое-долгое время, в детстве, в начале женственности, как и Этель, когда Бланш наконец взяла отца Этель, пошла за ним и заполучила его.
   Этот хороший, добрый старый мальчик. О, господин!
   Этель Лонг была жесткой, она блестела, катаясь вместе со своим отцом, когда он однажды поехал навестить школьного учителя-негра, который был нескромен, ехал с ним и думал.
   Не видеть в тот день кизила, сияющего на фоне зелени на берегу реки, не видеть белых и смуглых людей, управляющих мулами и вспахивающих южную землю для сбора нового урожая хлопка. Белый хлопок. Сладкая чистота.
   Той ночью ее отец пришел в поле и нашел ее там. Она стояла в поле и дрожала. Была луна. Луны было слишком много. Он не видел мальчика.
   Мальчик подошел к ней через поле, когда она выползла из дома. Она видела, как он приближался.
   Было бы странно, если бы он был таким же застенчивым и напуганным, как она. Какими шансами рискуют люди! Мужчины и женщины, мальчики и девочки, приближающиеся друг к другу... в поисках какого-то темного рая, на данный момент. "Сейчас! Сейчас! По крайней мере, мы можем ощутить вкус этого момента... если это Рай.
   "Так бестолково мы идем. Лучше пойти по ошибке, чем не пойти".
   Возможно, мальчик это почувствовал. У него была решимость. Он подбежал к ней и схватил ее. Он разорвал ее платье у шеи. Она дрожала. Он был из тех, кого нужно. Она выбрала один из правильных сортов.
   Ее отец не видел мальчика. Когда той ночью отец вышел из дверей Длинного дома, его тяжелые ноги громко стучали по деревянным ступеням, мальчик упал на землю и пополз к забору. У забора были кусты, и он добрался до кустов.
   Странно, что ее отец, ничего не видя, все же что-то подозревал. Он был убежден, что произошло что-то неладное, что-то ужасное для него. Были ли все люди, даже хорошие люди, такие как отец Этель, ближе к животным, чем они когда-либо давали себе знать? Было бы лучше, если бы они дали о себе знать. Если бы мужчины осмелились дать себе понять, что женщины могли бы жить более свободно, они могли бы вести более приятную жизнь. "В нынешнем мире людей слишком много и недостаточно мыслей. Мужчинам нужна смелость, а, не имея ее, они слишком боятся женщин", - подумала Этель.
   "Но для чего мне был дан разум? Во мне слишком много женщины и недостаточно женщины".
   В ту ночь в поле ее отец не увидел мальчика. Если бы не луна, она, возможно, ушла бы от отца и последовала бы за мальчиком в кусты. Луны было слишком много. Ее отец что-то почувствовал. "Иди сюда", - резко сказал он ей той ночью, приближаясь к ней через пастбище. Она не двигалась. В ту ночь она не боялась его. Она ненавидела его. "Иди сюда", - продолжал он говорить, направляясь через поле к ней. В то время ее отец не был тем кротким человеком, которым он стал после того, как получил Бланш. Тогда у него была женщина, мать Этель, которая, возможно, даже боялась его. Она никогда не переступала ему дорогу. Боялась ли она или просто терпела? Было бы неплохо знать. Было бы неплохо узнать, всегда ли так должно быть: женщина доминирует над мужчиной или мужчина над женщиной. Вульгарного маленького мальчика, с которым она договорилась встретиться в ту ночь, звали Эрнест, и хотя отец не видел его в ту ночь, несколько дней спустя он внезапно спросил ее: "Вы знаете мальчика по имени Эрнест Уайт?"
   "Нет", - солгала она. "Я хочу, чтобы ты держался от него подальше. Не смей иметь с ним ничего общего.
   Итак, он знал, не зная. Он знал всех маленьких мальчиков города, плохих и смелых, и хороших, нежных. Этель даже в детстве обладала острым чутьем. Она знала тогда, или, если не тогда, позже, что собаки, когда была сука, у которой были желания... кобель вскинул нос в воздух. Он стоял настороже, по стойке смирно. Возможно, в нескольких милях отсюда искалась собака-самка. Он побежал. Многие собаки убежали. Они собрались в стаи, сражаясь и рыча друг на друга.
   После той ночи в поле Этель стала злобной. Она плакала и клялась, что отец порвал ей платье. "Он напал на меня. Я ничего не делал. Он порвал мое платье. Он мне больно."
   - Ты что-то задумал, выползая сюда вот так. Что ты задумал?
   "Ничего."
   Она продолжала плакать. Она пошла в дом, рыдая. Вдруг ее отец, этот добрый человек, заговорил о своей чести. Это звучало так бессмысленно. "Честь. Хороший человек."
   "Я лучше увижу свою дочь в могиле, чем не позволю ей быть хорошей девочкой".
   "Но что такое хорошая девочка?"
   Мать Этель хранила молчание. Она немного побледнела, слушая, как отец разговаривает с дочерью, но ничего не сказала. Возможно, она подумала: "Вот с чего нам нужно начать. Мы должны начать понимать мужчин, какие они". Мать Этель была хорошей женщиной. Не ребенок, слушающий разговоры отца о своей чести, а женщина, которой стал ребенок, восхищалась и любила мать. "Мы, женщины, тоже должны учиться". Когда-нибудь на земле могла бы наступить хорошая жизнь, но до этого времени было очень-очень далеко. Это подразумевало некий новый вид взаимопонимания между мужчинами и женщинами, понимание, ставшее более общим для всех мужчин и всех женщин, чувство единства людей, которое еще не осозналось.
   "Мне бы очень хотелось быть похожей на мать", - подумала Этель в тот день после того, как вернулась в Лэнгдон, чтобы работать там библиотекарем. Она сомневалась в своей способности быть тем, о чем думала, когда ехала в машине с отцом и потом, сидя в машине перед маленькой негритянской школой, наполовину затерянной в сосновом лесу. Ее отец пошел в школу, чтобы узнать, вела ли себя плохо женщина, негритянка. Она задавалась вопросом, может ли он спросить ее, грубо и напрямую. "Возможно, он сможет. Она негритянка", - подумала Этель.
   OceanofPDF.com
   3
  
   ЗДЕСЬ _ БЫЛ А сцена в голове Этель.
   Это пришло ей на ум после того, как ее отец посетил негритянскую школу, и они ехали домой под теплым весенним солнцем, ехали по красным дорогам Джорджии, проезжали мимо только что вспаханных полей. Она мало видела поля и не спросила отца, как он попал в школу с негритянкой.
   Возможно, женщина поступила нескромно. Возможно, ее поймали. Ее отец ушел туда, в маленькую негритянскую школу, а она осталась в машине снаружи. Он бы отвел учителя в сторону. Он не мог спросить ее напрямую, хотя она была негритянкой. "Говорят... Это правда?" Судья всегда попадал в ситуации. Считалось, что он много знает об обращении с людьми. Этель улыбнулась. Она жила прошлым. По дороге домой она вернула отца к теме его собственного детства. Он надеялся серьезно поговорить с ней, узнать от нее, если можно, что не так в его собственном доме, но это ему не удалось.
   Мужчины пахали красные поля. Красные дороги петляли по невысоким холмам Джорджии. За дорогой шла река, по берегам которой росли деревья, а из ярко-новой зеленой листвы выглядывал белый кизил.
   Отец хотел спросить ее: "Что дома? Скажи мне. Что вы с моей женой Бланш задумали?
   - Итак, ты хочешь знать?
   "Да. Скажи мне."
   "Черт возьми, я это сделаю. Узнайте сами. Вы, мужчины, такие умные. Узнайте сами".
   Странная старая вражда между мужчинами и женщинами. Где это началось? Было ли это необходимо? Будет ли это продолжаться всегда?
   В какой-то момент в тот день Этель хотела быть такой же, как ее мать, терпеливой и доброй по отношению к отцу, а в следующий момент...
   "Если бы ты был моим мужчиной..
   Ее мысли были заняты драмой ее собственной жизни в Чикаго, она думала о ней теперь, когда все это осталось в прошлом, и пыталась ее понять. Было одно особенное приключение. Это произошло в конце ее учебы там. Однажды вечером она пошла обедать с мужчиной. В то время - это было после второго брака ее отца, когда она была дома с визитом и вернулась в Чикаго - план сделать ее библиотекарем новой библиотеки в Лэнгдоне уже вынашивался в уме Бланш, и, упав Благодаря этому Этель удалось устроиться на работу в Чикагскую публичную библиотеку... Она училась в библиотечной школе. Другая молодая женщина, тоже работавшая в библиотеке, пошла обедать с Этель, неким мужчиной и своим собственным мужчиной. Это была невысокая, довольно полная женщина, молодая и неопытная в жизни, чьи люди - очень респектабельные люди, как и люди Этель в Лэнгдоне - жили в пригороде Чикаго.
   Две женщины собирались провести ночь, отправиться в приключение, а мужчины, с которыми они были, были женатыми мужчинами. Это произошло только что. Это организовала Этель. Она не могла не задаться вопросом, как много знала другая женщина, насколько она невиновна.
   Был мужчина, с которым Этель должна была провести вечер. Да, он был странным человеком, новым для нее типом. Этель встретила его однажды вечером на вечеринке. Он заинтересовал ее. В ее любопытстве к нему было что-то от Этель, девочки в поле, ожидающей плохого маленького мальчика из маленького городка.
   Когда она впервые встретила этого человека, она была на литературной вечеринке, и там присутствовало несколько мужчин и женщин, занимавших видное место в литературном мире Чикаго. Во-первых, там был Эдгар Ли Мастерс, а также приехал Карл Сэндберг, известный чикагский поэт. Было много молодых писателей и несколько художников. Этель забрала женщина старше Этель, которая также работала в публичной библиотеке. Вечеринка проходила в большой квартире недалеко от озера, на Норт-Сайде. Вечеринка устроила женщина, писавшая стихи и вышедшая замуж за богатого человека. Там было несколько больших комнат, заполненных людьми.
   Было достаточно легко определить, кто из них был знаменитым. Остальные собрались вокруг, задавали вопросы и слушали. Почти все знаменитости были мужчинами. Пришел поэт по имени Боденхайм и курил трубку из кукурузных початков. Воняло. Люди продолжали прибывать, и вскоре большие комнаты были заполнены людьми.
   Итак, это была высшая жизнь, культурная жизнь.
   На вечеринке Этель, о которой женщина, которая ее привела, сразу же забыла, бродила довольно бесцельно. Она увидела несколько человек, сидевших отдельно в маленькой комнате. Это были явно неизвестные люди, как и она сама, и она вошла к ним и села. В конце концов, она не могла не думать: "Я здесь самая одетая женщина". Она гордилась этим фактом. Присутствовали женщины в более дорогих платьях, но почти без исключения они что-то упустили. Она знала это. Она держала глаза открытыми с тех пор, как вошла в квартиру. "Как много нерях среди литераторских дам", - подумала она. В ту ночь, хотя она была вне себя, не будучи известной писательницей или художницей, будучи простой сотрудницей Чикагской публичной библиотеки и студенткой, она была полна уверенности в себе. Если никто не обращал на нее внимания, все в порядке. Люди продолжали приходить, толпясь в квартире. К ним обращались по имени. "Привет, Карл".
   "Почему, Джим, ты здесь".
   "Привет, Сара". Маленькая комната, в которую попала Этель, выходила в коридор, по которому люди входили в большую комнату, полную людей. Меньшая комната тоже начала заполняться.
   Однако она попала в небольшое побочное течение от основного потока. Она смотрела и слушала. Женщина, сидевшая рядом с ней, сообщала подруге: "Это миссис Уилл Браунли. Она пишет стихи. Ее стихи публиковались в " Скрибнерс " , " Харперс " и во многих других журналах. Скоро она должна издать книгу. Высокая женщина с рыжими волосами - скульптор. Маленький, невзрачный на вид, ведет колонку литературной критики для одной из чикагских ежедневных газет.
   Были женщины и мужчины. Большинство людей на вечеринке, очевидно, имели важное значение в литературном мире Чикаго. Если они еще не достигли национальной известности, у них были надежды.
   Было что-то странное в положении таких людей - писателей, художников, скульпторов и музыкантов в американской жизни. Этель чувствовала положение таких людей, особенно в Чикаго, и была удивлена и озадачена. Многие люди хотели стать писателями. Почему? Писатели всегда писали книги, рецензии на которые публиковались в газетах. Была небольшая вспышка энтузиазма или осуждения, которая очень быстро угасла. Интеллектуальной жизни действительно было очень мало. Великий город растянулся. Расстояния внутри города были огромными. К людям, находившимся внутри, в интеллектуальных кругах города, было и восхищение, и презрение.
   Они находились в большом торговом городе, затерявшись в нем. Это был недисциплинированный город, великолепный, но несформированный. Это был меняющийся город, всегда растущий, меняющийся, всегда становившийся больше.
   Со стороны города, обращенной к озеру Мичиган, проходила улица, на которой стояло главное здание публичной библиотеки. Это была улица с огромными офисными зданиями и отелями, с одной стороны было озеро и длинный узкий парк.
   Это была продуваемая ветрами улица, великолепная улица. Кто-то сказал Этель, что это самая великолепная улица в Америке, и она в это поверила. Многие дни это была залитая солнцем и продуваемая ветром улица. Река моторов текла. Там были шикарные магазины и великолепные отели, и нарядно одетые люди гуляли взад и вперед. Этель любила улицу. Ей нравилось надеть нарядное платье и прогуляться там.
   За этой улицей, на западе, тянулась сеть темных, похожих на туннели улиц, не делающих причудливых и неожиданных поворотов, как в Нью-Йорке, Бостоне, Балтиморе и других старых американских городах, городах, которые Этель посетила, когда отправилась в путешествие. именно для этой цели, а улицы, проложенные решеткой, идущие прямо на запад, идущие на север и юг.
   Этель, выполняя свою работу, была вынуждена отправиться на запад, в филиал публичной библиотеки Чикаго. После окончания университета и учебы на библиотекаря она жила в маленькой комнатке на нижнем Мичиган-авеню, ниже Лупа, и каждый день шла по Мичиган-авеню в Мэдисон, где садилась на машину.
   В тот вечер, когда она пошла на вечеринку и встретила там человека, с которым она впоследствии пошла обедать и с которым у нее позже произошло приключение, оказавшее глубокое влияние на ее взгляды на жизнь, она была в состоянии бунта. У нее всегда были такие периоды. Они приходили и уходили, и, пройдя через один из них, она довольно позабавилась сама собой. Правда заключалась в том, что она была в бунте с тех пор, как приехала в Чикаго.
   Вот она, высокая прямая женщина, немного мужеподобная. Она могла бы легко стать более или менее мужественной. Она училась в университете четыре года и, когда не училась в университете, работала в городе или была дома. Ее отец был далеко не богатым человеком. Он унаследовал немного денег от своего отца, и его первый брак принес ему некоторые деньги, и он владел южными сельскохозяйственными угодьями, но земля не приносила большого дохода. Его зарплата была небольшой, и, помимо Этель, у него были еще дети, о которых нужно было заботиться.
   Этель переживала один из периодов своего бунта против мужчин.
   На литературном вечере в тот вечер, когда она сидела скорее в стороне... не чувствуя себя забытой... она знала только ту пожилую женщину, которая привела ее на вечеринку... зачем этой женщине волноваться о ней, заполучив ее там... "оказав мне такую большую услугу", - подумала она... на вечеринке она поняла также, что у нее давно мог бы быть свой мужчина, даже интеллигентный мужчина.
   В университете был мужчина, молодой преподаватель, который также писал и публиковал стихи, энергичный молодой человек, который ухаживал за ней. Каким странным зрелищем были его ухаживания! Она не заботилась о нем, но она использовала его.
   Вначале, встретив ее, он стал спрашивать ее, можно ли ему приехать к ней и занять ее место, а затем стал помогать ей в работе. Помощь была необходима. Этель мало заботилась о некоторых своих занятиях. Они ей мешали.
   Вам нужно было выбрать определенное количество исследований. Экзамены в университете были жесткими. Если ты отставал, тебя выбрасывали. Если бы ее выгнали, ее отец разозлился бы, и ей пришлось бы вернуться в Лэнгдон, штат Джорджия, чтобы жить. Молодой инструктор мне помог. "Послушайте, - сказал он, когда должен был состояться экзамен, - это будут примерно такие вопросы, которые будет задавать этот человек". Он знал. Он подготовил ответы. "Вы им так отвечаете. Ты справишься. Перед экзаменом он работал с ней часами. Какой шуткой были четыре года в университете! Какая пустая трата времени и денег для такого человека, как она!
   Это было то, чего хотел от нее отец. Он приносил жертвы, обходился без вещей и копил деньги, чтобы дать ей возможность сделать это. Она не хотела специально быть образованной, интеллектуальная женщина. Больше всего на свете она думала, что ей бы хотелось быть богатой женщиной. "Боже, - подумала она, - если бы у меня было побольше денег".
   У нее была идея... она вполне могла быть абсурдной... она могла почерпнуть ее из чтения романов... казалось, у большинства американцев была довольно устойчивая идея, что счастья можно достичь через богатство... вот может быть жизнь, в которой она действительно сможет функционировать. Для такой женщины, как она, с несомненным шиком, здесь могло бы найтись место. Иногда ей даже снилось, под влиянием чтения, о какой-то славной жизни. В книге об английской жизни она прочитала о некоей леди Блессингтон, жившей во времена Пила в Англии. Это было, когда королева Виктория была еще молодой девушкой. Леди Блессингтон начала свою жизнь как дочь малоизвестного ирландца, который выдал ее замуж за богатого и неприятного человека.
   Тогда чудо. Ее видел лорд Блессингтон, очень богатый английский дворянин. Вот она, настоящая красавица, и, без сомнения, как Этель, стильная женщина, спрятанная вот так. Благородный англичанин увез ее в Англию, добился развода и женился на ней. Они отправились в Италию в сопровождении молодого французского дворянина, ставшего любовником леди Блессингтон. Ее благородный господин, похоже, не возражал. Молодой человек был великолепен. Несомненно, старый лорд хотел какого-нибудь настоящего украшения для своей жизни. Она дала ему это.
   Большая трудность с Этель заключалась в том, что она не была совсем бедной. "Я представительница среднего класса", - подумала она. Это слово она где-то подхватила, возможно, от своего поклонника, преподавателя колледжа. Его звали Гарольд Грей.
   Вот она, всего лишь молодая американка из среднего класса, затерянная в толпе американского университета, а позже потерявшаяся в толпе Чикаго. Она была женщиной, которая всегда хотела одежду, хотела носить драгоценности, хотела ездить на хорошем автомобиле. Без сомнения, все женщины были такими, хотя многие никогда в этом не признавались. Это произошло потому, что они знали, что у них нет шансов. Она взяла Vogue и другие женские журналы, наполненные фотографиями последних парижских платьев, платьев, облегающих тела высоких стройных женщин, очень похожих на нее. Были фотографии загородных домов, людей, подъезжающих к дверям загородных домов на очень элегантных автомобилях... возможно, на рекламных страницах журналов. Каким чистым, красивым и первоклассным все казалось! На фотографиях, которые она видела в журналах, она иногда лежала одна в своей постели в маленькой комнате... это было воскресное утро... фотографии, означающие, что жизнь вполне возможна для всех американцев... то есть, если бы они были настоящими американцами, а не иностранным мусором... если бы они были искренними и трудолюбивыми... если бы у них было достаточно ума, чтобы зарабатывать деньги...
   "Боже, но я бы хотела выйти замуж за богатого человека", - подумала Этель. "Если бы у меня была возможность. Мне было бы наплевать, кем он был". Она не совсем это имела в виду.
   Она постоянно влезала в долги, ей приходилось все строить и строить, чтобы получить одежду, которая, по ее мнению, ей была нужна. "У меня нет ничего, чем можно было бы прикрыть свою наготу", - говорила она иногда другим женщинам, которых встречала в университете. Ей даже пришлось потрудиться, чтобы научиться шить, и ей всегда приходилось думать о деньгах. В результате она всегда жила в довольно убогом помещении, обходясь без многих простых предметов роскоши, которые были у других женщин. Еще будучи студенткой, ей так хотелось выглядеть шикарно перед миром и в университете. Ей очень восхищались. Ни одна из других студенток никогда не приближалась к ней слишком близко.
   Там было двое или трое... довольно мягкие маленькие женственные существа... которые влюбились в нее. Они писали небольшие записки и присылали цветы в ее комнату.
   Она смутно представляла, что они означают. "Не для меня", - сказала она себе.
   Журналы, которые она видела, разговоры, которые она слышала, книги, которые она читала. Из-за периодических приступов скуки она стала читать романы, и это было ошибочно принято за интерес к литературе. Летом, поехав домой в Лэнгдон, она взяла с собой дюжину романов. Чтение зародило в голове Бланш мысль о том, что она работает городским библиотекарем.
   Там были фотографии людей, всегда в славные летние дни, в местах, куда ходили только богатые. Вдалеке виднелось море и поле для гольфа у моря. По улице ходили красиво одетые молодые люди. "Боже, я мог бы родиться для такой жизни". На картинах всегда была весна или лето, а если наступала зима, высокие женщины в дорогих мехах занимались зимними видами спорта в сопровождении красивых юношей.
   Хотя Этель была рожденной южанкой, у нее было мало иллюзий относительно жизни на Юге Америки. "Это убого", - подумала она. Люди из Чикаго, с которыми она встречалась, спрашивали ее о жизни на Юге. "Разве в вашей жизни там, внизу, нет огромного очарования? Я всегда слышал об очаровании жизни на Юге".
   "Шарм, черт возьми!" Этель этого не сказала, хотя так и думала. "Нет смысла делать себя излишне непопулярным", - подумала она. Некоторым людям такая жизнь может показаться весьма очаровательной... людям определенного склада... ни в коем случае не дуракам, она знала это... она думала, что ее собственная мать нашла жизнь на Юге, со своим мужем-юристом, который так мало понимал... так полон он был своих буржуазных добродетелей, верил в свою честность, в свою честь, в свою глубоко религиозную натуру... ее мать сумела не быть несчастной.
   Ее мать могла бы обладать некоторым очарованием южной жизни, люди Севера любят так болтать, негры всегда вокруг дома и на улицах... Негры обычно довольно ловкие, лгут, работают на белых... долгие жаркие унылые дни южного лета.
   Ее мать прожила свою жизнь, глубоко погрузившись в эту жизнь. Этель и ее мать никогда по-настоящему не разговаривали. Между ней и светловолосой мачехой всегда было что-то вроде взаимопонимания, как позже. Ненависть Этель росла и росла. Была ли это мужская ненависть? Вполне возможно, что это так. "Они такие самодовольные застрявшие в грязи", - подумала она. Что же касается ее особого интереса к книгам, того, что она была интеллектуалкой, то это была шутка. Многие другие женщины, которых она встретила, когда начала учиться на библиотекаря, казались заинтересованными и даже поглощенными.
   Без сомнения, люди, написавшие хуки, думали, что они что-то задумали. Некоторые из них действительно были. Ее любимым писателем был ирландец Джордж Мур. "Писатели должны создавать жизнь для тех из нас, чья жизнь серая, не такой уж и серой", - думала она. С какой радостью она прочитала "Воспоминания о моей мертвой жизни" Мура. "Любовь должна быть такой", - подумала она.
   Были эти любители Мура в гостинице в Орле, они отправлялись ночью в маленький французский провинциальный городок, чтобы найти пижамы, лавочника, комнату в гостинице, которая была таким разочарованием, а затем восхитительную комнату, которую они позже найденный. Не беспокойтесь о душах друг друга, о грехе и последствиях греха. Писатель любил красивое нижнее белье на своих дамах; ему нравились мягкие, изящные, облегающие платья, нежно соскальзывающие с женских форм. Такое белье придавало носившим его женщинам что-то свое элегантное, свою богатую мягкость и твердость. В большинстве книг, которые читала Этель, весь вопрос приземленности, по ее мнению, был слишком преувеличен. Кто этого хотел?
   Лучше бы я была высококлассной шлюхой. Если бы женщина могла только выбирать себе мужчин, это было бы не так уж плохо. Этель подумала, что так думало больше женщин, чем мужчины могли себе представить. Она думала, что мужчины в целом дураки. "Это дети, которые хотят, чтобы их лелеяли всю жизнь", - подумала она. Однажды в чикагской газете она увидела фотографию и прочитала рассказ о приключениях женщины-разбойницы, и ее сердце подпрыгнуло. Она представила, как входит в банк и держит его, получая таким образом за несколько минут тысячи долларов. "Если бы была возможность встретить действительно первоклассного разбойника, и он влюбился бы в меня, я бы влюбилась в него, ладно", - подумала она. Во времена Этель, когда она, по ее мнению, совершенно случайно, связалась, конечно, всегда на грани, с литературным миром, очень многие писатели, которые тогда привлекали больше всего внимания... по-настоящему популярные, те, которые ей действительно нравились, те, у кого хватило ума писать только о жизни богатых, и успешные... единственные по-настоящему интересные жизни... очень многие писатели, которые просто тогда, имевшие громкие имена, Теодор Драйзер, Синклер Льюис и другие, занимались такими низкосортными людьми.
   "Черт их побери, они пишут о таких же людях, как я, пойманных врасплох".
   Или они рассказывают истории о рабочих и их жизни... или о маленьких фермерах на бедных фермах в Огайо, Индиане или Айове, о людях, разъезжающих на "Фордах", о наемнике, влюбленном в какую-то наемную девушку, идущем с ней в лес. , ее печаль и испуг после того, как она узнает, что она такая. Какая разница?
   "Представляю себе, как будет пахнуть от такого наемника", - подумала она. После того, как она закончила университет и устроилась на работу в филиал Чикагской публичной библиотеки... это было далеко в Вест-Сайде... день за днем раздавала грязно-грязные книги грязно-грязным людям... имея веселиться и вести себя так, как будто тебе это нравится... такие усталые, утомленные лица были у большинства рабочих... женщины большей частью приходили за книгами...
   Или молодые мальчики.
   Мальчикам нравилось читать о преступности, преступниках или ковбоях в каком-то смутном месте, известном как "Дальний Запад". Этель не винила их. Ей пришлось ехать домой ночью на трамвае. Наступили дождливые ночи. Машина пробежала мимо мрачных стен заводов. В машине толпились рабочие. Какими черными и унылыми казались улицы города под фонарями, видимыми из окон автомобилей, и как далеко-далеко были люди с рекламных картинок в Vogue, люди с загородными домами, море у дверей, раскинувшаяся лужайки с огромными аллеями, обсаженными тенистыми деревьями, те, кто в дорогих машинах, в богатых одеждах, ехал обедать в какой-нибудь большой отель. Некоторые из рабочих в машине, должно быть, были в одной и той же одежде изо дня в день, даже из месяца в месяц. Воздух был тяжелым от сырости. В машине воняло.
   Этель мрачно сидела в машине и иногда бледнела. На нее уставился рабочий, возможно, молодой. Никто из них не осмеливался сидеть очень близко. Они смутно чувствовали, что она должна принадлежать какому-то внешнему миру, далекому от их мира. "Кто эта дама? Как она попала сюда, в эту часть города? спросили они себя. Даже самый низкооплачиваемый рабочий в какой-то момент своей жизни гулял по некоторым улицам центра Чикаго, даже по Мичиган-авеню. Он прошел мимо входов в большие отели, чувствуя, возможно, неловкость и неуместность".
   Он видел таких женщин, как Этель, выходивших из таких мест. Образы жизни богатых и успешных людей, которые они представляли себе, несколько отличались от образа жизни Этель. Это выразил более старый Чикаго. Там были большие салоны, все построенные из мрамора, с серебряными долларами на полу. Один рабочий рассказал другому об одном чикагском доме проституции, о котором он слышал. Друг был там однажды. "Ты утонула в шелковых коврах по колени. Женщины там были одеты как королевы".
   Фотография Этель была не такой. Ей хотелось элегантности, стиля, мира цвета и движения. Отрывок, прочитанный в книге в тот день, прозвучал у нее в голове. Там описывался дом в Лондоне....
  
   "Можно пройти через гостиную, отделанную золотом и рубинами, наполненную прекрасными янтарными вазами, принадлежавшими императрице Жозефине, и попасть в длинную узкую библиотеку с белыми стенами, на которых зеркала чередуются с панелями с книгами в богатых переплетах. Через высокое окно в конце были видны деревья Гайд-парка. Вокруг комнаты стояли диваны, пуфики, эмалированные столы, покрытые бибелотами, и леди Марроу в желтом атласном платье, одетая в платье из голубого атласа с чрезвычайно низким вырезом..."
   "Американские писатели, называющие себя настоящими писателями, пишут о таких людях", - думала Этель, оглядывая трамвай вверх и вниз, ее глаза разглядывали трамвай, наполненный рабочими чикагской фабрики, направлявшимися домой после целого дня работы. работа... черт знает какие унылые, тесноватые квартирки... визжащие грязные детишки, играющие на полу... сама, увы, едет туда, куда не лучше... денег в карманах половину времени нет ... ей приходилось часто обедать в маленьких дешевых кафетериях... ей самой приходилось скупиться и жрать, чтобы заработать немного денег... писатели заботились о таких жизнях, любви, надеждах таких людей.
   Не то чтобы она ненавидела их, рабочих и работниц, которых она видела в Чикаго. Она старалась, чтобы они не существовали для нее. Они были похожи на белых людей из фабричного поселка на окраине ее родного города Лэнгдон, они были такими, какими негры всегда были для жителей Юга, то есть, во всяком случае, такими, какими были полевые негры.
   В каком-то смысле ей приходилось читать книги писателей, писавших о таких людях. Она должна была идти в ногу со временем. Люди постоянно задавали вопросы. В конце концов, она планировала стать библиотекарем.
   Иногда она брала в руки такую книгу и дочитывала ее до конца. - Ну, - сказала она, откладывая его, - и что из этого? Какое значение имеют такие люди?"
   *
   Что касается мужчин, которые непосредственно интересовались Этель и думали, что хотят ее.
   В качестве примера можно привести преподавателя университета Гарольда Грея. Он писал письма. Похоже, это была его страсть. Несколько мужчин, с которыми у нее был мимолетный флирт, были именно такими. Все они были интеллектуалами. В ней было что-то привлекательное, по-видимому, такого рода, и все же, когда она получила это, она возненавидела его. Они все время пытались залезть в ее душу или возились с собственной душой. Гарольд Грей был именно таким. Он пытался подвергнуть ее психоанализу, и у него были довольно водянистые голубые глаза, скрытые за толстыми очками, довольно тонкие волосы, тщательно причесанные, узкие плечи, не слишком сильные ноги. Он рассеянно шел по улице, спеша. У него всегда были книги под мышкой.
   Если выйти замуж за такого человека... она попыталась представить, что живет с Гарольдом. Правда, вероятно, заключалась в том, что она искала мужчину определенного типа. Может быть, это вообще чушь о том, что она хочет красивой одежды и определенного элегантного положения в жизни.
   Будучи человеком, который нелегко относился к другим, она была очень одинока, часто бывала одна даже в присутствии других. Ее разум всегда был устремлен вперед. В ней было что-то мужское, то есть в ее случае только какая-то смелость, не очень женственная, быстрый полет фантазии. Она могла посмеяться над собой. Она была благодарна за это. Она увидела Гарольда Грея, спешащего по улице. У него была комната рядом с университетом, и чтобы попасть на занятия, не нужно было идти через улицу, где в университетские годы у нее была комната, но после того, как он начал обращать на нее внимание, он часто это делал. "Забавно, что он влюбился в меня", - подумала она. "Если бы он физически был немного больше мужчиной, если бы он был крепким, нахальным мужчиной, или крупным, спортсменом или кем-то в этом роде... или если бы он был богат".
   Было в Гарольде что-то очень кроткое, обнадеживающее и в то же время мальчишески грустное. Он всегда копался среди поэтов, находил для нее стихи.
   Или он читал книги о природе. Он учился на философском факультете университета, но сказал ей, что действительно хотел стать натуралистом. Он принес ей книгу человека по имени Фабр, что-то о гусеницах. Они, гусеницы, ползали по земле или питались листьями деревьев. "Пусть", - подумала Этель. Она рассердилась. "Проклятие. Это не мои деревья. Пусть они обнажают деревья".
   Какое-то время она держалась за маленького инструктора. У него было мало денег, и он работал над докторской диссертацией. Она пошла с ним гулять. У него не было машины, но он несколько раз возил ее на обеды в профессорские дома. Она позволила ему нанять такси.
   Иногда по вечерам он брал ее с собой в дальние поездки. Они пошли на запад и юг. За каждый час, проведенный вместе, приходилось столько-то долларов и десятицентовиков. "Я не дам ему многого за его деньги", - подумала она. "Интересно, хватило бы у него наглости попытаться получить деньги, если бы он знал, насколько легко я буду для подходящего человека". Ездила как можно дольше: "Пойдем по этой дороге", затягивая тайм-аут. "Он мог бы прожить неделю на то, что я ему заставляю", - подумала она.
   Она позволяла ему покупать ей книги, которые она не хотела читать. Человек, возможно, сидящий целый день и наблюдающий за действиями гусениц, муравьев или даже навозных жуков, день за днём, месяц за месяцем - вот чем он восхищался. "Если он действительно хочет меня, ему лучше что-нибудь задумать. Если бы он сбил меня с ног. Если бы он мог. Думаю, это то, что мне нужно".
   Вспомнились смешные моменты. Однажды в воскресенье она была с ним в длительной поездке на арендованной машине. Они пошли в место под названием Парк Палос. Ему нужно было что-то сделать. Это начало его беспокоить. "В самом деле, - спрашивала она себя в тот день, - почему я так его презираю?" Он изо всех сил старался быть с ней милым. Он всегда писал ей письма. В письмах он был гораздо смелее, чем когда был с ней.
   Он хотел остановиться у леса, на обочине дороги. Ему нужно было это сделать. Он нервно передвигался на автомобильном сиденье. "Он, должно быть, действительно ужасно страдает", - подумала она. Она была довольна. Злоба овладела ею. "Почему он не говорит то, что хочет?"
   Если дело в том, что он слишком застенчив, чтобы использовать определенные слова, наверняка он мог каким-то образом сообщить ей, чего он хочет. - Послушай, мне нужно пойти в лес одному. Зовет природа."
   Он был чертовски горяч на природе... приносил ей книги о гусеницах и навозных жуках. Даже когда в тот день он нервно ерзал на сиденье, он пытался выдать это за увлечение природой. Он извивался и извивался. "Смотри, - кричал он. Он указал на дерево, растущее у дороги. "Разве это не великолепно?"
   "Ты сам по себе великолепен", - подумала она. Это был день легких плывущих облаков, и он привлек к ним внимание. "Они похожи на верблюдов, пересекающих пустыню".
   "Ты бы сам хотел побыть один в пустыне", - подумала она. Все, что ему было нужно, это одинокая пустыня или дерево между ним и ней.
   Это был его стиль: он говорил о природе, все говорил о ней, о деревьях, полях, реках и цветах.
   И муравьи и гусеницы...
   А потом быть таким чертовски скромным в одном простом вопросе.
   Она позволила ему страдать. Два или три раза он почти сбежал. Она вышла с ним из машины, и они пошли в лес. Он притворился, что видит что-то вдалеке, среди деревьев. - Подожди здесь, - сказал он, но она побежала за ним. "Я тоже хочу посмотреть", - сказала она. Шутка была в том, что человек, который в тот день вел машину, шофер... он был довольно крутой городской тип... жевал табак и плевался...
   У него был небольшой курносый нос, как будто сломанный в драке, а на щеке был шрам, как будто от ножевого пореза.
   Он знал, что происходит. Он знал, что Этель знала, что он знает.
   Этель наконец позволила инструктору уйти. Она повернулась и пошла по тропинке к машине, устав от игры. Гарольд подождал несколько минут, прежде чем присоединиться к ней. Весьма вероятно, что он осмотрелся бы, не найдет ли он цветка, который можно было бы сорвать...
   Притвориться, что именно этим он и занимался, пытаясь найти для нее цветок. Шутка была в том, что шофер знал. Возможно, он был ирландцем. Когда она добралась до машины, ожидавшей у дороги, он уже встал с водительского сиденья и стоял там. - Ты позволил ему заблудиться? он спросил. Он знал, что она понимает, что он имеет в виду. Он сплюнул на землю и ухмыльнулся, когда она села в машину.
   *
   ЭТЕЛЬ была на литературной вечеринке в Чикаго. Мужчины и женщины ходили курить сигареты. Был небольшой поток разговоров. Люди исчезли на кухне квартиры. Там подавали коктейли. Этель сидела в маленькой комнате в коридоре, и к ней подошел мужчина. Он заметил ее, выбрал. Рядом с ней стоял пустой стул, он подошел и сел. Он был прямым. "Похоже, здесь никто ничего не представляет. Я Фред Уэллс", - сказал он.
   "Для тебя это ничего не значит. Нет, я не пишу романов и эссе. Я не рисую и не леплю. Я не поэт". Он посмеялся. Он был новым человеком для Этель. Он смело посмотрел на нее. Его глаза были серовато-голубыми, холодными, как и ее собственные. "По крайней мере, - подумала она, - он смелый".
   Он отметил ее. "Ты мне сгодишься", - возможно, подумал он. Он искал женщину, которая бы его развлекла.
   Он был в старой игре. Мужчина хотел рассказать о себе. Он хотел, чтобы женщина слушала, производила впечатление и казалась поглощенной, когда он говорил о себе.
   Это была мужская игра, но женщины были не лучше. Женщина хотела, чтобы ею восхищались. Ей хотелось красоты личности, и ей хотелось, чтобы мужчина осознавал ее красоту. "Я могу поддержать почти любого мужчину, если он считает меня красивой", - думала иногда Этель.
   "Послушайте, - сказал мужчина, которого она увидела на вечеринке, человек по имени Фред Уэллс, - вы не один из них, не так ли?" Он сделал быстрое движение рукой в сторону остальных, сидевших в маленькой комнате, и в сторону тех, кто находился в большой комнате неподалеку. - Могу поспорить, что нет. Ты так не выглядишь, - сказал он, улыбаясь. "Не то чтобы я имел что-то против этих людей, особенно мужчин. Я полагаю, что они выдающиеся люди, по крайней мере, некоторые из них.
   Мужчина засмеялся. Он был живой, как фокстерьер.
   "Я сам потянул за ниточки, чтобы попасть сюда", - сказал он, смеясь. "Я действительно не принадлежу. А вы? Вы лепите? Многие женщины так делают. Они вынимают это таким образом. Могу поспорить, что нет. Это был мужчина лет тридцати пяти, очень стройный и живой. Он продолжал улыбаться, но его улыбка не была очень глубокой. Маленькие улыбки сменялись друг за другом на его остром лице. У него были очень четкие черты лица, такие, какие можно было увидеть в рекламе сигарет или одежды. По какой-то причине он заставил Этель подумать об прекрасной, породистой собаке. Реклама... "самый одетый мужчина в Принстоне"... "человек в Гарварде, который, скорее всего, добьется успеха в жизни, выбранный своим классом". Он был у хорошего портного. Его одежда не была броской. Они, без сомнения, были безупречно правы.
   Он наклонился, чтобы что-то прошептать Этель, приблизив свое лицо к ее лицу. - Я не думал, что ты один из них, - сказал он. Она ничего не рассказала ему о себе. Было видно, что в нем царил какой-то резкий антагонизм по отношению к присутствовавшим на вечеринке знаменитостям.
   "Посмотри на них. Они думают, что они просто отбросы, не так ли?
   "К черту их глаза. Здесь гуляют с важным видом, женщины-знаменитости заискивают перед мужчинами-знаменитостями, женщины-знаменитости тоже хвастаются".
   Он не сказал этого сразу. Это подразумевалось в его манере. Он посвятил ей вечер, водил ее и знакомил со знаменитостями. Казалось, он знал их всех. Он воспринимал вещи как должное. "Вот, Карл, иди сюда", - скомандовал он. Это был приказ Карлу Сэндбергу, крупному широкоплечему мужчине с седыми волосами. Было что-то в манерах Фреда Уэллса. Он производил впечатление на Этель. "Видите, я называю его по имени. Я говорю: "Иди сюда", и он приходит". Он звал к себе разных людей: Бена, Джо и Фрэнка. "Я хочу, чтобы ты познакомился с этой женщиной".
   "Она южанка", сказал он. Он уловил это из речи Этель.
   "Она здесь самая красивая женщина. Вам не о чем беспокоиться. Она не какой-то художник. Она не будет просить тебя ни о каких услугах.
   Он стал знакомым и доверительным.
   - Она не будет просить вас написать предисловие к какому-нибудь сборнику стихов, ничего в этом роде.
   "Я не участвую в этой игре", - сказал он Этель, - "и все же я тоже". Он отвел ее на кухню квартиры и принес ей коктейль. Он зажег для нее сигарету.
   Они стояли немного в стороне, вдали от толпы людей, позабавила Этель. Он объяснил ей, кем он был, все еще улыбаясь. "Полагаю, я самый низкий из людей", - весело сказал он, но при этом вежливо улыбнулся. У него были крошечные черные усы, и, пока он говорил, он их поглаживал. Его речь странным образом напоминала лай маленькой собачки на дороге, собаки, решительно лающей на автомобиль на дороге, на автомобиль, проехавший поворот.
   Он был человеком, который заработал деньги на патентном медицинском бизнесе и в спешке все объяснил Этель, пока они стояли вместе. "Я осмелюсь сказать, что вы женщина из семьи, будучи южанином. Ну, я нет. Я заметил, что почти у всех южан есть семья. Я из Айовы".
   Очевидно, он был человеком, который жил своим презрением. Он говорил о том, что Этель - южанин, с презрением в голосе, с презрением к тому, что он старался держать себя в руках, как бы говоря - смеясь: "Не пытайся навязать мне это, потому что ты южанин.
   "Эта игра со мной не пойдет.
   "Но посмотрите. Я смеюсь. Я не серьезно.
   "Та! Та!"
   "Интересно, похож ли он на меня", - подумала Этель. "Интересно, такой ли я?"
   Есть определенные люди. Они вам не очень нравятся. Ты остаешься рядом с ними. Они учат вас вещам.
   Он как будто пришел на вечеринку только для того, чтобы найти ее, и, найдя ее, остался доволен. Сразу же, встретив ее, он захотел уйти. - Давай, - сказал он, - давай уйдем отсюда. Здесь нам придется постараться, чтобы добыть напитки. Негде присесть. Мы не можем говорить. Мы здесь не имеем никакого значения".
   Ему хотелось оказаться где-нибудь, в атмосфере, где он мог бы показаться себе более важным.
   "Давайте отправимся в центр города, в один из больших отелей. Мы можем пообедать там. Я позабочусь о напитках. Смотри на меня." Он продолжал улыбаться. Этель это не волновало. У нее было странное представление об этом человеке с того момента, как он впервые пришел к ней. Было ощущение Мефистофеля. Она была удивлена. "Если он такой, то я узнаю о нем", - подумала она. Она пошла с ним за накидками, и, взяв такси, они поехали в большой ресторан в центре города, где он нашел для нее место в тихом уголке. С напитками он справился. Бутылку принесли.
   Он, казалось, хотел объясниться и начал рассказывать ей о своем отце. "Я буду говорить о себе. Вы не возражаете?" Она сказала, что нет. Он родился в окружном городе штата Айова. Он объяснил, что его отец занимается политикой и должен был стать казначеем округа.
   В конце концов, у этого человека была своя история. Он рассказал Этель о своем прошлом.
   В Айове, где он провел свое детство, долгое время все шло хорошо, но затем его отец использовал средства округа для каких-то собственных спекуляций и попался. Наступил период депрессии. Акции, купленные его отцом с маржой, резко упали. Его застали врасплох.
   Это, как поняла Этель, произошло примерно в то время, когда Фред Уэллс учился в старшей школе. "Я не тратил время на то, чтобы хандрить", - сказал он гордо и быстро. "Я приехал в Чикаго".
   Он объяснил, что он умный. "Я реалист", сказал он. "Я не смягчаю слова. Я умный. Я чертовски умен.
   - Держу пари, что я достаточно умен, чтобы увидеть тебя насквозь, - сказал он Этель. "Я знаю, кто ты. Вы неудовлетворенная женщина". Он улыбнулся, сказав это.
   Этель он не нравился. Ей было весело и интересно. В каком-то смысле он ей даже нравился. По крайней мере, он принес облегчение после некоторых мужчин, которых она встретила в Чикаго.
   Они продолжали пить, пока мужчина разговаривал и пока подавался заказанный им ужин, а Этель любила выпить, хотя выпивка не сильно на нее влияла. Выпивка принесла облегчение. Это придало ей смелости, хотя напиваться было совсем не весело. Она напилась всего один раз, и когда сделала это, осталась одна.
   Это было вечером, когда она еще была в университете, перед экзаменом. Гарольд Грей помогал ей. Он оставил ее, и она пошла в свою комнату. У нее там была бутылка виски, и она все ее выпила. После этого она упала в постель и почувствовала себя плохо. Виски не сделало ее пьяной. Казалось, это возбудило ее нервы, сделало ее разум необычайно холодным и ясным. Болезнь пришла после этого. "Я больше так не сделаю", - сказала она себе тогда.
   В ресторане Фред Уэллс продолжал объясняться. Он как будто считал необходимым объяснить свое присутствие на литературном вечере, как бы говоря: "Я не из их числа. Я не хочу быть таким".
   "Мои мысли так не опасны", - подумала Этель. Она этого не сказала.
   Он приехал в Чикаго молодым человеком, только что окончившим школу, и через некоторое время начал знакомиться с артистической и литературной публикой. Несомненно, знание таких людей придавало человеку, такому человеку, как он сам, определенное положение. Он покупал им обеды. Он ходил с ними.
   Жизнь - игра. Знать таких людей - это всего лишь одна рука в игре.
   Он стал коллекционером первых изданий. "Это хороший план", - сказал он Этель. "Кажется, это относит тебя к определенному классу, и, кроме того, если ты проницателен, ты можешь на этом заработать, то есть нет никакой причины, если ты следишь за своим шагом, почему ты должен терять деньги".
   Так он влился в литературную публику. Они были, подумал он, ребячливыми, эгоистичными и чувствительными. Они позабавили мужчину. Большинство женщин, подумал он, были довольно мягкими и легкомысленными.
   Он продолжал улыбаться и поглаживать усы. Он занимался первыми изданиями и уже имел прекрасную коллекцию. "Я отвезу тебя посмотреть на них", - сказал он.
   "Они в моей квартире, но моей жены нет в городе. Конечно, я не жду, что ты пойдешь туда со мной сегодня вечером.
   - Я знаю, что ты не дурак.
   "Я не такой дурак, чтобы думать, что тебя можно так легко заполучить, что тебя можно сорвать, как спелое яблоко с дерева", - вот что он подумал.
   Он предложил вечеринку. Этель могла бы найти другую женщину, а он - другого мужчину. Получилась бы хорошая небольшая вечеринка. Они ужинали в ресторане, а потом шли к нему на квартиру посмотреть его книги. - Ты не брезгливый, да? он спросил. "Знаете, там будет еще одна женщина и еще один мужчина.
   - Моей жены еще месяц не будет в городе.
   "Нет", - сказала Этель.
   Весь тот первый вечер он провел в ресторане, объясняясь. "Для некоторых людей, самых умных, жизнь - это просто игра", - объяснил он. Ты извлекаешь из этого все, что можешь. Были разные люди, которые играли в эту игру по-разному. Некоторые, по его словам, считались очень и очень респектабельными. Они, как и он, занимались бизнесом. Ну, они не продавали патентованные лекарства. Они продавали уголь, железо или машины. Или они управляли заводами или шахтами. Это все была одна игра. Денежная игра.
   "Знаешь, - сказал он Этель, - я думаю, что ты того же сорта, что и я.
   "Тебя тоже ничего особенного не захватывает.
   "Мы одной породы".
   Этель не чувствовала себя польщенной. Ей было весело, но в то же время немного обидно.
   "Если это правда, то я не хочу, чтобы это было так".
   И все же ее заинтересовала, может быть, его уверенность, его смелость.
   Мальчиком и молодым человеком он жил в городке в Айове. Он был единственным сыном в семье, и было три дочери. У его отца, казалось, всегда было много денег. Они жили хорошо, для этого города они жили довольно на широкую ногу. Были автомобили, лошади, большой дом, деньги тратились направо и налево. Каждому ребенку в семье отец давал пособие. Он никогда не спрашивал, на что они были потрачены.
   Потом случилась авария, и отец попал в тюрьму. Он прожил недолго. К счастью, были деньги на страховку. Мать и дочери, проявив осторожность, смогли поладить. "Полагаю, мои сестры выйдут замуж. Они еще этого не сделали. Ни одному из них не удалось зацепить человека", - сказал Фред Уэллс.
   Он сам хотел стать газетчиком. Это было его страстью. Он приехал в Чикаго и устроился репортером в одну из чикагских ежедневных газет, но вскоре отказался от нее. По его словам, денег на это не хватило.
   Он сожалел об этом. "Я был бы отличным газетчиком", - сказал он. "Ничто не потрясло бы меня, ничто не смутило бы меня". Он продолжал пить, есть и говорить о себе. Возможно, выпитое им спиртное сделало его смелее в разговорах, более безрассудным. Это не сделало его пьяным. "На него это действует так же, как и на меня", - подумала Этель.
   "Предположим, что репутация мужчины или женщины должна быть разрушена", - весело сказал он. "Скажем, из-за сексуального скандала, чего-то в этом роде... того, что так отвратительно многим из этих литераторов, которых я знаю, многим так называемым людям высокого класса. "Разве они не много чистых?" Проклятые дети. Этель казалось, что мужчина перед ней, должно быть, ненавидит людей, среди которых она его нашла, людей, чьи книги он собирал. В нем, как и в ней, была путаница эмоций. Он продолжал говорить весело, улыбаясь, без внешнего проявления эмоций.
   Писатели, сказал он, высшие писатели тоже были беспринципны. У такого человека был роман с какой-то женщиной. Что случилось? Через некоторое время этому пришел конец. "На самом деле любви не существует. Это все ерунда и чушь", - заявил он.
   "С таким человеком, великим литературным деятелем, ха! Полон слов, как и я.
   "Но делает так много чертовых претензий по поводу слов, которые он произносит.
   "Как будто все в мире действительно имело такое большое значение. Что он делает после того, как все кончено с какой-то женщиной? Он делает из этого литературный материал.
   "Он никого не обманывает. Все знают."
   Он вернулся к своим разговорам о том, чтобы быть газетчиком, и остановился на этом. "Предположим, женщина, скажем, замужняя". Он сам был женатым человеком, женился на женщине, которая была дочерью человека, который владел бизнесом, которым он сейчас занимался. Мужчина был мертв. Теперь он контролировал бизнес. Если его собственная жена... - Ей лучше со мной не дурачится... Я такого точно не потерплю, - сказал он.
   Предположим, женщина, замужем и все такое, закрутит роман с мужчиной, а не со своим мужем. Он представлял себя газетчиком, рассказывающим такую историю. Это были выдающиеся люди. Какое-то время он работал репортером, но ни одно подобное дело не попало в его руки. Кажется, он сожалел об этом.
   "Они выдающиеся люди. Они богаты или занимаются искусством, большие люди занимаются искусством, политикой или чем-то в этом роде". Мужчину удалось запустить. "И вот женщина пытается меня обработать. Допустим, я главный редактор газеты. Она приходит ко мне. Она плачет. "Ради бога, помните, что у меня есть дети".
   - У тебя есть, а? Почему ты не подумал об этом, когда ввязался в это дело? Маленькие дети, разрушившие свою жизнь. Фадж! Была ли моя собственная жизнь разрушена из-за того, что мой отец умер в тюрьме? Возможно, это ранило моих сестер. Я не знаю. Им может быть трудно найти респектабельного мужа. Я бы разорвал ее прямо на части. Я не потерплю пощады.
   В этом человеке была какая-то странная, яркая, сияющая ненависть. "Я такой? Боже, помоги мне, я такой?" Этель задумалась.
   Он хотел сделать кому-то больно.
   Фред Уэллс, приехавший в Чикаго после смерти отца, недолго оставался в газетной игре. Для него не было достаточно денег, чтобы заработать. Он попал в рекламу, в рекламное агентство в качестве копирайтера. "Я мог бы стать писателем", - заявил он. На самом деле он написал несколько рассказов. Это были мистические истории. Ему нравилось их писать, и у него не было проблем с публикацией. Он писал для одного из журналов, печатающих подобные вещи. "Я также написал правдивые признания", - сказал он. Он засмеялся, рассказывая об этом Этель. Он представлял себя молодой женой с мужем, больным туберкулезом.
   Она всегда была невинной женщиной, но особо не хотела ею быть. Она увезла мужа на Запад, в Аризону. Мужа почти не было, но он продержался два или три года.
   Именно в это время женщина из рассказа Фреда Уэллса изменила ему. Там был мужчина, молодой человек, которого она хотела, и поэтому она выползала с ним по ночам в пустыню.
   Эта история, это признание дали Фреду Уэллсу возможность. Издатели журнала ухватились за это. Он вообразил себя женой этого больного. Там он лежал, медленно умирая. Он представлял себе, как молодая жена переполняется раскаянием. Фред Уэллс сидел за столом в ресторане "Чикаго" с Этель, поглаживая усы и рассказывая обо всем этом. Он совершенно точно описал то, что, по его словам, было чувствами женщины. Ночью она ждала, пока наступит темнота. Были мягкие пустынные лунные ночи. Молодой человек, которого она взяла в качестве любовника, подкрался к дому, в котором она жила со своим больным мужем, дому, расположенному на окраине города в пустыне, и она подкралась к нему.
   Однажды ночью она вернулась, а ее муж был мертв. Больше она никогда не видела любовника. "Я выразил много раскаяния", - сказал Фред Уэллс, снова смеясь. "Я сделал его толстым. Я изрядно увяз в этом. Полагаю, все самое интересное, что моя воображаемая женщина когда-либо получала там, с другим мужчиной, в залитой лунным светом пустыне, но потом я заставил ее изрядно просачиваться раскаянием.
   "Понимаете, я хотел его продать. Я хотел, чтобы это было опубликовано", - сказал он.
   Фред Уэллс втянул Этель Лонг в замешательство. Это было неприятно. Позже она поняла, что это была ее собственная вина. Однажды, через неделю после того, как она пообедала с ним, он позвонил ей по телефону. "У меня есть кое-что шикарное", сказал он. В городе был один человек, известный англичанин, писатель, и Фред присоединился к нему. Он предложил вечеринку. Этель должна была найти другую женщину, а Фред - англичанина. "Он находится в Америке с лекционным туром, и все интеллектуалы держат его под контролем", - объяснил Фред. "Мы устроим ему другую вечеринку". Знала ли Этель о другой женщине, которую она могла бы заполучить? "Да", сказала она.
   "Возьмите живого", - сказал он. "Ты знаешь."
   Что он имел в виду под этим? Она была уверена в себе. "Если такой человек... если он сможет что-нибудь на меня натравить".
   Ей было скучно. Почему нет? С ней в библиотеке работала женщина, которая могла бы это сделать. Она была на год младше Этель, маленькая женщина, страстно любившая писателей. Идея встречи с таким известным человеком, как этот англичанин, была бы для нее захватывающей. Она была довольно бледной дочерью респектабельной семьи в одном из пригородов Чикаго и имела смутное желание стать писательницей.
   "Да, я пойду", сказала она, когда Этель заговорила с ней. Она была из тех женщин, которые всегда восхищались Этель. Женщины в университете, которые в нее влюблялись, были именно такими. Она восхищалась стилем Этель и тем, что она считала ее смелостью.
   "Ты хочешь пойти?"
   "О, дааа". Голос женщины дрожал от волнения.
   "Мужчины женаты. Ты это понимаешь?
   Женщина по имени Хелен на мгновение колебалась; это было для нее чем-то новым. Ее губы дрожали. Видимо, она подумала...
   Возможно, она подумала... "Женщина не может всегда идти вперед, никогда не имея приключений". Она подумала... "В изощренном мире такие вещи приходится принимать".
   Фред Уэллс как пример утонченного человека.
   Этель попыталась все объяснить совершенно ясно. Она этого не сделала. Женщина проверяла ее. Ее воодушевляла мысль о встрече с известным писателем, английским.
   В тот момент у нее не было возможности понять истинное отношение Этель, ее чувство наплевать, желание рисковать, возможно, проверить себя. - Мы пообедаем, - сказала она, - а потом пойдем на квартиру мистера Уэллса. Его жены там не будет. Будут напитки.
   "Будут только двое мужчин. Вы не боитесь?" - спросила Хелен.
   "Нет." Этель была в веселом и циничном настроении. "Я могу позаботиться о себе."
   - Очень хорошо, я пойду.
   Этель никогда не забудет тот вечер с этими тремя людьми. Это было одно из приключений в ее жизни, которое сделало ее такой, какая она есть. "Я не такой уж и милый". Мысли проносились в ее голове днем позже, когда она ехала по дорогам Джорджии со своим отцом. Он был еще одним человеком, озадаченным собственной жизнью. Она не была с ним откровенной и открытой, как и с той наивной женщиной Хелен, которую она взяла на вечеринку с двумя мужчинами той ночью в Чикаго.
   Английский писатель, пришедший на вечеринку с Фредом Уэллсом, был широкоплечим, довольно сморщенным человеком. Он казался любопытным и заинтересованным в том, что происходит. Такие англичане приезжают в Америку, где их книги продаются в больших количествах, куда они приезжают читать лекции и собирать деньги...
   Было что-то в отношении таких людей ко всем американцам. "Американцы такие странные дети. Дорогой мой, они потрясающие".
   Что-то удивительное, всегда немного покровительственное. "Львиные детеныши". Вам хотелось сказать: "Будь прокляты твои глаза. Иди к черту." С ним в ту ночь в квартире Фреда Уэллса в Чикаго это могло быть просто удовлетворением любопытства. "Я посмотрю, что из себя представляют такие американцы".
   Фред Уэллс был транжирой. Он повел остальных пообедать в дорогой ресторан, а затем в свою квартиру. Это тоже было дорого. Он гордился этим. Англичанин был очень внимателен к женщине Элен. Ревновала ли Этель? "Я бы хотела, чтобы он был у меня", - подумала Этель. Ей бы хотелось, чтобы англичанин уделял ей больше внимания. Ей казалось, что она говорит ему что-то, пытаясь нарушить его самообладание.
   Хелен явно была слишком наивна. Она поклонялась. Когда они все добрались до квартиры Фреда, Фред продолжал подавать напитки, и почти сразу Хелен наполовину напилась, и по мере того, как она напивалась все больше и больше и, как думала Этель, становилась все более и более глупой, англичанин встревожился.
   Он даже стал благородным... благородный англичанин. Кровь покажет. - Дорогой мой, надо быть джентльменом. Была ли Этель расстроена тем, что мужчина мысленно связывал ее с Фредом Уэллсом? "К черту тебя", - все время хотелось сказать ей. Он был похож на взрослого мужчину, внезапно оказавшегося в комнате с детьми, которые плохо себя вели... "Бог знает, чего он ожидает здесь", - подумала Этель.
   Элен поднялась со стула после нескольких напитков, неуверенно прошла через комнату, в которой все сидели, и бросилась на диван. Ее платье было в беспорядке. Ноги были слишком сильно обнажены. Она продолжала болтать ногами и глупо смеяться. Фред Уэллс продолжал поить ее напитками. "Ну, у нее хорошие ноги, не так ли?" - сказал Фред. Фред Уэллс был слишком груб. Он был действительно гнилой. Этель знала это. Что ее возмущало, так это мысль о том, что англичанин не знал, что она знает.
   Англичанин начал говорить с Этель. "Что все это значит? Почему он намерен напоить эту женщину?" Он нервничал и, очевидно, жалел, что не принял приглашение Фреда Уэллса. Он и Этель некоторое время сидели за столиком, перед которым стояли напитки. Англичанин продолжал задавать ей вопросы о ней самой, из какой части страны она приехала и что делает в Чикаго. Он узнал, что она студентка университета. Все еще было... в его манерах... что-то... ощущение отстраненности от всего этого... английский джентльмен в Америке... "слишком чертовски безличный", - подумала Этель. Этель возбуждалась.
   " Странные эти американские студентки, если это образец, если они так проводят вечера", - думал англичанин.
   Ничего подобного он не сказал. Он продолжал пытаться поддержать разговор. Он попал во что-то, в ситуацию, которая ему не нравилась. Этель была рада. "Как мне изящно выбраться из этого места и подальше от этих людей?" Он встал, намереваясь, несомненно, извиниться и уйти.
   Но была Хелен, теперь пьяная. В англичанине пробудилось чувство рыцарства.
   В этот момент появился Фред Уэллс и отвел англичанина в свою библиотеку. В конце концов, Фред был бизнесменом. "Он у меня здесь. У меня здесь есть некоторые из его книг. С таким же успехом я мог бы попросить его дать им автограф", - думал Фред.
   Фред тоже думал о чем-то другом. Возможно, англичанин не понял, что имел в виду Фред. Этель не слышала, что было сказано. Двое мужчин вместе пошли в библиотеку, и там заговорили. Впоследствии, после того, что случилось с ней позже тем вечером, Этель вполне могла догадаться, о чем говорилось.
   Фред просто считал само собой разумеющимся, что англичанин такой же, как и он сам.
   Весь тон того вечера внезапно изменился. Этель испугалась. Поскольку ей было скучно и она хотела развлечься, она запуталась. Она представила себе разговор между двумя мужчинами в соседней комнате. Говорящий Фред Уэллс... он не был таким человеком, как Гарольд Грей, преподаватель университета... "Вот у меня есть для вас эта женщина"... имея в виду женщину Хелен. Фред, там, в той комнате, разговаривает с другим мужчиной. Этель сейчас не думала о Хелен. Она думала о себе. Хелен полубеспомощно лежала на диване. Захочет ли мужчина женщину в таком состоянии, женщину, наполовину беспомощную из-за пьянства?
   Это было бы нападение. Возможно, найдутся мужчины, которым нравится завоевывать своих женщин таким образом. Теперь она дрожала от страха. Она была дурой, позволив себе попасть во власть такого человека, как Фред Уэллс. В соседней комнате разговаривали двое мужчин. Она могла слышать их голоса. У Фреда Уэллса был резкий голос. Он что-то сказал своему гостю, англичанину, и наступила тишина.
   Без сомнения, он уже позаботился о том, чтобы этот человек подписал свои книги. Он бы их подписал. Он делал предложение.
   "Ну, видишь ли, у меня есть для тебя женщина. Есть один для тебя и один для меня. Можешь взять того, кто лежит на диване.
   "Понимаете, я сделал ее совершенно беспомощной. Особой борьбы не будет.
   "Вы можете отвести ее в спальню. Вас не побеспокоят. Вы можете оставить другую женщину мне.
   Должно быть, в ту ночь было что-то подобное.
   Англичанин находился в комнате с Фредом Уэллсом, а затем внезапно вышел. Он не смотрел на Фреда Уэллса и больше с ним не разговаривал, хотя пристально посмотрел на Этель. Он осуждал ее. - Так ты тоже в этом заинтересован? Горячая волна негодования охватила Этель. Английский писатель ничего не сказал, но пошел в коридор, где висело его пальто, взял его и накидку, которую носила женщина Хелен, и вернулся в комнату.
   Он немного побледнел. Он пытался успокоиться. Он был зол и взволнован. Фред Уэллс вернулся в комнату и остановился в дверях.
   Возможно, английский писатель сказал Фреду что-то неприятное. "Я не позволю ему, потому что он дурак, испортить мне вечеринку", - думал Фред. Стороной Фреда должна была стать сама Этель. Теперь она знала это. Очевидно, англичанин думал, что Этель была одной из таких, как Фред. Его не волновало то, что с ней случилось. Страх Этель прошел, и она стала злиться, готовая к бою.
   "Было бы забавно, - быстро подумала Этель, - если бы англичанин допустил ошибку". Он собирается спасти того, кто не хочет спасаться. "Ее легче всего заполучить, а не меня", - подумала она с гордостью. "Так вот он такой человек. Он один из добродетельных.
   "К черту его. Я дал ему этот шанс. Если он не хочет это брать, я не против". Она имела в виду, что дала мужчине возможность узнать ее, если бы он действительно этого хотел. "Какая глупость", - подумала она потом. Она не дала этому человеку ни единого шанса.
   Англичанин, очевидно, чувствовал ответственность за женщину Элен. В конце концов, она не была совсем беспомощной, не совсем исчезла. Он поднял ее на ноги и помог надеть пальто. Она прижалась к нему. Она начала плакать. Она подняла руку и погладила его по щеке. Для Этель было очевидно, что она готова сдаться и что англичанин ее не хочет. "Все в порядке. Я возьму такси, и мы поедем. Скоро с тобой все будет в порядке, - сказал он. Ранее вечером он узнал некоторые факты о Хелен, как и об Этель. Он знал, что она незамужняя женщина, живущая где-то в пригороде со своими отцом и матерью. Она зашла не так далеко, но знала бы адрес своего дома. Половину держа женщину на руках, он повел ее из квартиры и вниз по лестнице.
   *
   ЭТЕЛЬ вела себя как человек, получивший удар. То, что произошло в квартире в тот вечер, произошло внезапно. Она сидела, нервно перебирая стакан. Она была бледна. Фред Уэллс не колебался. Он стоял молча, ожидая, пока другой мужчина с другой женщиной уйдут, а затем направился прямо к ней. "А ты." Частично теперь он вымещал на ней свой гнев на другого мужчину. Этель встала лицом к нему. Теперь на его лице не было улыбки. Очевидно, это был какой-то извращенец, возможно, садист. Она посмотрела на него. Каким-то странным образом ей даже нравилась ситуация, в которую она попала. Это должен был быть бой. "Я позабочусь о том, чтобы ты не исчерпал меня", - сказал Фред Уэллс. - Если ты выйдешь отсюда сегодня вечером, ты пойдешь голым. Он быстро протянул руку и схватил ее платье у шеи. Быстрым движением он разорвал платье. - Тебе придется раздеться, если ты уйдешь отсюда, прежде чем я получу то, что хочу.
   "Ты так думаешь?"
   Этель побелела как мел. Как уже говорилось, в каком-то смысле ей эта ситуация скорее нравилась. В последовавшей за этим борьбе она не вскрикнула. Ее платье ужасно порвалось. Однажды во время борьбы Фред Уэллс ударил ее кулаком по лицу и сбил с ног. Она быстро вскочила. Понимание пришло к ней быстро. Мужчина перед ней не осмелился бы продолжать борьбу, если бы она закричала громким голосом.
   В том же доме проживали еще люди. Он хотел завоевать ее. Он не хотел ее так, как нормальный мужчина хочет женщину. Он напоил их и напал на них, когда они были беспомощны, или заразил их террором.
   Двое людей в квартире молча боролись. Однажды во время борьбы он швырнул ее через диван в комнате, где сидели четверо человек. Это повредило ей спину. В данный момент она не чувствовала особой боли. Это пришло позже. После этого несколько дней у нее хромала спина.
   На мгновение Фред Уэллс подумал, что она у него. На его лице была улыбка триумфа. Глаза у него были хитрые, как глаза животного. Она подумала - эта мысль пришла ей в голову - она в данный момент совершенно пассивно лежала на диване, и его руки удерживали ее там. "Интересно, неужели он так заполучил свою жену", - подумала она.
   Возможно нет.
   Он бы, такой мужчина сделал бы это с женщиной, на которой он собирался жениться, с женщиной, у которой были деньги, которые он хотел, ее собственная власть, с такой женщиной он попытался бы создать в себе впечатление мужественности.
   Он мог бы даже поговорить с ней о любви. Этель хотелось рассмеяться. "Я тебя люблю. Ты моя дорогая. Ты для меня все." Она вспомнила, что у мужчины были дети, у него маленький сын и дочь.
   Он постарался бы создать в сознании жены впечатление того, кем, как он знал, он не мог и, возможно, не хотел быть, человека типа англичанина, только что вышедшего из квартиры, "неудачника". благородный человек", человек, за которым он всегда ухаживал и в то же время презирал. Он бы попытался создать такое впечатление в сознании одной женщины, одновременно злобно ненавидя ее.
   Вымещать это на других женщинах. Ранним вечером, когда они все вместе ужинали в ресторане в центре города, он продолжал говорить с англичанином об американских женщинах. Он тонко пытался разрушить уважение мужчины к американским женщинам. Он держал разговор на определенной низкой ступени, готовый отступить и улыбаясь во время разговора. Англичанин оставался любопытным и озадаченным.
   Борьба в квартире длилась недолго, и Этель подумала, что хорошо, что этого не произошло. Мужчина оказался сильнее ее. В конце концов, возможно, она бы вскрикнула. Мужчина не посмел бы причинить ей слишком серьезную боль. Он хотел сломить ее, приручить. Он рассчитывал на то, что она не хочет, чтобы стало известно, что она была с ним наедине в его квартире ночью.
   Если бы ему это удалось, он, возможно, даже заплатил бы ей деньги, чтобы она молчала.
   "Ты не дурак. Когда ты пришел сюда, ты знал, чего я хотел.
   В каком-то смысле это было бы совершенно верно. Она была дурой.
   Ей удалось быстрым движением освободиться. Там была дверь в коридор, и она побежала по коридору на кухню квартиры. Ранее вечером Фред Уэллс нарезал апельсины и добавлял их в напитки. На столе лежал большой нож. Она закрыла за собой кухонную дверь, но сама открыла ее для входа Фреда Уэллса, полоснув его ножом по лицу, едва не задев его лицо.
   Он отступил. Она шла за ним по коридору. Коридор был ярко освещен. Он мог видеть выражение ее глаз. - Ты сука, - сказал он, отступая от нее. "Ты чертова сука".
   Он не боялся. Он был осторожен, наблюдая за ней. Его глаза сияли. - Думаю, ты бы сделала это, чертова сука, - сказал он и улыбнулся. Он был из тех мужчин, которые, встретив ее на следующей неделе на улице, поднимут шляпу и улыбнутся. "Ты взял надо мной верх, но у меня может быть еще один шанс", - говорила его улыбка.
   Она взяла пальто и ушла, выйдя из квартиры через заднюю дверь. Сзади была дверь, ведущая на небольшой балкон, и она прошла через нее. Он не пытался следовать за ним. После этого она спустилась по небольшой железной лестнице на небольшой лужайку в задней части здания.
   Она ушла не сразу. Некоторое время она сидела на лестнице. В квартире ниже той, которую занимал Фред Уэллс, сидели люди. Там тихо сидели мужчины и женщины. Где-то в этой квартире был ребенок. Она услышала, как оно плачет.
   Мужчины и женщины сидели за карточным столом, и одна из женщин встала и подошла к младенцу.
   Она слышала голоса и смех. Фред Уэллс не осмелился бы последовать за ней туда. "Это один тип мужчин", - сказала она себе в ту ночь; - Возможно, таких не так много.
   Она вышла через двор и ворота, в переулок и, наконец, на улицу. Это была тихая жилая улица. В кармане пальто у нее было немного денег. Пальто частично закрывало порванные места на платье. Она потеряла шляпу. Перед жилым домом стояла машина, очевидно частная, с шофером-негром. Она подошла к мужчине и сунула ему в руку купюру. "У меня проблемы", сказала она. "Беги, вызови мне такси. Вы можете оставить это себе, - сказала она, протягивая купюру.
   Она была удивлена, рассержена, обижена. Больше всего ее ранил не тот мужчина, Фред Уэллс.
   "Я был слишком уверен в себе. Я думал, что другая женщина, Хелен, была наивной.
   "Я сам наивен. Я дурак."
   "Вы ранены?" - спросил негр. Это был крупный мужчина средних лет. На ее щеках была кровь, и он мог видеть это в свете, исходившем из входа в квартиру. Один из ее глаз опух. После этого он стал черным.
   Она уже думала о том, что расскажет, когда доберется до того места, где у нее была комната. Попытка ограбления, двое мужчин напали на нее на улице.
   Сбил ее с ног, был с ней довольно жесток. "Они схватили мою сумочку и убежали. Я не хочу об этом сообщать. Я не хочу, чтобы мое имя появилось в газетах". В Чикаго это поймут и поверят.
   Она рассказала цветному мужчине сказку. Она поссорилась с мужем. Он посмеялся. Он это понимал. Он вышел из машины и побежал вызывать ей такси. Пока он ушел, Этель стояла, прислонившись спиной к стене здания, там, где были более тяжелые тени. К счастью, никто не прошел мимо, чтобы увидеть ее, избитую и в синяках, стоящую и ожидающую.
   OceanofPDF.com
   4
  
   Я Т БЫЛ А Летняя ночь, и Этель лежала в постели в доме своего отца в Лэнгдоне. Было уже поздно, далеко за полночь, и ночь была жаркой. Она не могла спать. В ней были слова, маленькие стайки слов, словно летающие птицы... "Человек должен решиться, решиться". Что? Мысли стали словами. Губы Этель шевельнулись. "Это больно. Это больно. То, что ты делаешь, причиняет боль. То, что ты не делаешь, причиняет боль". Она пришла поздно и, уставшая от долгих размышлений и переживаний, просто сбросила с себя одежду в темноте своей комнаты. Одежда упала с нее, оставив ее обнаженной - такой, какая она была. Она знала, что, когда она вошла, жена ее отца Бланш уже не спала. Этель и ее отец спали в комнатах внизу, но Бланш перебралась наверх. Как будто ей хотелось уйти как можно дальше от мужа. Убежать от мужчины... ради женщины... чтобы избежать этого.
   Этель бросилась совершенно обнаженная на кровать. Она ощущала дом, комнату. Иногда комната в доме становится тюрьмой. Его стены давят на вас. Время от времени она беспокойно шевелилась. Маленькие волны чувств пробегали по ней. Когда той ночью она прокралась в дом, полупристыженная, раздосадованная на себя за то, что произошло вечером, у нее было такое чувство, что Бланш не спала и ждала ее возвращения в дом. Когда Этель вошла, Бланш, возможно, даже тихонько подошла к лестнице и посмотрела вниз. В коридоре внизу горел свет, и лестница вела вверх из коридора. Если бы Бланш была там и смотрела вниз, Этель не смогла бы увидеть ее в темноте наверху.
   Бланш подождала бы, возможно, чтобы посмеяться, а Этель хотелось посмеяться над собой. Чтобы смеяться над женщиной, нужна женщина. Женщины действительно могут любить друг друга. Они осмеливаются. Женщины могут ненавидеть друг друга; они могут ранить и посмеяться. Они осмеливаются. "Я могла знать, что так не пойдет", - продолжала думать она. Она думала о своем вечере. Было еще одно приключение, с другим мужчиной. "Я сделал это снова". Это был ее третий раз. Три попытки что-то сделать с мужчинами. Позволить им что-то попробовать - посмотреть, смогут ли они. Как и другие, это не сработало. Она сама не знала, почему.
   "Он меня не понял. Он меня не понял".
   Что она имела в виду?
   Что же нужно было получить? Чего она хотела?
   Она думала, что хочет этого. Это был молодой человек, Рэд Оливер, которого она видела в библиотеке. Она смотрела на него там. Он продолжал приходить. Библиотека была открыта три вечера в неделю, и он всегда приходил.
   Он говорил с ней все больше и больше. Библиотека закрывалась в десять, а после восьми они часто оставались одни. Люди пошли в кино. Он помог закрыться на ночь. Нужно было закрыть окна, иногда убрать книги.
   Если бы он действительно заполучил ее. Он не осмелился. Она поймала его.
   Это произошло потому, что он был слишком застенчив, слишком молод и слишком неопытен.
   Она сама не проявила достаточно терпения. Она его не знала.
   Возможно, она просто использовала его, чтобы узнать, хочет ли она его или нет.
   "Это было несправедливо, несправедливо".
   Узнать о другом, более старшем мужчине, хочет ли она его или нет.
   Сначала младший, молодой Рыжий Оливер, который стал приходить в библиотеку, глядя на нее своими юными глазами, волнуя ее, не осмелился предложить пойти с ней домой, а оставил ее у дверей библиотеки. Позже он стал немного смелее. Ему хотелось прикоснуться к ней, ему хотелось прикоснуться к ней. Она знала это. - Могу я пройти вместе с тобой? - спросил он достаточно неловко. "Да. Почему нет? Это будет очень приятно". Она вела с ним вполне формальный характер. Он начал иногда идти с ней домой по ночам. Летние вечера в Джорджии были долгими. Они были горячими. Когда они подошли к дому, на крыльце сидел судья, ее отец. Бланш была там. Часто судья засыпал в своем кресле. Ночи были жаркими. Там был качающийся диван, и Бланш свернулась на нем. Она лежала без сна и наблюдала.
   Когда Этель вошла, она заговорила, увидев, как молодой Оливер оставил Этель у ворот. Он задержался там, не желая уходить. Он хотел быть любовником Этель. Она знала это. Это было теперь в его глазах, в его застенчивой, неуверенной речи... влюбленный молодой человек, в пожилую женщину, вдруг страстно влюбившийся. Она могла делать с ним все, что хотела.
   Она могла открыть ему ворота, впустить его в то, что, как он думал, будет раем. Это было заманчиво. "Мне придется это сделать, если это будет сделано. Мне придется сказать слово, сообщить ему, что врата открылись. Он слишком застенчив, чтобы двигаться вперед", - подумала Этель.
   Она не думала об этом определенно. Она так подумала. Было ощущение своего превосходства над молодым человеком. Это было классно. Это было не так приятно.
   - Что ж, - сказала Бланш. Голос у нее был тихий, резкий и вопросительный. - Ну, - сказала она. И "Ну", ответила Этель. Две женщины посмотрели друг на друга, и Бланш рассмеялась. Этель не смеялась. Она улыбнулась. Между двумя женщинами была любовь. Была ненависть.
   Было что-то, что человек редко понимает. Когда судья проснулся, обе женщины промолчали, и Этель сразу пошла в свою комнату. Она достала книгу и, лежа в постели, попыталась читать. Ночи тем летом были слишком жаркими, чтобы спать. У судьи было радио, и иногда по вечерам он его включал. Это было в гостиной дома внизу. Когда он включил его и наполнил дом голосами, он сел рядом и заснул. Он храпел, когда спал. Вскоре Бланш встала и поднялась наверх. Две женщины оставили судью спящим в кресле возле радио. Шумы, доносившиеся из далеких городов, из Чикаго, где жила Этель, из Цинциннати, из Сент-Луиса, не разбудили его. Мужчины говорили о зубной пасте, играли оркестры, мужчины произносили речи, пели негритянские голоса. Белые певцы Севера упорно и доблестно пытались петь, как негры. Шумы продолжались долгое время. "WRYK... CK... пришел к вам в знак любезности... сменить нижнее белье... купить новое нижнее белье...
   "Почисти зубы. Сходите к своему стоматологу.
   "Любезно предоставлено".
   Чикаго, Сент-Луис, Нью-Йорк, Лэнгдон, Джорджия.
   Как вы думаете, что происходит сегодня вечером в Чикаго? Там жарко?
   - Точное время сейчас десять девятнадцать.
   Судья, внезапно проснувшись, выключил аппарат и пошел спать. Прошел еще один день.
   "Прошло слишком много дней", - подумала Этель. Вот она была, в этом доме, в этом городе. Теперь ее отец стал бояться ее. Она знала, что он чувствует.
   Он привез ее туда. Он задумал и сэкономил. Ее уход в школу и отсутствие на несколько лет стоили денег. Затем, наконец, эта позиция возникла. Она стала городским библиотекарем. Должна ли она что-то ему, городу из-за него?
   Чтобы быть респектабельным... таким, каким он был.
   "К черту это".
   Она вернулась туда, где жила девочкой, где училась в средней школе. Когда она впервые пришла домой, отец захотел с ней поговорить. Он даже с нетерпением ждал ее приезда, думая, что они могут быть компаньонами.
   "Он и я, приятели". Дух Ротари. "Я делаю своего сына другом. Я подружился со своей дочерью. Мы с ней приятели. Он был зол и обижен. "Она собирается выставить меня дураком", - подумал он.
   Это произошло из-за мужчин. Мужчины охотились за Этель. Он знал это.
   Она начала бегать с простым мальчиком, но это было еще не все. С тех пор как она вернулась домой, она привлекла другого мужчину.
   Он был пожилым человеком, намного старше ее, и звали его Том Риддл.
   Он был городским адвокатом, адвокатом по уголовным делам и зарабатывал деньги. Он был бдительным интриганом, республиканцем и политиком. Он осуществлял федеральный патронаж в этой части штата. Он не был джентльменом.
   И его привлекала Этель. "Да, - думал ее отец, - ей придется пойти и привлечь кого-нибудь из таких". Когда она пробыла в городе несколько недель, он зашел к ней в библиотеку и смело подошел к ней. В нем не было никакой застенчивости мальчика, Рэда Оливера. "Я хочу поговорить с тобой", - сказал он Этель, глядя ей прямо в глаза. Это был довольно высокий мужчина лет сорока пяти, с тонкими, поседевшими волосами, с тяжелым, рябым лицом и маленькими светлыми глазами. Он был женат, но его жена умерла, умерла десять лет назад. Хотя его считали хитрым человеком и не пользовались уважением среди выдающихся людей города (например, отца Этель, который, будучи грузином, был демократом и джентльменом), он был самым успешным юристом в городе.
   Он был самым успешным адвокатом по уголовным делам в этой части штата. Он был жив, хитер и умен в зале суда, и другие адвокаты и судья одновременно боялись и завидовали ему. Говорили, что он заработал деньги на раздаче федерального патронажа. "Он общается с неграми и дешевыми белыми", - говорили его враги, но Тома Риддла, похоже, это не волновало. Он посмеялся. С наступлением сухого закона его практика чрезвычайно расширилась. Ему принадлежал лучший отель в Лэнгдоне, а также другая собственность, разбросанная по городу.
   И этот человек влюбился в Этель. - Ты мне подходишь, - сказал он ей. Он пригласил ее покататься с ним на его машине, и она поехала. Это был еще один способ раздражать ее отца, когда ее видели на публике с этим мужчиной. Она этого не хотела. Это не было ее целью. Это казалось неизбежным.
   И была Бланш. Была ли она просто злой? Может быть, она питала к Этель какое-то странное извращенное пристрастие?
   Хотя сама она, казалось, не заботилась об одежде, она постоянно интересовалась одеждой Этель. "Ты будешь с мужчиной. Надень красное платье. Странный взгляд в ее глазах... ненависть... любовь. Если бы судья Лонг не знал о том, что Этель общается с Томом Риддлом и ее видели с ним на публике, Бланш сообщила бы ему об этом.
   Том Риддл не пытался заняться с ней любовью. Он был терпелив, проницателен, решителен. "Да ведь я не жду, что ты в меня влюбишься", - сказал он однажды вечером, когда они ехали по красным дорогам Джорджии мимо соснового леса. Красная дорога шла вверх и вниз по невысоким холмам. Том Риддл остановил машину на опушке леса. "Вы не ожидали, что я стану сентиментальным, но иногда я это делаю", - сказал он, смеясь. За лесом садилось солнце. Он упомянул о прелести вечера. Был поздний летний вечер, один из тех вечеров, когда библиотека не работала. Вся земля в этой части Джорджии была красной, и солнце садилось в красной дымке. Было горячо. Том остановил машину и вышел, чтобы размяться. Он был одет в белый костюм, несколько запачканный. Он закурил сигару и сплюнул на землю. "Довольно грандиозно, не так ли?" - сказал он Этель, сидевшей в машине, - спортивный родстер ярко-желтого цвета с опущенным верхом. Он ходил взад и вперед, а затем подошел и остановился возле машины.
   У него с самого начала была манера говорить... не говоря, без слов... его глаза говорили это... его манера говорила это... "Мы понимаем друг друга... мы должны понимать друг друга". ".
   Это было заманчиво. Это заинтересовало Этель. Он начал говорить о южной стране, о своей любви к ней. "Думаю, вы знаете обо мне", - сказал он. Сообщается, что этот мужчина происходил из хорошей семьи Джорджии из соседнего округа. Раньше его люди владели рабами. Это были люди весьма важные. Их разорила Гражданская война. К тому времени, когда Том появился на свет, у них уже ничего не было.
   Ему каким-то образом удалось избежать почвенного рабства в этой стране, и он получил достаточно образования, чтобы стать юристом. Теперь он был преуспевающим человеком. Он был женат, и его жена умерла.
   У них было двое детей, оба сына, и они умерли. Один умер в младенчестве, а другой, как и брат Этель, погиб во время мировой войны.
   "Я женился, когда был еще мальчиком", - сказал он Этель. Было странно быть с ним. Несмотря на довольно грубую внешность, что-то жесткое в отношении к жизни, он обладал быстрой и острой манерой интима.
   Ему приходилось иметь дело со многими людьми. В его манерах было что-то такое, что говорило... "Я нехороший, даже не честный... Я такой же человек, как и ты.
   "Я делаю вещи. Я практически делаю то, что хочу.
   "Не приходите ко мне, надеясь встретить какого-нибудь джентльмена с Юга... вроде судьи Лонга... вроде Клея Бартона... вроде Тома Шоу". Эту манеру он постоянно использовал в зале суда с присяжными. Присяжными почти всегда были обычные люди. "Ну, вот и мы", - казалось, говорил он мужчинам, к которым обращался. "Здесь необходимо пройти определенные юридические формальности, но мы оба мужчины. Жизнь такая-то. Так и так произошло. К этому вопросу следует отнестись разумно. Мы, обычные дубляжы, должны держаться вместе". Усмешка. "Вот что, я думаю, чувствуют такие люди, как мы с вами. Мы разумные люди. Мы должны принимать жизнь такой, какая она есть".
   Он был женат, и его жена умерла. Он откровенно рассказал об этом Этель. "Я хочу, чтобы ты стала моей женой", - сказал он. "Ты меня, конечно, не любишь. Я этого не ожидаю. Как ты мог быть?" Он рассказал ей о своем браке. "Честно говоря, это был насильственный брак". Он посмеялся. "Я был мальчиком и поехал в Атланту, где пытался закончить школу. Я встретил ее.
   "Наверное, я был в нее влюблен. Я хотел ее. Шанс представился, и я взял ее.
   Он знал о чувстве, которое Этель испытывала к молодому человеку, Рэду Оливеру. Он был из тех людей, которые знали все, что происходит в городе.
   Он сам бросил вызов городу. Он всегда так делал. "Пока моя жена была жива, я вел себя хорошо", - сказал он Этель. Каким-то странным образом он стал, без ее просьбы об этом, без ее каких-либо действий, чтобы подтолкнуть его, рассказать ей о своей жизни, не спрашивая ее ничего подобного. Когда они были вместе, он разговаривал, а она сидела рядом с ним и слушала. У него были большие плечи, слегка сутулые. Хотя она была высокой женщиной, он был почти на голову выше.
   "Итак, я женился на этой женщине. Я подумал, что мне следует на ней жениться. Она была в семейном кругу. Он сказал это так, как можно сказать... "Она была блондинкой или брюнеткой". Он считал само собой разумеющимся, что она не будет шокирована. Ей это понравилось. "Я хотел на ней жениться. Я хотел женщину, нуждался в ней. Возможно, я был влюблен. Я не знаю." Мужчина Том Риддл так разговаривал с Этель. Он стоял возле машины и плюнул на землю. Он закурил сигару.
   Он не пытался прикоснуться к ней. Он устроил ее поудобнее. Он заставил ее захотеть поговорить.
   "Я могла бы рассказать ему все, все подлые вещи в себе", - думала она иногда.
   "Она была дочерью человека, в доме которого у меня была комната. Он был рабочим. Он топил котлы на каком-то производственном предприятии. Она помогала матери ухаживать за комнатами в ночлежке.
   "Я начал хотеть ее. Что-то было в ее глазах. Она думала, что хочет меня. Опять смех. Смеялся ли он над собой или над женщиной, на которой женился?
   "Мой шанс появился. Однажды ночью мы остались одни в доме, и я привел ее в свою комнату".
   Том Риддл рассмеялся. Он рассказал Этель так, как будто они уже давно были близки. Это было странно, забавно... это было приятно. В конце концов, в Лэнгдоне, штат Джорджия, она была дочерью своего отца. Для отца Этель было бы невозможно за всю свою жизнь поговорить так откровенно с женщиной. Он никогда, даже после долгих лет жизни с ней, не осмелился бы так откровенно поговорить с матерью Этель или с Бланш, своей новой женой. В представлении о женственности Юга - в конце концов, она была южанкой из так называемой хорошей семьи - было бы немного шокировано. Этель не была. Том Риддл знал, что ее не будет. Как много он знал о ней?
   Не то чтобы она хотела его... как предполагается, что женщина хочет мужчину... мечту... поэзию существования. Чтобы расшевелить, возбудить, разбудить Этель, ее мог расшевелить молодой человек, Рэд Оливер. Она была взволнована им.
   Хотя Том Риддл тем летом десятки раз возил ее на своей машине, он ни разу не предложил ей заняться любовью. Он не пытался взять ее за руку или поцеловать. "Да ведь ты взрослая женщина. Ты не только женщина, но и личность", - казалось, говорил он. Было ясно, что у нее не было никакого физического побуждения к нему. Он знал это. "Еще нет." Он мог быть терпеливым. "Все в порядке. Возможно, это произойдет. Посмотрим." Он рассказал ей о жизни со своей первой женой. "У нее не было таланта", - сказал он. "У нее не было ни таланта, ни стиля, она ничего не могла сделать с моим домом. Да, она была хорошей женщиной. Она ничего не могла сделать ни мне, ни детям, которые у меня были от нее.
   "Я начал баловаться. Я делаю это уже давно. Думаю, ты знаешь, что я устал от этого.
   По городу ходили самые разные истории. С тех пор, как Том Риддл приехал в Лэнгдон молодым человеком и открыл там юридическую практику, он всегда был связан с более грубыми элементами города. Он был с ними в гуще событий. Они были его друзьями. Его приятелями с самого начала жизни в Лэнгдоне были игроки, пьяные молодые южане и политики.
   Раньше, когда в городе были салуны, он всегда был в салунах. Респектабельные люди города говорили, что он руководил своей адвокатской конторой из салуна. Одно время он встречался с женщиной, женой железнодорожного кондуктора. Ее муж был далеко от города, и она открыто разъезжала в машине Тома Риддла. Дело было проведено с поразительной смелостью. Когда муж был в городе, Том Риддл все же пошел к нему домой. Он поехал туда и вошел. У женщины был ребенок, и в городе сказали, что это ребенок Тома Риддла. "Это так", - сказали они. -
   "Том Риддл подкупил ее мужа".
   Это продолжалось долго, а потом вдруг проводника перевели в другое подразделение, и он с женой с ребенком уехал из города.
   Итак, Том Риддл был именно таким человеком. Жаркой летней ночью Этель лежала в своей постели и думала о нем и о том, что он ей сказал. Он сделал предложение руки и сердца. "В любой момент, когда ты подумаешь об этом хорошо, О. К."
   Усмешка. Он был высоким и сутуловатым. У него была странная маленькая привычка время от времени встряхивать плечами, словно чтобы сбросить с себя бремя.
   "Вы не будете влюблены", - сказал он. "Я не из тех, кто может вызвать в женщине романтическую любовь.
   "Что, с моим рябым лицом, с моей лысиной? - Возможно, тебе надоест жить в этом доме. Он имел в виду дом ее отца. "Тебе может надоесть та женщина, на которой женился твой отец".
   Том Риддл достаточно откровенно рассказал о причинах своего желания иметь ее. "У тебя есть стиль. Вы бы украсили жизнь человека. Было бы полезно заработать для вас деньги. Мне нравится зарабатывать деньги. Мне нравится эта игра. Если ты решишься переехать ко мне жить, то потом, когда мы начнем жить вместе... Что-то мне подсказывает, что мы созданы друг для друга. Он хотел сказать что-нибудь о страсти Этель к молодому человеку, Рэду Оливеру, но оказался слишком проницательным, чтобы сделать это. - Он слишком молод для тебя, моя дорогая. Он слишком незрелый. Сейчас у тебя есть к нему чутье, но оно пройдет. -
   "Если вам хочется поэкспериментировать с ним, продолжайте и делайте это". Мог ли он так подумать?
   Он этого не говорил. Однажды он пришел за Этель, когда предстояла игра в мяч между командой мельницы Лэнгдона, той самой, за которую играл Ред Оливер, и командой из соседнего города. Команда Лэнгдона победила, и во многом именно игра Рэда привела их к победе. Игра проходила в один из долгих летних вечеров и Том Риддл взял Этель в свою машину. Дело было не только в его интересе к бейсболу. Она была в этом уверена. Ей стало нравиться быть с ним, хотя она не ощущала в его присутствии того быстрого физического желания, которое ощущала в присутствии Красного Оливера.
   В тот самый вечер перед игрой в мяч Ред Оливер сидел в библиотеке за столом и провел рукой по своим густым волосам. В Этель внезапно вспыхнуло желание. Ей хотелось провести рукой по его волосам, прижать его к себе. Она сделала шаг к нему. Было бы так легко его смести. Он был молод и голоден до нее. Она знала это.
   Том Риддл не отвез Этель на площадку, где проходила игра, а остановил свою машину на соседнем холме. Она сидела рядом с ним и задавалась вопросом. Казалось, на данный момент он совершенно потерялся в восхищении игрой молодого человека. Был ли это блеф?
   Это был день, когда Ред Оливер сыграл сенсационно. Мячи с пением летели к нему по твердому глиняному приусадебному полю, и он блестяще их отыграл. Однажды он возглавил свою команду битой, в критический момент, выбив три базовых удара, и Том Риддл извивался в своем автомобильном кресле. "Он лучший игрок, который когда-либо был у нас в этом городе", - сказал Том. Мог ли он действительно быть таким, желая Этель себе, зная о ее чувствах к Рэду, и мог ли он в то время быть увлечен игрой Рэда?
   *
   Хотел ли он, чтобы Этель поэкспериментировала? Она сделала это. Жаркой летней ночью, когда она лежала совершенно обнаженная на своей кровати в своей комнате, не в силах заснуть, нервная и взволнованная, окна комнаты были открыты, и она услышала снаружи шум южной ночи, услышала устойчивый тяжелый храп. отца в соседней комнате, сама расстроенная, злая на себя, в тот самый вечер она довела дело до конца.
   Она была зла, расстроена, раздражена. "Почему я это сделал?" Это было достаточно легко. Там был молодой человек, на самом деле в ее глазах мальчик, идущий с ней по улице. Это был один из вечеров, когда библиотека официально не была открыта, но она вернулась туда. Она думала о Томе Риддле и о предложении, которое он ей сделал. Может ли женщина сделать это, пойти жить к мужчине, лечь с ним, стать его женой... в качестве своего рода сделки? Казалось, он думал, что все будет в порядке.
   "Я не буду толпить вас.
   "В конце концов, красота мужчины меньше фигуры женщины.
   "Это вопрос жизни, повседневной жизни.
   "Существует своего рода дружба, которая представляет собой нечто большее, чем просто дружба. Это своего рода партнерство.
   "Это перерастает во что-то другое".
   Том Риддл говорит. Он как будто обращался к присяжным. У него были большие губы, а лицо было сильно рябое. Иногда он наклонялся к ней, говоря серьезно. "Человек устает, работая в одиночку", - сказал он. У него была идея. Он был женат. Этель не помнила свою первую жену. Дом Риддла находился в другой части города. Это был прекрасный дом на бедной улице. Там был большой газон. Том Риддл построил свой дом среди домов тех людей, с которыми он общался. Они, конечно, не были первыми семьями Лэнгдона.
   Когда жена была жива, она редко выходила из дома. Должно быть, она была одной из тех кротких мышеобразных особей, которые посвящают себя ведению домашнего хозяйства. Когда Том Риддл преуспел, он построил на этой улице свой дом. Когда-то это был очень респектабельный район. Здесь стоял старый дом, принадлежавший одной из так называемых аристократических семей прежних времен, до Гражданской войны. Там был большой двор, ведущий к небольшому ручью, впадавшему в реку ниже города. Весь двор зарос густыми кустами, которые он вырубил. У него всегда работали мужчины. Часто он брал на себя дела бедных белых или негров, у которых были проблемы с законом, и, если они не могли ему заплатить, он позволял им рассчитаться с гонораром на месте.
   Том сказал о своей первой жене: "Ну, я женился на ней. Мне почти пришлось это сделать. В конце концов, несмотря на всю жизнь, которую он вел, Том по-прежнему оставался в своей основе аристократом. Он испытывал презрение. Его не заботили респектабельные стандарты других, и он не ходил в церковь. Он смеялся над людьми, посещающими церковь, такими как отец Этель, и когда ККК был силен в Лэнгдоне, он смеялся над этим.
   У него появилось ощущение чего-то более северного, чем южного. Именно по этой причине он был республиканцем. "Всегда будет править какой-то класс", - сказал он однажды Этель, говоря о своем республиканстве. "Конечно, - сказал он, цинично смеясь, - я зарабатываю на этом деньги".
   "Точно так же в наши дни в Америке правят деньги. Богатая толпа на Севере, в Нью-Йорке, выбрала Республиканскую партию. Они делают ставку на это. Я связываюсь с ними.
   "Жизнь - это игра", - сказал он.
   "Есть бедные белые. Для человека они демократы". Он посмеялся. - Ты помнишь, что произошло несколько лет назад? Этель вспомнила. Он рассказал об особенно жестоком линчевании. Это произошло в маленьком городке недалеко от Лэнгдона. Многие люди из Лэнгдона приехали туда, чтобы принять в нем участие. Это произошло ночью, и люди уехали на машинах. Негра, обвиненного в изнасиловании бедной белой девушки, дочери мелкого фермера, шериф доставил в административный центр округа. С шерифом было два помощника, и навстречу ему по дороге двинулась вереница машин. Машины были заполнены молодыми людьми из Лэнгдона, торговцами и респектабельными людьми. Были "Форды", заполненные бедными белыми работниками хлопчатобумажных фабрик Лэнгдона. Том сказал, что это был своего рода цирк, публичное развлечение. "Хорошо, а!"
   Не все мужчины, пришедшие на линчевание, принимали в нем участие. Это произошло, когда Этель была студенткой в Чикаго. Впоследствии выяснилось, что девушка, заявившая, что ее изнасиловали, была ненормальной. Она была низкой психикой. С ней уже побывало немало мужчин, белых и черных.
   Негра отобрали у шерифа и его заместителей, повесили на дерево, изрешетили тело пулями. Затем они сожгли его тело. "Кажется, они не могли оставить это в покое", - сказал Том. Он рассмеялся циничным смехом. Многие из лучших людей ушли.
   Они стояли в стороне, смотрели и видели негра... он был огромным чернокожим... - Он мог бы весить двести пятьдесят фунтов, - сказал Том, смеясь. Он говорил так, как если бы негр был свиньей, зарезанной толпой, как своего рода праздничное представление... респектабельные люди шли посмотреть, как это делается, стоя на краю толпы. Жизнь в Лэнгдоне была такой, какая была.
   "Они смотрят на меня сверху вниз. Позволь им."
   Он мог поставить мужчин или женщин в качестве свидетелей в суде, подвергнуть их моральным пыткам. Это была игра. Ему это понравилось. Он мог исказить то, что они сказали, заставить их сказать то, чего они не имели в виду.
   Закон был игрой. Вся жизнь была игрой.
   Он получил свой дом. Он заработал деньги. Ему нравилось ездить в Нью-Йорк несколько раз в год.
   Ему нужна была женщина, которая украсила бы его жизнь. Он хотел Этель так же, как хотел бы хорошую лошадь.
   "Почему нет? Жизнь такая".
   Было ли это предложением своего рода блуда, своего рода высококлассного блуда? Этель была озадачена.
   Она сопротивлялась. Той ночью она ушла из дома, потому что не могла выносить ни отца, ни Бланш. Бланш тоже обладала своего рода талантом. Она записала все об Этель: какую одежду она носила, в каком настроении. Теперь ее отец стал бояться своей дочери и того, что она может сделать. Он достал его молча, сидя за столом в Длинном доме, и ничего не говоря. Он знал, что она собиралась кататься с Томом Риддлом и гулять по улицам с молодым Рэдом.
   Красный Оливер стал рабочим на заводе, а Том Риддл - сомнительным адвокатом.
   Она ставила под угрозу его положение в городе, его собственное достоинство.
   И была Бланш, удивленная и очень довольная, потому что ее муж был недоволен. До этого дошло и с Бланш. Она жила за счет разочарования других.
   Этель с отвращением покинула дом. Был жаркий пасмурный вечер. В тот вечер ее тело утомилось, и ей пришлось приложить усилия, чтобы идти с привычным достоинством, чтобы ноги не волочились. Она пошла через Мейн-стрит к библиотеке, недалеко от Мейн-стрит. По вечернему небу плыли черные тучи.
   На Мейн-стрит собрались люди. В тот вечер Этель увидела Тома Шоу, маленького человека, который был президентом хлопчатобумажной фабрики, на которой работал Ред Оливер. Его торопливо везли по Мейн-стрит. Был поезд, идущий на север. Вполне вероятно, что он уехал в Нью-Йорк. Большую машину вел негр. Этель подумала о словах Тома Риддла. "Вон идет Принц", - сказал Том. "Здравствуйте, идет принц Лэнгдон". На новом Юге Том Шоу был человеком, который стал принцем, лидером.
   По Мейн-стрит шла женщина, молодая женщина. Когда-то она была подругой Этель. Они вместе ходили в среднюю школу. Она вышла замуж за молодого купца. Теперь она спешила домой, толкая детскую коляску. Она была круглая и пухлая.
   Они с Этель были друзьями. Теперь они были знакомы. Они улыбнулись и холодно поклонились друг другу.
   Этель поспешила по улице. На Мейн-стрит, возле здания суда, к ней присоединился Ред Оливер.
   - Могу я пойти с тобой?
   "Да."
   - Ты идешь в библиотеку?
   "Да."
   Тишина. Мысли. Юноше было жарко, как ночь. "Он слишком молод, слишком молод. Я не хочу его.
   Она увидела Тома Риддла, стоящего с другими мужчинами перед магазином.
   Он видел ее с мальчиком. Мальчик видел, как он там стоял. Мысли в них. Рэд Оливер был смущен ее молчанием. Ему было больно, он боялся. Он хотел женщину. Он думал, что хочет ее.
   Мысли Этель. Одна ночь в Чикаго. Мужчина... однажды в ее ночлежке в Чикаго... обычный мужчина... крупный, сильный парень... он поссорился с женой... он жил там. "Я обычный? Я просто грязь?"
   Это было именно такой жаркой дождливой ночью. У него была комната на том же этаже дома на Нижнем Мичиган-авеню. Он преследовал Этель. Красный Оливер теперь преследовал ее.
   Он поймал ее. Это произошло внезапно, неожиданно.
   И Том Риддл.
   В ту ночь в Чикаго она была одна на том этаже дома, а он... тот другой мужчина... просто мужчина, мужчина, ничего больше... и он был там.
   Этель никогда не понимала этого в себе. Она устала. Обедала она в тот вечер в шумной жаркой столовой, как ей казалось, среди шумных некрасивых людей. Они были уродливыми или она? На какое-то время она почувствовала отвращение к себе, к своей жизни в городе.
   Она ушла в свою комнату и не заперла дверь. Этот мужчина видел, как она вошла туда. Он сидел в своей комнате с открытой дверью. Он был большим и сильным.
   Она ушла в свою комнату и бросилась на кровать. Были такие моменты, которые приходили к ней. Ей было все равно, что произошло. Она хотела, чтобы что-то произошло. Он смело вошел. Произошла короткая борьба, совсем не похожая на борьбу с рекламщиком Фредом Уэллсом.
   Она сдалась... пусть это произойдет. Потом ему захотелось что-нибудь сделать для нее: сводить ее в театр, отобедать. Она не могла вынести его встречи. Это прекратилось так же внезапно, как и началось. "Я был таким дураком, что думал, что таким образом можно чего-то добиться, как если бы я был просто животным и ничем больше, как будто я хотел именно этого".
   Этель пошла в библиотеку и, отперев дверь, вошла. Она оставила Рэда Оливера у двери. "Спокойной ночи. Спасибо", - сказала она. Она открыла два окна, надеясь подышать воздухом, и зажгла над столом настольную лампу. Она сидела над столом, наклонившись, обхватив голову руками.
   Это продолжалось долго, мысли проносились сквозь нее. Наступила ночь, жаркая темная ночь. Она нервничала, как в ту ночь в Чикаго, в такую же жаркую, утомленную ночь, когда она похитила того мужчину, которого она не знала... странно, что она не попала в беду... родила ребенка ... я просто шлюха?... сколько женщин было, как она, разнеслась по жизни так, как она... нужен ли женщине мужчина, какой-то якорь? Был Том Риддл.
   Она думала о жизни в доме своего отца. Теперь ее отец был расстроен и чувствовал себя некомфортно из-за нее. Была Бланш. Бланш чувствовала настоящую враждебность к мужу. Никакой откровенности не было. Бланш и ее отец оба выстрелили и оба промахнулись. "Если я рискну с Томом", - подумала Этель.
   Бланш заняла определенное отношение к себе. Она хотела дать Этель денег на одежду. Она намекнула на это, зная любовь Этель к одежде. Возможно, она просто позволила себе уйти, пренебрегая своей одеждой, часто даже не удосужившись привести себя в порядок, чтобы наказать мужа. Она бы вытянула деньги у мужа и отдала бы их Этель. Она хотела.
   Ей хотелось прикоснуться к Этель руками, руками с грязными ногтями. Она подошла. "Ты прекрасна, дорогая, в этом платье". Она улыбнулась забавной кошачьей улыбкой. Она сделала дом нездоровым. Это был нездоровый дом.
   "Что бы я сделал с домом Тома?"
   Этель устала думать. "Ты думаешь, думаешь, а потом что-то делаешь. Очень вероятно, что ты выставляешь себя дураком. На улице перед библиотекой стемнело. Время от времени вспыхивали молнии, освещая комнату, в которой сидела Этель, свет маленькой настольной лампы падал ей на голову, окрашивая ее волосы в красный цвет, заставляя их сиять. Время от времени раздавались раскаты грома.
   *
   МОЛОДОЙ Рыжий Оливер наблюдал и ждал. Он беспокойно ходил. Он хотел последовать за Этель в библиотеку. Однажды, рано вечером, он тихо открыл входную дверь и заглянул внутрь. Он увидел Этель Лонг, сидящую там, подперев голову рукой, возле своего стола.
   Он испугался, ушел, но вернулся.
   Он думал о ней дни и многие ночи. В конце концов, он был мальчиком, хорошим мальчиком. Он был сильным и чистым. "Если бы я увидел его, когда сам был молодым, если бы мы были одного возраста". Этель иногда думала.
   Ночью иногда, когда она не могла спать. Она плохо спала с тех пор, как вернулась в Длинный дом. Что-то было в таком доме. Что-то попадает в воздух дома. Оно в стенах, в обоях на стенах, в мебели, в коврах на полу. Оно находится в постельном белье, на котором вы лежите.
   Это больно. Это делает все гигантским.
   Это ненависть, живая, наблюдающая, нетерпеливая. Это живое существо. Оно живое.
   "Любовь", - подумала Этель. Найдет ли она это когда-нибудь?
   Иногда, когда она оставалась одна в своей комнате ночью, когда она не могла заснуть... тогда она думала о юном Красном Оливере. "Хочу ли я его таким, просто чтобы он был у меня, возможно, чтобы успокоить себя, как я хотел того человека в Чикаго?" Она была там, в своей комнате, лежала без сна и беспокойно металась.
   Она увидела молодого Рэда Оливера, сидящего за столом в библиотеке. Иногда его глаза жадно смотрели на нее. Она была женщиной. Она могла замечать, что происходит в нем, не позволяя ему видеть, что происходит в ней. Он пытался читать книгу.
   Он учился в колледже на Севере, и у него в голове были идеи. Она могла многое сказать по книгам, которые он читал. Он стал рабочим на мельнице в Лэнгдоне; возможно, он пытался сблизиться с другими рабочими.
   Возможно, он даже захочет бороться за их дело, за дело трудящихся. Были такие молодые люди. Они мечтают о новом мире, как и сама Этель в некоторые моменты своей жизни.
   Тому Риддлу не снилась такая мечта. Он бы посмеялся над этой идеей. "Это чистый романтизм", - сказал бы он. "Люди не рождаются равными. Некоторым мужчинам суждено быть рабами, некоторым - хозяевами. Если они не являются рабами в одном смысле, они будут рабами в другом.
   "Есть рабы секса, того, что они считают мыслью, еды и питья.
   "Какая разница?"
   Красный Оливер не был бы таким. Он был молод и нетерпелив. Мужчины вложили ему в голову идеи.
   Однако он не был целиком умом и идеализмом. Он хотел женщину, как Том Риддл, хотел Этель; он думал, что сделал. Таким образом, она запечатлелась в его сознании. Она знала это. Она могла сказать это по его глазам, взгляду на нее, по его смущению.
   Он был невиновен, рад и стыдлив. Он подошел к ней нерешительно, растерянно, желая прикоснуться к ней, обнять ее, поцеловать. Бланш иногда приходила к ней.
   Приход Рэда, его эмоции, направленные к ней, заставили Этель почувствовать себя довольно приятно, немного взволнованной, а часто и очень взволнованной. Ночью, когда она была беспокойна и не могла заснуть, она в воображении видела его так, как видела, как он играл в мяч.
   Он бешено бежал. Он получил мяч. Его тело пришло в равновесие. Он был как животное, как кот.
   Или он стоял на бите. Он стоял наготове. В нем было что-то тонко настроенное, тонко рассчитанное. "Я хочу чтобы. Я просто жадная, уродливая, жадная женщина?" Мяч стремительно полетел к нему. Том Риддл объяснил Этель, как мяч изгибался при приближении к игроку с битой.
   Этель села на кровати. Что-то внутри нее болело. "Не повредит ли это ему? Я думаю." Она взяла книгу и попыталась читать. "Нет, я не позволю этому случиться".
   Там были пожилые женщины с мальчиками, как слышала Этель. Странно было мнение многих мужчин о том, что женщины по своей природе хороши. Некоторые из них, по крайней мере, уродились, наполнились слепыми желаниями.
   Южные, южные мужчины всегда романтично относятся к женщинам... никогда не дают им шанса... выходят из-под контроля. Том Риддл определенно принес облегчение.
   В ту ночь в библиотеке это произошло внезапно и быстро, как в тот раз со странным человеком в Чикаго. Это было не так. Возможно, Рыжий Оливер какое-то время стоял у двери библиотеки.
   Библиотека располагалась в старом доме недалеко от Мейн-стрит. Он принадлежал какой-то старой рабовладельческой семье до Гражданской войны или богатому купцу. Там был небольшой лестничный пролет.
   Начался дождь, грозивший весь вечер. Шел сильный летний дождь, сопровождавшийся сильным ветром. Он молотил по стенам здания библиотеки. Раздались громкие раскаты грома и резкие вспышки молний.
   Возможно, Этель в тот вечер поразила буря. Молодой Оливер ждал ее прямо у двери библиотеки. Люди, проходящие по улице, видели бы его стоящим там. Он думал... "Я пойду с ней домой".
   Мечты молодого человека. Ред Оливер был молодым идеалистом; в нем было создание одного из них.
   Мужчины вроде ее отца начинали так.
   Не раз, когда она сидела той ночью за столом, подперев голову руками, молодой человек тихо открывал дверь, чтобы заглянуть внутрь.
   Он вошел. Его загнал дождь. Он не посмел ее потревожить.
   Потом Этель подумала, что в тот вечер она вдруг снова превратилась в ту юную девушку - наполовину девочку, наполовину сорванца, - которая когда-то пошла в поле к крутому маленькому мальчику. Когда дверь открылась и впустила молодого Рэда Оливера в большую главную комнату библиотеки, комнату, построенную путем сноса стен, вместе с ним хлынул сильный порыв дождя. Дождь уже лил в комнату из двух окон, открытых Этель. Она подняла глаза и увидела, что он стоит там, в тусклом свете. Сначала она не могла ясно видеть, но в этот момент сверкнула молния.
   Она встала и подошла к нему. "Итак, - подумала она. "Должен ли я? Да, я согласен."
   Она снова жила так, как жила в ту ночь, когда ее отец вышел в поле и заподозрил ее, когда наложил на нее руки. "Его сейчас здесь нет", - подумала она. Она подумала о Томе Риддле. "Его здесь нет. Он хочет завоевать меня, сделать из меня то, чем я не являюсь". Теперь она снова бунтовала, что-то делала не потому, что ей этого хотелось, а чтобы бросить вызов чему-то.
   Ее отец... и, возможно, Том Риддл тоже.
   Она подошла к Рэду Оливеру, который стоял у двери, немного испуганный. - Что-то случилось? он спросил. - Мне закрыть окна? Она не ответила. "Нет", сказала она. "Я собираюсь это сделать?" - спросила она себя.
   "Это будет похоже на того человека, который пришёл ко мне в комнату в Чикаго. Нет, этого не будет. Я буду тем, кто это сделает.
   "Я хочу."
   Она очень сблизилась с молодым человеком. Странная слабость охватила ее тело. Она боролась с этим. Она положила руки на плечи Рыжего Оливера и позволила себе наполовину упасть вперед. "Пожалуйста", - сказала она.
   Она была против него.
   "Что?"
   - Знаешь, - сказала она. Это было так. Она чувствовала, как в нем бурлит жизнь. "Здесь? Сейчас?" Он дрожал.
   "Да." Слова не были сказаны.
   "Здесь? Сейчас?" Он наконец понял. Он едва мог говорить, не мог поверить. Он подумал: "Мне повезло. Как мне повезло!" Его голос был хриплым. "Нет места. Этого не может быть здесь.
   "Да." Опять не надо слов.
   "Мне закрыть окна, потушить свет? Кто-нибудь может увидеть. Дождь барабанил по стенам здания. Здание затряслось. "Быстро", - сказала она. "Мне все равно, кто нас видит", - сказала она.
   Так оно и было, а потом Этель прогнала молодого Рыжего Оливера. - Теперь иди, - сказала она. Она была даже нежной, желая быть с ним по-матерински. "Это была не его вина". Ей почти хотелось плакать. - Я должен прогнать его, иначе я... - В нем была детская благодарность. Однажды она отвела взгляд в сторону... пока это происходило... что-то было в его лице... в его глазах... "Если бы я только заслужила это"... все это произошло на столе в библиотека, стол, за которым он привык сидеть, читая свои книги. Он был там накануне днем и читал Карла Маркса. Она заказала книгу специально для него. "Я заплачу из своего кармана, если правление библиотеки будет возражать", - подумала она. Однажды она посмотрела в сторону и увидела мужчину, проходившего по улице, выставив голову вперед. Он не поднял глаз. "Было бы странно, - подумала она, - если бы это был Том Реддл...
   - Или отец.
   "Во мне много Бланш", - подумала она. "Смею сказать, что я вполне мог бы ненавидеть".
   Она задавалась вопросом, сможет ли она когда-нибудь полюбить по-настоящему. "Я не знаю", сказала она себе, ведя Рэда к двери. Она сразу устала от него. Он говорил что-то о любви, протестуя неловко, настойчиво, как будто неуверенно, как будто ему отказали. Ему было странно стыдно. Она молчала в замешательстве.
   Ей уже было жаль его, за то, что она сделала. "Ну, я сделал это. Я хотел. Я сделал это." Она не сказала этого вслух. Она поцеловала Рэда, холодным и запретным поцелуем. В ее голове всплыла история, история, которую кто-то когда-то ей рассказал.
   Речь шла о проститутке, которая где-то на улице увидела мужчину, который был с ней прошлой ночью. Мужчина поклонился ей и заговорил с ней приятно, а она рассердилась, возмутилась и сказала спутнице: "Ты это видел? Представьте, как он разговаривает со мной здесь. Только потому, что я был с ним ночью, какое право он имеет говорить со мной днем и на улице?"
   Этель улыбнулась, вспоминая эту историю. "Может быть, я сама проститутка", - думала она. "Я." Быть может, у всех женщин где-то, спрятано в себе, как мраморность прекрасного мяса, есть что-то напряжение... (стремление к полному самозабвению?)
   "Я хочу побыть одна", - сказала она. - Сегодня вечером я хочу пойти домой один. Он неловко вышел за дверь. Он был в замешательстве... каким-то странным образом на его мужественность напали. Она знала это.
   Теперь он чувствовал себя сбитым с толку, растерянным, бессильным. Как могла женщина, после того, что произошло... так внезапно... после долгих раздумий, надежд и мечтаний с его стороны... он даже подумал о женитьбе, о предложении ей жениться... если бы он мог встать смелость... то, что произошло, было ее делом... вся смелость принадлежала ей... как могла она после этого так отпустить его?
   Летняя буря, которая грозила весь день и была такой сильной, быстро прошла. Этель это озадачивало, но даже в тот момент она знала, что выйдет замуж за Тома Риддла.
   Если бы он хотел ее.
   *
   Этель не знала этого наверняка в тот момент, в тот момент, когда Рэд оставил ее, после того, как она вытащила его через дверь и осталась одна. Была резкая реакция, полустыд, полураскаяние... небольшой поток мыслей, которых она не хотела... они приходили поодиночке, затем небольшими группами... мысли могут быть прекрасными маленькими крылатыми существами... они могут быть острые жалящие вещи.
   Мысли... как будто мальчик пробежал по темной ночной улице Лэнгдона, штат Джорджия, с горсткой маленьких камешков. Он остановился на темной улице возле библиотеки. Маленькие камешки были брошены. Они резко ударились об окно.
   Мысли такие.
   Она взяла с собой легкий плащ, пошла и надела его. Она была высокой. Она была стройной. Она начала проделывать маленький трюк, который сделал Том Риддл. Она расправила плечи. У красоты есть странная хитрость с женщинами. Это качество. Он играет в полутени. Это внезапно настигает их, иногда когда они думают, что были очень уродливы. Она выключила свет, над своим столом, и подошла к двери. "Вот так и бывает", - подумала она. Это желание жило в ней уже несколько недель. Молодой человек, Ред Оливер, был милым. Он был наполовину напуган и нетерпелив. Он жадно, с полуиспуганным голодом, целовал ее, ее губы, ее шею. Это было приятно. Это было нехорошо. Она убедила его. Его это не убедило. "Я мужчина, и у меня есть женщина. Я не мужчина. Я ее не получил.
   Нет, это было нехорошо. В ней не было настоящей капитуляции. Все время она знала... "Я все время знала, что будет после того, как это произойдет, если я позволю этому случиться", - сказала она себе. Все было в ее собственных руках.
   "Я сделал ему что-то нехорошее".
   Люди постоянно делали это друг с другом. Дело было не только в этом... два тела сжались вместе, пытаясь сделать это.
   Люди причиняли друг другу вред. Ее отец сделал то же самое со своей второй женой Бланш, а теперь Бланш, в свою очередь, пыталась сделать то же самое со своим отцом. Какая гадость... Этель теперь смягчилась... В ней была мягкость, сожаление. Ей хотелось плакать.
   "Я бы хотела быть маленькой девочкой". Маленькие воспоминания. Она снова стала маленькой девочкой. Она видела себя маленькой девочкой.
   Ее собственная мать была жива. Она была с матерью. Они шли по улице. Ее мать держала за руку девочку, которую звали Этель. "Был ли я когда-то тем ребенком? Почему жизнь сделала это со мной?"
   "Теперь не вините жизнь. Чертова жалость к себе".
   Было дерево, ветер весенний, ветер начала апреля. Листья на дереве играли. Они танцевали.
   Она стояла в темной большой комнате библиотеки, возле двери, двери, за которой только что исчез молодой Рыжий Оливер. "Мой любовник? Нет!" Она уже забыла его. Она стояла и думала о чем-то другом. На улице было очень тихо. После дождя ночь в Джорджии будет прохладнее, но все равно будет жарко. Теперь жара будет влажной и тяжелой. Хотя дождь прошел, время от времени все еще случались вспышки молний, слабые вспышки, доносившиеся теперь издалека, от удаляющейся бури. Она испортила свои отношения с молодым человеком Лэнгдоном, который был влюблен в нее и страстно желал ее. Она знала это. Теперь это может выйти из него. Возможно, у него его больше нет. Она больше не снится по ночам - в нем... голод... желание... ее.
   Если для него, в нем, для какой-то другой женщины, сейчас, сейчас. Не испортила ли она себе отношения и с помещением, в котором работала? По ее телу пробежала легкая дрожь, и она быстро вышла на улицу.
   Это должна была быть насыщенная событиями ночь в жизни Этель. Выйдя на улицу, она сначала подумала, что она одна. По крайней мере, были шансы, что никто никогда не узнает, что произошло. Ей было все равно? Ей было все равно. Ей было все равно.
   Когда у тебя внутри беспорядок, ты не хочешь, чтобы кто-нибудь знал. Ты расправляешь плечи. Прижмитесь к футам. Прижмитесь к ним. Толкать. Толкать.
   "Все это делают. Все это делают.
   "Ради Христа, помилуй меня, грешного". Здание библиотеки находилось недалеко от Мейн-стрит, а на углу Мейн-стрит стояло высокое старое кирпичное здание с магазином одежды на первом этаже и холлом наверху. Зал был местом собраний какой-то ложи, и вверх вела открытая лестница. Этель шла по улице и, подойдя к лестнице, увидела стоящего там мужчину, полускрытого в темноте. Он шагнул к ней.
   Это был Том Риддл.
   Он там стоял. Он был там и приближался.
   "Другой?
   - Я тоже могла бы с ним... стать шлюхой, забрать их всех.
   "Проклятие. К черту их всех.
   "Итак, - подумала она. "Он наблюдал". Она задавалась вопросом, как много он видел.
   Если бы он прошел мимо библиотеки во время грозы. Если бы он заглянул. Это было совсем не то, что она о нем думала. "Я увидел свет в библиотеке, а затем увидел, как он погас", - просто сказал он. Он врет. Он видел, как молодой человек, Рэд Оливер, вошел в библиотеку.
   Затем он увидел, как погас свет. В нем была боль.
   "Я не имею на нее никаких прав. Я хочу ее."
   Его собственная жизнь была не такой уж хорошей. Он знал. "Мы могли бы начать. Я мог бы научиться даже любить.
   Его собственные мысли.
   Молодой человек, выходя из библиотеки, прошел совсем рядом с ним, но не увидел его стоящим в коридоре. Он отступил.
   "Какое право я имею на нее соваться? Она мне ничего не обещала".
   Что-то было. Был свет, уличный фонарь. Он видел лицо молодого Рэда Оливера. Это не было лицо довольного любовника.
   Это было лицо озадаченного мальчика. Радость в человеке. Странная, непонятная печаль в этом человеке, не о себе, а о другом.
   "Я думал, ты пойдешь с нами", - сказал он Этель. Теперь он шел рядом с ней. Он молчал. Таким образом, они прошли через Мейн-стрит и вскоре оказались на жилой улице, в конце которой жила Этель.
   Теперь в Этель произошла реакция. Она даже испугалась. "Каким же я был дураком, каким чертовым дураком! Я все испортил. Я все испортил с этим мальчиком и с этим мужчиной".
   Ведь женщина есть женщина. Ей нужен мужчина.
   "Она может быть такой дурой, бросаться, бросаться туда и сюда, чтобы ни один мужчина не захотел ее.
   "Теперь не вини этого мальчика. Ты сделал это. Ты сделал это."
   Возможно, Том Риддл что-то заподозрил. Возможно, это было его испытанием для нее. Она не хотела в это верить. Каким-то образом этот человек, этот так называемый крутой человек, явно реалист, если такое вообще могло быть среди южных мужчин... каким-то образом он уже завоевал ее уважение. Если она потеряет его. Ей не хотелось терять его, потому что - от усталости и растерянности - она снова оказалась дурой.
   Том Риддл молча шел рядом с ней. Хотя она была высокой, для женщины он был выше. В свете уличных фонарей, сквозь которые они проходили, она попыталась посмотреть ему в лицо так, чтобы он не заметил, что она смотрит, что она встревожена. Знал ли он? Он осуждал ее? Капли воды после недавнего сильного дождя продолжали стучать по тенистым деревьям, под которыми они шли. Они миновали Мейн-стрит. Там было пустынно. На тротуарах были лужицы, а вода, сияющая и желтая в свете угловых фонарей, текла по желобам.
   В одном месте прогулки не было. Там была кирпичная дорожка, но ее забрали. Предстояло уложить новую цементную дорожку. Им пришлось идти по мокрому песку. Произошло нечто. Том Риддл начал было брать Этель за руку, но не взял ее. Было небольшое нерешительное, застенчивое движение. Это затронуло что-то в ней.
   Был момент... что-то мимолетное. "Если он, этот, такой, то он может быть таким".
   Это была идея, слабая, проносившаяся у нее в голове. Какой-то мужчина, старше ее, более зрелый.
   Знать, что она, как всякая женщина, может быть, как и любой мужчина, хотела... хотела благородства, чистоты.
   "Если бы он узнал и простил меня, я бы его возненавидел.
   "Было слишком много ненависти. Я больше не хочу".
   Мог ли он, этот пожилой мужчина... мог ли он знать, почему она забрала мальчика... он действительно был мальчиком... Красный Оливер... и зная, мог ли он... не винить... не прощать. .. не думать о себе в невероятно благородном положении человека, способного прощать?
   Она впала в отчаяние. "Лучше бы я этого не делал. Лучше бы я этого не делала", - подумала она. Она что-то попробовала. "Были ли вы когда-нибудь в определенном положении..." - сказала она Тому Риддлу... "Я имею в виду идти вперед и делать что-то, что вы хотели делать и в то же время не хотели делать... что вы знали, что вы не хотел делать... и не знал?"
   Это был дурацкий вопрос. Она была напугана собственными словами. "Если он что-то подозревает, если он видел, как тот мальчик выходил из библиотеки, я только подтверждаю его подозрения".
   Она испугалась собственных слов, но поспешно пошла вперед. "Было что-то, чего тебе было стыдно сделать, но ты хотел сделать и знал, что после того, как ты это сделаешь, тебе будет еще больше стыдно".
   - Да, - тихо сказал он, - тысячу раз. Я всегда это делаю". После этого они шли молча, пока не добрались до Длинного дома. Он не пытался ее задержать. Ей было любопытно и взволнованно. "Если он знает и может принять это таким образом, действительно желая, чтобы я стала его женой, как он говорит, он является чем-то новым в моем опыте общения с мужчинами". Было немного теплое чувство. "Является ли это возможным? Мы оба не хорошие люди, не хотим быть хорошими". Теперь она отождествляла себя с ним. За столом в Длинном доме, иногда в наши дни, ее отец говорил об этом человеке, о Томе Риддле. Свои замечания он адресовал не дочери, а Бланш. Бланш поддержала это. Она упомянула Тома Риддла. "Сколько распутных женщин было у этого мужчины?" Когда Бланш спросила об этом, она быстро взглянула на Этель. "Я только подстрекаю его. Он просто дурак. Я хочу увидеть, как он взорвет себя ветром".
   Ее глаза говорили это Этель. "Мы, женщины, понимаем. Мужчины - всего лишь глупые, ветреные дети". Был бы поднят какой-нибудь такой вопрос: Бланш хотела поставить своего мужа в определенное положение по отношению к Этель, хотела немного побеспокоить Этель... существовала выдумка, что отец Этель не знал об интересе адвоката к его дочь....
   Если бы этот человек, Том Риддл, знал об этом, он, возможно, только позабавился бы.
   "Вы, женщины, урегулируйте это... урегулируйте свою собственную доброту, свою собственную злость".
   "Человек ходит, существует, ест, спит... не боится мужчин... не боится женщин.
   "В нем не слишком много койки. Каждый мужчина должен иметь что-то. Вы могли бы простить некоторых.
   "Не ожидайте слишком многого. Жизнь полна койки. Мы едим это, спим, мечтаем, дышим этим". Был шанс, что к таким мужчинам, как ее отец, хорошим и солидным мужчинам города, Том Риддл питал свое презрение... "Как и я", - подумала Этель.
   Об этом человеке рассказывали истории, о его смелой беготне с распутными женщинами, о том, что он был республиканцем, заключал сделки о федеральном покровительстве, общался с негритянскими делегатами на национальных съездах Республиканской партии, общался с игроками, наездниками... Должно быть, он был во всевозможные так называемые "нечестные политические сделки", постоянно ведя странную битву в жизни этого самодовольного религиозного, зловещего южного сообщества. На Юге каждый мужчина считал своим идеалом то, что он называл "быть джентльменом". Том Риддл, если бы он был тем Томом Риддлом, которого Этель сейчас начала поправляться, внезапно поправлялся в ту ночь, когда он гулял с ней, посмеялся бы над этой идеей. "Джентльмен, черт возьми. Вы должны знать то, что знаю я. Теперь она внезапно смогла представить себе, как он говорит это без особой горечи, принимая какое-то лицемерие других как нечто само собой разумеющееся... не делая из-за этого слишком обиды и обиды. Он сказал, что хочет, чтобы она стала его женой, и теперь она смутно понимала или вдруг надеялась, что понимает, что он имел в виду.
   Ему даже хотелось быть с ней нежным, окружить ее какой-то элегантностью. Если он подозревал... он, по крайней мере, видел, как Рыжий Оливер выходил из темной библиотеки, но за несколько минут до того, как она вышла... поскольку она видела его ранее вечером на улице.
   Наблюдал ли он за ней?
   Мог ли он понять что-то еще... что она хотела что-то попробовать, что-то узнать?
   Он взял ее посмотреть, как этот молодой человек играет в бейсбол. Имя Рэда Оливера между ними ни разу не упоминалось. Неужели он взял ее туда только для того, чтобы понаблюдать за ней?... чтобы узнать что-нибудь о ней?
   "Может быть, теперь ты знаешь".
   Она была обижена. Ощущение прошло. Она не была обижена.
   Он подразумевал или даже говорил, что, предлагая ей выйти за него замуж, он хотел чего-то определенного. Он хотел ее, потому что считал, что у нее есть стиль. "Ты милый. Приятно идти рядом с гордой красивой женщиной. Вы говорите себе: "Она моя".
   "Приятно видеть ее в своем доме.
   "Мужчина больше чувствует себя мужчиной, имеющим прекрасную женщину, которую он может назвать своей женщиной".
   Он работал и строил планы, чтобы получить деньги. Очевидно, его первая жена была чем-то вроде неряшливой и довольно скучной. Теперь у него был прекрасный дом, и он хотел найти спутника жизни, который будет вести его дом в определенном стиле, который разбирается в одежде и умеет ее носить. Он хотел, чтобы люди знали...
   "Смотреть. Это жена Тома Риддла.
   "У нее определенно есть стиль, не так ли? В этом есть какой-то класс".
   Возможно, по той же причине, по которой такой человек мог бы захотеть иметь конюшню скаковых лошадей, желая самых лучших и самых быстрых. Честно говоря, это было именно такое предложение. "Давайте не будем романтичными или сентиментальными. Мы оба чего-то хотим. Я могу помочь тебе, а ты можешь помочь мне". Он не использовал именно эти слова. Они подразумевались.
   Если бы он мог чувствовать сейчас, если бы даже знал, что произошло в тот вечер, если бы он мог чувствовать... - Я еще не поймал тебя. Вы еще свободны. Если мы заключим сделку, я ожидаю, что вы будете придерживаться своей стороны сделки.
   "Если бы, зная, что произошло, если бы он знал, мог бы чувствовать себя так".
   Все эти мысли проносились в голове Этель во время прогулки домой с Томом Риддлом в тот вечер, но он ничего не говорил. Она нервничала и волновалась. Перед домом судьи Лонга стоял невысокий частокол, и он остановился у ворот. Было довольно темно. Ей показалось, что он улыбается, как будто он знал ее мысли. Она заставила другого мужчину почувствовать себя неэффективным, неудачливым рядом с ней, несмотря на то, что произошло... несмотря на то, что считалось, что мужчина, любой мужчина, чувствовал себя очень мужественным и сильным.
   Теперь она чувствовала себя бесполезной. В тот вечер у ворот Том Риддл что-то сказал. Ей было интересно, как много он знает. Он ничего не знал. То, что произошло в библиотеке, произошло во время сильного ливня. Чтобы увидеть, ему пришлось бы под дождем прокрасться к окну. Теперь она вдруг вспомнила, что, когда они шли по Мейн-стрит, какая-то часть ее мозга отметила тот факт, что плащ, который был на нем, не был очень мокрым.
   Он был не из тех, кто подкрадется к окну. "Теперь подожди", - сказала себе Этель той ночью. "Он мог бы даже сделать это, если бы подумал об этом, если бы у него были подозрения, если бы он захотел это сделать.
   "Я не собираюсь начинать с того, что выставляю его каким-то дворянином.
   "После того, что произошло, это сделало бы его невозможным для меня".
   При этом, возможно, это было бы прекрасным испытанием для мужчины, человека с его реалистичным взглядом на жизнь... увидеть этого... другого мужчину и женщину, которую он хотел...
   Что бы он сказал себе? Какое значение имело бы, по его мнению, ее стиль, ее класс, какое значение это имело бы тогда?
   "Это было бы слишком много. Он не смог бы этого вынести. Ни один мужчина не смог бы этого выдержать. Если бы я был мужчиной, я бы не стал.
   "Мы идем, причиняя боль, медленно обучаясь, борясь за какую-то истину. Это кажется неизбежным".
   Том Риддл разговаривал с Этель. "Спокойной ночи. Я не могу не надеяться, что вы решите это сделать. Я имею в виду... я жду. Я буду ждать. Надеюсь, это ненадолго.
   "Приходите в любое время", - сказал он. "Я готов."
   Он слегка наклонился к ней. Собирался ли он попытаться поцеловать ее? Ей хотелось крикнуть: "Подожди. Еще нет. У меня должно быть время подумать.
   Он этого не сделал. Если он и имел в виду попытку поцеловать ее, то передумал. Его тело выпрямилось. Был в нем такой странный жест, распрямление сутулых плеч, толчок... как будто против самой жизни... как бы говоря: "подтолкнись... подтолкнись..." про себя... разговаривает сам с собой... как и она сама. - Спокойной ночи, - сказал он и быстро пошел прочь.
   *
   "Начинается. Неужели это никогда не закончится?" Этель так и думала. Она вошла в дом. Как только она вошла внутрь, у Бланш возникло странное ощущение, что это была для нее неприятная ночь.
   Этель обиделась. - В любом случае, она ничего не могла знать.
   "Спокойной ночи. То, что я сказал, имеет место". Слова Тома Риддла также были в голове Этель. Казалось, он что-то знал, что-то подозревал... - Мне все равно. Я едва ли знаю, волнует меня это или нет", - подумала Этель.
   "Да, меня это волнует. Если он хочет знать, я лучше скажу ему.
   "Но я недостаточно близок к нему, чтобы рассказывать ему вещи. Мне не нужен отец-духовник.
   - Возможно, да.
   Очевидно, для нее это будет ночь интенсивного самосознания. Она пошла в свою комнату, из коридора внизу, где горел свет. Наверху, где теперь спала Бланш, было темно. Она поспешно сняла одежду и бросила ее на стул. Совершенно обнаженная, она бросилась на кровать. Через фрамугу в комнату проникал слабый свет. Она зажгла сигарету, но не курила. В темноте оно показалось несвежим, и она встала с кровати и потушила его.
   Это было не совсем так. Стоял легкий, бледный, настойчивый запах сигарет.
   "Пройди милю за верблюдом".
   "Никакого кашля в вагоне". Это должна была быть темная, мягкая, липкая южная ночь после дождя. Она чувствовала себя утомленной.
   "Женщины. Что это за штуки! Что я за тварь!" она думала.
   Было ли это потому, что она знала о Бланш, другой женщине в этом доме, которая сейчас, возможно, проснулась в своей комнате и тоже думала. Этель сама пыталась что-то обдумать. Ее разум начал работать. Оно не прекращалось. Она устала и хотела спать, хотела забыть переживания ночи во сне, но знала, что не сможет заснуть. Если бы ее роман с этим мальчиком, если бы он состоялся, если бы это было то, чего она действительно хотела... - Я бы тогда, возможно, уснул. Я был бы, по крайней мере, довольным животным". Почему она теперь так внезапно вспомнила о другой женщине в доме, об этой Бланш? Ничего ей, собственно, жене отца, "его проблема, слава богу, не моя", - подумала она. Почему у нее возникло ощущение, что Бланш не спит, что она тоже думает, что она ждала возвращения домой, видела мужчину, Тома Риддла, у ворот с Этель?
   Ее мысли... "Где они были в эту бурю? Они не водят машину".
   "Будь проклята она и ее мысли", - сказала себе Этель.
   Бланш подумала бы, что Этель с Томом Риддлом могут оказаться в подобном положении, что касается ее мужчины, в котором она сама оказалась.
   Нужно ли было с ней что-то урегулировать, как это было с молодым человеком, Рэдом Оливером, как и между ней и Томом Риддлом еще оставалось что-то уладить? - Во всяком случае, надеюсь, не сегодня. Ради бога, не сегодня.
   "Это предел. Достаточно."
   И вообще, что должно было уладиться между ней и Бланш? "Она другая женщина. Я рад этому". Она попыталась выбросить Бланш из головы.
   Она думала о мужчинах, которые теперь были связаны с ее жизнью, о своем отце, о молодом человеке Рэде Оливере, о Томе Риддле.
   В одном она могла быть совершенно уверена. Ее отец никогда не будет знать, что с ним происходит. Он был человеком, для которого жизнь разделилась на широкие линии: хорошее и плохое. Он всегда быстро принимал решения, решая дела в суде. "Вы виноваты. Вы не виноваты".
   По этой причине жизнь, реальная жизнь, всегда ставила его в тупик. Должно быть, так было всегда. Люди не будут вести себя так, как он думал. С Этель, своей дочерью, он растерялся и запутался. Он перешёл на личности. "Она пытается меня наказать? Жизнь пытается меня наказать?"
   Это потому, что у нее, дочери, были проблемы, которых ее отец не мог понять. Он никогда не пытался добиться понимания. "Как, черт возьми, он думает, что это доходит до людей, если это действительно доходит? Думает ли он, что некоторые люди, хорошие люди, такие как он сам, рождаются с этим?
   "Что случилось с моей женой Бланш? Почему она не ведет себя так, как должна?
   "Теперь есть и моя дочь. Почему она такая?
   Был ее отец и был молодой человек, с которым она вдруг осмелилась быть настолько интимной, хотя на самом деле она вообще не была интимной. Она позволила ему заняться с ней любовью. Она практически заставила его заняться с ней любовью.
   В нем была какая-то сладость, даже какая-то чистота. Он не был испачкан, как она...
   Она, должно быть, хотела его сладости, его чистоты, ухватилась за это.
   - Неужели мне удалось только и его запачкать?
   "Я знаю это. Я схватил, но не получил того, за что схватил".
   *
   ЭТЕЛЬ лихорадило. Это была ночь. Она еще не закончила ночь.
   Беда не приходит одна. Она лежала на кровати в темной, жаркой комнате. Там было вытянуто ее длинное стройное тело. Было напряжение, маленькие нервы кричали. Маленькие нервы под ее коленями были напряжены. Она подняла ноги и нетерпеливо пнула ногой. Она лежала неподвижно.
   Она напряженно села на кровати. Дверь из коридора тихо открылась. Бланш вошла в комнату. Она прошла половину комнаты. Она была одета в белую ночную рубашку. Она прошептала: "Этель".
   "Да."
   Голос Этель был резким. Она была поражена. Во всем общении между двумя женщинами, с тех пор как Этель вернулась домой в Лэнгдон, чтобы жить и работать городской библиотекаршей, было что-то вроде игры. Это была наполовину игра, наполовину что-то еще. Две женщины хотели помочь друг другу. Что-то еще произойдет с Этель сейчас? У нее было предчувствие. "Не. Не. Уходи, - ей хотелось плакать.
   "Сегодня вечером я сделал что-то нехорошее. Теперь со мной что-нибудь сделают". Откуда она это знала?
   Бланш всегда хотелось прикоснуться к ней. Она всегда вставала поздно утром, позже Этель. У нее были странные привычки. Вечером, когда Этель не было дома, она рано поднималась наверх в свою комнату. Что она там делала? Она не спала. Иногда, в два или три часа ночи, Этель просыпалась и слышала, как Бланш бродит по дому. Она пошла на кухню и взяла еду. Утром она услышала, как Этель собирается выйти из дома, и спустилась вниз.
   Она выглядела неопрятно. Даже ее ночная рубашка была не очень чистой. Она подошла к Этель. - Я хотел посмотреть, во что ты одет. Была эта странная страсть - всегда знать, во что одета Этель. Она хотела дать Этель деньги на покупку одежды. "Вы знаете, какой я. Мне все равно, что я ношу", - сказала она. Она сказала это, слегка кивнув головой.
   Ей хотелось подойти к Этель, положить на нее руки. "Это мило. Тебе это очень мило, - сказала она. "Эта ткань хороша". Она положила руки на платье Этель. "Вы понимаете, что и как носить". Когда Этель вышла из дома, к входной двери подошла Бланш. Она стояла и смотрела, как Этель уходит по улице.
   Теперь она была в комнате, где Этель лежала обнаженная на кровати. Она тихо прошла через комнату. Она даже не надела спальные тапочки. Она была босиком, и ее ноги не издавали ни звука. Она была как кошка. Она села на край кровати.
   "Этель."
   "Да." Этель хотелось побыстрее встать и надеть пижаму.
   - Лежи спокойно, Этель, - сказала Бланш. "Я ждал тебя, ждал, когда ты придешь".
   Голос ее теперь не был резким и резким. В него вкралась какая-то мягкость. Это был умоляющий голос. "Произошло недоразумение. Мы не поняли друг друга".
   - сказала Бланш. В комнате был слабый свет. Звук доносился через открытую фрамугу от тусклой лампы, горящей в коридоре за дверью. Это была дверь, через которую вошла Бланш. Этель слышала, как ее отец храпел в своей постели в соседней комнате.
   "Это было давно. Я долго ждала", - сказала Бланш. Это было странно. Том Риддл всего час назад сказал нечто подобное. "Надеюсь, это продлится недолго", - сказал Том.
   "Сейчас", - говорила Бланш.
   Рука Бланш, ее маленькая острая костлявая рука коснулась плеча Этель.
   Она протянула руку, прикоснувшись к Этель. Этель одеревенела. Она ничего не сказала. От прикосновения руки ее тело задрожало. "Сегодня вечером я подумал... сегодня вечером или никогда. Я думала, нужно что-то решить", - сказала Бланш.
   Она говорила тихим мягким голосом, в отличие от своего голоса, каким его знала Этель. Она говорила как в трансе. На мгновение Этель почувствовала облегчение. "Она ходит во сне. Она не проснулась. Приговор прошел быстро.
   "Я знал об этом весь вечер. "Есть двое мужчин: старший и младший. Она примет решение", - подумал я. Я хотел остановить это.
   "Я не хочу, чтобы ты это делал. Я не хочу, чтобы ты это делал".
   Она была мягкой и умоляющей. Теперь ее рука начала ласкать Этель. Оно сползало вниз по ее телу, по груди, по бедрам. Этель оставалась твердой. Она почувствовала холод и слабость. "Оно приближается", - подумала она.
   Что будет дальше?
   "Когда-нибудь тебе придется принять решение. Ты должен быть чем-то.
   "Ты шлюха или ты женщина.
   "Вы должны взять на себя ответственность".
   В голове Этель проносились странные искаженные предложения. Как будто кто-то, не Бланш, не молодой Рыжий Оливер, не Том Риддл, шептал ей что-то.
   "Есть "я" и другое "я".
   "Женщина есть женщина, или она не женщина.
   "Мужчина есть мужчина, или он не мужчина".
   В голове Этель проносилось все больше и больше предложений, явно разрозненных. Как будто в нее вошло что-то старшее, какое-то более изощренное и злое, как другой человек, вошло с прикосновением руки Бланш... Рука продолжала ползать вверх и вниз по ее телу, по ее груди, над ее бедрами... "Это может быть сладко", - сказал голос. "Это может быть очень-очень мило.
   "В Эдеме жила змея.
   "Тебе нравятся змеи?"
   Мысли Этель, несущиеся мысли, мысли, которых у нее никогда раньше не было. "В нас есть то, что мы называем индивидуальностью. Это болезнь. Я подумал: "Я должен спасти себя". Вот о чем я думал. Я всегда так думал.
   "Когда-то я была молодой девушкой", - внезапно подумала Этель. "Интересно, был ли я хорошим, родился ли я хорошим.
   "Может быть, я хотела стать кем-то, женщиной?" В ней возникло странное представление о женственности, что-то даже благородное, что-то терпеливое, что-то понимающее.
   В какой бардак может попасть жизнь! Каждый говорит кому-то: "Спаси меня. Спаси меня."
   Секс-искажение людей. Это исказило Этель. Она знала это.
   "Я уверен, что вы экспериментировали. Вы пробовали мужчин, - сказала Бланш своим странным новым мягким голосом. - Не знаю почему, но я уверен.
   "Они не подойдут. Они не сделают этого.
   "Я ненавижу их.
   "Я ненавижу их.
   "Они все портят. Я ненавижу их."
   Теперь она приблизила лицо к лицу Этель.
   "Мы им позволяем. Мы даже идем к ним.
   "В них есть что-то, что, как мы думаем, нам нужно".
   "Этель. Разве ты не понимаешь? Я тебя люблю. Я пытался донести до тебя".
   Бланш приблизила свое лицо к лицу Этель. Какое-то время она все еще была там. Этель чувствовала дыхание женщины на своей щеке. Прошли минуты. Был интервал, который Этель показался часами. Губы Бланш коснулись плеч Этель.
   *
   ЭТОГО было достаточно. Судорожным движением, поворотом тела, сбросив женщину с ног, Этель вскочила с кровати. В комнате началась драка. После этого Этель так и не узнала, как долго это продолжалось.
   Она знала, что это конец чего-то, начало чего-то.
   Она за что-то боролась. Когда она вскочила, вывернулась из постели, из рук Бланш и встала на ноги, Бланш снова прыгнула на нее. Этель выпрямилась возле кровати, и Бланш бросилась к ее ногам. Она обвила руками тело Этель и отчаянно вцепилась в него. Этель тащила ее через комнату.
   Две женщины начали бороться. Какой сильной была Бланш! Теперь ее губы целовали тело Этель, ее бедра, ее ноги! Поцелуи не тронули Этель. Она как будто была деревом и какая-то странная птица с длинным острым клювом клевала ее, какую-то внешнюю часть ее. Теперь ей не было жаль Бланш. Она сама стала жестокой.
   Она запустила одну руку в волосы Бланш и оттягивала лицо и губы от ее тела. Она стала сильной, но Бланш тоже была сильной. Медленно она оттолкнула голову Бланш от себя. "Никогда. Никогда так", - сказала она.
   Она не произнесла этих слов вслух. Уже тогда, в эту минуту, она сознавала, что не хочет, чтобы ее отец знал, что происходит в его доме. - Я бы не хотел причинить ему такую боль. Вот что-то, о чем она никогда не хотела бы, чтобы кто-либо из мужчин узнал. Теперь ей было бы сравнительно легко рассказать Тому Риддлу о Красном Оливере... если бы она решила, что хочет, чтобы Том Реддл был ее мужчиной... то, что, как она думала, она хотела от молодого человека, эксперимент, который она провела, отказ.
   "Нет! Нет!"
   "Бланш! Бланш!"
   Необходимо было вернуть Бланш из того места, в которое она попала. Если Бланш испортила свою жизнь, то это была ее собственная неразбериха. У нее было желание не предавать Бланш.
   Она держала Бланш за волосы и тянула их. Резким движением она повернула лицо Бланш к себе и свободной рукой ударила ее по лицу.
   Она продолжала наносить удары. Со всей силы она ударила. Она вспомнила что-то, что слышала когда-то и где-то. "Если вы пловец и пошли спасать тонущего мужчину или женщину, если он сопротивляется или сопротивляется, ударьте его. Вырубите его".
   Она наносила и наносила удары. Теперь она тащила Бланш к двери комнаты. Это было странно. Бланш, казалось, не возражала против того, чтобы ее ударили. Кажется, ей это понравилось. Она не пыталась отвернуться от ударов.
   Этель распахнула дверь в коридор и вытащила Бланш наружу, в коридор. Последним усилием она освободилась от тела, прильнувшего к ее телу. Бланш упала на пол. В ее глазах было выражение. "Ну, меня облизали. Во всяком случае, я попробовал.
   Она вернула себе то, чем жила, - свое презрение.
   ЭТЕЛЬ вернулась в свою комнату, закрыла и заперла дверь. Внутри двери она стояла, положив одну руку на ручку, а другую положив на дверную панель. Она была слабой.
   Она слушала. Ее отец проснулся. Она услышала, как он встал с кровати.
   Он искал свет. Он становился стариком.
   Он споткнулся о стул. Его голос дрожал. "Этель! Бланш! Что произошло?"
   "В этом доме и дальше будет так же", - подумала Этель. - По крайней мере, меня здесь не будет.
   "Этель! Бланш! Что произошло?" Голос ее отца был голосом испуганного ребенка. Он старел. Его голос дрожал. Он старел и так и не повзрослел. Он всегда был ребенком и останется ребенком до конца.
   "Возможно, именно поэтому женщины так ненавидят и ненавидят мужчин".
   На мгновение воцарилась напряженная тишина, а затем Этель услышала голос Бланш. "Великий Бог", - подумала она. Голос был таким же, как всегда, когда Бланш обращалась к мужу. Оно было резким, немного твердым, ясным. - Ничего не произошло, дорогая, - сказал голос. "Я был в комнате Этель. Мы там разговаривали.
   - Иди спать, - сказал голос. В командовании было что-то ужасное.
   Этель услышала голос своего отца. Он ворчал. "Я бы хотел, чтобы ты меня не будил", - сказал голос. Этель услышала, как он тяжело лег обратно в постель.
   OceanofPDF.com
   5
  
   Я Т БЫЛ РАНО утро. Окно комнаты в Длинном доме, в котором жила Этель, выходило на поле, принадлежавшее ее отцу, на поле, спускающееся к ручью, на поле, на которое она пошла маленькой девочкой, чтобы встретить плохого маленького мальчика. Жарким летом поле почти опустело; он обгорел до коричневого цвета. Ты смотрел на это и думал... "Корове на том поле много не достанешь"... думал ты. У коровы отца Этель теперь был сломан рог.
   Так! Рог коровы сломан.
   Утром, даже ранним утром, в Лэнгдоне, штат Джорджия, жара. Если пошел дождь, значит, не так жарко. Вы должны родиться для этого. Вы не должны возражать.
   С тобой может случиться много чего, а потом... вот и ты.
   Вы стоите в комнате. Если вы женщина, вы надеваете платье. Вы мужчина и надеваете рубашку.
   Забавно, мужчины и женщины не понимают друг друга лучше. Им следует.
   "Думаю, им все равно. Думаю, им плевать. Они получают так, что им наплевать.
   "Черт возьми. Черт возьми. Ноггл - хорошее слово. Обмани меня. Пересеките комнату. Влезьте в штаны, в юбку. Наденьте себе пальто. Погуляйте в центре города. Ногль, ноггль.
   "Сегодня воскресенье. Будь мужчиной. Давай, прогуляйся с женой".
   Этель устала... возможно, немного сумасшедшая. Где она слышала или видела слово "ноггл"?
   Однажды в Чикаго разговаривает мужчина. Ему было странно возвращаться к Этель тем летним утром в Джорджии, после ночи, после бессонной ночи, после приключения с Рэдом Оливером, после Бланш. Он вошел в ее комнату и сел.
   Какой абсурд! Пришло только воспоминание о нем. Это мило. Если вы женщина, воспоминания о мужчине могут прийти прямо в вашу комнату, когда вы одеваетесь. Ты совсем голый. Что? Какая разница! "Проходите, садитесь. Дотронься до меня. Не прикасайся ко мне. Мысли, прикоснись ко мне".
   Предположим, этот человек - сумасшедший. Предположим, это лысый мужчина средних лет. Этель однажды видела это. Она слышала, как он говорил. Она помнила его. Он ей понравился.
   Он говорил безумно. Хорошо. Он был пьян? Может ли быть что-нибудь более безумное, чем Длинный дом в Лэнгдоне, штат Джорджия? Люди могли пройти мимо дома по улице. Откуда им знать, что это сумасшедший дом?
   Мужчина из Чикаго. И снова Этель была с Гарольдом Греем. Вы идете по жизни, собирая людей. Вы женщина и много общаетесь с мужчиной. Тогда тебя больше нет с ним. Итак, вот он, все равно часть вас. Он прикоснулся к тебе. Он шел рядом с тобой. Нравился он вам или не нравился. Ты был с ним жесток. Тебе жаль.
   Его цвет в тебе, немного твой цвет в нем.
   В Чикаго на вечеринке разговаривает мужчина. Это было на другом вечере в доме одного из друзей Гарольда Грея. Этот был человек, историк, посторонний человек, историк...
   Человек, который собирал вокруг себя людей. У него была хорошая жена, высокая, красивая, достойная жена.
   В его доме был мужчина, который сидел в комнате с двумя молодыми женщинами. Этель была там и слушала. Мужчина говорил о Боге. Он был пьян? Были напитки.
   "Итак, каждый хочет Бога".
   Это говорил лысый мужчина средних лет.
   Кто начал этот разговор? Это началось за ужином. "Итак, я думаю, каждый хочет Бога".
   Кто-то за столом, за ужином говорил о Генри Адамсе, другом историке, Мон-Сен-Мишель и Шартре. "Белая душа Средневековья". Историки беседуют. Каждый хочет Бога.
   Мужчина разговаривал с двумя женщинами. Он был нетерпелив, мил. "Мы, люди западного мира, были очень дураками.
   "Итак, мы взяли нашу религию у евреев... множества странников... в сухой бесплодной земле.
   "Я думаю, им не понравилась эта земля.
   "Итак, они поместили Бога на небо... таинственного бога, далеко".
   "Вы читали об этом... в Ветхом Завете", - сказал мужчина. "Они не смогли этого сделать. Люди продолжали убегать. Они пошли и поклонились медной статуе, золотому тельцу. Они были правы.
   "И вот они придумали историю о Христе. Хотите знать, почему? Им пришлось это поднять. Все теряется. Придумай историю. Им пришлось попытаться спустить его на землю, где люди могли бы его получить.
   "Так. Так. Так.
   "И вот они встали о Христе. Хороший.
   "Они это вложили в непорочное зачатие? Разве любая обычная концепция не хороша? Я думаю, что это. Мило."
   В тот момент в комнате с этим мужчиной находились две молодые женщины. Они покраснели. Они слушали его. Этель не участвовала в разговоре. Она слушала. Впоследствии она узнала, что мужчина, присутствовавший в тот вечер в доме историка, был художником, странной птицей. Возможно, он был пьян. Были коктейли, много коктейлей.
   Он пытался что-то объяснить, что, по его мнению, религия греков и римлян до прихода христианства была лучше христианства, потому что она была более земной.
   Он рассказывал то, что сделал сам. Он снял небольшой домик за городом, в месте под названием Палос-Парк. Это было на опушке леса.
   " Когда из Палоса пришло золото, Чтобы штурмовать врата Геркулеса. Это правда?
   Он пытался представить там богов. Он пытался быть греком. "Я терплю неудачу, - сказал он, - но пытаться - это весело".
   Была рассказана длинная история. Мужчина описывал двум женщинам, пытаясь описать, как он живет. Он рисовал, а потом не умел рисовать, сказал он. Он пошел гулять.
   На берегу ручья шел небольшой ручей и росли кусты. Он подошел туда и остановился. "Я закрываю глаза", - сказал он. Он посмеялся. "Возможно, дует ветер. Дует в кусты.
   "Я пытаюсь убедить себя, что это не ветер. Это бог или богиня.
   "Это богиня. Она вышла из ручья. Ручей там хороший. Есть глубокая яма.
   "Там невысокий холм.
   "Она выходит из ручья, вся мокрая. Она выходит из ручья. Я должен это представить. Я стою с закрытыми глазами. Вода оставляет блестящие пятна на ее коже.
   "У нее прекрасная кожа. Каждый художник хочет нарисовать обнаженную натуру... на фоне деревьев, на фоне кустов, на фоне травы. Она подходит и проталкивается через кусты. Это не она. Это ветер дует.
   "Это она. Вот ты где."
   Это все, что помнила Этель. Возможно, мужчина просто играл с двумя женщинами. Возможно, он был пьян. В тот раз она пошла с Гарольдом Греем в дом историка. Кто-то подошел и заговорил с ней, и она больше не слышала.
   Утро, после странной, запутанной ночи в Лэнгдоне, штат Джорджия, возможно, вспомнилось ей только потому, что мужчина говорил о кустах. В то утро, когда она стояла у окна и выглянула, она увидела поле. Она увидела кусты, растущие у ручья. Ночной дождь сделал кусты ярко-зелеными.
   *
   В Лэнгдоне было раннее, жаркое, тихое утро. Негритянские мужчины и женщины со своими детьми уже работали на хлопковых полях недалеко от города. Рабочие дневной смены хлопчатобумажной фабрики в Лэнгдоне работали уже целый час. По дороге мимо дома судьи Лонга проезжала повозка с двумя запряженными в нее мулами. Повозка уныло скрипела. Трое негров и две женщины ехали в повозке. Улица не была заасфальтирована. Ноги мулов мягко и приятно ступали по пыли.
   В то утро, работая на хлопчатобумажной фабрике, Ред Оливер был расстроен и расстроен. С ним что-то случилось. Он думал, что влюбился. Много ночей он лежал в своей постели в доме Оливера, мечтая об определенном событии. "Если бы это произошло, если бы это могло произойти. Если она...
   "Этого не будет, этого не может случиться.
   "Я слишком молод для нее. Она не хочет меня.
   "Нет смысла думать об этом". Он думал об этой женщине, Этель Лонг, как о старшей, мудрой и утонченной женщине, которую он когда-либо видел. Должно быть, он ей понравился. Почему она сделала то, что сделала?
   Она позволила этому случиться там, в библиотеке, в темноте. Он никогда не думал, что это произойдет. Даже тогда, сейчас... если бы она не была смелой. Она ничего не сказала. Она каким-то быстрым и тонким способом дала ему понять, что это может произойти. Он боялся. "Мне было неловко. Если бы мне не было так чертовски неловко. Я вел себя так, как будто не верил в это, не мог в это поверить".
   После этого он почувствовал себя еще более беспокойным, чем раньше. Он не мог заснуть. То, как после того, как это произошло, она его уволила. Она заставила его почувствовать себя не мужчиной, а мальчиком. Он был зол, обижен, озадачен.
   После того как он ушел от нее, он долго ходил один, желая ругаться. Были письма, которые он получал от своего друга Нила Брэдли, сына западного фермера, который теперь был влюблен в школьную учительницу, и то, что с ними происходило. Письма продолжали приходить тем летом. Возможно, они имели какое-то отношение к состоянию, в котором оказался Рэд.
   Мужчина говорит другому мужчине: "У меня есть кое-что хорошее".
   Он начинает думать.
   Мысли начинаются.
   Может ли женщина сделать такое с мужчиной, даже с мужчиной, который намного моложе ее, взяв его и не взяв его, даже используя его...
   Как будто хотела попробовать что-то на себе. "Посмотрю, подойдет ли мне это, хочу ли я этого".
   Мог ли человек так жить, думая только: "Хочу ли я этого? Будет ли это хорошо для меня?"
   В этом замешан еще один человек.
   Рыжий Оливер бродил один в темноте жаркой южной ночи после дождя. Он вышел мимо Длинного дома. Дом находился далеко, на окраине города. Тротуаров там не было. Он сошел с тротуара, не желая шуметь, и пошел по дороге, по дорожной грязи. Он стоял перед домом. Пришла бездомная собака. Собака приблизилась, а затем убежала. Почти в квартале отсюда горел уличный фонарь. Собака подбежала к уличному фонарю, а затем, повернувшись, остановилась и залаяла.
   "Если бы у человека была смелость".
   Предположим, он мог бы подойти к двери и постучать. "Я хочу увидеть Этель Лонг.
   "Выходите сюда. Я еще не закончил с тобой.
   "Если бы мужчина мог быть мужчиной".
   Рэд стоял на дороге, думая о женщине, с которой он был, с которой он был так близок, но не был совсем близок. Могло ли быть так, что женщина пришла домой и тихо уснула после того, как отпустила его? Эта мысль разозлила его, и он ушел, ругаясь. Всю ночь и весь следующий день, пытаясь выполнить свою работу, он раскачивался взад и вперед. Он винил себя в случившемся, а затем его настроение изменилось. Он обвинил женщину. "Она старше меня. Она должна была знать, чего хочет". Рано утром, на рассвете, он встал с постели. Он написал Этель длинное письмо, которое так и не было отправлено, и в нем выразил странное чувство поражения, которое она вызвала у него. Он написал письмо, а затем разорвал его и написал другое. Второе письмо не выражало ничего, кроме любви и тоски. Он взял всю вину на себя. "Это было как-то нехорошо. Это я был виноват. Пожалуйста, позвольте мне прийти к вам еще раз. Пожалуйста. Пожалуйста. Давай попробуем еще раз".
   Он также разорвал это письмо.
   В Длинном доме не было официального завтрака. Новая жена судьи покончила с этим. Утром завтрак разносили по номерам на подносах. Тем утром завтрак Этель принесла цветная женщина, высокая женщина с большими руками и ногами и толстыми губами. В стакане был фруктовый сок, кофе и тосты. У отца Этель был бы горячий хлеб. Он бы потребовал горячего хлеба. Он искренне интересовался едой, всегда говорил о ней, как бы говоря: "Я занимаю свою позицию. Здесь я занимаю свою позицию. Я южанин. Здесь я занимаю свою позицию".
   Он продолжал говорить о кофе. "Это нехорошо. Почему я не могу выпить хорошего кофе?" Когда он пошел пообедать в Ротари-клуб, он пришел домой и рассказал об этом. "У нас был хороший кофе", - сказал он. "У нас был замечательный кофе."
   Ванная в Длинном доме находилась на первом этаже, рядом с комнатой Этель, и в то утро она встала и приняла ванну в шесть. Она восприняла это холодно. Это было классно. Она нырнула в воду. Было недостаточно холодно.
   Ее отец уже встал. Он был из тех людей, которые не могут заснуть после наступления рассвета. Летом в Грузии оно наступает очень рано. "Мне нужен утренний воздух", - сказал он. "Это лучшее время дня, чтобы выйти и подышать". Он встал с кровати и на цыпочках прошёл по дому. Он вышел из дома. Он все еще держал корову и ходил посмотреть, как ее доят. Цветной мужчина пришел рано утром. Он вывел корову с поля, с поля возле дома, с поля, куда однажды в гневе отправился судья в поисках своей дочери Этель, на этот раз она пошла туда, чтобы встретиться с мальчиком. Он не видел мальчика, но был уверен, что тот был там. Он всегда так думал.
   "Но какой смысл думать? Какой смысл пытаться что-то сделать из женщин?"
   Он мог поговорить с человеком, который принес корову. Корова, которой он владел два или три года назад, заболела болезнью под названием "полый хвост". В Лэнгдоне не было ветеринара, и цветной сказал, что хвост придется отрезать. Он объяснил. "Вы разрезаете хвост вдоль. Затем кладешь соль и перец. Судья Лонг засмеялся, но позволил этому человеку сделать это. Корова умерла.
   Теперь у него была еще одна корова, полуджерсийская. У нее был сломан рог. Когда придет ее время, будет ли лучше связать ее с быком Джерси или с каким-нибудь другим быком? В полумиле от деревни жил человек, у которого был прекрасный голштинский бык. Цветной мужчина думал, что он будет лучшим быком. "Гольштины дают больше молока", - сказал он. Было о чем поговорить. Было по-домашнему приятно поговорить с цветным мужчиной о чем-то таком утром.
   Пришел мальчик с конституцией Атланты и бросил ее на крыльцо. Он перебежал лужайку перед судьей, оставив велосипед у забора, а затем бросил газету. Он был сложен и с грохотом упал. Судья пошел за ним и, надев очки, сел на крыльце и читал.
   Во дворе было так хорошо, ранним утром, ни одной из сбивающих с толку женщин судьи, только цветной мужчина. Цветной мужчина, который доил корову и ухаживал за ней, также выполнял другую работу по дому и во дворе. Зимой он привозил дрова для каминов в доме, а летом косил и опрыскивал газон и клумбы.
   Он возился с клумбами во дворе, а судья наблюдал и давал указания. Джадж Лонг был страстно предан цветам и цветущим кустам. Он знал о таких вещах. В юности он изучал птиц и знал сотни птиц в лицо и по их пению. Только один из его детей заинтересовался этим. Это был сын, погибший на мировой войне.
   Его жена Бланш, казалось, никогда не видела птиц и не видела цветов. Она бы и не заметила, если бы их всех внезапно уничтожили.
   Он приказал принести навоз и положить его под корни кустов. Он взял шланг и полил кусты, цветы и траву, пока цветной слонялся вокруг. Они говорили. Это было классно. У судьи не было друзей-мужчин. Если бы цветной человек не был цветным человеком...
   Судья никогда об этом не думал. Двое мужчин видели и чувствовали вещи одинаково. Для судьи кусты, цветы и трава были живыми существами. "Он тоже хочет выпить", - сказал цветной мужчина, указывая на конкретный куст. Некоторые кусты он делал мужскими, некоторые женскими, как ему заблагорассудилось. - Дайте ей немного, судья. Судья засмеялся. Ему это понравилось. "Теперь немного для него".
   Жена судьи Бланш никогда не вставала с постели раньше полудня. Выйдя замуж за судью, она приобрела привычку лежать по утрам в постели и курить сигареты. Эта привычка шокировала его. Она рассказала Этель, что до замужества тайно курила. "Раньше я сидела в своей комнате и курила поздно вечером и выпускала дым в окно", - сказала она. "Зимой я задула его в камин. Я лежал на животе на полу и курил. Я не осмелился никому рассказать об этом, особенно твоему отцу, который был членом школьного совета. Тогда все считали меня хорошей женщиной".
   Бланш прожгла множество дыр в покрывале своей кровати. Ей было все равно. "К черту покрывала", - подумала она. Она не читала. Утром она осталась лежать в постели, курила сигареты и смотрела в окно на небо. После замужества и после того, как муж узнал о ее курении, она пошла на уступку. Она бросила курить в его присутствии. "Я бы не стал этого делать, Бланш", - сказал он довольно умоляюще.
   "Почему?"
   "Люди будут говорить. Они не поймут".
   - Чего не поймешь?
   "Не пойму, что ты хорошая женщина".
   "Я нет", - резко сказала она.
   Ей нравилось рассказывать Этель, как она обманула город и своего мужа, отца Этель. Этель попыталась представить ее такой, какой она была тогда: молодой женщиной или молодой девушкой. "Все это ложь, то представление, которое она себе представляет такой, какой она была", - подумала Этель. Она могла бы быть даже милой, очень милой, довольно веселой и живой. Этель представляла себе молодую блондинку, стройную и хорошенькую, живую, довольно смелую и беспринципную. "Она тогда была бы ужасно нетерпеливой, как и я сам, готовой рискнуть. Ничего не предлагалось из того, что она хотела. Она положила глаз на судью. "Что мне делать, продолжать вечно быть школьным учителем?" она бы спросила себя. Судья входил в окружной школьный совет. Она встретила его на каком-то мероприятии. Раз в год один из общественных клубов города, Ротари или Клуб Киванис, устраивал ужин для всех белых школьных учителей. Она бы положила глаз на судью. Его жена была мертва.
   Ведь мужчина есть мужчина. То, что работает на одном, сработает и на другом. Вы продолжаете говорить пожилому мужчине, как молодо он выглядит... не слишком часто, но вставляете это. "Ты всего лишь мальчик. Тебе нужен кто-то, кто позаботится о тебе". Все работает.
   Она написала судье очень сочувственное письмо, когда умер его сын. Они начали тайно встречаться. Он был одинок.
   Без сомнения, между Этель и Бланш что-то было. Это касалось мужчин. Это между всеми женщинами.
   Бланш зашла слишком далеко. Она была дурой. И все же было что-то трогательное в сцене в комнате в ночь перед тем, как Этель навсегда покинула дом своего отца. Это была решимость Бланш, своего рода безумная решимость. "Я собираюсь что-нибудь съесть. Я не собираюсь быть абсолютно ограбленным.
   "Я собираюсь заполучить тебя".
   *
   ЕСЛИ отец Этель вошел в комнату в тот момент, когда Бланш цеплялась за Этель... Этель могла представить себе эту сцену. Бланш поднимается на ноги. Ей было бы все равно. Несмотря на то, что летом в Лэнгдоне рассвет наступил очень рано, у Этель было достаточно времени, чтобы подумать, прежде чем рассвело, в ту ночь, когда она решила покинуть дом.
   Ее отец, как обычно, встал рано. Он сидел на крыльце своего дома и читал газету. В доме была цветная кухарка, жена дворника. Она разнесла по дому завтрак судьи и поставила его на столик рядом с ним. Это было его время дня. Два цветных человека слонялись вокруг. Судья мало прокомментировал эту новость. Это был 1930 год. Газета была полна сообщений о промышленной депрессии, наступившей осенью прошлого года. "Я никогда в жизни не покупал ни одной акции", - сказал вслух отец Этель. "Я тоже", - сказал негр со двора, и судья рассмеялся. Там был тот дворник, этот негр, который говорил о покупке акций. - И я. Это была шутка. Судья дал совет негру. - Ну, ты оставь это в покое. Тон его был серьезен... насмешливо серьезен. "Разве ты не покупаешь акции с маржой?"
   - Нет, сэр, нет, сэр, я не буду этого делать, Джедж.
   Послышался тихий смешок отца Этель, игравшего с цветным мужчиной, на самом деле его другом. Двум цветным старикам было жаль судью. Его поймали. У него не было возможности сбежать. Они это знали. Негры, возможно, и наивны, но они не дураки. Негр прекрасно знал, что забавляет судью.
   Этель тоже кое-что знала. В то утро она медленно ела завтрак и медленно одевалась. В комнате, которую она занимала, был огромный шкаф, и там лежали ее чемоданы. Их положили в шкаф, когда она вернулась домой из Чикаго. Она упаковала их. "Я пришлю за ними позже в тот же день", - подумала она.
   Бесполезно было что-либо говорить ее отцу. Она уже решила, что собирается делать. Она собиралась попробовать выйти замуж за Тома Риддла. "Думаю, так и сделаю. Если он все еще желает, я думаю, я это сделаю".
   Это было странное ощущение комфорта. "Мне все равно", - сказала она себе. - Я даже расскажу ему о вчерашнем вечере в библиотеке. Я посмотрю, выдержит ли он это. Если он не захочет... Я займусь этим, когда приду к этому.
   "Это способ. "Заботьтесь о вещах так, как вы к ним приходите".
   "Могу, а могу и нет".
   Она ходила по своей комнате, уделяя особое внимание своему костюму.
   "А что насчет этой шляпы? Оно немного не в форме". Она надела его и изучала себя в зеркале. "Я выгляжу довольно хорошо. Я не выгляжу очень усталым. Она остановила свой выбор на красном летнем платье. Это было довольно пламенно, но это сделало что-то приятное для ее лица. Оно подчеркивало темно-оливковый оттенок ее кожи. "Щёкам хочется немного румянца", - подумала она.
   Обычно после такой ночи, которую она пережила, она выглядела бы измученной, но в то утро это было не так.
   Этот факт удивил ее. Она продолжала удивляться самой себе.
   "В каком странном настроении я была", - сказала она себе, проходя по комнате. После того, как повар вошла с завтраком на подносе, она заперла дверь. Будет ли женщина Бланш настолько глупа, чтобы спуститься вниз и рассказать что-нибудь о происшествии прошлой ночи, попытаться объясниться или извиниться? Предположим, Бланш попытается это сделать. Это все испортило бы. "Нет", - сказала себе Этель. "У нее слишком много здравого смысла, слишком много смелости для этого. Она не такая". Это было приятное чувство, почти нравящееся Бланш. "Она имеет право быть такой, какая она есть", - подумала Этель. Она немного развила эту мысль. Это многое объясняло в жизни. "Пусть каждый будет таким, какой он есть. Если мужчина хочет думать, что он хороший (она думала об отце), пусть думает так. Люди могут даже думать, что они христиане, если это приносит им какую-то пользу и утешает их".
   Эта мысль была утешением. Она привела в порядок и поправила прическу. К платью, которое она надела, была маленькая, облегающая красная шляпка. Она немного усилила цвет своих щек, а затем и губ.
   "Если это не то чувство, которое я испытывал к этому мальчику, такая голодная тоска, довольно бессмысленная, какая бывает у животных, возможно, это может быть что-то другое".
   Том Риддл был настоящим реалистом, даже смелым. "В глубине души мы очень похожи". Как здорово было с его стороны сохранять самоуважение на протяжении всего периода ухаживания! Он не пытался прикоснуться к ней, воздействовать на ее чувства. Он был откровенен. "Возможно, нам удастся найти общий язык", - подумала Этель. Это было бы рискованно. Он бы знал, что это рискованная игра. Она с благодарностью вспомнила слова старшего мужчины...
   "Возможно, ты не сможешь меня полюбить. Я не знаю, что такое любовь. Я не юноша. Никто никогда не называл меня красивым мужчиной".
   "Я расскажу ему все, что придет мне в голову, все, что, по моему мнению, он хотел бы знать. Если он хочет меня, он может взять меня сегодня. Я не хочу ждать. Мы начнем.
   Была ли она уверена в нем? "Я постараюсь сделать для него хорошую работу. Думаю, я знаю, чего он хочет".
   Она слышала голос отца, разговаривавшего с негром, работавшим на дворе на крыльце. Она почувствовала обиду и в то же время жалость.
   "Если бы я мог сказать ему что-нибудь, прежде чем уйти. Я не могу. Он бы расстроился, когда услышал бы новость о ее внезапном замужестве... если бы Том Риддл все еще хотел на ней жениться. "Он захочет этого. Он будет. Он будет."
   Она снова подумала о юном Оливере и о том, что она с ним сделала, испытывая его, как раньше, чтобы убедиться, что он, а не Том Риддл, тот, кого она хочет. Пришла немного порочная мысль. Из окна своей спальни она могла видеть коровье пастбище, куда ее отец пришел искать ее той ночью, когда она была маленькой девочкой. Пастбище спускалось к ручью, и вдоль ручья росли кусты. Тот мальчик в тот раз скрылся в кустах. Было бы странно, если бы накануне вечером она взяла юного Оливера туда, на пастбище. "Если бы ночь была ясной, я бы сделала это", - подумала она. Она улыбнулась, немного мстительно, мягко. "Он подойдет какой-нибудь женщине. В конце концов, то, что я сделал, ему не повредит. Возможно, он получил образование - немного. В любом случае, я сделал это".
   Было странно и непонятно пытаться выяснить, что такое образование, что хорошо, а что плохо. Она вдруг вспомнила случай, который произошел в городе, когда она была молодой девушкой.
   Она была на улице со своим отцом. Судили негра. Его обвинили в изнасиловании белой женщины. Белая женщина, как выяснилось позже, никуда не годилась. Она пришла в город и обвинила негра. После этого его оправдали. Он был с каким-то мужчиной на работе на дороге в тот самый час, когда, по ее словам, это произошло.
   Сначала об этом не было известно. Было волнение и разговоры о линчевании. Отец Этель был взволнован. Группа вооруженных заместителей шерифа стояла возле окружной тюрьмы.
   На улице перед аптекой была еще одна группа мужчин. Том Риддл был там. С ним заговорил мужчина. Мужчина был городским купцом. "Ты собираешься это сделать, Том Риддл, ты собираешься заняться делом этого человека? Ты собираешься защищать его?
  
   - Да, и очисти его тоже.
   "Ну... Ты... Ты Мужчина был взволнован.
   "Он не был виновен", - сказал Том Риддл. "Если бы он был виновен, я бы все равно взялся за его дело. Я бы все равно защищал его.
   - Что касается тебя... - Этель вспомнила выражение лица Тома Риддла. Он вышел перед этим человеком, торговцем. Небольшая группа мужчин, стоявшая вокруг, замолчала. Любила ли она Тома Риддла в тот момент? Что такое любовь?
   "Что касается тебя, то, что я знаю о тебе, - сказал Том Риддл этому человеку, - если я когда-нибудь доставлю тебя в суд".
   Это все. Было приятно, когда один человек противостоял группе мужчин, бросая им вызов.
   Закончив собирать вещи, Этель вышла из комнаты. В доме было тихо. Внезапно ее сердце тяжело забилось. "Итак, я покидаю этот дом.
   "Если Том Риддл не хочет меня, хотя он знает обо мне все, если он не хочет меня..."
   Сначала она не увидела Бланш, которая спустилась вниз и находилась в одной из комнат первого этажа. Бланш вышла вперед. Она не была одета. Она была в костюме грязной пижамы. Она пересекла небольшой коридор и подошла к Этель.
   "Ты выглядишь великолепно", - сказала она. "Надеюсь, это будет хороший день для тебя".
   Она стояла в стороне, пока Этель вышла из дома и спустилась по двум-трем ступенькам от крыльца к дорожке, ведущей к воротам. Бланш стояла внутри дома и смотрела, а судья Лонг, который все еще читал утреннюю газету, отложил ее и тоже посмотрел.
   "Доброе утро", - сказал он, и "Доброе утро", - ответила Этель.
   Она чувствовала, как Бланш смотрит на нее. Она пойдет в комнату Этель. Она увидит сумки и чемоданы Этель. Она поймет, но ничего не скажет судье, своему мужу. Она прокралась бы обратно наверх и легла в постель. Она лежала в своей постели, смотрела в окно и курила сигареты.
   *
   ТОМ РИДДЛ нервничал и был взволнован. "Прошлой ночью она была с этим мальчиком. Они были вместе в библиотеке. Там было темно". Он немного рассердился на себя. - Ну, я не обвиняю ее. Кто я такой, чтобы обвинять ее?
   - Если я ей нужен, думаю, она мне скажет. Я не верю, что она может хотеть его, этого мальчика, не навсегда.
   Он нервничал и взволнован, как всегда, когда думал об Этель, и рано пошел в свой офис. Он закрыл дверь своего кабинета и начал ходить взад и вперед. Он курил сигареты.
   Много раз тем летом, стоя у окна своего офиса, скрытый от улицы внизу, Том наблюдал за Этель, идущей в библиотеку. Он обрадовался, увидев ее. В своем рвении он стал мальчиком.
   В то утро он увидел ее. Она переходила улицу. Она потерялась из виду. Он стоял возле окна.
   На лестнице, ведущей в его кабинет, послышался звук шагов. Может быть, это Этель? Приняла ли она решение? Она приходила к нему?
   "Молчи... Не будь дураком", - сказал он себе. На лестнице послышался звук шагов. Они остановились. Они снова вышли вперед. Внешняя дверь его кабинета открылась. Том Риддл взял себя в руки. Он стоял, дрожа, пока дверь в его внутренний кабинет открылась, и перед ним появилась Этель, немного бледная, со странным решительным взглядом в глазах.
   Том Риддл успокоился. "Женщина, которая собирается отдаться мужчине, не приходит к нему в таком виде", - подумал он. - Но почему она пришла сюда?
   - Вы пришли сюда?
   "Да."
   Два человека стояли лицом друг к другу. Люди не устраивают свадьбу так, в адвокатской конторе, утром... женщина подходит к мужчине.
   "Может ли быть такое?" Этель спрашивала себя.
   "Может ли быть такое?" - спросил себя Том Риддл.
   "Даже не поцелуй. Я никогда не прикасался к ней.
   Мужчина и женщина стояли лицом друг к другу. С улицы доносились звуки города, города, вступающего в свою повседневную, довольно бессмысленную деятельность. Офис находился над магазином. Это был простой кабинет с одной большой комнатой, большим письменным столом с плоской столешницей и книгами по праву в шкафах у стен. Там был голый пол.
   Снизу послышался звук. Продавец в магазине уронил коробку на пол.
   - Что ж, - сказала Этель. Она сказала это с усилием. - Ты сказал мне вчера вечером - Ты сказал, что готов... в любое время. Вы сказали, что это О. К. с тобой.
   Ей было тяжело, тяжело. "Я буду чертовой дурой", - подумала она. Ей хотелось плакать.
   - Мне придется рассказать тебе много вещей...
   "Держу пари, что он меня не возьмет", - подумала она.
   - Подожди, - поспешно сказала она, - я не такая, как ты думаешь. Я должен вам сказать. Я должен. Я должен."
   - Ерунда, - сказал он, подойдя к ней и взяв ее за руку. "Черт возьми, - сказал он, - оставь это. Что толку говорить?"
   Он стоял и смотрел на нее. "Смею ли я, смею ли я попробовать, смею ли я попытаться взять ее на руки?"
   В любом случае, она знала, что он ей нравится, стоящий здесь, колеблющийся и неуверенный. "Он женится на мне, ладно", - подумала она. В данный момент она не думала о чем-то большем.
   OceanofPDF.com
   КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ. ЗА ПРЕДЕЛАМИ ЖЕЛАНИЯ
   OceanofPDF.com
   1
  
   Я Т БЫЛО В НОЯБРЕ 1930 года.
   Рыжий Оливер беспокойно пошевелился во сне. Он проснулся, а затем снова заснул. Между сном и бодрствованием есть земля - земля, наполненная гротескными формами, - и он был в этой стране. Там все меняется быстро и странно. Это земля мира, а затем и ужасов. Деревья на этой земле увеличиваются в размерах. Они становятся бесформенными и вытянутыми. Они выходят из-под земли и взлетают в воздух. Желания приходят в тело спящего.
   Теперь ты сам, но ты не ты. Вы находитесь вне себя. Вы видите себя бегущим по пляжу... быстрее, быстрее, быстрее. Земля, в которую вы попали, стала ужасной. Из черного моря поднимается черная волна, чтобы поглотить вас.
   И вот, так же внезапно, снова все мирно. Вы находитесь на лугу, лежите под деревом, в теплом солнечном свете. Рядом пасется скот. Воздух наполнен теплым насыщенным молочным запахом. К вам идет женщина в красивом платье.
   Она в фиолетовом бархате. Она высокая.
   Это была Этель Лонг из Лэнгдона, штат Джорджия, идущая к Реду Оливеру. Этель Лонг внезапно стала милостивой. Она была в настроении мягкой женственности и была влюблена в Рэда.
   Но нет... это была не Этель. Это была странная женщина, похожая физически на Этель Лонг, но в то же время непохожая на нее.
   Это была Этель Лонг, побежденная жизнью, побежденная жизнью. Видеть
   ...она потеряла часть своей прямолинейной гордой красоты и стала смиренной. Эта женщина была бы рада любви - любой любви, которая к ней пришла. Ее глаза говорили это сейчас. Это была Этель Лонг, больше не борющаяся против жизни, даже не желающая побеждать в жизни.
   Смотри... даже ее платье изменилось, когда она идет по залитому солнцем полю к Рэду. Мечты. Всегда ли человек во сне знает, что он во сне?
   Теперь женщина в поле была в старом поношенном ситцевом платье. Лицо ее выглядело измученным. Она была фермеркой, работницей, просто шла по полю, чтобы доить корову.
   Под кустами на земле лежали две небольшие доски, и на них лежал Рыжий Оливер. Его тело болело, и ему было холодно. Был ноябрь, и он находился в покрытом кустами поле недалеко от города Берчфилд в Северной Каролине. Он пытался спать в одежде под кустом на двух досках, лежавших на земле, и постель, которую он сделал себе из двух досок, найденных рядом, была неудобной. Была поздняя ночь, и он сел, протирая глаза. Какой смысл пытаться заснуть?
   "Почему я здесь? Где я? Что я здесь делаю?" Жизнь необъяснимо странна. Почему такой человек, как он, попал в такое место? Почему он всегда позволял себе делать необъяснимые вещи?
   Рыжий вышел из полусна в растерянности и поэтому, прежде всего, проснувшись, ему пришлось собраться с силами.
   Был и физический факт: он был достаточно сильным молодым человеком... ночной сон не имел для него большого значения. Он был в этом новом месте. Как он туда попал?
   Нахлынули воспоминания и впечатления. Он сел прямо. Женщина, старше его, высокая, работающая женщина, женщина с фермы, довольно стройная, мало чем отличающаяся от Этель Лонг из Лэнгдона, штат Джорджия, привела его к тому месту, где он лежал на двух досках и пытался заснуть. . Он сел и потер глаза. Неподалеку росло небольшое дерево, и он подполз к нему по песчаной почве. Он сел на землю, прислонившись спиной к небольшому стволу дерева. Это было похоже на доски, на которых он пытался спать. Ствол дерева был грубым. Если бы там была только одна доска, широкая, гладкая, он, возможно, продолжал бы спать. Он зажал одну нижнюю щеку между двумя досками и был защемлен. Он наполовину наклонился и потер ушибленное место.
   Он прислонился спиной к маленькому дереву. Женщина, с которой он пришел в это место, дала ему одеяло. Она принесла его ему из маленькой палатки, находившейся на некотором расстоянии, и оно уже было тонким. "Наверное, у этих людей мало постельных принадлежностей", - подумал он. Женщина могла принести ему из палатки собственное одеяло. Она была высокой, как Этель Лонг, но не очень на нее похожа. Как женщина, она не имела ничего общего со стилем Этель. Рэд был рад проснуться. "Здесь сидеть будет удобнее, чем пытаться заснуть на такой кровати", - подумал он. Он сидел на земле, и земля была влажной и холодной. Он подкрался и взял одну из досок. "Все равно сядет", - подумал он. Он посмотрел на небо. Взошла полумесяц, и плыли серые облака.
   Рэд находился в лагере бастующих рабочих на поле недалеко от города Берчфилд, Северная Каролина. Это была лунная ночь в ноябре и довольно холодная. По какой странной цепочке обстоятельств он туда попал!
   Он пришел в лагерь накануне вечером в темноте с женщиной, которая привела его туда и оставила. Они прибыли пешком, пробираясь по холмам - точнее, по полугорам - идя пешком, но не по дороге, а по тропинкам, которые поднимались вверх по холмам и шли по краям огороженных полей. Таким образом, они прошли несколько миль в сером вечере и в темноте ранней ночи.
   Для Рэда Оливера это была ночь, когда все в нем было нереальным. В его жизни бывали и другие подобные случаи. Внезапно он начал вспоминать другие нереальные времена.
   Такие времена наступают для каждого мужчины и каждого мальчика. Вот мальчик. Он мальчик в доме. Дом внезапно становится нереальным. Он в комнате. В комнате все нереально. В комнате есть стулья, комод, кровать, на которой он лежал. Почему они все вдруг кажутся странными? Задаваемые вопросы. "Это тот дом, в котором я живу? Является ли эта странная комната, в которой я сейчас нахожусь, той комнатой, в которой я спал прошлой ночью и позапрошлой ночью?"
   Каждому известны такие странные времена. Контролируем ли мы свои действия, тон своей жизни? Как абсурдно спрашивать! Мы - нет. Мы все глупы. Наступит ли когда-нибудь день, когда мы избавимся от этой глупости?
   Знать хоть немного и о неживой жизни. Вот тот стул... тот стол. Стул похож на женщину. Многие мужчины сидели в нем. Они бросились в него, сели мягко, нежно. Люди сидели в нем, думая и страдая. Стул уже старый. Над ним витает аромат множества людей.
   Мысли приходят быстро и странно. Воображение мужчины или мальчика должно большую часть времени спать. Внезапно все идет наперекосяк.
   Почему, например, человек должен хотеть стать поэтом? Что этим достигается?
   Было бы лучше прожить жизнь, просто будучи обычным человеком, живя, ешь и спит. Поэту хочется разорвать вещи, сорвать завесу, отделяющую его от неизведанного. Он хочет заглянуть далеко за пределы жизни, в тусклые загадочные места. Почему?
   Есть кое-что, что он хотел бы понять. Словам, которые люди используют каждый день, возможно, можно придать новое значение, мыслям - новое значение. Он позволил себе уйти в неизвестность. Теперь ему хотелось бы бежать назад, в знакомый будничный мир, унося с собой в этот мир что-то, звук, слово из неизвестного в знакомое. Почему?
   Мысли группируются в сознании мужчины или мальчика. Что это за штука, называемая умом? Игра в двойку с мужчиной или мальчиком выходит из-под контроля.
   Рыжий Оливер, находясь ночью в странном холодном месте, смутно думал о своем детстве. Когда он был мальчиком, он иногда ходил с матерью в воскресную школу. Он думал об этом.
   Он подумал об истории, услышанной там. Был человек по имени Иисус в саду со своими последователями, которые лежали на земле и спали. Возможно, последователи всегда спят. Мужчина страдал в саду. Рядом были солдаты, жестокие солдаты, которые хотели схватить его и распять. Почему?
   "Что я такого сделал, что меня должны вести на распятие?" Почему я здесь?" Страх прихода. Мужчина, учитель воскресной школы, пытался рассказать детям в классе воскресной школы историю о ночи, проведенной в саду. Почему воспоминания об этом вернулись к Рэду Оливеру, сидевшему, прислонившись спиной к дереву в поле?
   Он пришел в это место с женщиной, странной женщиной, с которой познакомился почти случайно. Они гуляли по залитым лунным светом местам, по горным полям, по темным участкам леса и обратно. Женщина, с которой был Рэд, время от времени останавливалась, чтобы поговорить с ним. Она устала во время прогулки, не имея сил.
   Она немного поговорила с Рэдом Оливером, но между ними возникла застенчивость. По мере того, как они шли в темноте, это постепенно прошло. "Оно не прошло полностью", - подумал Рэд. Разговор между ними в основном касался пути. "Высматривать. Там колея. Ты споткнешься". Корень дерева, выступавший на тропинке, она назвала "колеей". Она считала само собой разумеющимся, что знает о Рэде Оливере. Он был для нее чем-то определенным, о чем она знала. Он был молодым коммунистом, лидером профсоюзов, который ехал в город, где были проблемы среди рабочих, и она сама была одной из рабочих, попавших в беду.
   Рэду было стыдно, что он не остановил ее по пути, что не сказал ей: "Я не тот, кем ты меня считаешь".
   "Возможно, я хотел бы быть тем, кем вы меня считаете. Я не знаю. Во всяком случае, я нет.
   "Если то, чем вы меня считаете, - это что-то смелое и прекрасное, тогда я хотел бы быть этим.
   "Я хочу этого: быть чем-то смелым и прекрасным. Слишком много уродства в жизни и людях. Я не хочу быть уродливым".
   Он не сказал ей.
   Она думала, что знает о нем. Она постоянно спрашивала его: "Ты устал? Ты устаешь?"
   "Нет."
   Когда они подошли, он прижался к ней. По пути они шли через темные места, и она перестала дышать. Когда они поднимались по крутым местам на тропе, он настоял на том, чтобы идти вперед, и протянул ей руку. Лунного света было достаточно, чтобы разглядеть ее фигуру внизу. "Она очень похожа на Этель Лонг", - продолжал он думать. Она больше всего походила на Этель, когда он следовал за ней по тропинкам, а она шла впереди.
   Затем он побежал перед ней, чтобы помочь ей подняться на крутой склон. "Они никогда не заставят вас пойти сюда", - сказала она. "Они не знают об этом пути". Она думала, что он опасный человек, коммунист, приехавший в ее страну, чтобы сражаться за ее народ. Он пошел вперед и, взяв ее за руку, потащил вверх по крутому склону. Там было место для отдыха, и они оба остановились. Он стоял и смотрел на нее. Теперь она была худой, бледной и измученной. "Теперь ты уже не похожа на Этель Лонг", - подумал он. Темнота лесов и полей помогла преодолеть застенчивость между ними. Они вместе прибыли к тому месту, где сейчас находился Рэд.
   Рыжий проник в лагерь незамеченным. Хотя была поздняя ночь, он мог слышать тихие звуки. Где-то рядом зашевелился мужчина или женщина или захныкал ребенок. Раздался особый звук. У какой-то женщины среди бастующих рабочих, с которыми он связался, был грудной ребенок. Ребенок беспокойно шевелился во сне, и женщина приложила его к груди. Он даже мог слышать губы ребенка, сосущего и потягивающего соски женщины. Мужчина, находившийся поодаль, выполз через дверь небольшой дощатой хибарки и, поднявшись на ноги, стоял, потягиваясь. В тусклом свете он казался огромным - молодой человек, молодой рабочий. Рэд прижался всем телом к стволу маленького деревца, не желая, чтобы его видели, и мужчина тихонько пошел прочь. Вдалеке виднелась хижина несколько большего размера с фонарем. Звук голосов доносился из маленького здания.
   Мужчина, которого Рэд видел потягивающимся, подошел к свету.
   Лагерь, в который пришел Рэд, что-то ему напомнил. Это было на пологом склоне холма, покрытом кустами, но некоторые из них были срублены. Там было небольшое открытое место с лачугами, похожими на собачьи будки. Палаток было несколько.
   Это было похоже на места, которые Рэд видел раньше. На юге, в родной стране Рэда, в Джорджии, такие места устраивались то в поле на окраине города, то в деревне на опушке соснового леса.
   Эти места назывались лагерными собраниями, и люди приходили туда для поклонения. У них там религия. В детстве Рыжий иногда катался со своим отцом, сельским врачом, и однажды, когда они ехали ночью по проселочной дороге, они наткнулись на такое место.
   В ту ночь в воздухе этого места было что-то такое, что теперь вспомнил Рэд. Он вспомнил свое удивление и презрение отца. По словам его отца, люди были религиозными энтузиастами. Его отец мало что объяснил, будучи человеком неразговорчивым. И все же Рэд понял, почувствовал, что происходит.
   В таких местах собирались бедняки Юга, религиозные энтузиасты, по большей части методисты и баптисты. Это были белые бедняки с близлежащих ферм.
   Они поставили маленькие палатки и хижины, как в лагере забастовщиков, куда сейчас пришел Красный. Такие религиозные собрания на Юге среди белых бедняков продолжались иногда неделями или даже месяцами. Люди приходили и уходили. Они приносили еду из своих домов.
   Произошло стекание. Люди были невежественны и неграмотны и приходили с мелких арендаторских ферм или по ночам из мельничной деревни. Они одевались в свои лучшие одежды и шли вечером по красным дорогам Джорджии: молодые мужчины и женщины шли вместе, пожилые мужчины со своими женами, женщины с младенцами на руках, а иногда и мужчины, ведущие детей за руки.
   Там они были на лагерном собрании ночью. Проповедь продолжалась день и ночь. Произносились длинные молитвы. Там пели. Белые бедняки на Юге иногда поклонялись этому, как и негры, но они не делали этого вместе. В лагерях белых, как и в лагерях негров, с наступлением ночи царило сильное волнение.
   Проповедь продолжалась на открытом воздухе под звездами. В песне раздались дрожащие голоса. Люди внезапно получили религию. Мужчины и женщины были взволнованы. Иногда женщина, часто молодая, начинала кричать и кричать.
   "Бог. Бог. Дай мне Бога, - плакала она.
   Или: "Он у меня есть. Он здесь. Он держит меня.
   "Это Иисус. Я чувствую, как его руки касаются меня.
   "Я чувствую, как его лицо касается меня".
   На такие встречи приходили женщины, часто молодые незамужние, и иногда впадали в истерику. Там будет молодая белая женщина, дочь какого-нибудь бедного белого фермера-арендатора с Юга. Всю жизнь она была застенчивой и боялась людей. Она была немного изголодавшейся, физически и эмоционально истощенной, но сейчас на собрании с ней что-то случилось.
   Она пришла со своими людьми. Была ночь, и она весь день работала на хлопковом поле или на хлопчатобумажной фабрике в соседнем городе. Ей пришлось в тот день десять, двенадцать, а то и пятнадцать часов каторжной работы на мельнице или в поле.
   И вот она была на лагерном собрании.
   Она могла слышать голос мужчины, проповедника, кричащего под звездами или под деревьями. Женщина сидела, маленькое, худое, полуголодное существо, время от времени глядя сквозь ветви деревьев на небо и звезды.
   И даже для нее, бедной, изголодавшейся, был момент. Ее глаза могли видеть звезды и небо. Таким образом, мать Рэда Оливера пришла к религии, но не на лагерном собрании, а в бедной маленькой церкви на окраине фабричного поселка.
   Без сомнения, подумала Рэд, ее жизнь тоже вела голодную жизнь. Он не думал об этом, когда был мальчиком со своим отцом и когда увидел белых бедняков на лагерном собрании. Его отец остановил машину на дороге. На травянистом участке под деревьями послышались голоса, и он увидел мужчин и женщин, стоящих на коленях под факелом, сделанным из соснового сучка. Его отец улыбнулся, и на его лице промелькнуло выражение презрения.
   На лагерном собрании раздался голос, зовущий молодую женщину. "Он там... там... это Иисус. Он хочет вас." У молодой женщины началась дрожь. В ней происходило что-то не похожее ни на что, что она когда-либо знала раньше. Ночью она почувствовала, как руки касаются ее тела. "Сейчас. Сейчас."
   "Ты. Ты. Я хочу тебя."
   Может ли быть кто-то... Боже... странное существо где-то в таинственных далях, которое хотело ее?
   "Кому я нужен, с моим худым телом и усталостью внутри меня?" Она была бы похожа на ту маленькую девочку по имени Грейс, которая работала на хлопчатобумажной фабрике в Лэнгдоне, штат Джорджия, ту, которую Красный Оливер увидел в первое лето, когда работал на фабрике... той, которой всегда была другая фабрикантка по имени Дорис. пытаюсь защитить.
   Дорис шла туда ночью, ласкала ее руками, пыталась снять с нее усталость, пыталась вдохнуть в нее жизнь.
   Но вы можете быть усталой, худой молодой женщиной и у вас нет Дорис. В конце концов, дорисы в этом мире довольно редки. Вы - бедная белая девушка, работающая на фабрике, или целый день работаете со своим отцом или матерью на хлопковом поле. Вы смотрите на свои тонкие ноги и на свои тонкие руки. Вы даже не смеете сказать себе: "Я бы хотел быть богатым или красивым. Я бы хотела иметь любовь мужчины". Какая будет польза?
   Но на лагерном собрании. "Это Иисус".
   "Белый. Замечательный."
   "Там наверху."
   "Он хочет вас. Он возьмет тебя".
   Это может быть просто разврат. Рэд знал это. Он знал, что его отец так же думал о лагерном собрании, которое они наблюдали, когда Рэд был мальчиком. Была такая молодая женщина, позволившая себе уйти. Она закричала. Она упала на землю. Она застонала. Вокруг собрались люди - ее люди.
   "Смотрите, она получила это".
   Она так этого хотела. Она не знала, чего хочет.
   Для этой девушки это был опыт, вульгарный, но, безусловно, странный. Хорошие люди этого не сделали. Возможно, в этом проблема хороших людей. Возможно, только бедные, смиренные и невежественные люди могли позволить себе такое.
   *
   РЭД ОЛИВЕР сидел, прислонившись спиной к деревцу в лагере рабочих. В воздухе этого места было что-то вроде приглушенной напряженности, охватившей его. Возможно, это произошло из-за голосов людей, доносившихся из хижины, где был свет. В темных местах голоса людей говорили тихо и серьезно. Наступило молчание, затем разговор возобновился. Рэд не мог различать слов. Его нервы были взбудоражены. Он проснулся. "Господи, - подумал он, - я теперь здесь, на этом месте".
   "Как я сюда попал? Почему я позволил себе прийти сюда?"
   Это не был лагерь религиозных энтузиастов. Он знал это. Он знал, что это такое. "Ну, я не знаю", - подумал он. Он слегка застенчиво улыбнулся, сидя под деревом и размышляя. "Я запутался", - подумал он.
   Он хотел приехать в коммунистический лагерь. Нет, он этого не сделал. Да, он это сделал. Он сидел, ссорясь сам с собой, как делал уже несколько дней. "Если бы я только мог быть уверен в себе", - подумал он. Он снова подумал о том, как его мать исповедовала религию в маленькой церкви на окраине мельничной деревни, когда он был дома, еще школьником. Он шел неделю, десять дней, возможно, две недели, приближаясь к тому месту, в которое он сейчас попал. Он хотел приехать. Он не хотел приходить.
   Он позволил себе увлечься чем-то, что, возможно, его вообще не касалось. Он читал газеты, книги, думал, пытался думать. Газеты Юга были полны странных новостей. Они объявили о приходе коммунизма на Юг. Газеты мало что рассказали Рэду.
   Он и Нил Брэдли часто говорили об этом, о лжи газет. Они не лгали открыто, сказал Нил. Они были умны. Они искажали истории, заставляли вещи казаться такими, какими они не были.
   Нил Брэдли хотел социальной революции или думал, что хочет. "Наверное, он этого хочет", - подумал Рэд той ночью, сидя в лагере.
   "Но почему я должен думать о Ниле?"
   Было странно сидеть здесь и думать о том, что всего несколько месяцев назад, той самой весной, когда он закончил колледж, он был с Нилом Брэдли на ферме в Канзасе. Нил хотел, чтобы он остался там. Если бы он остался, каким другим могло бы быть его лето. Он не остался. Он чувствовал себя виноватым перед своей матерью, оставшейся одинокой после смерти отца, и через несколько недель покинул ферму Брэдли и отправился домой.
   Он снова получил работу на хлопчатобумажной фабрике в Лэнгдоне. Работники завода снова взяли его на работу, хотя он им и не был нужен.
   Это тоже было странно. В то лето в городе были рабочие, мужчины с семьями, которым требовалась любая работа, которую они могли получить. На фабрике это знали, но они наняли Рэда.
   "Думаю, они думали... они думали, что со мной все будет в порядке. Я думаю, они знали, что могут возникнуть проблемы с работой, что они, скорее всего, придут. Том Шоу довольно ловкий, - подумал Рэд.
   Все лето фабрика в Лэнгдоне продолжала снижать заработную плату. Фабричные люди заставили всех сдельщиков работать больше за меньшие деньги. Они также сократили зарплату Рэду. Ему платили меньше, чем в первый год работы на фабрике.
   Туп. Туп. Туп. Мысли продолжали проноситься в голове Рэда Оливера. Он был взволнован размышлениями. Он думал о лете в Лэнгдоне. Внезапно в его мыслях, как и во сне, когда он пытался заснуть, промелькнула фигура Этель Лонг. Возможно, именно потому, что в ту ночь он был с женщиной, он внезапно начал думать об Этель. Он не хотел думать о ней. "Она сделала мне грязь", - подумал он. Другая женщина, на которую он случайно наткнулся поздним вечером накануне и которая привела его в коммунистический лагерь, была такого же роста, как Этель. "Однако она не похожа на Этель. Ей-богу, она на нее не похожа", - подумал он. В его голове возник странный поток мыслей. Туп. Туп. Туп. Мысли стучали в его голове, как маленькие молоточки. "Если бы я только мог отпустить ситуацию, как та женщина на лагерном собрании, - думал он, - если бы я мог начать, быть коммунистом, вести борьбу с неудачниками, быть чем-то определенным". Он пытался посмеяться над собой. "Этель Лонг, ага. Ты думал, что она у тебя, не так ли? Она играла с тобой. Она выставила тебя дураком.
   И все же Рэд не мог не вспомнить. Он был молодым человеком. Он провел с Этель мгновение, такое восхитительное мгновение.
   Она была такой женщиной, такой шикарной. Его мысли вернулись к ночи в библиотеке. "Чего хочет мужчина?" - спросил он себя.
   Его друг Нил Брэдли завел себе женщину. Возможно, письма Нила, пришедшие к Рэду тем летом, взбудоражили его.
   И вдруг появился шанс с Этель.
   Внезапно, неожиданно он увидел ее... в библиотеке той ночью, когда началась буря. У него перехватило дыхание.
   Боже, женщина может быть странной. Она просто хотела узнать, хочет ли она его. Она обнаружила, что это не так.
   Мужчина, такой молодой человек, как Рыжий, тоже был странным существом. Он хотел женщину - почему? Почему он так хотел Этель Лонг?
   Она была старше его и не думала так же, как он. Ей хотелось иметь шикарную одежду, чтобы вести себя по-настоящему шикарно.
   Она тоже хотела мужчину.
   Она думала, что хочет Рэда.
   "Я испытаю его, испытаю", - подумала она.
   "Я с ней не справился". Ред почувствовал себя неловко, когда эта мысль пришла ему в голову. Он беспокойно пошевелился. Он был человеком, причинявшим себе дискомфорт из-за собственных мыслей. Он начал оправдываться. "Она никогда не давала мне шанса. Только один раз. Откуда она могла знать?
   "Я был слишком застенчив и напуган.
   "Она отпустила меня - бац. Она пошла и забрала того другого мужчину. Сразу же - бац - на следующий день она это сделала.
   "Интересно, подозревал ли он, рассказала ли она ему?
   - Могу поспорить, что нет.
   "Может быть, она это сделала.
   - Ах, хватит этого.
   В заводском городке в Северной Каролине произошла забастовка рабочих, и это была не просто обычная забастовка. Это была коммунистическая забастовка, и слухи о ней распространялись по Югу в течение двух или трех недель. "Что вы об этом думаете... это в Берчфилде, Северная Каролина... вообще-то. Эти коммунисты сейчас пришли на Юг. Это ужасно."
   Дрожь пробежала по всему Югу. Это был вызов для Рэда. Забастовка произошла в городке Берчфилд в Северной Каролине, городке у реки среди холмов, глубоко в Северной Каролине, недалеко от линии Южной Каролины. Там была большая хлопчатобумажная фабрика... "Березовая фабрика", ее называли... там, где началась забастовка.
   До этого на фабриках Лэнгдона в Лэнгдоне, штат Джорджия, была забастовка, и Ред Оливер тоже участвовал в ней. То, что он там сделал, было, по его мнению, не очень приятно. Ему было стыдно думать об этом. Его мысли об этом были подобны булавкам, которые кололи его. "Я был гнилой, - бормотал он про себя, - гнилой".
   Были забастовки в нескольких южных хлопкоперерабатывающих городах, забастовки вспыхивали внезапно, восстания снизу... Элизабет Тон, Теннесси, Мэрион, в Северной Каролине, Данвилл, в Вирджинии.
   Затем один в Лэнгдоне, штат Джорджия.
   Красный Оливер участвовал в той забастовке; он ввязался в это.
   Это произошло как внезапная вспышка - странная, неожиданная вещь.
   Он был в этом.
   Его там не было.
   Он был.
   Он не был.
   Теперь он сидел в другом месте, на окраине другого города, в лагере забастовщиков, прислонившись спиной к дереву, и думал.
   Мысли. Мысли.
   Туп. Туп. Туп. Еще мысли.
   "Ну, почему бы тогда не позволить себе подумать? Почему бы не попытаться встретиться лицом к лицу с самим собой? У меня есть вся ночь. У меня достаточно времени, чтобы подумать".
   Рэду хотелось, чтобы женщина, с которой он пришел в лагерь, - высокая, худая женщина, наполовину фабричная, наполовину фермерская, - жалела, что она не оставила его лежать на досках в лагере и не ушла спать. Было бы хорошо, если бы она была из тех женщин, которые умели говорить.
   Она могла бы остаться с ним за пределами лагеря, в любом случае, на час или два. Они могли бы остаться над лагерем на темной тропе, ведущей через холмы.
   Ему хотелось бы самому стать больше женским мужчиной, и несколько минут он снова сидел, погруженный в женские мысли. В колледже был один парень, который сказал: "Вы с ним встречались - он казался поглощенным - он был остроумным - у него были мысли о женских желаниях - он сказал: "У меня было много времени на размышления - я был в постели с девушка. Почему ты заговорил со мной? Ты выдернул меня из ее кровати. Боже, она была горячей девочкой.
   Рэд начал это делать. На мгновение он отпустил свое воображение. Он проиграл с женщиной из Лэнгдон, Этель Лонг, но получил другую. Воображая, он держал ее. Он начал ее целовать.
   Его тело было прижато к ней. "Прекрати", - сказал он себе. Когда он добрался до лагеря с новой женщиной, с которой был в ту ночь, до окраины лагеря... они тогда были на тропинке в лесу, недалеко от поля, на котором был разбит лагерь... ...они вместе остановились на тропинке на краю поля.
   Она уже рассказала ему, кто она такая, и думала, что знает, кто он. Она ошиблась в нем в нескольких милях отсюда, за холмами, в задней части маленькой хижины на боковой дороге, когда впервые увидела его.
   Она думала, что он был тем, кем он не был. Он позволил ее мыслям продолжаться. Ему хотелось бы, чтобы он этого не делал.
   *
   ОНА думала, что он, Рэд Оливер, был коммунистом, который ехал в Берчфилд, чтобы помочь в забастовке. Рэд улыбнулся, думая, что забыл холод ночи и неудобство сиденья под деревом на краю лагеря. Перед небольшим лагерем и под ним шла мощеная дорога, а прямо перед лагерем через довольно широкую реку перекинулся мост. Это был стальной мост, и асфальтированная дорога пересекала его и вела в город Берчфилд.
   Мельница Берчфилд, где была объявлена забастовка, находилась через реку от лагеря забастовщиков. Очевидно, кто-то из сочувствующих владел этой землей и позволил коммунистам разбить там свой лагерь. Земля, будучи тонкой и песчаной, не представляла никакой ценности для земледелия.
   Владельцы мельниц пытались управлять своей мельницей. Рэд мог видеть длинные ряды освещенных окон. Его глаза могли различить очертания моста, выкрашенного в белый цвет. Время от времени по асфальтированной дороге проезжал груженый грузовик и пересекал мост, издавая тяжелый грохот. Сам город лежал за мостом на возвышенности. Он мог видеть распространение огней города за рекой.
   Его мысли были о женщине, которая привела его в лагерь. Она работала на хлопчатобумажной фабрике в Берчфилде и имела обыкновение ездить на выходные домой на ферму своего отца. Он это выяснил. Утомленная долгой неделей работы на мельнице, она, тем не менее, в субботу днем отправилась домой пешком через холмы.
   Ее народ старел и ослабел. Там, в маленькой бревенчатой хижине, спрятанной в одной из лощин среди холмов, сидели немощный старик и старуха. Это были неграмотные горцы. Рэд мельком увидел стариков после того, как женщина наткнулась на него в лесу. Он вошел в небольшой бревенчатый сарай, стоявший недалеко от горного дома, и старая мать вошла в сарай, пока дочь доила корову. Он видел отца, сидящего на крыльце перед домом. Это был высокий старик со сгорбленным телом, фигурой весьма похожий на дочь.
   Дома дочь двух стариков была чем-то занята на выходных. У Рэда было ощущение, что она летает и дает старикам отдохнуть. Он воображал, что она готовит еду, убирает в доме, доит корову, работает в маленьком саду за домом, делает масло и наводит все в порядке еще на неделю вдали от дома. Это правда, что большая часть того, что Рэд узнал о ней, было вымышленным. В нем зародилось восхищение. "Вот женщина", - подумал он. В конце концов, она была ненамного старше его. Конечно, она была не старше Этель Лонг из Лэнгдона.
   Когда она впервые увидела Рэда, было поздно вечером в воскресенье. Она сразу подумала, что он тот, кем он не был.
   Коммунист.
   Поздно вечером в воскресенье она пошла в лес над домом, чтобы забрать семейную корову. Чтобы получить его, ей пришлось пройти через лес туда, где было горное пастбище. Она отправилась туда. Она взяла корову и пошла по заросшей лесной дороге туда, где увидела Рэда. Должно быть, он вошел в лес после того, как она прошла через него в первый раз и до того, как она вернулась. Он сидел на бревне на небольшом открытом месте. Увидев ее, он встал и встал лицом к ней.
   Она не испугалась.
   Мысль пришла ей быстро. - Вы не тот парень, которого ищут, правда? она спросила.
   "ВОЗ?"
   "Закон... закон был здесь. Вы не тот коммунист, которого ищут в эфире?
   У нее был инстинкт, который, как уже выяснил Рэд, был свойствен большинству бедных людей в Америке. Закон в Америке был чем-то, что можно было считать несправедливым по отношению к бедным. Нужно было следить за законом. Если ты был беден, это тебя достало. Оно лгало о тебе. Если у вас были проблемы, оно издевалось над вами. Закон был вашим врагом.
   Рэд какое-то время не отвечал женщине. Ему пришлось думать быстро. Что она имела в виду? "Вы коммунист?" - снова сказала она с тревогой. - Закон ищет тебя.
   Почему он ответил именно так?
   "Коммунист?" - снова спросил он, пристально глядя на нее.
   И вдруг - в мгновение ока - он понял, понял. Он принял быстрое решение.
   "Это был тот человек", - подумал он. В тот день коммивояжер подвез его по дороге в Берчфилд, и что-то произошло.
   Разговоры были. Путешественник начал говорить о коммунистах, возглавлявших забастовку в Берчфилде, и, пока Рэд слушал, он внезапно разозлился.
   Мужчина в машине был толстый мужчина, продавец. Он подобрал Рэда на дороге. Он говорил свободно, проклиная коммуниста, который осмелился прийти в южный город и возглавить забастовку. Все они, сказал он, грязные змеи, которых следует повесить на ближайшее дерево. Они хотели поставить негров наравне с белыми. Толстый путешественник был именно таким человеком: он говорил бессвязно, ругаясь при этом.
   Прежде чем перейти к теме коммуниста, он хвастался. Возможно, он выбрал Рэда, чтобы было перед кем похвастаться. Накануне, в прошлую субботу, он, по его словам, был в другом городе, расположенном по дороге, милях в пятидесяти назад, в другом промышленном городе, фабричном городке, и напился там с каким-то мужчиной. Он и один горожанин завели себе двух женщин. Они были замужними женщинами, хвастался он. Муж той, с которой он был, был продавцом в магазине. Мужчине пришлось работать допоздна в субботу вечером. Он не мог присматривать за своей женой, поэтому продавец и мужчина, которого он знал в городе, посадили ее и еще одну женщину в машину и поехали за город. Мужчина, с которым он был, по его словам, был городским купцом. Им удалось напоить женщин наполовину. Продавец продолжал хвастаться перед Рэдом... он сказал, что нашел женщину... она пыталась его отпугнуть, но он затащил ее в комнату и закрыл дверь... он заставил ее подойти .... "Они не могут со мной шутить", - сказал он... и затем внезапно начал проклинать коммунистов, возглавлявших забастовку в Берчфилде. "Они просто скот", - сказал он. "У них есть смелость прийти на Юг. Мы их исправим", - сказал он. Он продолжал говорить так, а потом вдруг стал подозрительно относиться к Рэду. Возможно, глаза Рэда выдали его. -- Скажите, -- вскрикнул вдруг человек... они ехали в эту минуту по асфальтированной дороге и приближались к городу Берчфилду... дорога была пустынна... -- Скажите, -- сказал продавец, вдруг остановив машина. Рэд начал ненавидеть этого человека. Ему было все равно, что произошло. Его глаза выдали его. Мужчина в машине задал тот же вопрос, который позже задала женщина с коровой в лесу.
   "Вы не один из них, ребята?"
   "А что?"
   "Один из этих проклятых коммунистов".
   "Да." Рэд сказал это спокойно и достаточно тихо.
   Внезапный импульс пришел к нему. Было бы очень весело напугать толстого продавца в машине. Пытаясь внезапно остановить машину, он чуть не въехал в кювет. Его руки начали сильно дрожать.
   Он сидел в машине, положив толстые руки на руль, и смотрел на Рэда.
   - Что, ты не из их числа... ты придуриваешься. Рэд пристально посмотрел на него. На губах мужчины собирались маленькие комочки белой слюны. Губы были толстыми. У Рэда было почти неконтролируемое желание ударить мужчину кулаком по лицу. Испуг мужчины рос. В конце концов, Рэд был молод и силен.
   "Что? Что?" Слова сорвались с губ мужчины дрожащими и рывками.
   "Вы проветриваете?"
   "Да", - снова сказал Рэд.
   Он медленно вышел из машины. Он знал, что этот человек не посмеет приказать ему уйти. У него была маленькая поношенная сумка с веревкой, которую можно было перекинуть через плечо, когда он ехал по дороге, и она лежала у него на коленях. Толстяк в машине теперь был бледен. Его руки возились, пытаясь побыстрее завести машину. Оно началось с рывка, пробежало два или три фута, а затем остановилось. В волнении он заглушил двигатель. Машина зависла на краю кювета.
   Потом он завел машину, и Рэд, стоя на краю дороги... к нему пришел импульс. У него было страстное желание напугать этого человека еще больше. У дороги лежал камень, довольно большой, он поднял его и, бросив сумку, побежал к мужчине в машине. "Берегись", - крикнул он. Его голос разносился по окрестным полям и по пустой дороге. Мужчине удалось уехать, машина бешено металась с одной стороны дороги на другую. Оно исчезло за холмом.
   "Так вот, - подумал Рыжий, стоя в лесу с фабричницей, - так вот, это был он, тот парень". С тех пор как он оставил мужчину в машине, он два или три часа бесцельно бродил по песчаной проселочной дороге у подножия горы. Он свернул с главной дороги, ведущей в Берчфилд, после того как коммивояжер уехал, и свернул на боковую дорогу. Он вдруг вспомнил, что в том месте, где боковая дорога, по которой он шел, выходила из главной дороги, стоял небольшой некрашеный домик. Деревенская женщина, жена какого-то бедного белого фермера-арендатора, сидела босиком на крыльце перед домом. Человек, которого он напугал на дороге, наверняка поехал бы в Берчфилд, перейдя мост перед коммунистическим лагерем. Он бы сообщил о случившемся в полицию. "Бог знает, какую историю он расскажет", - подумал Рыжий. "Держу пари, что он выставил бы себя каким-нибудь героем. Он бы похвастался".
   "И вот" - как он слонялся по проселочной дороге... дорога шла по извилистому ручью, пересекая и пересекая его... он был взволнован происшествием на дороге, но волнение постепенно прошло... чтобы быть уверенным, что он никогда не собирался ударить мужчину в машине камнем... "и так".
   И все же он возненавидел этого человека внезапной, новой для него яростной ненавистью. После этого он был измотан, через него прошёл странный эмоциональный циклон, оставивший его, как продавца в машине, слабым и дрожащим.
   Он свернул с маленькой дороги, по которой шел, и пошел в лес, слонялся там около часа, лежа на спине под деревом, а затем нашел глубокое место в ручье, в поле лавровых кустов, и раздеваясь, купался в холодной воде.
   Затем он надел чистую рубашку, пошел по дороге и поднялся по склону холма в лес, где его нашла женщина с коровой. Инцидент на дороге произошел около трех. Было часов пять или шесть, когда женщина наткнулась на него. Год уже подходил к концу, и темнота наступала рано, и все это время, пока он слонялся по лесу в поисках места, где можно искупаться, за ним преследовали стражи порядка. Они бы узнали от женщины на перекрестке, куда он пошел. По дороге они бы пошли спрашивать. Они бы спрашивали о нем - о сумасшедшем коммунисте, внезапно пришедшем в ярость, - о человеке, который напал на добропорядочных граждан на шоссе, о человеке, внезапно ставшим опасным и похожим на бешеную собаку. Офицерам, "закону", как их назвала женщина в лесу, было бы что рассказать. Он, Рэд, напал на мужчину, который его подвозил. "Что Вы думаете об этом?" Респектабельный коммивояжер, подобравший его по дороге. Он пытался убить этого человека.
   Рыжий на своем месте возле коммунистического лагеря вдруг вспомнил, как стоял позже с женщиной, которая гнала корову в лесу, и смотрел на нее в тусклом вечернем свете. Когда он купался в ручье, он услышал голоса на близлежащей дороге. Место, которое он нашел для купания, находилось совсем недалеко от дороги, но между ручьем и дорогой росла лавровая заросль. Он был полуодет, но упал на землю, чтобы пропустить машину. Мужчины в машине разговаривали. "Держите пистолет в руке. Возможно, он прячется здесь. Он опасный сукин сын", - услышал он мужской голос. Он не связал произошедшее с собой. Хорошо, что мужчины не пришли в чащу на поиски. "Они бы меня пристрелили, как собаку". Для Рэда это было новое чувство - быть человеком, за которым охотятся. Когда женщина с коровой рассказала ему, что закон только что был в доме, где она жила, и спросила, не видели ли поблизости такого человека, как он, Рыжий вдруг задрожал от испуга. Офицеры не знали, что она была одной из забастовщиков на фабрике в Берчфилде, что ее самого теперь называют коммунисткой... эти бедные рабочие хлопчатобумажной фабрики внезапно стали опасными людьми. "Закон" думал, что она фермерка.
   Офицеры подъехали к дому и громко кричали, а женщина как раз выходила из дома, чтобы подняться на холм за коровой. "Вы видели то-то и то-то?" - потребовали грубые голоса. "Где-то в этой стране бродит рыжеволосый сукин сын коммунист. Он пытался убить человека на шоссе. Я думаю, он хотел убить его и забрать его машину. Он опасный человек".
   Женщина, с которой они разговаривали, утратила часть страха и уважения к закону, свойственного ее соотечественнице. У нее был опыт. С тех пор как в Берчфилде вспыхнула забастовка, организованная коммунистами, произошло несколько беспорядков. Рэд видел репортажи о них в южных газетах. Он уже знал это из своего опыта в Лэнгдоне, штат Джорджия, во время тамошней забастовки - опыта, который заставил его покинуть Лэнгдон, скитаться какое-то время по дороге, расстроенный, действительно пытаясь привести себя в порядок, прийти в себя, как только к тому, что он чувствовал по поводу растущих трудовых трудностей на Юге и по всей Америке, стыдясь того, что случилось с ним во время забастовки в Лэнгдоне... он уже узнал кое-что из того, что бастующие рабочие стали относиться к закону и об отчетах о забастовках, опубликованных в газетах.
   Они чувствовали, что что бы ни случилось, будет сказана ложь. Их собственная история не будет рассказана правильно. Они поняли, что могут рассчитывать на то, что газеты изменят новости в пользу работодателей. В Берчхельде предпринимались попытки сорвать парады, сорвать попытки проведения собраний. Поскольку лидерами забастовки в Берчфилде были коммунисты, вся община была ополчена. По мере продолжения забастовки неприязнь между жителями города и забастовщиками росла.
   На забастовочные митинги приходили толпы пришедших на время к присяге заместителей шерифа, по большей части крутых людей, некоторые из которых были привезены извне, называемых специальными детективами, часто полупьяные. Они издевались и угрожали бастующим. Ораторов сняли с платформ, возведенных для встреч. Мужчин и женщин избивали.
   "Разбейте проклятых коммунистов, если они будут сопротивляться. Убей их." Работающая женщина, бывшая фермерша с холмов... без сомнения, очень похожая на ту, которая привела Рэда Оливера в коммунистический лагерь... была убита во время забастовки в Берчфилде. Женщина, с которой связался Рэд, знала ее и работала рядом с ней на мельнице. Она знала, что газеты и жители города Берчфилд не рассказали правдивую историю того, что произошло.
   Газеты просто сообщили, что произошла забастовка и что женщина была убита. Бывшая фермерша, которая стала подругой Рэда, знала это. Она знала, что произошло. Никакого бунта не было.
   Убитая женщина обладала особым талантом. Она была автором песен. Она сочиняла песни о жизни бедных белых людей, мужчин, женщин и детей, работавших на хлопковых фабриках Юга и на полях Юга. Были песни, которые она сочинила о машинах на хлопчатобумажных фабриках, об ускорении работы фабрик, о женщинах и детях, заражающихся туберкулезом, работая на хлопчатобумажных фабриках. Она была похожа на женщину по имени Дорис, которую Рэд Оливер знал на лесопилке в Лэнгдоне и которую он однажды слышал, как она пела вместе с другими работницами фабрики воскресным днем, когда он лежал в высоких бурьянах у железнодорожного пути. Сочинительница песен на мельнице в Берчфилде также сочиняла песни о девочках, идущих в туалет на мельнице.
   Или, как женщины на мельницах Лэнгдона, они ждали часа, когда смогут отдохнуть долгими утрами и днями - выпить кока-колу или съесть что-то вроде конфет под названием "Млечный путь". Жизнь таких людей, попавших в ловушку жизни, зависела от таких маленьких моментов, как женщина, немного изменяющая, идущая в туалет, чтобы отдохнуть там, начальник помещения наблюдает за ней, пытаясь уличить ее в измене.
   Или женщина, работница фабрики, выжимающая из своей скудной зарплаты достаточно денег, чтобы купить дешевые конфеты на пять центов.
  
   Дважды в день.
  
   Млечный Путь.
  
   Были такие песни. Несомненно, на каждой фабрике у каждой группы рабочих был свой песенник. Из скудной и тяжелой жизни были собраны маленькие фрагменты. Жизни делались вдвойне, в сто раз трогательнее и реальнее, потому что женщина, песенница, будучи своего рода гением, могла из таких фрагментов составить песню. Это происходило везде, где люди собирались в группы и были забиты. На фабриках были свои песни, а в тюрьмах - свои песни.
   Рэд узнал о смерти певицы в Берчфилде не из газет, а от бродяги из места, где он остановился с другим молодым человеком недалеко от города Атланта. На окраине города, рядом с железнодорожными станциями, была небольшая роща, куда он однажды отправился с другим молодым человеком, которого встретил в товарном вагоне. Это произошло через два или три дня после того, как он сбежал из Лэнгдона.
   Там, в том месте, мужчина, молодой человек с затуманенными глазами... еще молодой, но с лицом, все в пятнах и синяках, наверняка от употребления дешевого самогона... мужчина разговаривал с несколькими другими, тоже бродягами и рабочие, оставшиеся без работы.
   Там шла дискуссия. - Ты не можешь пойти работать в Берчфилд, - яростно сказал молодой человек с затуманенными глазами. "Да, черт возьми, я был там. Если ты пойдешь туда, тебя примут за штрупа, - сказал он. "Я думал, что сделаю это. Ей-богу, я это сделал. Я думал, что стану струпьём.
   Мужчина в притоне бродяг был озлобленным и укушенным человеком. Он был пьяницей. Там он сидел в притоне бродяг, "Джунглях", как они его называли. Он не возражал против того, чтобы быть парнем, обижающим нападающих в Берчфилде. С ним не было никаких принципов. В любом случае, он не хотел работать, сказал он, неприятно смеясь. Он был просто разорен. Ему хотелось чего-нибудь выпить.
   Он описывал свой опыт. "У меня не было ни цента, и я был просто одержим этим", - сказал он. "Ну ты знаешь. Я не мог этого вынести". Возможно, мужчина хотел не спиртное. Рэд догадался об этом. Он мог быть наркоманом. Руки мужчины дергались, когда он сидел на земле в джунглях и разговаривал с другими бродягами.
   Кто-то сказал ему, что он может найти работу в Берчфилде, и он поехал туда. Он яростно ругался, рассказывая об этом. "Я ублюдок, я не смог бы этого сделать", - сказал он. Он рассказал историю поющей женщины, убитой в Берчфилде. Для Рэда это была простая и трогательная история. Женщина, сочиняющая песни, бывшая женщина с фермы с холмов, а теперь работающая на мельнице, была похожа на другую женщину, управляющую коровой, которая нашла Рэда в лесу. Обе женщины знали друг друга, работали рядом на мельнице. Рэд не знал об этом, когда услышал, как молодой человек с затуманенными глазами рассказывал эту историю в джунглях бродяг.
   Эту, поющую и сочиняющую баллады работницу, отправили вместе с несколькими другими женщинами и девушками... они стояли вместе на грузовике... их таким образом отправили по улицам города Берчфилд с указанием остановиться на переполненные улицы и поют свои песни. Эту схему продумал один из коммунистических лидеров. Ему удалось раздобыть для них грузовик, дешевый грузовик "Форд", принадлежавший одному из бастующих. Коммунистические лидеры были начеку. Они знали технику создания проблем. Коммунистические лидеры придумали схемы, как занять забастовщиков в лагере забастовщиков.
   "Остерегайтесь врага, капитализма. Боритесь с ним всеми возможными способами. Держите его в беспокойстве. Напугайте его. Помните, что вы боретесь за умы людей, за воображение людей".
   Коммунисты, с точки зрения таких людей, как Ред Оливер, тоже были недобросовестными. Похоже, они были не против отправить людей на смерть. Они находились на юге и возглавляли забастовку. Для них это был шанс. Они ухватились за это. Было в них что-то более жесткое, более беспринципное, более решительное... они отличались от старых рабочих лидеров Америки.
   Ред Оливер успел взглянуть на профсоюзных лидеров старого типа. Один из них приехал в Лэнгдон, когда там началась забастовка. Он был за то, что он называл "совещаниями" с боссами, обсуждая с ними все происходящее. Он хотел, чтобы забастовщики оставались мирными, постоянно умолял их сохранять мир. Он продолжал говорить о труде, сидящем за столом совета с боссами... "с капитализмом", сказали бы коммунисты.
   Разговаривать. Разговаривать.
   Койка.
   Возможно, дело было в этом. Рэд не знал. Он был человеком, ищущим новый мир. Мир, в который он вдруг, почти случайно, погрузился, был для него новым и странным. В конце концов, это может быть настоящий новый мир, только что зарождающийся в Америке.
   Появились новые слова, новые идеи, поражавшие сознание людей. Сами слова обеспокоили Рэда. "Коммунизм, социализм, буржуазия, капитализм, Карл Маркс". Горькая, долгая борьба, которая должна была произойти... война... вот что это будет... между теми, кто имеет, и теми, кто не может получить... рождала для себя новые слова. Слова летели в Америку из Европы, из России. В жизни людей возникнут всевозможные странные новые отношения... новые отношения будут созданы, их необходимо будет создать. В конце концов каждому мужчине и каждой женщине, даже детям, придется встать на ту или иную сторону.
   "Я не буду. Я останусь здесь, в стороне. Я буду смотреть, смотреть и слушать".
   "Ха! Вы будете, не так ли? Ну, ты не можешь.
   "Коммунисты - единственные люди, которые понимают, что война есть война", - думал иногда Рэд. "Они от этого выиграют. В любом случае, они выиграют в решимости. Они будут настоящими лидерами. Это мягкий возраст. Мужчины должны перестать быть мягкими". Что касается Рэда Оливера... он был похож на тысячи молодых американцев... он получил достаточно коммунизма, его философии, чтобы его испугать. Он был напуган и в то же время очарован. Он мог в любой момент сдаться и стать коммунистом. Он знал это. Его переход от забастовки в Лэнгдоне к забастовке в Берчфилде был подобен мотыльку, летящему к огню. Он хотел пойти. Он не хотел идти.
   Он мог рассматривать все это как чистую зверскую жестокость... например, коммунистический лидер в Берчфилде отправил поющую женщину на улицы Берчфилда, зная, что чувствует город, в то время, когда город был взволнован, взволнован. ... Люди должны были быть наиболее жестокими, когда они были больше всего напуганы. Жестокость к человеку коренится в этом - в страхе.
   Отослать поющих женщин из лагеря забастовщиков в город, зная... как знали коммунистические лидеры... что их могут убить... было ли это жестокой, бесполезной жестокостью? Одна из женщин была убита, исполнительница песен. Об этом рассказывал затуманенный юноша, которого Рэд увидел в бродячих джунглях и которого он стоял и слушал.
   Грузовик с поющими женщинами выехал из лагеря забастовщиков в город. Это было в полдень, когда улицы были полны людей. Накануне в городе произошли беспорядки. Забастовщики попытались провести парад, а толпа помощников шерифа попыталась их остановить.
   Некоторые из бастующих - бывшие горцы - были вооружены. Была стрельба. Мужчина с затуманенными глазами рассказал, что двое или трое помощников шерифа пытались остановить грузовик с поющими женщинами. Помимо собственных баллад, они пели еще одну песню, которой их научили коммунисты. На земле не могло быть ни малейшего шанса, что женщины в грузовике сами знали, что такое коммунизм, чего коммунизм требует, за что боролись коммунисты. "Возможно, это великая лечебная философия", - иногда думал Ред Оливер. Он начал об этом думать. Он не знал. Он был озадачен и неуверен.
   Два или три заместителя шерифа выбегают на людную улицу, чтобы попытаться остановить грузовик, нагруженный поющими работницами. Коммунисты научили их новой песне.
  
   Восстаньте, узники голода,
   Встаньте, несчастные земли,
   Ибо справедливость гремит осуждением.
   Лучший мир уже рождается.
  
   Никакие цепи традиций больше нас не свяжут.
   Восстаньте, рабы, больше не порабощенные.
   Мир поднимется на новых основах.
   Вы были никем, вы будете всем.
  
   Не могло быть так, чтобы певицы понимали смысл песни, которую их учили петь. В песне были слова, которых они никогда раньше не слышали - "осуждение" - "традиции" - "цепи традиции" - "порабощенный" - "не более порабощенный" - но в словах есть нечто большее, чем точный смысл. Слова живут своей жизнью. У них есть отношения друг к другу. Слова - это строительные камни, из которых можно построить мечты. В песне, которую пели рабочие в грузовике, было достоинство. Голоса раздались с новой смелостью. Они разносились по многолюдным улицам промышленного города Северной Каролины. Запах бензина, стук колес грузовика, автомобильные гудки, спешащая, странно бессильная современная американская толпа.
   Грузовик находился в середине квартала и продолжал свой путь. Толпа на улицах смотрела. Адвокаты, врачи, купцы, нищие, воры молча стояли на улицах, приоткрыв рты. На улицу выбежал заместитель шерифа в сопровождении двух других заместителей шерифа. Рука поднялась.
   "Останавливаться."
   Прибежал еще один заместитель шерифа.
   "Останавливаться."
   Мужчина-водитель грузовика - рабочий завода, водитель грузовика - не остановился. Слова летали взад и вперед. "Иди к черту." Водитель грузовика вдохновился песней. Он был простым рабочим на хлопчатобумажной фабрике. Грузовик стоял посреди квартала. Другие легковые и грузовые автомобили двинулись вперед. "Я гражданин Америки". Это было похоже на то, как Святой Павел сказал: "Я римлянин". Какое право он имел, заместитель шерифа, большой болван, останавливать американца? "Ибо справедливость гремит осуждением", - продолжали петь женщины.
   Кто-то выстрелил. После этого газеты сообщили, что произошел бунт. Возможно, заместитель шерифа просто хотел напугать водителя грузовика. Выстрел услышали во всем мире. Ну, не совсем. Лидер певиц, в том числе и сочинительница баллад, упал замертво в грузовике.
  
   Дважды в день.
   Млечный Путь.
   Дважды в день.
  
   Отдых в туалете.
   Отдых в туалете.
  
   Бродяга, которого Рэд Оливер услышал в джунглях бродяг, посинел от гнева. Может быть, ведь такие выстрелы слышались тут и там, у заводских ворот, у входов в шахты, на пикетах перед фабриками - помощники шерифа - закон - защита собственности... может быть, они и эхом отражаются.
   После этого бродяга так и не устроился на работу в Берчфилд. Он сказал, что видел убийство. Возможно, он лгал. Он сказал, что стоял на улице, видел убийство и что оно было хладнокровным и преднамеренным. В нем это вызвало внезапную жажду новых, еще более непристойных слов - уродливых слов, которые вылетали из синих небритых губ.
   Неужели такой человек, после всей безобразной и грязной жизни, обрел наконец настоящее чувство? "Ублюдки, грязные сукины дети", - кричал он. "Прежде чем я буду работать на них! Вонючие слепни!
   Бродяга в джунглях еще был в полубезумной ярости, когда Рэд услышал его разговор. Возможно, такому человеку нельзя доверять - в таком человеке гнев. Возможно, он просто жаждал, с глубоким, дрожащим голодом, спиртного или наркотика.
   OceanofPDF.com
   2
  
   Т ОН ЖЕНЩИНА С корова на холме в лесу в Северной Каролине воскресным вечером в ноябре приняла Красного Оливера. Он не был тем, кем его назвал "закон", который только что подъехал к дому внизу, - опасным сумасшедшим, бегающим по стране и желающим убивать людей. В тот день - на холме быстро темнело - она приняла его таким, каким он себя назвал. Он сказал, что он коммунист. Это была ложь. Она этого не знала. Коммунист стал для нее означать нечто определенное. Когда забастовка произошла в Берчфилде, там были коммунисты. Они появились внезапно. Там были двое молодых людей откуда-то с Севера и молодая женщина. Люди в Берчфилде сообщили, как сообщила газета в Берчфилде, что один из них, молодая женщина среди них, была еврейкой, а остальные были иностранцами и янки. Во всяком случае, они не были иностранцами. По крайней мере, двое молодых людей были американцами. Они прибыли в Берчфилд сразу после начала забастовки и сразу же взяли на себя ответственность.
   Они знали как. Это было что-то. Они организовали неорганизованных рабочих, научили их петь песни, нашли среди них вождей, песенников, смелых. Они научили их маршировать плечом к плечу. Когда забастовщиков выгнали из домов в мельничном поселке рядом с мельницей, молодым коммунистическим лидерам удалось каким-то образом добиться разрешения разбить лагерь на пустыре неподалеку. Земля принадлежала старику из Берчфилда, который ничего не знал о коммунизме. Он был упрямым стариком. Люди в Берчфилде пошли и угрожали ему. Он стал более упрямым. Выехав из Берчфилда на запад, вы спустились на половину холма мимо мельницы, а затем вам пришлось следовать по шоссе через мост через реку, и вы были в лагере. Из лагеря, также расположенного на возвышении, было видно все, что происходит вокруг мельницы и на мельничном дворе. Молодым коммунистическим лидерам каким-то образом удалось доставить несколько небольших палаток, а также появились продовольствия. Многие бедные мелкие фермеры с холмов вокруг Берчфилда, не разбираясь в коммунизме, приходили ночью в лагерь с провизией. Привезли фасоль и свинину. Они поделили то, что имели. Молодым коммунистическим лидерам удалось организовать забастовщиков в небольшую армию.
   Было что-то еще. Многие рабочие фабрики в Берчфилде раньше бастовали. Они принадлежали к профсоюзам, организованным на фабриках. Союз внезапно стал сильным. Началась забастовка и наступил возвышенный момент. Это может продлиться две или три недели. Затем забастовка и профсоюз сошли на нет. Рабочие знали о старых профсоюзах. Они поговорили, и женщина, которую Рэд Оливер встретил на холме в воскресенье вечером, - ее звали Молли Сибрайт - услышала этот разговор.
   Всегда было одно и то же - разговоры о распродаже. Рабочий ходил вверх и вниз перед группой других рабочих. Он держал руку позади себя открытой ладонью вверх и махал ею вперед и назад. Его губы неприятно скривились. "Профсоюзы, профсоюзы", - кричал он, горько смеясь. Так оно и было. Работники мельницы обнаружили, что жизнь давит на них все сильнее и сильнее. В хорошие времена им удавалось ладить, но потом, всегда, после нескольких лет хороших времен, наступали плохие времена.
   На фабриках внезапно произошло замедление работы, и рабочие начали качать головами. Рабочий пошел ночью домой к себе домой. Он отозвал жену в сторону.
   Он прошептал. "Оно приближается", сказал он. Что создало хорошие времена и плохие времена? Молли Сибрайт не знала. Рабочих на заводе начали увольнять. Менее сильные и бдительные потеряли работу.
   Произошло сокращение заработной платы и ускорение сдельной оплаты труда. Им сказали, что "наступили трудные времена".
   Возможно, ты бы смог это выдержать. Большинство рабочих фабрики в Берчфилде знали о трудных временах. Они родились бедными. "Тяжелые времена, - сказала пожилая женщина Молли Сибрайт, - когда мы когда-нибудь знали хорошие времена?"
   Вы видели мужчин и женщин, уволенных на мельнице. Вы знали, что это значило для них. У многих работниц были дети. Казалось, новая жестокость вошла в бригадира и в начальника. Возможно, они пытаются защитить себя. Они должны были быть жестокими. Они начали говорить с вами по-новому. Вам приказывали туда-сюда, грубо, резко. Ваша работа была изменена. С вами не консультировались, когда вам давали новую работу. Всего несколько месяцев назад, когда были хорошие времена, к вам и всем остальным работникам относились по-другому. Начальство было еще более внимательным. В голосах, обращавшихся к вам, было другое качество. - Что ж, ты нам нужен. Теперь на вашем труде можно заработать деньги. Молли Сибрайт, хотя ей было всего двадцать пять лет и проработала на фабрике десять лет, заметила множество мелочей. Жители городка Берчфилд, куда она иногда по ночам ходила с другими девочками в кино, а иногда просто посмотреть на витрины магазинов, думали, что она и другие такие же девушки, как она, глупы, но она была не настолько глупа. как они думали. У нее тоже были чувства, и эти чувства проникли в ее мозг. Заведующие цехами мельницы, мастера - часто это были молодые люди, вышедшие из рядов рабочих, - в хорошие времена даже удосужились узнать имя работницы. "Мисс Молли", - сказали они. "Мисс Молли сделайте это - или мисс Молли сделайте то". Она, будучи хорошим работником, быстрым и эффективным работником, временами - в хорошие времена - когда рабочих было мало, она даже была "мисс Сибрайт". Молодые мастера улыбались, когда разговаривали с ней.
   Была еще история о мисс Молли Сибрайт. Ред Оливер никогда не знал ее истории. Когда-то она была восемнадцатилетней молодой женщиной... она была тогда высокой стройной, хорошо развитой молодой женщиной... когда-то одной из молодых мастеров на мельнице...
   Она и сама почти не знала, как это произошло. Она работала в ночную смену на мельнице. Было что-то странное, немного странное в работе в ночную смену. Вы отработали столько же часов, сколько и в дневную смену. Вы стали более уставшими и нервными. Молли никогда бы никому не рассказала ясно о том, что с ней произошло.
   У нее никогда не было мужчины, любовника. Она не знала почему. В ее манерах было что-то вроде сдержанности, много тихого достоинства. На мельнице и в холмах, где жили ее отец и мать, было двое или трое молодых людей, которые начали присматриваться к ней. Они хотели и не решились. Уже тогда, будучи молодой женщиной, только вышедшей из девичества, она чувствовала свою ответственность перед отцом и матерью.
   Был молодой горец, грубый парень, боец, которого она привлекла. Какое-то время она сама была привлечена. Он был одним из большой семьи мальчиков, жившим в горной хижине в миле от ее собственного дома, высокий, худощавый, сильный молодой человек с длинной челюстью.
   Ему не нравилось много работать, и он напивался. Она знала об этом. Он также производил и продавал спиртные напитки. Большинство молодых горцев так и сделали. Он был отличным охотником и мог убить за день больше белок и кроликов, чем любой другой молодой человек в горах. Он поймал сурка руками. Сурок был грубошерстным свирепым маленьким существом размером с молодую собаку. Сурков съели горцы. На них смотрели как на деликатес. Если бы вы знали, как удалить у сурка определенную железу, железу, которая, если ее оставить, придавала мясу горький вкус, мясо становилось сладким. Молодой горец принес такие деликатесы матери Молли Сибрайт. Он убил молодых енотов и кроликов и принес их ей. Он всегда приносил их в конце недели, когда знал, что Молли вернется с мельницы.
   Он слонялся поблизости, разговаривая с отцом Молли, которому он не нравился. Отец боялся этого человека. Однажды воскресным вечером Молли пошла с ним в церковь, и по дороге домой вдруг на темной дороге, на темном участке дороги, где рядом не было домов... он пил горный самогон... он он не пошел с ней в горную церковь, а остался снаружи с другими молодыми людьми... по дороге домой, в пустынном месте на дороге, он внезапно напал на нее.
   Никаких предварительных занятий любовью не было. Возможно, он думал, что она... он был отличным молодым человеком для животных, как домашних, так и ручных... он мог бы тоже подумать, что она просто маленькое животное. Он пытался сбросить ее на землю, но выпил слишком много. Он был достаточно силен, но недостаточно быстр. Напитки смутили его. Если бы он не был немного пьян... они шли по дороге молча... он был не из тех, кто мог много говорить... как вдруг он остановился и грубо сказал ей: чтобы, - сказал он... - давай, я собираюсь.
   Он прыгнул на нее и положил одну руку ей на плечо. Он разорвал ей платье. Он попытался сбросить ее на землю.
   Возможно, он думал, что она просто еще одно маленькое животное. Молли смутно поняла. Если бы он был мужчиной, о котором она достаточно заботилась бы, если бы он шел с ней медленно.
   Он мог сломать молодого жеребенка практически своими силами. Он был лучшим человеком в горах по охоте на диких молодых жеребят. Люди говорили: "Через неделю он сможет заставить самого дикого жеребенка на холме следовать за ним, как котенок". Молли на мгновение увидела его лицо, прижавшееся к ее собственному, странный, решительный и ужасный взгляд в его глазах.
   Ей удалось уйти. Она перелезла через низкий забор. Если бы он не был немного пьян... Перелезая через забор, он упал. Ей пришлось бежать через поле и через ручей в своих лучших туфлях и лучшем воскресном платье. Она не могла себе этого позволить. Она пробежала через кусты, через полоску леса. Она не знала, как ей удалось спастись. Она никогда не знала, что может бежать так быстро. Он был рядом с ней. Он не сказал ни слова. Он последовал за ней до самой двери дома ее отца, но ей удалось пройти через дверь в дом и снова закрыть дверь перед ним.
   Она сказала неправду. Ее отец и мать лежали в постели. "Что это такое?" - спросила мать Молли в тот вечер, сидя в постели. В маленькой горной хижине была только одна большая комната внизу и небольшой чердак наверху. Молли спала там. Чтобы добраться до кровати, ей пришлось подняться по лестнице. Ее кровать стояла у маленького окна под крышей. Ее отец и мать спали на кровати в углу большой комнаты внизу, где они все ели и где сидели в течение дня. Ее отец тоже проснулся.
   "Это ничего, Ма", - сказала она матери в тот вечер. Ее мать была уже почти старухой. Отец и мать были старыми людьми, оба раньше были женаты, жили где-то в другом горном поселке, и оба потеряли своих первых товарищей. Они поженились только тогда, когда стали совсем старыми, а затем переехали в маленькую хижину на ферму, где родилась Молли. Она никогда не видела других их детей. Ее отец любил пошутить. Он говорил людям: "У моей жены четверо детей, у меня пятеро детей, и вместе у нас десять детей. Разгадайте эту загадку, если сможете", - сказал он.
   "Это ничего, мам", - сказала Молли Сибрайт своей матери в ту ночь, когда на нее напал молодой горец. "Я испугалась", - сказала она. "Что-то во дворе меня напугало.
   Думаю, это была странная собака". Это был ее путь. Она не рассказала о том, что с ней произошло. Она поднялась наверх, в свою маленькую полукомнатку, дрожа всем телом, и через окно увидела стоящего во дворе молодого человека, пытавшегося напасть на нее. Он стоял возле пчелиных жвачек ее отца во дворе и смотрел на окно ее комнаты. Взошла луна, и она могла видеть его лицо. В его глазах был сердитый и озадаченный взгляд, который усилил ее испуг. Возможно, ей это просто показалось. Как она могла увидеть его глаза там внизу? Она не могла понять, почему она вообще позволила ему гулять с ней, почему пошла с ним в церковь. Она хотела показать другим девушкам из горной общины, что она тоже может заполучить мужчину. Должно быть, именно поэтому она это сделала. Позже у нее с ним были бы проблемы - она это знала. Всего через неделю после того, как это произошло, он подрался с другим молодым горцем, поссорился из-за права собственности на горный перегонный куб, застрелил этого человека и был вынужден скрыться. Он не мог вернуться, не смел. Больше она его никогда не видела.
   OceanofPDF.com
   3
  
   я Н А ХЛОПОК мельница ночью. Вы там работаете. Раздается рев звука - продолжительный рев - то низкий, то высокий - большие звуки... маленькие звуки. Есть пение, крик, разговор. Есть шепот. Есть смех. Тред смеется. Оно шепчет. Он бежит мягко и быстро. Оно прыгает. Нить подобна молодой козе на лунных горах. Нить подобна маленькой волосатой змейке, убегающей в нору. Он бежит мягко и быстро. Сталь может смеяться. Оно может кричать. Ткацкие станки на хлопчатобумажной фабрике подобны слонятам, играющим со слонихами в лесу. Кто понимает неживую жизнь? Река, сбегающая с холма, по камням, по тихой поляне, способна заставить вас полюбить ее. Холмы и поля могут завоевать вашу любовь, как и сталь, превращенная в машину. Машины танцуют. Они танцуют на своих железных ногах. Они поют, шепчут, стонут, смеются. Иногда от вида и слуха всего, что происходит на мельнице, кружится голова. Ночью хуже. Ночью лучше, диче и интереснее. Это утомляет тебя еще больше.
   Свет на хлопчатобумажной фабрике ночью холодный синий. Молли Сибрайт работала в ткацком цеху на фабрике в Берчфилде. Она была ткачихой. Она пробыла там долгое время и могла вспомнить только те времена, когда еще не работала. Она помнила, иногда очень ярко, дни, проведенные с отцом и матерью на полях на склонах холмов. Она вспомнила маленьких ползающих, ползающих и жужжащих существ в траве, белку, бегущую по стволу дерева. Ее отец хранил пчелиные жвачки. Она вспомнила удивление и боль, когда ее ужалила пчела, поездку отца на спине коровы (он шел рядом с коровой, держащей ее), ссору отца с мужчиной на дороге, ночь, ветреную и тяжелую. дождь, ее мать больна и лежит в постели, теленок внезапно бешено бежит по полю - Молли так неловко рассмеялась.
   Однажды, когда она была еще совсем ребенком, она приехала в Берчфилд вместе со своей матерью из-за холмов. В тот год ее отец был наполовину болен и не мог много работать, а на горной ферме случилась засуха и неурожай. Как раз в тот год мельница процветала. Ему нужны были рабочие. Мельница разослала по холмам небольшие печатные проспекты, в которых рассказывала жителям гор, как хорошо в городе, в мельничной деревне. Предложенная заработная плата показалась горцам высокой, и корова Сибрайтов умерла. Потом крыша дома, в котором они жили, начала протекать. Им нужно было поставить новую крышу или починить старую.
   Той весной мать, уже старая, уехала за холмы в Берчфилд и осенью отдала дочь на мельницу. Она не хотела. Молли тогда была так молода, что ей пришлось соврать о своем возрасте. На фабрике знали, что она лжет. На мельнице было много детей, которые лгали о своем возрасте. Это произошло из-за закона. Мать подумала: "Я не позволю ей остаться". Мать шла на работу мимо конторы комбината. У нее была комната с семьей в мельничной деревне. Она видела там стенографисток. Она подумала: "Я получу образование для своей дочери. Она будет стенографисткой. Мать подумала: "Мы найдем немного денег, чтобы купить новую корову и починить крышу, а затем вернемся домой". Мать вернулась на горную ферму, а Молли Сибрайт осталась.
   Она уже привыкла к жизни на мельнице. Молодая девушка хочет иметь немного собственных денег. Она хочет новые платья и новые туфли. Она хочет шелковые чулки. В городе есть фильмы.
   Находиться на мельнице - это своего рода волнение. Через несколько лет Молли перевели в ночную смену. Ткацкие станки в ткацком цеху фабрики стояли длинными рядами. Они такие на всех заводах. Все мельницы во многом похожи. Некоторые из них больше других и работают более эффективно. Мельница Молли была хорошей.
   Было приятно побывать на мельнице в Берчфилде. Иногда Молли думала... ее мысли были не очень определенными... иногда она чувствовала: "Как приятно быть здесь".
   Были даже мысли об изготовлении ткани - хорошие мысли. Ткань для платьев для многих женщин - рубашка для многих мужчин. Простыни для кроватей. Наволочки для кроватей. Люди лежат в кроватях. Влюбленные лежат вместе в кроватях. Она подумала об этом и покраснела.
   Ткань для баннеров, летающих в небе.
   Почему мы в Америке не можем - люди-машины - век машин - почему мы не можем сделать это священным - церемонией - радостью в ней - смехом на мельницах - песней на мельницах - новыми церквями - новыми священными местами - тканью создано для ношения людьми?
   Молли определенно не думала о таких мыслях. Никто из рабочих завода этого не сделал. И все же мысли были там, в комнатах мельницы, желая перелететь в людей. Мысли были подобны птицам, летающим над комнатами и ожидающим возможности сесть в людей. "Мы должны это забрать. Это наше. Оно должно принадлежать нам - нам, рабочим. Когда-нибудь нам придется отобрать его у маленьких менял, мошенников, лжецов. Когда-нибудь мы это сделаем. Мы восстанем - будем петь - работать - петь со сталью - петь с нитками - петь и танцевать с машинами - придет новый день - новая религия - придет новая жизнь".
   Год за годом, по мере того как машины в Америке становились все более и более эффективными, число ткацких станков, которыми обслуживал один ткач, увеличивалось. У ткача было двадцать станков, потом тридцать, на следующий год сорок, потом даже шестьдесят или семьдесят станков. Ткацкие станки становились все более автоматическими, все более независимыми от ткачей. Казалось, они все больше и больше жили собственной жизнью. Ткацкие станки находились вне жизни ткачей, с каждым годом казались все более и более внешними. Это было странно. Иногда по ночам это вызывало странное чувство.
   Трудность заключалась в том, что для ткацких станков были необходимы рабочие - по крайней мере несколько рабочих. Трудность заключалась в том, что нить действительно порвалась. Если бы не склонность нити рваться, то вообще не было бы необходимости в ткачихах. Вся изобретательность умных людей, создавших машины, была использована для разработки все более и более эффективных способов обработки нити все быстрее и быстрее. Чтобы сделать его более гибким, его держали слегка влажным. Откуда-то сверху над летящей нитью падали брызги - мелкий туман.
   Долгими летними ночами в Северной Каролине на фабриках было жарко. Ты вспотел. Твоя одежда была мокрой. Твои волосы были мокрыми. Мелкий ворс, плавающий в воздухе, прилип к твоим волосам. В городе тебя называли "вороховым". Они сделали это, чтобы оскорбить вас. Это было сказано с презрением. Они ненавидели тебя в городе, а ты ненавидел их. Ночи были длинными. Они казались бесконечными. Холодный синий свет, падавший откуда-то сверху, проникал сквозь тонкую ворсинку, плавающую в воздухе. Иногда у тебя странные головные боли. Ткацкие станки, о которых вы заботились, танцевали все более и более безумно.
   У мастера в помещении, где работала Молли, возникла идея. Он прикрепил к верху каждого ткацкого станка маленькую цветную карточку, прикрепленную к проволоке. Карты были синие, желтые, оранжевые, золотые, зеленые, красные, белые и черные. Маленькие цветные карточки танцевали в воздухе. Это было сделано для того, чтобы, находясь далеко, можно было сказать, что в одном из ткацких станков оборвалась нить и она остановилась. Ткацкие станки автоматически останавливались, когда обрывалась нить. Ты не посмел позволить им остановиться. Нужно было бежать быстро, иногда далеко. Иногда останавливалось сразу несколько ткацких станков. Несколько цветных карточек перестали танцевать. Приходилось быстро бегать туда-сюда. Пришлось быстро связать порванные нити. Вы не можете позволить своему ткацкому станку останавливаться слишком долго. Вас уволят. Вы потеряете работу.
   Вот и надвигаются танцы. Следите за ними внимательно. Смотреть. Смотреть.
   Грохот. Грохот. Какой там рэкет! Есть танец - безумный, рывчатый танец - танец на ткацком станке. Ночью свет утомляет глаза. От танцев цветных карт у Молли устали глаза. Ночью хорошо в ткацком цеху мельницы. Странно. Это заставляет вас чувствовать себя странно. Вы находитесь в мире, далеком от любого другого мира. Вы находитесь в мире летающих огней, летающих машин, летающих нитей, летающих цветов. Мило. Это ужасно.
   У ткацких станков в ткацкой мастерской были жесткие железные ножки. Внутри каждого ткацкого станка с молниеносной скоростью летали взад и вперед челноки. За полетом летающих шаттлов невозможно было следить глазами. Шаттлы были похожи на тени - летали, летали, летали. - Что со мной? Иногда говорила себе Молли Сибрайт. "Думаю, у меня в голове ткацкие станки". Все в комнате дернулось. Это было отрывисто. Нужно быть осторожным, иначе тебя настигнут придурки. У Молли иногда случались подергивания, когда она пыталась заснуть днем - когда работала ночью - после долгой ночи на мельнице. Она резко проснулась, когда попыталась заснуть. Ткацкий станок на фабрике все еще был в ее памяти. Оно осталось там. Она могла это видеть. Она это почувствовала.
   Нить - это кровь, текущая сквозь ткань. Нить - это маленькие нервы, проходящие через ткань. Нить - это тонкая струйка крови, проходящая через ткань. Ткань создаёт небольшой летящий поток. Когда в ткацком станке рвется нить, ткацкий станок повреждается. Он перестает танцевать. Кажется, что он спрыгивает с пола, как будто его ранили, ударили ножом или застрелили - как поющую женщину застрелили в грузовике на улице Берчфилда, когда началась забастовка. Песня, а потом вдруг песни больше нет. Ткацкие станки на мельнице по ночам танцевали в холодном голубом свете. На фабрике в Берчфилде шили разноцветную ткань. Были синие нитки, красные нитки и белые нитки. Всегда было бесконечное движение. Маленькие ручки и мизинцы работали внутри ткацких станков. Нитка все летела, летела. Она слетала с маленьких бобин, установленных в цилиндрах на ткацких станках. В другом большом помещении фабрики наполняли шпульки... делали нитки и наполняли шпульки.
   Там нить взялась откуда-то сверху. Это было похоже на длинную тонкую змею. Оно никогда не прекращалось. Оно выходило из танков, из труб, из стали, из латуни, из железа.
   Оно извивалось. Оно прыгнуло. Он вытек из трубки на шпульку. Женщинам и девушкам в прядильной мастерской попала нитка в голову. В ткацкой комнате всегда были крошечные струйки крови, стекавшие по ткани. То синий, то белый, то снова красный. Глаза устали смотреть.
   Дело было в том - Молли медленно, очень медленно это понимала - что чтобы знать, нужно работать в таком месте. Люди снаружи не знали. Они не могли. Вы чувствуете вещи. Люди со стороны не знают, что вы чувствуете. Чтобы знать, нужно работать там. Вы должны быть рядом долгие часы, день за днём, год за годом. Надо быть на работе, когда тебе плохо, когда болит голова. Женщина, работающая на мельнице, получает... ну, вы должны знать, как она получает. Это месячные. Иногда это приходит внезапно. Ничего не поделаешь. Некоторые чувствуют себя как в аду, когда это происходит, другие нет. Молли иногда так делала. Иногда она этого не делала.
   Но она должна держаться.
   Если вы со стороны, а не рабочий, вы не знаете. Боссы не знают, что вы чувствуете. Иногда мимо заходит смотритель или президент завода. Президент мельницы проводит посетителей по своей мельнице.
   Мужчины, женщины, дети, работающие на мельнице, просто стоят там. Скорее всего, тогда нити не порвутся. Это просто удача. "Понимаете, им не нужно много работать", - говорит он. Вы слышите это. Ты ненавидишь его. Ты ненавидишь посетителей мельницы. Ты знаешь, как они на тебя смотрят. Ты знаешь, что они презирают тебя.
   - Ладно, умник, ты не знаешь... ты не можешь знать. Вы хотели бы бросить что-нибудь. Откуда они могут знать, что нити всегда приходят и приходят, всегда танцуют, ткацкие станки всегда танцуют... струящиеся огни... грохот, грохот?
   Откуда они могут знать? Они там не работают. У тебя болят ноги. Они болели всю ночь. У тебя болит голова. У вас болит спина. Это снова ваше время. Вы смотрите вокруг. В любом случае, вы знаете. Есть Кейт, Мэри, Грейс и Винни. Теперь пришло время и Винни. Посмотрите на темные места под ее глазами. Есть Джим, Фред и Джо. Джо разваливается на куски - ты это знаешь. У него туберкулез. Вы видите небольшое движение - рука работницы приближается к ее спине, к голове, прикрывает на мгновение глаза. Ты знаешь. Ты знаешь, как это больно, потому что это причиняет тебе боль.
   Иногда кажется, что ткацкие станки в ткацкой мастерской хотят обнять друг друга. Они внезапно становятся живыми. Кажется, ткацкий станок делает странный резкий прыжок в сторону другого ткацкого станка. Молли Сибрайт подумала о молодом горце, который однажды ночью прыгнул к ней по дороге.
   Молли на протяжении долгих лет работала в ткацком цеху фабрики в Берчфилде своими собственными мыслями. Она не смела слишком много думать. Она не хотела. Главное было постоянно удерживать внимание на ткацких станках и никогда не позволять ему колебаться. Она стала матерью, а ткацкие станки были ее детьми.
   Но она не была матерью. Иногда по ночам в ее голове происходили странные вещи. В ее организме происходили странные вещи. Спустя долгое время, месяцы ночей, даже годы ночей, внимание фиксировалось час за часом, тело постепенно синхронизировалось с движениями машин... Бывали ночи, когда она терялась. Бывали ночи, когда ей казалось, что Молли Сибрайт не существует. Для нее ничего не имело значения. Она находилась в странном мире движения. Огни светились сквозь туман. Цвета танцевали перед ее глазами. Днем она пыталась уснуть, но отдыха не было. Танцующие машины остались в ее снах. Они продолжали танцевать во сне.
   Если ты женщина и еще молода... Но кто знает, чего хочет женщина, что такое женщина? Столько умных слов написано. Люди говорят разные вещи. Вы хотите, чтобы что-то живое прыгало к вам, как прыгает ткацкий станок. Вы хотите чего-то определенного, приближающегося к вам, вне вас. Ты хочешь это.
   Вы не знаете. Вы делаете.
   Дни после долгих ночей на мельнице жарким летом становятся странными. Дни - кошмары. Ты не можешь спать. Когда ты спишь, ты не можешь отдохнуть. Ночи, когда ты снова возвращаешься на работу на мельницу, становятся всего лишь часами, проведенными в странном нереальном мире. И дни, и ночи становятся для тебя нереальными. "Если бы тот молодой человек, на дороге той ночью, если бы он подошел ко мне мягче, мягче", - думала она иногда. Она не хотела думать о нем. Он не подошел к ней нежно. Он ее ужасно напугал. Она ненавидела его за это.
   OceanofPDF.com
   4
  
   РЭД ОЛИВЕР ИМЕЛ думать. Он думал, что ему нужно подумать. Ему хотелось думать - он думал, что хочет думать. В юности есть своего рода голод. "Мне хотелось бы все понять - все почувствовать", - говорит себе молодость. После нескольких месяцев работы на мельнице в Лэнгдоне, штат Джорджия... будучи довольно энергичным... Рэд иногда пытался писать стихи... после забастовки рабочих в Лэнгдоне, неудачной забастовки... он не стал очень хорошо проявил себя в этом... он думал... "Теперь я буду рядом с рабочими"... потом, наконец, когда наступила трудная ситуация, он не сделал этого... после визита в ранним летом на ферме Брэдли в Канзасе... Выступление Нила... потом дома, чтение радикальных книг... он взял "Новую Республику" и " Нацию "... затем Нил прислал ему " Новые мессы" ... он подумал... "Настало время попытаться подумать... мы должны это сделать... мы должны попытаться... мы, молодые американские мужчины, должны попытаться это сделать. старые не будут".
   Он подумал: "Надо начать проявлять мужество, даже сражаться, даже быть готовыми быть убитыми за это... за что?"... он не был уверен... "Все равно", - подумал он... .
   "Позвольте мне узнать.
   "Позвольте мне узнать.
   "Теперь я пойду по этому пути любой ценой. Если это коммунизм, то ладно. Интересно, захотят ли меня коммунисты", - подумал он.
   "Теперь я храбрый. Вперед!"
   Может быть, он был храбрым, а может быть, и нет.
   "Теперь мне страшно. В жизни слишком многое нужно узнать". Он не знал, как бы с ним было, если бы дело дошло до испытания. "Ну и ладно, оставь это", - подумал он. Какое ему было до этого дело? Он читал книги, учился в колледже. Шекспир. Гамлет. "Мир расшатался - злая злоба, что я родился, чтобы исправить его". Он засмеялся... "ха... Ох, черт... Меня однажды судили, и я сдался... люди умнее и лучшие, чем я, сдались... но что ты собираешься делать... ...быть профессиональным игроком в мяч?"... Красный мог бы быть таким; ему поступило предложение, когда он учился в колледже... он мог начать с низшей лиги и продолжить работу... он мог поехать в Нью-Йорк и стать продавцом облигаций... другие студенты в колледже сделали то же самое.
   - Оставайся на мельнице в Лэнгдоне. Будь предателем рабочих на заводе". Он познакомился с некоторыми рабочими фабрики в Лэнгдоне, почувствовал близость к ним. Каким-то странным образом он даже любил некоторых из них. Люди, как и та новая женщина, на которую он случайно наткнулся в своих странствиях... странствия начались из-за его неуверенности в себе, из-за стыда за то, что случилось с ним в Лэнгдоне, штат Джорджия, во время тамошней забастовки... новая женщина он нашел и которому солгал, сказав, что он коммунист, подразумевая, что он был чем-то храбрее и прекраснее, чем он был... он начал так смотреть на коммунистов... возможно, он был романтиком и сентиментально относился к ним... были такие люди, как та женщина, Молли Сибрайт, на мельнице в Лэнгдоне.
   "Познакомьтесь с начальством на мельнице. Будь отстой. Рост. Разбогатеешь, может быть, когда-нибудь. Станьте толстыми, старыми, богатыми и самодовольными".
   Даже несколько месяцев, проведенных на мельнице в Лэнгдоне, штат Джорджия, тем летом и прошлым летом, что-то сделали с Рэдом. Он почувствовал нечто такое, чего многие американцы не ощущают, а возможно, и никогда не смогут ощутить. "Жизнь была полна странных случайностей. Произошел несчастный случай при рождении. Кто мог объяснить это?
   Какой ребенок мог бы сказать, когда, где и как он или она родится?
   "Родится ли ребенок в зажиточной семье или в семье среднего класса - низшего среднего класса, высшего среднего класса?... в большом белом доме на холме над американским городе, или в городском доме, или в угледобывающем городке... сын или дочь миллионера... сын или дочь взломщика из Джорджии, сын вора, даже сын убийцы... дети даже рождаются в тюрьмах?... Вы законный или незаконный?"
   Люди всегда разговаривают. Они говорят: "Такие-то люди хорошие". Они означают, что его или ее люди богаты или обеспечены.
   "По какой случайности он или она родился таким?"
   Люди всегда осуждают других. Были разговоры, разговоры, разговоры. Дети богатых или зажиточных... Рэд видел немало таких в колледже... они никогда за всю свою долгую жизнь ничего толком не знали о голоде и неуверенности, год за годом усталости, беспомощности, которая проникает в самые кости, скудная еда, дешевая дрянная одежда. Почему?
   Если у такого - рабочего - заболела мать или у рабочего заболел ребенок... вставал вопрос и о враче... Красный знал об этом... отец его был врач.. .врачи тоже работали за деньги...иногда дети рабочих умирали как мухи. Почему нет?
   "В любом случае, это создает больше рабочих мест для других работников.
   "Какая разница? Являются ли рабочие, которые всегда получают по шее, которые всегда в истории человечества получали по шее, хорошие ли они люди?
   Все это казалось Рэду Оливеру странным и загадочным. Побывав немного с рабочими, немного поработав с ними, он подумал, что они хорошие. Он не мог не думать об этом. Была его собственная мать - она тоже была работницей - и стала такой странной религиозной. На нее смотрели свысока более обеспеченные люди в его родном городе Лэнгдоне. Он осознал это. Она всегда была одна, всегда молчала, всегда работала или молилась. Его попытки сблизиться с ней не увенчались успехом. Он знал это. Когда в его жизни наступил кризис, он сбежал от нее и из своего родного города. Он не обсуждал это с ней. Он не мог. Она была слишком застенчивой и молчаливой, и она сделала его застенчивым и молчаливым. И все же он знал, что она милая, но в глубине души она была чертовски милой.
   "О, черт, это правда. Те, кто всегда получает по шее, - самые приятные люди. Интересно, почему."
   OceanofPDF.com
   5
  
   О НЭ ЛЕТО , КОГДА Молли Сибрайт работала по ночам на мельнице в Берчфилде... ей только что исполнилось двадцать... это было странное лето для нее... Тем летом у нее был опыт. По какой-то причине тем летом все в ее теле и разуме казалось затянутым и медленным. В ней чувствовалась какая-то усталость, от которой она не могла избавиться.
   Больные времена давались ей тяжелее. Они ранили ее еще больше.
   В то лето машины на мельнице, казалось ей, становились все более и более живыми. В некоторые дни странные фантастические сны ее дней, когда она пыталась заснуть, ночью проникали в часы ее бодрствования.
   Были странные желания, которые ее пугали. Иногда ей хотелось броситься в один из ткацких станков. Ей хотелось засунуть руку или руку в один из ткацких станков... кровь ее собственного тела вплелась в ткань, которую она шила. Это была фантастическая идея, прихоть. Она знала это. Ей хотелось спросить некоторых других женщин и девушек, работавших с ней в комнате: "Вы когда-нибудь чувствовали то-то и то-то?" Она не спрашивала. Это был не ее способ много говорить.
   "Слишком много женщин и девочек", - подумала она. "Хотелось бы, чтобы мужчин было больше". В доме, где она получила комнату, жили две пожилые женщины и три молодые, все работницы мельницы. Все они работали целыми днями, а днем она была дома одна. Когда-то в доме жил мужчина... одна из пожилых женщин была замужем, но он умер. Иногда она задавалась вопросом... неужели мужчины на мельнице умирают легче, чем женщины? Казалось, здесь было так много старых женщин, одиноких работниц, у которых когда-то были мужчины. Жаждала ли она сама собственного мужчины? Она не знала.
   Потом ее мать заболела. Дни того лета были жаркими и сухими. Все лето матери приходилось ходить к врачу. Каждую ночь на мельнице она думала о своей больной матери дома. Все лето матери приходилось ходить к врачу. Врачи стоят денег.
   Молли хотела уйти с мельницы. Ей хотелось бы этого. Она знала, что не сможет. Ей очень хотелось уйти. Ей хотелось бы пойти, как пошел Рыжий Оливер, когда в его жизни наступил кризис, побродить по незнакомым местам. Она не хотела быть самой собой. "Я бы хотела выйти из своего тела", - подумала она. Ей хотелось бы быть красивее. Она слышала истории о девушках... они оставили свои семьи и места, где работали... они ушли в мир среди мужчин... они продали себя мужчинам. "Мне все равно. Я бы тоже сделала это, если бы у меня была возможность", - думала она иногда. Она была недостаточно красивой. Задавалась она иногда вопросом, глядя на себя в зеркало в своей комнате... комнате, которую она снимала в мельничном доме в мельничной деревне... она выглядела изрядно утомленной...
   "Что толку?" - твердила она себе. Она не могла бросить работу. Жизнь никогда не откроется для нее. "Держу пари, что никогда не перестану работать в этом месте", - подумала она. Она все время чувствовала себя изнуренной и уставшей.
   По ночам ей снились странные сны. Ей все время снились ткацкие станки.
   Ткацкие станки ожили. Они прыгнули на нее. Они как будто говорили: "Вот и ты. Мы хотим тебя."
   Все для нее в то лето становилось странным и странным. Она смотрела на себя в маленькое зеркало, которое стояло у нее в комнате, и утром, когда приходила с работы, и днем, когда вставала с постели, чтобы приготовить себе ужин перед походом на мельницу. Дни стали жаркими. В доме было жарко. Она стояла в своей комнате и смотрела на себя. Она так устала за все лето, что думала, что не сможет продолжать работать, но странно было то, что иногда... это ее удивляло... она не могла в это поверить... иногда она выглядела нормально. Она была даже красивой. Она была прекрасна все то лето, но не знала этого наверняка, не могла быть в этом уверена. Время от времени она думала: "Я красивая". Эта мысль вызвала у нее небольшую волну счастья, но большую часть времени она не ощущала этого определенно. Она смутно это чувствовала, смутно это знала. Это дало ей своего рода новое счастье.
   Были люди, которые знали. Каждый мужчина, который видел ее тем летом, мог знать. Возможно, у каждой женщины в жизни бывает такое время - ее собственная высшая красота. Каждая трава, каждый куст, каждое дерево в лесу имеет свое время цветения. Мужчины лучше других женщин давали понять Молли об этом. Мужчины, работавшие с ней в ткацком цеху фабрики Берчфилд... там было несколько мужчин... ткачи... подметатели... мужчины, проходившие через комнату, пристально смотрели на нее.
   Было в ней что-то такое, что заставляло их смотреть. Пришло время ее расцвета. Больно. Она знала, не совсем зная, и мужчины знали, не совсем зная.
   Она знала, что они знают. Это соблазнило ее. Это напугало ее.
   В ее комнате был один мужчина, молодой мастер, женатый, но с больной женой. Он продолжал идти рядом с ней. Он остановился поговорить. "Здравствуйте", сказал он. Он подошел и остановился. Он был смущен. Иногда он даже касался ее тела своим телом. Он делал это не часто. Всегда казалось, что это произошло совершенно случайно. Он стоял там. Затем он прошел мимо нее. Его тело коснулось ее тела.
   Она как будто сказала ему: "Не надо. Будьте нежны сейчас. Не. Будь нежнее. Он был нежным.
   Иногда она произносила эти слова, когда его не было рядом, когда рядом никого не было. "Наверное, я немного схожу с ума", - подумала она. Она обнаружила, что разговаривает не с другим человеком, похожим на нее, а с одним из своих ткацких станков.
   На одном из ткацких станков оборвалась нитка, и она побежала ее починить, привязать. Ткацкий станок молча стоял. Было тихо. Казалось, он хотел прыгнуть на нее.
   "Будь нежнее", - прошептала она ему. Иногда она произносила эти слова вслух. В комнате всегда стоял грохот. Никто не мог услышать.
   Это было абсурдно. Это было глупо. Как может ткацкий станок, вещь из стали и железа, быть нежным? Ткацкий станок не мог. Это было человеческое качество. "Иногда, может быть... даже машины... абсурдны. Возьмите себя в руки... Если бы я только мог убежать отсюда на время.
   Она вспомнила свое детство на ферме своего отца. К ней вернулись сцены ее детства. Природа иногда могла быть нежной. В природе были нежные дни, нежные ночи. Она все это думала? Это были чувства, а не мысли.
   Возможно, молодой бригадир в ее комнате не хотел этого делать. Он был человеком, принадлежавшим к церкви. Он старался этого не делать. В углу ткацкого цеха на мельнице располагалось небольшое складское помещение. Они хранили там дополнительные запасы. "Иди туда", - сказал он ей однажды вечером. Когда он это говорил, его голос был хриплым. Его глаза продолжали искать ее глаза. Его глаза были похожи на глаза раненого животного. "Отдохни немного", - сказал он. Он говорил ей это иногда, когда она не очень уставала. "У меня кружится голова", - подумала она. Подобные вещи происходили иногда на фабриках, на автомобильных заводах, где современные рабочие работали на быстро летающих современных машинах. Фабричный рабочий вдруг, без предупреждения, пошел в фантод. Он начал кричать. С мужчинами это случалось чаще, чем с женщинами. Когда рабочий вел себя таким образом, он был опасен. Он мог ударить кого-нибудь инструментом, кого-то убить. Он может начать уничтожать машины. На некоторых фабриках и фабриках держали специальных людей, здоровенных парней, приведенных к присяге в полиции, для рассмотрения таких случаев. Это было как контузия на войне. Рабочего должен был нокаутировать сильный человек; его пришлось вынести с мельницы.
   Сначала, когда бригадир в комнате так мило, так нежно разговаривал с Молли... Молли не пошла отдыхать в комнатку, как он ей велел, но иногда, позже, она уходила. Там были тюки и кучи ниток и ткани. Были испорченные куски ткани. Она могла лечь на кучу вещей и закрыть глаза.
   Это было очень странно. Она могла там отдохнуть, даже иногда немного поспать тем летом, когда ей не удавалось ни отдохнуть, ни поспать дома, в своей комнате. Это было странно - так близко к летательным аппаратам. Казалось, лучше быть рядом с ними. Он поставил вместо нее за ткацкий станок другую работницу, дополнительную женщину, и она вошла туда. Начальник мельницы не знал.
   Остальные девушки в комнате знали. Они не знали. Они могли догадываться, но делали вид, что не знают. Они были вполне приличными. Они ничего не сказали.
   Он не последовал за ней туда. Когда он посылал ее... это случалось дюжину раз за это лето... он оставался в большом ткацком цеху или уходил в какую-нибудь другую часть фабрики, и Молли потом всегда думала, после того, что наконец произошло: что он куда-то ушел после того, как отправил ее в комнату, борясь сам с собой. Она знала это. Она знала, что он борется сам с собой. Он ей понравился. "Он мой такой", - подумала она. Она никогда не винила его.
   Он хотел и не хотел. Наконец он это сделал. Вы могли войти в маленькую складскую комнату через дверь из ткацкого цеха или по узкой лестнице из комнаты наверху, и однажды, в полутьме, с полуоткрытой дверью в ткацкий цех, все остальные ткачи стояли там, в полумраке. работа... так близко... танцы вырисовываются в ткацкой так близко... он молчал... он мог бы быть одним из ткацких станков... прыгающая нить... ткущая прочную тонкую ткань... ...плетение тонкой ткани... Молли чувствовала себя странно утомленной. Она не могла ни с чем бороться. Она действительно не хотела драться. Она забеременела.
   Незаботливый и в то же время ужасно заботливый.
   Он тоже. "С ним все в порядке", - подумала она.
   Если ее мать узнает. Она никогда этого не делала. Молли была благодарна за это.
   Ей удалось это потерять. Никто никогда не знал. Когда она вернулась домой, на выходных после этого, ее мать лежала в постели, она перепробовала все. Она поднялась в лес над домом одна, где никто не мог ее видеть, и изо всех сил побежала вверх и вниз. Это было на той же заросшей лесной дороге, на которой она впоследствии увидела Красного Оливера. Она прыгала и прыгала, как ткацкие станки в ткацком цеху на мельнице. Она что-то слышала. Она приняла большое количество хинина.
   Она болела неделю, когда потеряла его, но у нее не было врача. Она и ее мать лежали в одной постели, но когда она узнала, что придет врач, она вылезла из постели и спряталась в лесу. "Он только возьмет плату", - сказала она матери. "Он мне не нужен", - сказала она. Потом она выздоровела, и больше такого не повторилось. Той осенью у мастера умерла жена, и он уехал и устроился на другую работу на другую мельницу, в каком-то другом городе. Ему было стыдно. После того как это случилось, ему было стыдно приближаться к ней. Иногда она задавалась вопросом: женится ли он теперь снова? Он был милым, подумала она. Он никогда не был груб и жесток с рабочими в ткацком цеху, как большинство мастеров, и не был умником. Он никогда не становился геем с тобой. Женился бы он снова? Он никогда не знал, через что ей пришлось пройти, когда она была такой. Она вообще не говорила ему, что она такая. Она не могла не задаться вопросом, найдет ли он ему новую жену на новом месте и какой будет его новая жена.
   OceanofPDF.com
   6
  
   М ОЛИ СИБРАЙТ, ВОЗ нашла молодого Рэда Оливера в лесу над домом своего отца и подумала, что он был молодым коммунистом, собирающимся помочь рабочим во время забастовки в Берчфилде, и не хотела, чтобы ее отец и мать знали о нем или его присутствии на ферме. Она не пыталась объяснить им новые доктрины, которым ее учили в лагере забастовщиков. Она не могла. Она сама не могла понять. Она была полна восхищения мужчинами и женщинами, которые вошли в число забастовщиков и теперь возглавляли их, но она не понимала ни их слов, ни их идей.
   Во-первых, они всегда использовали странные слова, которых она никогда раньше не слышала: пролетариат, буржуазия. Было то или иное, что нужно было "ликвидировать". Вы пошли направо или налево. Был странный язык - большие трудные слова. Она была эмоционально возбуждена. В ней были живы смутные надежды. Забастовка в Берчфилде, начавшаяся из-за вопроса заработной платы и часов работы, внезапно переросла в нечто иное. Ходили разговоры о создании нового мира, о таких людях, как она, вышедших из-под тени мельниц. Должен был возникнуть новый мир, в котором рабочие будут играть важную роль. Те, кто выращивал пищу для других, кто шил ткань для одежды людей, кто строил дома, в которых люди могли жить, эти люди внезапно должны были появиться и выступить вперед. Будущее должно было быть в их руках. Все это было для Молли непонятно, но идеи, которые вложили ей в голову коммунисты, беседовавшие в лагере в Берчфилде, хотя, возможно, и недостижимые, были заманчивы. Они заставляли тебя чувствовать себя большим, настоящим и сильным. В идеях было какое-то благородство, но ты не мог объяснить их отцу и матери. Молли не была разговорчивой.
   И тогда среди рабочих тоже произошла растерянность. Иногда, когда коммунистических лидеров не было рядом, они разговаривали между собой. "Этого не может быть. Этого не может быть. Ты? Нас?" Было развлечение. Страх рос. Неуверенность росла. И все же страх и неуверенность, казалось, сплотили рабочих. Они чувствовали себя изолированными - маленьким островком людей, отделенным от огромного континента других народов, которым была Америка.
   "Может ли когда-нибудь существовать такой мир, о котором говорят эти мужчины и эта женщина?" Молли Сибрайт не могла поверить, но в то же время с ней что-то случилось. Временами она чувствовала, что готова умереть за мужчин и женщин, которые внезапно принесли новое обещание в ее жизнь и в жизнь других рабочих. Она попыталась подумать. Она была похожа на Рыжего Оливера, борющегося с самим собой. Женщина-коммунистка, приехавшая в Берчфилд вместе с мужчинами, была маленькой и темноволосой. Она могла встать раньше рабочих и поговорить. Молли восхищалась ею и завидовала ей. Ей бы хотелось быть такой другой... "Если бы я имела образование и не была такой застенчивой, я бы попробовала", - думала она иногда. Забастовка в Берчфилде, первая забастовка, в которой она когда-либо участвовала, принесла ей много новых и странных эмоций, которые она не очень понимала и не могла объяснить другим. Слушая говорящих в лагере, она временами внезапно чувствовала себя большой и сильной. Она присоединилась к пению новых песен, полных странных слов. Она поверила в коммунистических лидеров. "Они были молоды и полны смелости, полны смелости", - подумала она. Иногда ей казалось, что у них слишком много смелости. Весь город Берчфилд был полон угроз в их адрес. Когда забастовщики маршировали с песнями по улицам города, что они иногда делали, толпа, наблюдавшая за ними, ругала их. Раздавались шипения, ругательства, крики угроз. "Сукины дети, мы вас достанем". Газета в Берчфилде поместила на первой странице карикатуру, изображающую змею, обвившую американский флаг, и озаглавленную "Коммунизм". Приходили мальчики и бросали копии газеты о лагере забастовщиков.
   "Мне все равно. Они лгут."
   Она почувствовала ненависть в воздухе. Это заставило ее бояться за лидеров. Это заставило ее дрожать. Закон искал такого человека, подумала она теперь, когда случайно наткнулась в лесу на Красного Оливера. Она хотела защитить его, обеспечить его безопасность, но в то же время не хотела, чтобы ее отец и мать знали. Она не хотела, чтобы они попали в беду, но, что касается ее самой, она почувствовала, что ей все равно. Закон однажды вечером пришел в дом внизу, а теперь, после грубых вопросов - закон всегда был жесток с бедными - она знала это - теперь закон уехал по горной дороге, но в любую минуту закон может вернуться и снова начать задавать вопросы. Закон может даже обнаружить, что она сама была одной из нападающих "Берчфилда". Закон ненавидел забастовщиков. В Берчфилде уже произошло несколько полубунтов: забастовщики, мужчины и женщины, с одной стороны, и штрейкбрехеры, пришедшие извне, чтобы занять их места, и жители города и владельцы фабрик - с другой. Закон всегда был против бастующих. Так будет всегда. Закон был бы рад возможности причинить вред любому, кто связан с одним из забастовщиков. Она так думала. Она поверила в это. Она не хотела, чтобы ее отец и мать знали о присутствии Рэда Оливера. Их тяжелая жизнь может стать еще тяжелее.
   "Нет смысла заставлять их лгать", - подумала она. Ее люди были хорошими людьми. Они принадлежали церкви. Они никогда не смогут быть хорошими лжецами. Она не хотела, чтобы они были такими. Она сказала Рэду Оливеру оставаться в лесу, пока не наступит темнота. Когда она разговаривала с ним в лесу, в полутьме, глядя сквозь деревья, они могли видеть дом внизу. Между деревьями было отверстие, и она указала пальцем. Мать Молли зажгла лампу на кухне дома. Она будет ужинать. - Оставайся здесь, - сказала она тихо и покраснела, говоря это. Ей было странно так разговаривать с незнакомым человеком, заботиться о нем, защищать его. Часть чувства любви и восхищения, которое она испытывала к коммунистическим лидерам забастовки, она испытывала одновременно и к Красным. Он был бы таким же, как они, - несомненно, образованным человеком. Такие мужчины и такие женщины, как маленькая темноволосая коммунистка в лагере забастовщиков, пошли бы на жертвы, чтобы прийти на помощь забастовщикам, бастующим бедным рабочим. Она уже смутно чувствовала, что эти люди в чем-то лучше, благороднее, мужественнее, чем те мужчины, которых она всегда считала хорошими. Она всегда думала, что проповедники должны быть лучшими людьми в мире, но это тоже было странно. Проповедники города Берчфилд были против забастовщиков. Они кричали против новых лидеров, которых нашли забастовщики. Однажды женщина-коммунистка в лагере разговаривала с другими женщинами. Она указала им, как Христос, о котором всегда говорили проповедники, поддерживал бедных и смиренных. Он поддерживал людей, попавших в беду, людей, которых угнетали, как и рабочих. Женщина-коммунистка сказала, что поведение проповедника было предательством не только рабочих, но даже их собственного Христа, и Молли начала понимать, что она имеет в виду и о чем говорит. Все это было загадкой, и были и другие вещи, которые тоже озадачивали. Одна из работниц, одна из забастовщиков в Берчфилде, старуха, церковная женщина, хорошая женщина, подумала Молли, хотела преподнести подарок одному из коммунистических лидеров. Она хотела выразить свою любовь. Она считала этого человека храбрым. Ради забастовщиков он бросал вызов городу и городской полиции, а полиции не нужны были бастующие рабочие. Им нравились только рабочие, которые всегда были скромными, всегда подчинялись. Старая работница думала и думала, желая сделать что-нибудь для человека, которым она восхищалась. Инцидент оказался более забавным, более трагически забавным, чем Молли могла себе представить. Один из коммунистических лидеров стоял перед забастовщиками и разговаривал с ними, и к нему подошла старуха. Она пробралась сквозь толпу. Она принесла ему в подарок свою Библию. Это было единственное, что она могла подарить мужчине, которого любила и которому хотела выразить свою любовь, подарив подарок.
   Произошло замешательство. В тот вечер Молли ушла от Рэда по лесной дороге, наполовину заросшей лаврами, и гнала корову к дому. Рядом с горным домиком стоял небольшой бревенчатый сарай, куда нужно было загнать корову на дойку. И дом, и сарай находились прямо на дороге, по которой раньше шел Рэд. У коровы был молодой теленок, которого держали в огороженном загоне возле сарая.
   Рыжий Оливер думал, что у Молли красивые глаза. Когда в тот вечер она разговаривала с ним там, наверху, давая указания, он думал о другой женщине, об Этель Лонг. Возможно, потому, что они оба были высокими и стройными. В глазах Этель Лонг всегда было что-то хитрое. Им стало тепло, а затем внезапно стало странно холодно. Новая женщина была похожа на Этель Лонг, но в то же время непохожа на нее.
   "Женщины. Женщины, - немного презрительно подумала Рэд. Он хотел быть подальше от женщин. Он не хотел думать о женщинах. Женщина в лесу сказала ему оставаться там, где он был в лесу. - Я принесу тебе ужин через некоторое время, - сказала она ему тихо и застенчиво. - Тогда я отвезу тебя в Берчфилд. Я иду туда, когда темно. Я один из нападающих. Я проведу тебя безопасным путем.
   У коровы был молодой теленок в огороженном вольере возле сарая. Она бежала по лесной дороге. Она громко заплакала. Когда Молли пропустила ее через отверстие в заборе, она с криком побежала к теленку, и теленок тоже был взволнован. Оно тоже заорало. Он бегал вверх и вниз по одной стороне огороженного ограждения, корова бегала вверх и вниз по другой, а женщина побежала, чтобы подпустить корову к своему теленку. У коровы возникло желание отдать, а у теленка появился плач от голода. Они оба хотели снести разделявший их забор, а женщина подпустила корову к теленку и стала наблюдать. Рыжий Оливер видел все это потому, что не слушал указаний женщины оставаться в лесу, но внимательно следил за ней. Вот оно. Она была женщиной, которая смотрела на него с добротой в глазах, и он хотел быть рядом с ней. Он был похож на большинство американских мужчин. В нем таилась надежда, полуубежденность, что каким-нибудь образом, когда-нибудь он сможет найти женщину, которая спасет его от самого себя.
   Рыжий Оливер последовал за женщиной и полубешеной коровой вниз по холму и через лес на ферму. Она впустила корову в загон вместе с теленком. Ему хотелось приблизиться к ней, увидеть все, быть рядом с ней.
   "Она женщина. Ждать. Что? Она может любить меня. Вот, пожалуй, и все, что со мной случилось. В конце концов, мне может понадобиться только любовь какой-нибудь женщины, чтобы моя мужественность стала для меня реальной.
   "Живи в любви - в женщине. Зайди в нее и выйдешь отдохнувшим. Растить детей. Постройте дом.
   "Теперь вы видите. Вот оно. Теперь вам есть ради чего жить. Теперь вы можете обманывать, строить планы, ладить и подниматься в мире. Видите ли, вы делаете это не только для себя. Вы делаете это для этих других. Ты в порядке."
   По краю скотного двора протекал небольшой ручей, и вдоль него росли кусты. Рыжий пошел вдоль ручья, наступая на смутно видимые камни. Под кустами было темно. Иногда он заходил в воду. Его ноги промокли. Он не возражал.
   Он увидел, как корова спешила к своему теленку, и подошел так близко, что мог видеть женщину, стоящую и наблюдающую, как теленок сосет. Эта сцена, тихий скотный двор, женщина, стоящая там и наблюдающая, как теленок сосет корову - земля, запах земли, воды и кустов... теперь пылающий осенними красками около Красного... импульсы, которые двигали мужчиной в жизни приходил и уходил человек... хорошо бы, например, быть простым батраком, изолированным от других, возможно, не думая о других... хотя ты всегда был бедным... что такое бедность имеет значение?... Этель Лонг... что-то, чего он от нее хотел, но не получил.
   .. О человек, надеющийся, мечтающий.
   .. Все время думаю, где-то есть золотой ключик... "он у кого-то есть... отдай мне...".
   Когда она подумала, что теленку уже достаточно, она выгнала корову из загона в сарай. Корова теперь была спокойна и довольна. Она покормила корову и пошла в дом.
   Рыжий хотел подойти поближе. В его голове уже были смутные мысли. - Если эта женщина... возможно... как мужчина может это сказать? Странная женщина, Молли, возможно, та самая.
   Найти любовь - это тоже часть молодости. Какая-то женщина, сильная женщина, вдруг увидит во мне что-то... скрытую мужественность, которую я сам еще не могу увидеть и почувствовать. Она внезапно подойдет ко мне. Открытые объятия.
   "Нечто подобное могло бы придать мне смелости". Она уже думала, что он был чем-то особенным. Она думала, что он безрассудный и смелый молодой коммунист. Предположим, благодаря ей он вдруг стал чем-то. Любовь к такому человеку может быть тем, что ему нужно, чем-то прекрасным. Она оставила корову и на мгновение зашла в дом, а он вышел из кустов и побежал сквозь мягкую тьму в сарай. Он быстро огляделся. Над коровой был небольшой чердак, наполненный сеном, и там было отверстие, через которое он мог смотреть вниз. Он мог бы спокойно остаться там и посмотреть, как она доит корову. Было еще одно отверстие, выходившее во двор. Дом был недалеко, не более чем в двадцати ярдах.
   Корова в коровнике была довольна и тиха. Женщина накормила ее. Хотя была поздняя осень, ночь не была холодной. Рэд мог видеть через отверстие на чердаке звезды, восходящие на небо. Он достал из сумки пару сухих чулок и надел их. Его снова посетило чувство, которое всегда его посещало. Именно это чувство привело его к запутанному роману с Этель Лонг. Его это раздражало. Он снова оказался рядом с женщиной, и этот факт взволновал его. "Не могу ли я когда-либо находиться рядом с женщиной, не чувствуя этого?" - спросил он себя. Приходили маленькие злые мысли.
   Всегда было одно и то же. Он хотел и не смог получить. Если бы он однажды полностью слился с другим существом... рождение новой жизни... что-то, что укрепило бы его... стал бы он наконец человеком? В эту минуту он тихо лежал на сеновале, остро вспоминая другие времена, когда он чувствовал себя так же, как тогда. Это всегда приводило к тому, что он продавал себя.
   Он снова был домашним мальчиком, идущим по железнодорожным путям. Вниз по реке, ниже города, в Лэнгдоне, штат Джорджия, совершенно удаленном от городской жизни, как и мельничная деревня рядом с хлопчатобумажной фабрикой, было построено несколько бедных маленьких деревянных лачуг. Некоторые из хижин были сделаны из досок, выловленных из ручья во время паводка. Их крыши были покрыты расплющенными консервными банками, которые служили черепицей. Там жили крутые люди. Люди, живущие там, были преступниками, скваттерами, крутыми и отчаявшимися людьми из бедного белого класса Юга. Это были люди, производившие дешевый виски для продажи неграм. Это были куриные воры. Там жила девушка, такая же рыжеволосая, как и он. Рэд впервые увидел ее однажды в городе, на главной улице Лэнгдона, когда он был школьником.
   Она смотрела на него определенным образом. "Что?
   Вы имеете в виду это? Люди такого типа? Молодые девушки, вышедшие из таких семей. Он помнил свое удивление ее смелостью, ее смелостью. Все равно это было приятно. Это было классно.
   В ее глазах был голодный взгляд. Он не мог ошибиться. - Привет, давай, - сказали глаза. Он шел за ней по улице, всего лишь мальчик, испуганный и пристыженный, держась далеко от нее, останавливаясь в дверях, притворяясь, что не идет за ней.
   Точно так же она знала. Возможно, она хотела его подразнить. Она играла с ним. Какая она была смелой. Она была маленькая, довольно хорошенькая, но не очень опрятная на вид. Ее платье было грязным и рваным, а лицо было покрыто веснушками. На ней были старые туфли, слишком большие для нее, и без чулок.
   Он проводил ночи, думая о ней и мечтая о ней, об этой девушке. Он не хотел. Он пошел прогуляться по железнодорожным путям мимо того места, где, как он знал, она жила, в одной из бедных лачуг. Он притворился, что приехал ловить рыбу в Желтой реке, протекавшей ниже Лэнгдона. Он не хотел ловить рыбу. Он хотел быть рядом с ней. Он последовал за ней. В тот первый день он последовал за ней, держась далеко позади, наполовину надеясь, что она не знает. Он узнал о ней и ее семье. Он слышал, как некоторые мужчины говорили о ее отце на Мейн-стрит. Отец был арестован за кражу кур. Он был одним из тех, кто продавал неграм дешевый контрафактный виски. Такие люди должны быть уничтожены. Их и их семьи следует изгнать из города. Точно так же Рэд хотел ее, мечтал о ней. Он пошел туда, притворяясь, что идет на рыбалку. Она смеялась над ним? В любом случае, у него никогда не было возможности встретиться с ней, он даже никогда с ней не разговаривал. Возможно, она все время просто смеялась над ним. Даже маленькие девочки иногда были такими. Он это выяснил.
   И если бы у него был шанс сразиться с ней, он в глубине души знал, что у него не хватило бы смелости.
   Потом, когда он был уже молодым человеком, когда он учился на Севере в колледже, наступило другое время.
   Он пошел с тремя другими студентами, такими же, как и он сам, после игры с мячом в дом проституции. Это было в Бостоне. Они играли в бейсбол с командой другого колледжа Новой Англии и вернулись через Бостон. Это был конец бейсбольного сезона, и они это праздновали. Они выпили и пошли к месту, о котором знал один из молодых людей. Он был там раньше. Остальные взяли женщин. Они поднялись наверх, в комнаты дома с женщинами. Красный не пошел. Он сделал вид, что не хочет, и поэтому сел внизу, в так называемой гостиной дома. Это был "гостиной дом". Они выходят из моды. Там сидело несколько женщин, ожидающих обслуживания мужчин. Их работа заключалась в том, чтобы служить мужчинам.
   Там был толстый мужчина средних лет, который показался Рэду деловым человеком. Это было странно. Неужели в то время он уже начал испытывать презрение к мысли о том, что человек тратит свою жизнь на покупку и продажу? Мужчина в том доме в тот день был похож на коммивояжера, которого он впоследствии напугал на дороге недалеко от Берчфилда. Мужчина полусонно сидел в кресле в гостиной дома. Рэд думал, что никогда не забудет лицо этого человека... его уродство в тот момент.
   Вспомнил он потом - подумал... были ли у него мысли в эту минуту или они пришли позже?... "Ничего, - подумал он... - Я бы не прочь увидеть пьяного человека, если бы мог почувствовать мужик пьяный как пьяный, пытается что-то установить. В человеке может быть опьянение... человек может опьянеть, пытаясь посеять в себе мечту. Возможно, он даже пытается к чему-то пойти таким образом. Если бы он был так пьян, держу пари, я бы это знал.
   Есть и другой вид пьянства. "Я думаю, это распад... личности. Что-то соскальзывает... отваливается... все расшатывается. Мне это не нравится. Я ненавижу это." Лицо Рэда, сидевшего в то время в этом доме, тоже могло быть уродливым. Он покупал напитки, тратил деньги, которые не мог себе позволить, - безрассудно.
   Он врет. "Я не хочу", - сказал он остальным. Это была ложь.
   Вот оно. Вы мечтаете о чем-то как о самом прекрасном событии, которое может случиться в жизни. Это может быть чертовски ужасно. После того, как ты это сделал, ты ненавидишь того, с кем ты это сделал. Ненависть нахлынула.
   Хотя иногда хочется быть уродливым - как собака, валяющаяся в отбросах... или, может быть, как богатый человек, катающийся в своем богатстве.
   Остальные сказали Рэду: "Разве ты не хочешь?"
   "Нет", - сказал он. Он врет. Остальные немного посмеялись над ним, а он продолжал лгать самому себе. Они думали, что у него не хватило смелости... что в любом случае было довольно близко к правде. Они были правы. Потом, когда они вышли оттуда, когда они были возле этого дома на улице... они пошли туда ранним вечером, когда было еще светло... когда они вышли, на улице зажглись огни. были освещены.
   Дети играли на улице. Рэд продолжал радоваться, что этого не произошло, но в то же время глубоко внутри себя, как он считал, это был какой-то уродливый угол, и ему было жаль, что он этого не сделал.
   Затем он начал чувствовать себя добродетельным. Это тоже было не очень приятное чувство. Это было отвратительное чувство. "Я думаю, что я лучше, чем они". Таких женщин, как в том доме, было очень много - ими кишел мир.
   Старейшая торговля в мире.
   Господи, Мария! Рэд просто молча шел вместе с остальными по освещенной улице. Мир, в котором он шел, казался ему странным и странным. Как будто дома вдоль улицы не были настоящими домами, люди на улице, даже некоторые дети, которых он видел бегущими и кричащими, не были настоящими. Это были фигуры на сцене - нереальные. Дома и здания, которые он видел, были сделаны из картона.
   И ТАК Рыжий имел репутацию хорошего мальчика... чистоплотного мальчика... приятного молодого человека.
   .. Хороший игрок в мяч... очень увлечен учебой.
   "Посмотрите на этого молодого человека. С ним все в порядке. Он чистый. С ним все в порядке.
   Рыжему это понравилось. Он ненавидел это. "Если бы они только знали правду", - подумал он.
   Например, в том другом месте, куда он попал, в сарае той ночью... та женщина, которая нашла его в лесу... импульс в ней спасти его... которому он солгал, сказав, что он был коммунистом.
   Она вышла из дома, взяв с собой фонарь. Она подоила корову. Корова теперь молчала. Он ел какую-то мягкую кашу, которую она положила в коробку. Рэд лежал у отверстия, которое смотрело вниз, и она слышала, как он шевелится в сене. - Все в порядке, - сказал он ей. "Я пришёл сюда. Я здесь. Его голос стал странно хриплым. Ему пришлось приложить усилия, чтобы контролировать это. "Молчи", - сказала она.
   Она сидела рядом с коровой и доила. Она сидела на маленьком табурете, и, подсунув лицо к отверстию наверху, он мог видеть ее, мог наблюдать за ее движениями в свете фонаря. Снова так близко к одному. Так далеко от нее. Он не мог не сделать ее, по крайней мере в воображении, очень близкой к себе. Он увидел ее руки на вымени коровы. Молоко поливалось вниз, издавая резкий звук о стенки жестяного ведра, которое она держала между колен. Ее руки, увиденные так, в круге света внизу, очерченном фонарем... это были сильные, живые руки работницы... там был маленький круг света... руки, сжимающие соски - льется молоко... сильный сладкий запах молока, животных в сарае - запахи сарая. Сено, на котором он лежал, - тьма, а там круг света... ее руки. Господи, Мария!
   Тоже стыдно. Вот оно. В темноте внизу был маленький круг света. Однажды, пока она доила, ее мать - маленькая согбенная седовласая старушка - подошла к двери сарая и сказала дочери несколько слов. Она ушла. Она говорила об обеде, который готовила. Это было для Рэда. Он знал это.
   Он знал, что мать этого не знает, но все равно эти люди были с ним милы и добры. Дочь хотела защитить его, позаботиться о нем. Она бы нашла какое-нибудь оправдание своему желанию взять с собой обед, когда вечером того же дня ушла с фермы, чтобы вернуться в Берчфилд. Мать не задавала слишком много вопросов. Мать ушла в дом.
   Мягкий круг света там, в сарае. Круг света вокруг женской фигуры... ее руки... выпуклость ее груди - твердой и круглой... ее руки, доящие корову... теплое приятное молоко... быстрые мысли в красном цвете...
   Он был близок ей, женщине. Он был очень близко к ней. Раз или два она повернулась к нему лицом, но не могла видеть его в темноте наверху. Когда она таким образом подняла лицо, оно - лицо - все еще находилось в круге света, но ее волосы были в темноте. У нее были губы, как у Этель Лонг, и он не раз целовал губы Этель. Теперь Этель была женщиной другого мужчины. "Предположим, ведь это все, что я хочу... все, чего действительно хочет любой человек... это беспокойство во мне, которое прогнало меня из дома, сделало меня бродягой, сделало меня странником.
   "Откуда я знаю, что мне плевать на людей вообще, на большинство людей... их страдания... может быть, это все чушь?"
   Она больше не разговаривала с ним, пока не закончила доить, а затем встала под ним, шепотом давая ему указания, как выбраться из сарая. Он должен был ждать ее у маленькой колыбели возле дороги. Хорошо, что в семье не было собаки.
   Все это было ничем, кроме Рэда... его попытки прогрессировать с самим собой... понять что-то, если бы он мог... импульс, чувство, которое продолжалось все время, пока он шел с ней... позади она... перед ней, на узкой тропинке, поднимающейся над горой и спускающейся в лощину... теперь рядом с ручьем, идущей в темноте к Берчфилду. Сильнее всего это было в нем, когда он остановился в одном месте по пути, чтобы съесть принесенную ею еду... в небольшой расщелине возле высоких деревьев... совсем темно... думая о ней как о женщине... которая возможно, мог бы, если бы он осмелился попытаться... удовлетворить что-то в себе... как будто это дало бы ему то, чего он так хотел... его мужественность... неужели это было? Он даже спорил сам с собой: "Какого черта? Предположим, когда я был бы с теми другими женщинами в том доме в Бостоне... если бы я это сделал, придало бы мне это мужественность?
   - Или если бы у меня была та маленькая девочка в Лэнгдоне, давным-давно?
   В конце концов, когда-то у него была женщина. У него была Этель Лонг. "Хорошо!"
   Ничего постоянного он от этого не получил.
   "Это не то. Я бы не сделал этого, даже если бы мог", - сказал он себе. Пришло время мужчинам проявить себя по-новому.
   И все же - все время, пока он был с этой женщиной, - он был таким же, как мастер на мельнице с Молли Сибрайт. В темноте, по дороге в Берчфилд той ночью, ему все время хотелось прикоснуться к ней руками, прикоснуться своим телом к ее телу, как это сделал мастер на мельнице. Возможно, она не знала. Он надеялся, что она этого не сделает. Когда они подошли к коммунистическому лагерю в лесу - возле поляны, где стояли палатки и лачуги, - он попросил ее не рассказывать коммунистическим лидерам о его присутствии в лагере.
   Ему пришлось дать ей некоторые объяснения. Они его не узнают. Они могли даже подумать, что он какой-то шпион. "Подожди до утра", - сказал он ей. - Ты оставишь меня здесь, - прошептал он, когда они бесшумно подошли к тому месту, где он потом пытался заснуть. - Я пойду и расскажу им через некоторое время. Он смутно подумал: "Я пойду к ним. Я попрошу их дать мне сделать здесь что-нибудь опасное". Он чувствовал себя храбрым. Он хотел служить, или, по крайней мере, в тот момент, когда он был с Молли на краю лагеря, ему казалось, что он хочет служить.
   "Что?
   "Ну, возможно."
   Что-то в нем неясное. Она была очень, очень милой. Она пошла и принесла ему одеяло, возможно, свое собственное, единственное, которое у нее было. Она ушла в маленькую палатку, где ей предстояло переночевать с другими работницами. "Она хороша, - подумал он, - черт, она хороша.
   "Хотел бы я быть чем-то настоящим", - подумал он.
   OceanofPDF.com
   7
  
   Т ОН НОЧЬ БЫЛ прохождение. Красный Оливер был один. Он находился в состоянии лихорадочной неуверенности. Он добрался до места, к которому долго шел. Это было не просто место. Был ли это шанс, наконец, мотивировать свою собственную жизнь? Мужчины хотят беременности так же, как и женщины, да? Что-то вроде того. С тех пор, как он покинул Лэнгдон, штат Джорджия, он был подобен мотыльку, летающему вокруг пламени. Он хотел подойти - к чему? "Этот коммунизм - это и есть ответ?"
   Можно ли сделать это своего рода религией?
   Религия, которой придерживался западный мир, не годилась. Каким-то странным образом оно стало коррумпированным и теперь бесполезным. Даже проповедники знали это. "Посмотрите на них - они ходят с прекрасным достоинством?
   "Ты не можешь так торговаться - обещание бессмертия - после этой жизни ты будешь жить снова. По-настоящему религиозный человек хочет отбросить все - он не просит никаких обещаний от Бога.
   "Не было бы лучше - если бы вы могли это сделать - если бы вы могли найти какой-то способ сделать это, пожертвовать своей жизнью ради лучшей жизни здесь, а не там?" Росчерк - жест. "Живи, как летит птица. Умри, как умирает пчела-самец - в брачном полете с жизнью, да?
   "Есть что-то, ради чего стоит жить - ради чего умереть. Это то, что называется коммунизмом?"
   Рэду хотелось приблизиться, попытаться отдаться этому. Он боялся подойти. Он был там, на краю лагеря. Был еще шанс уйти - погаснуть. Он мог ускользнуть незамеченным. Никто, кроме Молли Сибрайт, не знал бы. Даже его друг Нил Брэдли не знал бы. Иногда они с Нилом разговаривали довольно серьезно. Ему не пришлось бы говорить даже Нилу: "Я пытался, но у меня ничего не вышло". Он мог просто залечь на дно и оставаться в оцепенении.
   Что-то продолжало происходить, внутри него и вне его. Когда он перестал пытаться заснуть, он сел и прислушался. Все его чувства в ту ночь казались необычайно живыми. Он слышал тихие голоса людей, разговаривающих в маленькой грубо построенной хижине посреди лагеря. Он ничего не знал о том, что происходит. Время от времени он мог видеть темные фигуры на узкой улочке лагеря.
   Он был жив. Дерево, к которому он прислонился спиной, находилось за пределами лагеря. В лагере небольшие деревья и кусты были вырублены, но на окраине лагеря они возобновились. Он сел на одну из досок, которые нашел и на которой ранее пытался заснуть. Одеяло, которое принесла Молли, было обернуто ему на плечи.
   Видение женщины Молли, его пребывание с ней, возникшие чувства, пребывание в присутствии ее женщины - все это было лишь происшествием, но в то же время это было важно. Он чувствовал ночь, все еще висящую над лагерем, беременную, как женщина. Человек шел к определенному делу - например, к коммунизму. Он был неуверен. Он пробежал немного вперед, остановился, повернул назад, затем снова пошел вперед. Пока он не переступил определенную черту, обязывающую его, он всегда мог повернуть назад.
   "Цезарь перешёл Рубикон.
   "О, могучий Цезарь.
   "О, да!
   "Будь я проклят. Я не верю, что когда-либо существовал сильный человек.
   "Ей-богу... если он когда-либо был... мировой марш... бум, бум... мир сейчас встанет на колени. Вот мужчина.
   "Ну, все равно это не я", - подумал Рыжий. "Не начинай сейчас мыслить масштабно", - предупредил он себя.
   Вот только беда - его собственное мальчишество. Ему все время что-то воображалось - какой-то героический поступок, который он совершил или собирался совершить... он увидел женщину - он подумал: "Предположим, она вдруг - неожиданно - влюбится в меня". Он сделал это той же ночью - работница, с которой он был. Он улыбнулся, немного грустно, думая об этом.
   В этом была идея. Вы продумали некоторые вещи. Возможно, вы даже немного поговорили с другими, как Красный Оливер разговаривал с Нилом Брэдли - единственным близким другом, которого он приобрел... как он пытался поговорить с женщиной, в которую, по его мнению, он был влюблен - с Этель Лонг.
   Рэду никогда не удавалось много разговаривать с Этель Лонг, и он не мог объяснить свои идеи, когда был с ней. Частично это произошло потому, что они были наполовину сформированы в его собственном сознании, а частично потому, что он всегда был взволнован, когда был с ней... желая, желая, желая...
   - Ну... она... она мне позволит?...
   *
   В коммунистическом лагере недалеко от Берчфилда, через реку от мельниц Берчфилда, царило волнение. Рыжий это почувствовал. Из грубой хижины, где, очевидно, собирались руководящие духи стачечников, доносились голоса. Теневые фигуры поспешили через лагерь.
   Двое мужчин вышли из лагеря и перешли мост, ведущий в город. Рэд видел, как они ушли. Было немного света от убывающей луны. Скоро наступит рассвет. Он услышал шаги на мосту. Двое мужчин собирались в город. Это были разведчики, посланные лидерами забастовки. Рэд так и предполагал. Он не знал.
   В тот день в лагере ходили слухи, в воскресенье, когда Молли Сибрайт отсутствовала, а на выходных она была дома со своими людьми. Борьба в Берчфилде велась между забастовщиками и заместителями шерифа, назначенными шерифом графства Северная Каролина, в котором находился Берчфилд. В местной газете мэр города послал губернатору штата призыв ввести войска, но губернатор был либералом. Он наполовину хотел поддержать труд. В штате существовали либеральные газеты. "Даже коммунист имеет некоторые права в свободной стране", - говорили они. "Мужчина или женщина имеют право быть коммунистами, если хотят".
   Губернатор хотел быть беспристрастным. Он сам был владельцем мельницы. Он не хотел, чтобы люди могли сказать: "Вот, видишь". Ему даже хотелось втайне отступить далеко назад, получить имя самого непредубежденного и либерального губернатора во всем Союзе - "этих штатах", как сказал Уолт Уитмен.
   Он обнаружил, что не может. Было слишком большое давление. Теперь говорили, что приходит государство. Приходят солдаты. Забастовщикам даже разрешили пикетировать завод. Они могли пикетировать, если держались на определенном расстоянии от ворот мельницы, если держались подальше от мельничной деревни. Теперь все должно было быть остановлено. Был издан судебный запрет. Солдаты приближались. Забастовщиков нужно было окружить. "Оставайтесь в своем лагере. Гнить там. Это был крик сейчас.
   Но какой смысл в забастовке, если пикетировать нельзя? Новый шаг означал, если слухи были правдой, что коммунисты были заблокированы. Теперь дело дойдет до нового поворота. Вот в чем была проблема со всем этим быть коммунистом. Вас заблокировали.
   "Я вам вот что - эти бедные рабочие - их заводят в ловушку", - начали говорить фабриканты. Комитеты граждан отправились на прием к губернатору. Среди них были мельничники. "Мы не против профсоюзов", - начали они теперь говорить. Они даже хвалили профсоюзы, правильные профсоюзы. "Этот коммунизм не по-американски", - сказали они. "Понимаете, его цель - разрушить наши институты". Один из них отвел губернатора в сторону. "Если что-то случится, а это произойдет... уже были беспорядки, люди пострадали... сами граждане не потерпят этого коммунизма. Если несколько граждан, честных мужчин и женщин, будут убиты, вы знаете, кого будут винить".
   Это была проблема со всем, что имело в Америке хоть какой-то успех. Красный Оливер начал это понимать. Он был одним из многих тысяч молодых американцев, которые начали понемногу это осознавать. "Предположим, например, вы были человеком в Америке, который действительно хотел Бога - предположим, вы действительно хотели попытаться быть христианином - богочеловеком.
   "Как ты мог это сделать? Все общество будет против вас. Даже церковь этого не выдержала бы - не смогла.
   "Точно так же должно было быть - когда-то - когда мир был моложе, когда люди были более наивными, - должны были быть благочестивые люди, желающие и достаточно готовые умереть за Бога. Возможно, они даже хотели этого".
   *
   На самом деле Рэд знал довольно много. Он получил дозу собственных ограничений, и этот опыт, возможно, научил его чему-то. Это произошло в Лэнгдоне.
   По Лэнгдону произошла забастовка, и он был в ней и не в ней. Он пытался проникнуть. Это не была коммунистическая забастовка. Рано утром перед заводом в Лэнгдоне произошел бунт. Они пытались привлечь новых рабочих, "струпьев", как их называли забастовщики. Это были всего лишь бедняки, не имевшие работы. Они стекались в Лэнгдон с холмов. Все, что они знали, это то, что им предлагали работу. Это было время, когда рабочих мест стало мало. Были бои, и Рэд сражался. Люди, которых он знал немного - не очень хорошо - мужчины и женщины на заводе, с которыми он работал, - дрались с другими мужчинами и женщинами. Были крики и плач. На завод из города хлынула толпа. Они выехали на машинах. Было раннее утро, и жители города вскочили со своих кроватей, прыгнули в свои машины и помчались туда. Там находились заместители шерифа, назначенные для охраны завода, и Рэд проник внутрь.
   В то утро он просто вышел туда из любопытства. Завод был закрыт неделю назад, и было разослано сообщение, что его собираются открыть с новыми работниками. Там были все старые работники завода. Большинство из них были бледны и молчаливы. Мужчина стоял с поднятыми вверх кулаками и ругался. Многие горожане не выходили из машин. Они кричали и проклинали бастующих. Были женщины, нападавшие на других женщин. Платья рвали, волосы выдергивали. Стрельбы не было, но помощники шерифа бегали, размахивая оружием и крича.
   Рэд вмешался в это. Он прыгнул. Самое удивительное во всем этом... это было действительно забавно... ему хотелось плакать потом, когда он это понял... было то, что, хотя он яростно дрался, посреди толпы людей, летающие кулаки, он сам принимает удары, наносит удары, женщины даже нападают на мужчин... никто в городе Лэнгдон не знал, и даже рабочие не знали, что Красный Оливер сражался там на стороне забастовщиков.
   В жизни иногда так бывает. Жизнь сыграла с человеком такую чертову шутку.
   Дело в том, что потом, когда бой закончился, когда часть забастовщиков утащили в городскую тюрьму в Лэнгдоне, когда забастовщики потерпели поражение, рассеялись... одни из них яростно сражались до последнего, а другие сдавались. ... когда в то утро все кончилось, не было никого ни среди рабочих, ни среди горожан, кто хотя бы подозревал, что Красный Оливер так яростно сражался на стороне рабочих, а потом, когда все стихло, у него сдали нервы.
   Был шанс. Он не сразу покинул Лэнгдона. Через несколько дней арестованные забастовщики предстали перед судом. Там они предстали перед судом. После беспорядков их держали в городской тюрьме. Забастовщики создали профсоюз, но лидер профсоюза был похож на Красного. Когда пришло испытание, он вскинул руки. Он заявил, что не хочет неприятностей. Он давал советы, умолял забастовщиков сохранять спокойствие. Он читал им лекции на собраниях. Он был одним из тех лидеров, которые хотели сесть за стол совета с работодателями, но забастовщики вышли из-под контроля. Когда они увидели, что люди занимают свои места, они не выдержали. Лидер профсоюза уехал из города. Забастовка была сорвана.
   В тюрьме остались люди, которым предстояло предстать перед судом. Рэд переживал любопытную борьбу с самим собой. Весь город, жители города считали само собой разумеющимся, что он воевал на стороне города, на стороне собственности и фабрикантов. У него был синяк под глазом. Мужчины, встретившие его на улице, смеялись и хлопали его по спине. "Хороший мальчик, - сказали они, - ты понял, не так ли?"
   Жители города, большинство из которых не имели никакого интереса к мельнице, восприняли все это как приключение. Произошла драка, и они победили. Они почувствовали это своей победой. Что касается людей в тюрьме, кто они были, кем они были? Это были бедные рабочие с фабрики, никчемные бедные белые, грязные головы. Их предстояло судить в суде. Несомненно, они получат суровые тюремные сроки. Были работницы фабрики, такие как женщина по имени Дорис, которая привлекла внимание Рэда, и блондинка по имени Нелл, которая также привлекла его, и которых собирались отправить в тюрьму. У женщины по имени Дорис был муж и ребенок, и Рэд задумался об этом. Если бы ей пришлось отправиться на длительный срок в тюрьму, взяла бы она с собой ребенка?
   За что? За борьбу за право работать, зарабатывать на жизнь. Мысль об этом вызывала у Рэда тошноту. Мысль о том положении, в которое он попал, вызывала у него отвращение. Он начал держаться подальше от улиц города. Днем, в тот любопытный период своей жизни, он был беспокоен и весь день ходил один гулять в сосновый лес около Лэнгдона, а ночью не мог спать. Десяток раз в течение недели после забастовки и до того, как настал день, когда бастующие должны были предстать перед судом, он приходил к твердому решению. Он пойдет в суд. Он даже просил, чтобы его арестовали и бросили в тюрьму вместе с бастующими. Он скажет, что сражался на их стороне. То, что они сделали, он сделал. Он не будет ждать начала суда, а сразу пойдет к судье или шерифу округа и скажет правду. "Арестуйте и меня, - говорил он, - я был на стороне рабочих, я воевал на их стороне". Пару раз Рэд даже вставал ночью с постели и частично оделся, решив спуститься в город, разбудить шерифа и рассказать свою историю.
   Он этого не сделал. Он сдался. Большую часть времени эта идея казалась ему глупой. Он будет лишь играть героическую роль, выставляя себя глупым ослом. "В любом случае, я боролся за них. Знает ли кто об этом или нет, но я знал", - сказал он себе. В конце концов, не в силах больше выносить собственные мысли, он покинул Лэнгдона, даже не сказав матери, куда направляется. Он не знал. Была ночь, он собрал несколько вещей в небольшую сумку и вышел из дома. В кармане у него было немного денег, несколько долларов. Он покинул Лэнгдона.
   "Куда я иду?" он продолжал спрашивать себя. Он купил газеты и прочитал о коммунистической забастовке в Берчфилде. Был ли он полным трусом? Он не знал. Он хотел проверить себя. С тех пор, как он покинул Лэнгдон, бывали моменты, когда, если кто-нибудь вдруг подходил к нему и спрашивал: "Кто ты? чего ты стоишь? - он бы ответил:
   "Ничего - я ничего не стою. Я дешевле, чем самый дешевый человек в мире".
   Рэд пережил еще один опыт, о котором он вспоминал со стыдом. В конце концов, это был не такой уж большой опыт. Это было неважно. Это было ужасно важно.
   Это произошло в лагере бродяг, в том месте, где он слышал, как человек с затуманенными глазами рассказывал об убийстве поющей женщины на улице Берчфилда. Он направлялся в сторону Берчфилда, пробираясь автостопом и пробираясь на грузовых поездах. До поры до времени он жил, как жили бродяги, как живут безработные. Он познакомился с другим молодым человеком примерно своего возраста. Это был бледный молодой человек с лихорадочными глазами. Как и человек с затуманенными глазами, он был очень нечестивцем. Клятвы постоянно слетали с его уст, но Рэду он нравился. Двое молодых людей встретились на окраине города Джорджии и забрались в грузовой поезд, который медленно полз к городу Атланта.
   Рэду было любопытно узнать о своем спутнике. Мужчина выглядел больным. Они сели в товарный вагон. В машине было еще как минимум дюжина мужчин. Были белые и черные. Черные остались в одном конце машины, а белые - в другом. Однако было чувство дружелюбия. Шутки и разговоры пошли взад и вперед.
   У Рэда еще оставалось семь долларов из денег, которые он принес из дома. У него было чувство вины по этому поводу. Он боялся. "Если бы эта толпа узнала об этом, они бы его ограбили", - подумал он. Купюры у него были спрятаны в ботинках. "Я промолчу об этом", - решил он. Поезд медленно двинулся на север и наконец остановился в небольшом городке, но недалеко от города. Был уже вечер, и молодой человек, примкнувший к Рэду, сказал ему, что им лучше сойти там. Все остальные уйдут. В южных городах бродяг и безработных часто арестовывали и приговаривали к тюремному заключению. Они заставили их работать на дорогах Джорджии. Рэд и его спутник вышли из вагона, и на протяжении всего поезда - он был длинный - он мог видеть других мужчин, белых и черных, спрыгивающих на землю.
   Молодой человек, с которым он был, прилип к Рэду. Когда они были в машине, он прошептал: "У тебя есть деньги", - спросил он, и Рэд покачал головой. В тот момент, когда Рэд это сделал, ему стало стыдно. "И все же мне лучше придерживаться этого сейчас", - подумал он. Небольшая армия людей, белых в одной группе и черных в другой, прошла по путям и свернула через поле. Они вошли в небольшой сосновый лес. Среди мужчин, очевидно, были бродяги-ветераны, и они знали, что делали. Они окликнули остальных: "Пойдемте", - сказали они. В этом месте было пристанище бродяг - джунгли. Там был небольшой ручей, а внутри леса было открытое место, покрытое сосновыми иголками. Рядом не было домов. Некоторые мужчины развели костры и начали готовить еду. Они достали из карманов куски мяса и хлеба, завернутые в старые газеты. Повсюду валялась грубая кухонная утварь, пустые банки из-под овощей, почерневшие от старых костров. Там были небольшие кучки почерневших кирпичей и камней, собранные другими странниками.
   Человек, который привязался к Рэду, отозвал его в сторону. - Давай, - сказал он, - давай уйдем отсюда. Для нас здесь ничего нет", - сказал он. Он пошел через поле, ругаясь, и Рыжий последовал за ним. "Я устал от этих грязных ублюдков", - заявил он. Они вышли на железнодорожные пути недалеко от города, и молодой человек велел Рэду подождать. Он исчез на улице. "Я скоро вернусь", - сказал он.
   Рэд сидел на рельсах и ждал, и вскоре снова появился его спутник. У него была буханка хлеба и две сушеные селедки. "Я купил его за пятнадцать центов. Это была моя стопка. Я выпросил это у толстого сукиного сына в городке еще до того, как встретился с тобой. Он сделал рывковое движение большим пальцем назад по рельсам. "Нам лучше съесть это здесь", - сказал он. - Их слишком много в этой толпе грязных ублюдков. Он имел в виду людей в джунглях. Двое молодых людей сидели на шпалах и ели. Снова стыд овладел Рэдом. Хлеб был горьким во рту.
   Он продолжал думать о деньгах в своих туфлях. Предположим, они ограбили меня. "Что из этого?" он думал. Он хотел сказать молодому человеку: "Посмотри, у меня есть семь долларов". Его компаньон, возможно, хотел бы пойти на арест.
   Ему бы хотелось выпить. Рэд подумал: "Я заставлю деньги пойти настолько далеко, насколько смогу". Теперь казалось, что оно обожгло плоть внутри его ботинок. Его спутник весело продолжал говорить, но Рыжий замолчал. Когда они закончили есть, он последовал за мужчиной обратно в лагерь. Стыд полностью овладел Рэдом. "Мы получили подачку", - сказал спутник Рэда мужчинам, сидевшим у маленьких костров. В лагере собралось человек пятнадцать. У кого-то была еда, у кого-то нет. Те, у кого еда была разделена.
   Рэд слышал голоса негритянских бродяг в другом лагере неподалеку. Там был смех. Голос негра начал тихо петь, и Рэд сладко задумался.
   Один из мужчин в лагере белых заговорил с товарищем Рэда. Это был высокий мужчина средних лет. - Что с тобой, черт возьми? он спросил. "Ты ужасно выглядишь", - сказал он.
   Спутник Рэда ухмыльнулся. "У меня сифилис", - сказал он, ухмыляясь. "Это меня съедает".
   Завязалась общая дискуссия о болезни, поразившей этого человека, и Рэд отошел в другую сторону и сел, прислушиваясь. Некоторые мужчины в лагере начали рассказывать о своем опыте борьбы с той же болезнью и о том, как они ею заразились. Разум высокого человека принял практический оборот. Он вскочил. "Я тебе вот что скажу, - сказал он, - я скажу тебе, как вылечиться".
   "Вы попадете в тюрьму", - сказал он. Он не смеялся. Он имел это в виду. "Теперь я скажу вам, что делать", - продолжил он, указывая на железнодорожные пути в сторону города Атланта.
   - Ну, ты заходи туда. Итак, вот вы где. Вы идете по улице". Высокий мужчина был чем-то вроде актера. Он ходил вверх и вниз. - У тебя в кармане камень - смотри. Рядом лежала половина обгоревшего кирпича, и он поднял ее, но кирпич был горячим, и он быстро уронил его. Остальные мужчины в лагере засмеялись, но высокий мужчина был поглощен происходящим. Он достал камень и положил его в боковой карман рваного пальто. - Видишь ли, - сказал он. Теперь он вынул камень из кармана и широким движением руки швырнул его через кусты в небольшой ручей, протекавший недалеко от лагеря. Его искренность заставила улыбнуться остальных мужчин в лагере. Он проигнорировал их. "Итак, вы идете по улице с магазинами. Понимаете. Вы попадаете на модную улицу. Вы выбираете улицу, где находятся лучшие магазины. Затем вы швыряете кирпич или камень в окно. Ты не бежишь. Вы стоите там. Если выйдет лавочник, скажи ему, чтобы он пошел к черту". Мужчина ходил взад и вперед. Теперь он стоял, как будто бросая вызов толпе. "С тем же успехом вы могли бы разбить окно какому-нибудь богатому сукиному сыну", - сказал он.
   "Итак, видите ли, вас арестовывают. Тебя посадят... видишь, там тебя сифилис лечат. Это лучший способ", - сказал он. "Если ты просто разорен, они не обратят на тебя никакого внимания. В тюрьме у них появился врач. Туда входит врач. Это лучший способ".
   Рыжий улизнул от лагеря бродяг и от своего спутника и, пройдя полмили по дороге, справившись, добрался до трамвая. Семь долларов в его ботинке раздражали и ранили его, и он отошел в сторону за кусты и достал их. Некоторые из людей, с которыми он был с тех пор, как он стал странником, смеялись над ним из-за маленькой сумки, которую он нес, но в тот день в толпе был человек, несущий что-то еще более странное, и внимание толпы было сосредоточено на нем. Мужчина сказал, что он безработный репортер газеты и собирается попытаться завоевать популярность в Атланте. У него была небольшая портативная пишущая машинка. "Посмотрите на него", - кричали остальные в лагере. "Разве мы не распухли? Мы становимся высоколобыми". Рэд хотел в тот вечер сбежать в лагерь и отдать собравшимся там людям свои семь долларов. "Какая мне разница, что они с этим сделают?" он думал. "Предположим, они напьются - какое мне, черт возьми, дело?" Отойдя на некоторое расстояние от лагеря, он нерешительно пошел обратно. Это было бы достаточно легко, если бы он рассказал им об этом раньше в тот же день. Несколько часов он находился с мужчинами. Некоторые из них были голодны. Точно так же, если бы он вернулся и встал перед мужчинами, вынув из кармана семь долларов: "Вот, мужчины... возьмите это".
   Как глупо!
   Ему было бы очень стыдно перед молодым человеком, который потратил свои последние пятнадцать центов на покупку хлеба и селедки. Когда он снова добрался до края лагеря, собравшиеся там люди затихли. Они развели небольшой костер из веток и лежали повсюду. Многие из них спали там на сосновых иголках. Они собрались небольшими группами, некоторые тихо разговаривали, а другие уже спали на земле. Именно тогда Рэд услышал из уст человека с затуманенными глазами историю о смерти поющей женщины в Берчфилде. Молодой человек, больной сифилисом, исчез. Ред задавался вопросом, уехал ли он уже в город, чтобы разбить витрину магазина, чтобы его арестовали и посадили в тюрьму.
   Никто не разговаривал с Рэдом, когда он вернулся на окраину лагеря. Деньги он держал в руке. Никто не посмотрел на него. Он стоял, прислонившись к дереву, и держал в руках деньги - небольшой комочек купюр. "Что мне делать?" он думал. Некоторые из тех, кто находился в лагере, были бродягами-ветеранами, но многие из них были безработными мужчинами, не такими молодыми людьми, как он, ищущими приключения, пытающимися узнать о себе, что-то ищущими, а просто зрелыми мужчинами без работы, скитающимися по стране. ищу работу. "Это было бы что-то чудесное, - подумал Рэд, - если бы в нем самом, как и в высоком человеке, было что-то от актера, если бы он мог встать перед группой у костра". Он мог бы солгать, как он сделал впоследствии, когда встретил Молли Сибрайт. "Посмотрите, я нашел эти деньги" или "Я задержал человека". Для грабителя это звучало бы грандиозно и прекрасно. Он бы вызвал восхищение. А случилось то, что он ничего не сделал. Он стоял, прислонившись к дереву, смущенный, трясясь от стыда, а затем, не зная, как сделать то, что ему хотелось, тихо ушел. Когда он той ночью вошел в город, ему все еще было стыдно. Ему хотелось бросить деньги мужчинам, а затем сбежать. Той ночью он устроился на койку в здании YMCA в Атланте, а когда лег спать, снова вынул деньги из кармана и держал их в руке, глядя на них. "Черт возьми, - подумал он, - мужчины думают, что им нужны деньги. Это только доставляет вам неприятности. Это выставляет тебя дураком, - решил он. И все же уже после недели пути он добрался до того места, где семь долларов показались почти целое состояние. "Не нужно много денег, чтобы сделать человека довольно дешевым", - подумал он.
   OceanofPDF.com
   8
  
   ЭЭЙ _ БЫЛИ ТО тот же мальчик, тот же молодой человек - вот что было самое странное. Они были американскими молодыми людьми и читали одни и те же журналы и газеты... слышали одни и те же разговоры по радио... политические съезды... человек, который... Амос и Энди... мистер Гувер из Арлингтона, мистер ... Хардинг и мистер Уилсон в Арлингтоне... Америка - надежда мира... взгляды мира на нас... "этот суровый индивидуализм". Они смотрели одни и те же звуковые фильмы. Жизнь тоже продолжает двигаться. Отойдите в сторону и посмотрите, как он движется. Отойдите в сторону и увидите славу Господню.
   "Вы видели новую машину Форда? Чарли Шваб говорит, что мы все сейчас бедны. О да!
   Естественно, эти два молодых человека прошли через многое из одного и того же опыта - детской любви - материала для последующих романов, если бы они были писателями - школы - бейсбола - купания летом - конечно, не в одном и том же ручье, река, озеро, пруд... экономические побуждения, потоки, толчки, которые делают людей - которые так похожи на случайности жизни - являются ли они случайностями? "Следующая революция будет экономической, а не политической". Разговаривайте в аптеках, в судах, на улицах.
   Вечером молодой человек получает машину своего отца. Нед Сойер сделал это больше, чем Рэд. Он был молодым человеком, который чувствовал себя свободнее и свободнее двигался в атмосфере, в которой родился.
   Его мать и отец чувствовали себя свободнее в своей атмосфере - ни один из них никогда не был бедным и не принадлежал к числу рабочих людей, как мать Рэда Оливера. Их уважали, на них равнялись. Они подписались. Отец Неда никогда не был пьяницей. Он никогда не гонялся за распутными женщинами. Мать говорила мягко и нежно. Она была хорошим членом церкви.
   Если вы такой молодой человек, как Нед Сойер, в наши дни вы вечером берете семейную машину и уезжаете за город. Ты подбираешь девушку. Автомобиль, безусловно, изменил жизнь. С некоторыми девушками вы можете заняться большим петтингом. С некоторыми нельзя.
   Для девочек тоже проблема - гладить или не гладить. Как далеко безопасно заходить? Какая линия лучшая?
   Если вы молодой человек, вы переживаете времена депрессии. Некоторые молодые люди любят читать книги. Они занимаются тем, что являются интеллектуалами. Им нравится заходить в комнату с книгами и читать, а потом они выходят и болтают книжными разговорами, в то время как другие молодые люди все за действия. Им нужно что-то делать, иначе они обанкротятся. Экстраверты и интроверты, здравствуйте.
   Некоторые молодые люди хорошо относятся к женщинам, а другие нет. Никогда нельзя предсказать, что получит женщина.
   Двое молодых людей, которые так странно и трагически встретились однажды утром в городке Берчфилд в Северной Каролине, даже не подозревали, что они так похожи. Они никогда раньше не видели друг друга и не слышали друг о друге. Откуда им было знать, что они так похожи?
   Были ли они оба обычными молодыми американскими мужчинами среднего класса? Что ж, вы не можете винить себя, будучи представителем среднего класса, если вы американец. Разве Америка не величайшая страна среднего класса на земле? Разве его жители не имеют больше удобств среднего класса, чем любой другой народ на земле?
   "Конечно."
   Одного молодого человека звали Нед Сойер, а другого - Красный Оливер. Один был сыном юриста из маленького городка Северной Каролины, а другой - сыном врача из маленького городка Джорджии. Один был довольно коренастого телосложения, широкоплечий молодой человек с густыми, довольно жесткими рыжими волосами и тревожно-вопросительными серо-голубыми глазами, а другой был высоким и стройным. У него были желтые волосы и серые глаза, которые иногда становились вопросительными и обеспокоенными.
   В случае с Недом Сойером речь не шла о коммунизме. С ним все было не так однозначно. "Проклятый коммунизм", - сказал бы он. Он не знал об этом и не хотел об этом знать. Он думал об этом как о чем-то неамериканском, странном и уродливом. Однако были в его жизни и тревожные вещи. В его время в Америке происходило что-то, скрытое течение вопросов, почти беззвучных, что его беспокоило. Он не хотел, чтобы его беспокоили. "Почему мы, в Америке, не можем продолжать жить так, как жили всегда?" было о том, что он думал. Он слышал о коммунизме и считал его чем-то странным и чуждым американской жизни. Время от времени он даже говорил об этом другим молодым людям, которых знал. Он сделал заявления. "Это чуждо нашему образу мышления", - сказал он. "Так? Вы думаете? Да, мы верим в индивидуализм здесь, в Америке. Дайте каждому шанс и позвольте дьяволу забрать тех, кто отстает. Это наш путь. Если в Америке нам не нравится закон, мы его нарушаем и посмеемся. Это наш путь". Нед сам был наполовину интеллектуалом. Он читал Ральфа Уолдо Эмерсона. "Самостоятельность - вот за что я выступаю".
   "Но", - сказал ему друг молодого человека. "Но?"
   Один из двух молодых людей, упомянутых выше, застрелил другого. Он убил его. Все произошло таким образом....
   Единственный молодой человек по имени Нед Сойер присоединился к военной роте своего города. Он был слишком молод, чтобы участвовать в мировой войне, как и Красный Оливер. Дело было не в том, что он думал о желании войны, о желании убивать и все такое. Он этого не сделал. В Неде не было ничего жестокого или дикого. Ему понравилась эта идея... компания людей, расхаживающих по улице или по дороге, все в форме, и он сам один из них - сам командующий.
   Разве не было бы странно, если бы этот индивидуализм, о котором мы, американцы, так любим говорить, оказался чем-то, чего мы в конце концов не хотим?
   В Америке тоже есть дух банды -
   Нед Сойер учился в колледже, как и Ред Оливер. Он также играл в бейсбол в колледже. Он был питчером, в то время как Ред играл на позиции шорт-стопа, а иногда и на второй базе. Нед был довольно хорошим питчером. У него был быстрый мяч с небольшим прыжком и дразнящий медленный мяч. Он был довольно хорошим, уверенным питчером для игры по кривому мячу.
   Однажды летом, еще учась в институте, он поехал в офицерский тренировочный лагерь. Ему это понравилось. Ему нравилось командовать людьми, и позже, когда он снова вернулся в свой родной город, его избрали или назначили старшим лейтенантом военной роты своего города.
   Это было классно. Ему это понравилось.
   "Четверки - прямо в линию".
   "Подарите оружие!" У Неда был хороший голос для этого. Он умел лаять - резко и приятно. -
   Это было приятное чувство. Вы взяли молодых людей, свою компанию, неуклюжих парней - белых мужчин с ферм недалеко от города и молодых парней из города - и выучили их возле школы, на пустыре там наверху. Вы взяли их с собой по Черри-стрит в сторону Мэйна.
   Они были неловкими, и вы сделали их не неловкими. "Давай же! Попробуйте это еще раз! Лови! Лови!
   "Один два три четыре! Посчитайте это в уме вот так! Сделайте это быстро, сейчас! Один два три четыре!"
   Это было приятно, приятно - летом вечером выводить мужиков таким образом на улицу. Зимой в холле большой ратуши все было не так уж и безвкусно. Вы чувствовали себя запертыми там. Тебе это надоело. Никто не смотрел, как вы тренируете людей.
   Вот ты где. У тебя была красивая униформа. Офицер купил себе форму. Он носил меч, и ночью он блестел в городских огнях. Ведь, знаете ли, быть офицером - это было, - все это признавали, - быть джентльменом. Летом молодые женщины города сидели в машинах, припаркованных вдоль улиц, по которым вы водили своих мужчин. На тебя смотрели дочери лучших людей города. Капитан роты занимался политикой. Он стал довольно толстым. Он почти никогда не выходил.
   "Руки на плечах!"
   "Засекайте время!"
   "Компания, стой!"
   На главной улице города послышался грохот прикладов, ударившихся о тротуар. Нед остановил своих людей перед аптекой, где слонялась толпа. Мужчины носили униформу, предоставленную им государством или национальным правительством. "Будь готов! Будь готов!"
   "За что?"
   "Моя страна, правильно это или нет, но всегда моя страна!" Вряд ли Нед Сойер когда-либо думал... конечно, никто никогда не упоминал об этом, когда он отправился в тренировочный лагерь для офицеров... он не думал о том, чтобы вывести своих людей и встретиться с другими американцами. В его родном городе была хлопчатобумажная фабрика, и некоторые ребята из его компании работали на хлопчатобумажной фабрике. Им было приятно, подумал он, находиться в компании. В конце концов, они были рабочими на хлопчатобумажной фабрике. В основном это были неженатые работники хлопчатобумажной фабрики. Они жили там, в мельничной деревне на окраине города.
   Действительно, надо признать, такие молодые люди были весьма оторваны от городской жизни. Им было приятно получить такой шанс - присоединиться к военной роте. Раз в год летом мужчины отправлялись в лагерь. Они получили прекрасный отпуск, который им ничего не стоил.
   Некоторые работники хлопчатобумажной фабрики были отличными столярами, и многие из них всего несколькими годами ранее вступили в Ку-клукс-клан. Военная компания была намного лучше.
   На Юге, как вы понимаете, у первоклассных белых людей не принято работать руками. Первоклассные белые люди не работают руками.
   "Я имею в виду, как вы понимаете, тех людей, которые создали Юг и традиции Юга".
   Нед Сойер никогда не делал подобных заявлений, даже самому себе. Он два года учился в колледже на Севере. Традиции старого Юга разрушались. Он знал это. Он бы посмеялся над мыслью о том, что презирает белого человека, которому приходится работать на фабрике или на ферме. Он часто так говорил. Он сказал, что есть негры и евреи, с которыми все в порядке. "Некоторые из них мне очень нравятся", - сказал он. Нед всегда хотел иметь широкий кругозор и либерализм.
   Его родной город в Северной Каролине назывался Синтакс, и там располагались фабрики Синтакс. Его отец был ведущим прокурором города. Он был адвокатом фабрики, и Нед намеревался стать адвокатом. Он был на три или четыре года старше Рэда Оливера и в тот год - в тот год, когда он отправился со своей военной ротой в город Берчфилд - он уже окончил колледж, Университет штата Северная Каролина в Чапел-Хилл, а после Рождества году он планировал поступить на юридический факультет.
   Но дела в его семье стали немного ужесточены. Его отец потерял много денег на фондовом рынке. Это был 1930 год. Его отец сказал: "Нед, - сказал он, - я сейчас немного напряжен". У Неда еще была сестра, которая училась в школе и работала в аспирантуре Колумбийского университета в Нью-Йорке, и она была умной женщиной. Она была чертовски яркой. Нед сам бы сказал это. Она была на несколько лет старше Неда, получила степень магистра и теперь работала над докторской диссертацией. Она была гораздо более радикальной, чем Нед, и ненавидела, как он ездил в офицерский тренировочный лагерь, а позже возненавидела и то, что он стал лейтенантом в местной военной роте. Вернувшись домой, она сказала: "Берегись, Нед". Она собиралась получить докторскую степень. в экономике. У таких женщин в голове возникают идеи. "Будут проблемы", - сказала она Неду.
   "Что ты имеешь в виду?"
   Летом они были дома и сидели на крыльце своего дома. Сестра Неда по имени Луиза иногда внезапно срывалась на него вот так.
   Она предсказала грядущую борьбу в Америке - настоящую борьбу, сказала она. Она не была похожа на Неда, но была маленькой, как мать. Как и у матери, ее волосы были склонны преждевременно седеть.
   Иногда, когда она была дома, она выскакивала вот так на Неда, а иногда и на отца. Мать сидела и слушала. Мать была из тех женщин, которые никогда не высказывали своего мнения, когда рядом были мужчины. Луиза сказала то ли Неду, то ли отцу: "Так продолжаться не может", - сказала она. Отец был джефферсоновским демократом. В своем округе Северная Каролина его считали увлеченным человеком, и он был даже хорошо известен в штате. Однажды он отбыл срок в Сенате штата. Она сказала: "Отец - или Нед - если только все люди, у которых я учусь - если только профессора, люди, которые должны знать, люди, которые посвятили свою жизнь изучению таких вещей - если они все не ошибаются, что-то произойдет произойдет в Америке - на днях - возможно, скоро - это может, если уж на то пошло, произойти во всем западном мире. Что-то трещит... Что-то происходит".
   - Трескается? У Неда было странное чувство. Казалось, что-то, возможно, стул, на котором он сидел, собирался поддаться. - Трескается? Он резко огляделся вокруг. У Луизы был такой чертов способ.
   "Это капитализм", - сказала она.
   Однажды, сказала она, раньше, то, во что верил ее отец, могло быть правильным. Томас Джефферсон, подумала она, возможно, был бы в порядке только в свое время. "Видите ли, папа - или Нед - он на что-то не рассчитывал.
   "Он не рассчитывал на современную технику", - сказала она.
   В Луизе было много таких разговоров. Она мешала семье. Существовала своего рода традиция... положение женщин и девочек в Америке и особенно на Юге... но она тоже начала давать трещину. Когда отец потерял большую часть своих денег на фондовом рынке, он ничего не сказал ни дочери, ни жене, а когда Луиза вернулась домой, она продолжала говорить. Она не знала, как это больно. - Видите ли, он открывается, - сказала она, выглядя довольной. "Мы добьемся этого. Люди среднего класса, такие как мы, получат это сейчас". Отцу и сыну не очень нравилось, когда их называли представителями среднего класса. Они вздрогнули. Они оба любили Луизу и восхищались ею.
   "В ней было так много хорошего и даже великолепного", - подумали они оба.
   Ни Нед, ни отец не могли понять, почему Луиза не вышла замуж. Они оба подумали: "Боже, но из какого-нибудь мужчины она могла бы стать хорошей женой". Она была страстной малышкой. Разумеется, ни Нед, ни отец не позволили этой мысли высказать себя вслух. Южанин - джентльмен - не подумал - ни о сестре, ни о дочери - "она страстная - она живая. Если бы у тебя была такая же, какой прекрасной любовницей она могла бы быть!" Они так не думали. Но...
   Иногда вечером, когда члены семьи сидели на крыльце своего дома... это был большой старый кирпичный дом с широкой кирпичной террасой перед фасадом... там можно было сидеть летними вечерами, глядя на сосны. леса на невысоких холмах вдали... дом находился почти в центре города, но на возвышенности... Там жили дед и прадед Неда Сойера. Через крыши других домов можно было заглянуть в далекие холмы... Соседи любили заглядывать туда по вечерам...
   Луиза сидела на краешке стула своего отца, обхватив его мягкими обнаженными руками за плечи, или сидела так же на краешке стула своего брата Неда. Летними вечерами, когда он надевал форму и позже собирался в город тренировать своих людей, она смотрела на него и смеялась над ним. "Ты выглядишь в нем великолепно", - сказала она, касаясь его униформы. "Если бы ты не был моим братом, я бы влюбился в тебя, клянусь, я бы влюбился".
   Проблема с Луизой, как иногда говорил Нед, заключалась в том, что она всегда все анализировала. Ему это не понравилось. Ему бы хотелось, чтобы она этого не сделала. "Я думаю, - сказала она, - это мы, женщины, влюбляемся в вас, мужчин в вашей форме... вы, мужчины, выходите убивать других мужчин... в нас тоже есть что-то дикое и уродливое.
   "В нас тоже должно быть что-то брутальное".
   Луиза подумала... иногда она высказывалась... она не хотела... ей не хотелось беспокоить отца и мать... она подумала и сказала, что, если в Америке ничего не изменится быстро, "новые мечты", сказала она. "Вырастая, чтобы занять место старых обидных индивидуалистических мечтаний... мечты теперь полностью испорчены - из-за денег", - сказала она. Она вдруг стала серьёзной. "Югу придется горько заплатить", - сказала она. Иногда, когда Луиза вечером так разговаривала с отцом и братом, они оба были рады, что рядом не было никого... людей города, которые могли бы услышать, как она говорит...
   Неудивительно, что мужчины, южные мужчины, от которых можно было бы ожидать ухаживания за такой женщиной, как Луиза, немного ее боялись. "Мужчинам не нравятся интеллектуальные женщины. Это правда... только с Луизой - если бы мужчины только знали - но неважно, что...
   У нее были странные представления. Она попала именно туда. Иногда отец отвечал ей почти резко. Он был наполовину зол. - Луиза, ты чертовски маленькая рыжая, - сказал он. Он посмеялся. Все равно - свою родную дочь - он любил ее.
   - Югу, - серьезно сказала она Неду или отцу, - ему придется заплатить, и заплатить горько.
   "Эта идея старого джентльмена, которую вы здесь, люди, выстроили - государственный деятель, солдат - человек, который никогда не работает своими руками - и все такое...
   "Роберт Э. Ли. В нем заложена попытка проявить доброту. Это чистое покровительство. Это чувство построено на рабстве. Ты знаешь это, Нед, или отец...
   "Это идея в нас, укоренившаяся в нас - сыновьях хороших южных семей, таких как Нед". Она пристально посмотрела на Неда. "Разве он не идеален в своей форме?" она сказала. "Такие люди не умели работать руками - они не осмелились работать руками. Это было бы позором, не так ли, Нед?
   "Это произойдет", - сказала она, и остальные стали серьезными. Теперь она говорила за пределами своего класса. Она пыталась им объяснить. "Теперь в мире есть что-то новое. Это машины. Ваш Томас Джефферсон, по его мнению, на это не рассчитывал, не так ли, отец? Если бы он был жив сегодня, возможно, он бы сказал: у меня есть идея, достаточно быстро, теперь машины выбросили все его мысли в кучу металлолома.
   "Это начнется медленно", сказала Луиза, "сознание в родах. Они начнут все больше и больше понимать, что у них нет надежды - глядя на таких, как мы".
   "Нам?" - резко спросил отец.
   - Ты имеешь в виду нас?
   "Да. Понимаете, мы средний класс. Ты ненавидишь это слово, не так ли, Отец?"
   Отец был раздражен, как и Нед. - Средний класс, - сказал он презрительно, - если мы не первый класс, то кто?
   - И все же, отец... и Нед... ты, отец, юрист, и Нед будет им. Вы адвокат работников фабрики здесь, в этом городе. Нед надеется на это.
   Незадолго до этого произошла забастовка в заводском городке на юге, в городе в Вирджинии. Луиза Сойер отправилась туда.
   Она приехала студенткой экономического факультета, чтобы изучить, что происходит. Она что-то видела. Речь шла о городской газете.
   Она пошла с газетчиком на забастовочный митинг. Луиза свободно перемещалась среди мужчин... они доверяли ей... когда они с газетчиком выходили из зала, где проходил забастовочный митинг, к газетчику бросилась маленькая взволнованная толстая работница. .
   Работница чуть не плакала, рассказывала позже Луиза, рассказывая об этом отцу и брату. Она прижалась к газетчику, а Луиза стояла немного в стороне и слушала. У нее был острый ум - у этой Луизы. Она была новой женщиной для своего отца и брата. "Будущее, видит Бог, все-таки может быть за нашими женщинами", - говорил иногда отец себе. Эта мысль пришла ему в голову. Он не хотел так думать. У женщин - по крайней мере у некоторых из них - был способ смотреть в лицо фактам.
   Работница из города Вирджиния умоляла газетчика. "Почему, о, почему бы тебе не дать нам по-настоящему отдохнуть? Ты здесь на "Орле "? The Eagle была единственной ежедневной газетой в городе Вирджиния. "Почему бы вам не заключить с нами честную сделку?
   "Мы люди, даже если мы рабочие". Продавец газеты пытался ее успокоить. "Это то, что мы хотим сделать - это все, что мы хотим сделать", - резко сказал он. Он отодвинулся от возбужденной маленькой толстой женщины, но потом, когда он был на улице с Луизой, и Луиза спросила его прямо, откровенно, в своей манере: "Ну, ты заключаешь с ними честную сделку?"
   - Черт возьми, нет, - сказал он и засмеялся.
   "Какого черта", сказал он. "Юрист фабрики пишет редакционные статьи для нашей газеты, а мы, рабы, должны их подписывать". Он тоже был озлобленным человеком.
   - Теперь, - сказал он Луизе, - не кричи на меня. Я говорю вам. Я потеряю работу".
   *
   "Итак, вы видите", - сказала Луиза впоследствии, рассказывая об этом инциденте своему отцу и Неду.
   - Ты имеешь в виду, что мы? Это говорил ее отец. Нед слушал. Отец пострадал. В этой истории, рассказанной Луизой, было что-то такое, что затронуло отца. Вы могли бы сказать это, глядя ему в лицо, пока Луиза говорила.
   Нед Сойер знал. Он знал, что его сестра Луиза - говоря о таких вещах - он знал, что она не хотела причинить вред ни ему, ни его отцу. Иногда, находясь дома, она начинала так говорить и потом прекращала. Жарким летним вечером семья могла сидеть на крыльце дома, а на деревьях во дворе щебетали птицы. Через крыши других домов можно было видеть далекие холмы, поросшие соснами. Проселочные дороги в этом районе Северной Каролины были красно-желтыми, как в Джорджии, где жил Ред Оливер. Послышался тихий ночной крик птицы к птице. Луиза начинала говорить, а потом останавливалась. Это случилось однажды вечером, когда Нед был в форме. Униформа, казалось, всегда возбуждала Луизу, вызывала у нее желание поговорить. Она была напугана. "Когда-нибудь, возможно, скоро, - думала она, - такие люди, как мы - представители среднего класса, хорошие люди в Америке - окунутся, возможно, во что-то новое и ужасное... какие же мы дураки, чтобы не увидеть этого... почему мы не можем этого увидеть?" видеть?
   "Мы можем расстреливать рабочих, на которых все держится. Потому что они - рабочие, которые производят все и начинают хотеть - из всего этого американского богатства - нового, более сильного, возможно, даже доминирующего голоса... расстраивая при этом всю американскую мысль - все американские идеалы... .
   "Думаю, мы думали - мы, американцы, действительно верили, - что у каждого здесь равные возможности.
   "Вы продолжаете говорить, думать это про себя - год за годом - и, конечно, вы начинаете в это верить.
   "Вам комфортно верить.
   - Хотя это ложь. В глазах Луизы появилось странное выражение. "Машина пошутила", - подумала она.
   Эти мысли в голове Луизы Сойер, сестры Неда Сойера. Иногда, когда она была дома с семьей, она начинала говорить, а потом внезапно прекращала. Она встала со стула и пошла в дом. Однажды Нед последовал за ней. Он тоже был встревожен. Она стояла у стены и тихо плакала, а он подошел и взял ее на руки. Он не сказал отцу.
   Он сказал себе: "В конце концов - женщина". Возможно, отец сказал себе то же самое. Они оба любили Луизу. В тот год - 1930 год - когда Нед Сойер отложил посещение юридической школы до Рождества - его отец сказал ему - он засмеялся, говоря это - "Нед, - сказал он, - я в затруднительном положении. Я вложил много денег в акции", - сказал он. "Думаю, у нас все в порядке. Я думаю, они вернутся.
   "Вы можете быть уверены в том, что сделаете ставку на Америку", - сказал он, стараясь быть веселым.
   "Я останусь здесь, в вашем кабинете, если вы не возражаете, - сказал Нед, - я могу учиться здесь". Он думал о Луизе. Она должна была попытаться защитить докторскую степень. в том году, и он не хотел, чтобы она останавливалась. "Я не согласен ни с чем, что она думает, но у нее мозги всей семьи", - подумал он.
   - Вот и все, - сказал отец Неду. - Если ты не против подождать, Нед, я могу провести Луизу до конца.
   "Я не понимаю, зачем ей что-то об этом знать" и "Конечно нет", - ответил Нед Сойер.
   OceanofPDF.com
   9
  
   МАРШИРОВАНИЕ _ С СОЛДАТЫ В предрассветной темноте по улицам Берчфилда Неду Сойеру было интересно.
   "Аттен-шун".
   "Вперед - ведите направо".
   Бродяга. Бродяга. Бродяга. По тротуару послышалось шарканье тяжелых неуверенных ног. Прислушайтесь к звуку шагов по тротуарам - ног солдат.
   Нравится ли ногам это - переносить тела людей - американцев - туда, где им придется убивать других американцев?
   Обычные солдаты - обычные люди. Это может происходить все чаще и чаще. Давай, ногами, крепко ударься о тротуар! Моя страна принадлежит Тебе.
   Наступал рассвет. Три или четыре роты солдат были отправлены в Берчфилд, но рота Неда Сойера прибыла первой. Его капитан, будучи болен и нездоров, не приехал, и поэтому командовал Нед. Компания сошла с поезда на железнодорожной станции через город от мельницы Берчфилд и лагеря забастовщиков, на станции довольно далеко на окраине города, и в этот предрассветный час улицы города были пустынны.
   В каждом городе всегда есть несколько человек, которые до рассвета будут за границей. "Если вы спите допоздна, вы пропустите лучшую часть дня", - говорят они, но никто не слушает. Их раздражает, что другие не слушают. Они говорят о воздухе ранним утром. "Это хорошо", - говорят они. Рассказывают, как ранним утром, летом на рассвете, поют птицы. "Воздух такой хороший", - продолжают они говорить. Добродетель есть добродетель. Мужчина хочет похвалы за то, что он делает. Он даже хочет похвалы за свои привычки. "Это хорошие привычки, они мои", - говорит он себе. "Понимаете, я постоянно курю эти сигареты. Я делаю это, чтобы дать людям работу на сигаретных фабриках".
   В городе Берчфилд житель увидел прибытие солдат. Жил-был маленький худощавый мужчина, который владел магазином канцелярских товаров на боковой улице Берчфилда. Он был на ногах весь день каждый день, и его ноги были чувствительными. Ночью они избили его так, что он долгое время не мог спать. Он был неженат, холост и спал на койке в маленькой комнатке в задней части своего магазина. Он носил тяжелые очки, которые увеличивали его глаза в глазах других. Они были похожи на глаза совы. Утром, перед рассветом и после того, как он немного поспал, у него снова начали болеть ноги, поэтому он встал и оделся. Он пошел по главной улице Берчфилда и сел на ступеньки здания суда. Берчфилд был окружным городом, и тюрьма находилась сразу за зданием суда. Тюремщик тоже вставал рано. Это был старик с короткой седой бородкой, и иногда он выходил из тюрьмы, чтобы посидеть с продавцом канцелярских товаров на ступеньках здания суда. Продавец канцелярских товаров рассказал ему о его ногах. Ему нравилось говорить о своих ногах, и ему нравились люди, которые его слушали. Был какой-то рост. Это было необычно. Таких ног не было ни у одного мужчины в городе. Он всегда копил деньги на операции и за свою жизнь много читал о ногах. Он их изучил. "Это самая нежная часть тела", - сказал он тюремщику. "В ступнях столько-то маленьких тонких костей". Он знал, сколько. Была вещь, о которой он любил поговорить. "Знаете, теперь солдаты", - сказал он. "Ну, ты берешь солдата. Он хочет выйти из войны или сражения, поэтому стреляет себе в ногу. Он чертов дурак. Он не осознает, что делает. Чертов дурак, он не смог бы застрелиться в худшем месте. Тюремщик тоже так думал, хотя с ногами у него все было в порядке. "Знаете, - сказал он, - знаете что... если бы я был молодым человеком и солдатом и хотел уйти с войны или сражения, я бы сказал, что я отказался от военной службы по убеждениям". Это была его идея. "Это лучший способ", - подумал он. Тебя могут бросить в тюрьму, но что из этого? Он считал, что тюрьмы - это нормально, довольно хорошее место для жизни. Он говорил о мужчинах, содержащихся в тюрьме Берчфилд, как о "моих мальчиках". Он хотел поговорить о тюрьмах, а не о ногах.
   Был этот человек, продавец канцелярских товаров, который проснулся и находился за границей ранним утром, когда Нед Сойер повел своих солдат в Берчфилд, чтобы подавить тамошних коммунистов - зажать их в лагере - заставить их прекратить попытки пикетировать заводы Берчфилда. ...заставить их прекратить попытки участвовать в парадах... больше никаких пений на улицах... никаких больше публичных собраний.
   Продавец канцелярских товаров проснулся на улицах Берчфилда, а его друг, тюремщик, еще не вышел из тюрьмы. Шериф округа проснулся. Он был на вокзале с двумя заместителями шерифа, чтобы встретить солдат. В городе ходили слухи о приближении солдат, но ничего определенного не было. Время их прибытия не было названо. Шериф и его заместители хранили молчание. Владельцы мельницы в Берчфилде предъявили ультиматум. Была одна компания, владевшая мельницами в нескольких городах Северной Каролины. Президент компании велел управляющему Берчфилда говорить резко с некоторыми видными жителями Берчфилда... с тремя банкирами в городе, с мэром города и с некоторыми другими... с некоторыми из наиболее влиятельных людей. торговцам говорили... "Нас не волнует, будем ли мы управлять нашей фабрикой в Берчфилде или нет. Мы хотим защиты. Нам все равно. Мы закроем мельницу.
   "Мы не хотим больше проблем. Мы можем закрыть завод и оставить его закрытым на пять лет. У нас есть другие мельницы. Вы знаете, как обстоят дела в наше время".
   Когда прибыли солдаты, продавец канцелярских товаров из Берчфилда не спал, а шериф и двое его заместителей были на участке, и там был еще один мужчина. Это был высокий старик, фермер на пенсии, переехавший в город и тоже вставший до рассвета. Когда в его саду не было работы... была поздняя осень... годовые работы в саду подходили к концу... этот прогулялся перед завтраком. Он прошел по главной улице Берчфилда мимо здания суда, но не остановился, чтобы поговорить с продавцом канцелярских товаров.
   Он просто не стал бы. Он не был болтуном. Он был не очень общительным. "Доброе утро", - сказал он сидевшему на ступеньках здания суда продавцу канцелярских товаров и, не останавливаясь, пошел дальше. Было какое-то достоинство в человеке, идущем по пустой улице ранним утром. Яркая индивидуальность! К такому человеку нельзя было подойти, посидеть с ним, поговорить с ним об удовольствии рано вставать, поговорить с ним о том, как хорош воздух - какие дураки, что лежать в постели. С ним нельзя было говорить о своих ногах, об операциях на ногах и о том, какие хрупкие штуки ноги. Продавец канцелярских товаров ненавидел этого человека. Он был человеком, наполненным множеством маленьких и непонятных ненависти. Ноги у него болели. Они все время болят.
   Неду Сойеру это понравилось. Ему это не понравилось. У него были свои приказы. Единственная причина, по которой шериф встретил его в то утро на железнодорожной станции в Берчфилде, заключалась в том, чтобы показать ему дорогу к мельнице в Берчфилде и к коммунистическому лагерю. Губернатор штата принял решение относительно коммунистов. "Мы их замкнем", - подумал он.
   "Пусть они там жарятся на собственном жире", - подумал он... "жир долго не протянет"... и у Неда Сойера, командовавшего в то утро ротой солдат, тоже были мысли. Он подумал о своей сестре Луизе и пожалел, что не пошел на военную службу в своем штате. "Все-таки, - подумал он, - эти солдаты всего лишь мальчики". Солдаты, такие солдаты, которые принадлежали к военной роте, в такой момент, когда их вызывают, они шепчут друг другу. Слухи ходят по рядам. "Тишина в рядах". Нед Сойер позвонил в свою компанию. Он выкрикнул эти слова - резко выпалил их. В данный момент он почти ненавидел людей своей роты. Когда он вытащил их из поезда и заставил выстроиться в роту, все они были немного с сонными глазами, все немного обеспокоены и, возможно, немного напуганы, наступил рассвет.
   Нед что-то увидел. Рядом с железнодорожной станцией в Берчфилде находился старый склад, и он увидел, как двое мужчин вышли из тени склада. У них были велосипеды, и, сев на них, они быстро поехали прочь. Шериф этого не видел. Нед хотел поговорить с ним об этом, но не стал. "Вы медленно едете в этот лагерь коммунистов", - сказал он шерифу, приехавшему на его машине. "Двигайтесь медленно, и мы последуем за вами", - сказал он. "Мы окружим лагерь.
   "Мы их закроем", - сказал он. В тот момент он также ненавидел шерифа, человека, которого он не знал, довольно толстого человека в широкополой черной шляпе.
   Он повел своих солдат по улице. Они были сильно измучены. У них были рулоны одеял. У них были ремни, наполненные заряженными патронами. На Мейн-стрит перед зданием суда Нед остановил своих людей и заставил их закрепить штыки. Некоторые солдаты - в конце концов, это были в основном еще неопытные мальчики - продолжали шептаться в рядах. Их слова были маленькими бомбами. Они пугали друг друга. "Это коммунизм. Эти коммунисты носят бомбы. Бомба может взорвать целую компанию таких, как мы. У человека нет шансов". Они увидели свои молодые тела, разорванные ужасным взрывом посреди них. Коммунизм был чем-то странным. Это было не по-американски. Это было чуждо.
   "Эти коммунисты убивают всех до единого. Они иностранцы. Они делают женщин общественной собственностью. Вам стоит посмотреть, что они делают с женщинами.
   "Они против религии. Они убьют человека за то, что он поклоняется Богу".
   "Тишина в рядах", - снова крикнул Нед Сойер. На Мейн-стрит, когда он остановил своих людей, чтобы они починили штыки, он увидел маленького продавца канцелярских товаров, сидящего на ступеньках здания суда и ожидающего своего друга-тюремщика, который еще не появился.
   Продавец канцелярских товаров вскочил на ноги, а когда солдаты ушли, он тоже вышел на улицу и захромал следом. Он также был ненавистником коммунистов. "Их следует уничтожить, каждого из них. Они против Бога. Они против Америки", - подумал он. С тех пор как в Берчфилд пришли коммунисты, было приятно иметь что-то, что можно ненавидеть ранним утром, прежде чем он встанет с постели, когда у него заболят ноги. Коммунизм был какой-то смутной иностранной идеей. Он этого не понимал, говорил, что не понимает, говорил, что не хочет понимать, но он ненавидел это и ненавидел коммунистов. Теперь коммунисты, которые так нарушили порядок в Берчфилде, должны были это получить. "Боже, как хорошо, как хорошо, как хорошо. Боже, как хорошо, - бормотал он про себя, хромая позади солдат. Он был единственным человеком в Берчфилде, не считая шерифа и двух его заместителей, который видел, что произошло тем утром, и всю оставшуюся жизнь он должен был радоваться этому факту. Он стал поклонником Неда Сойера. "Он был крут, как огурец", - сказал он впоследствии. Ему было о чем подумать, о чем поговорить. "Я видел это. Я видел это. Он был крут, как огурец", - плакал он.
   Двое мужчин на велосипедах, выехавшие из тени склада возле вокзала, были разведчиками коммунистического лагеря. Они поехали в лагерь, на бешеной скорости проехав на велосипедах по главной улице, вниз по наклонной дороге мимо мельницы и через мост к лагерю. У ворот мельницы дежурило несколько заместителей шерифа, и один из них кричал. "Стой", - крикнул он, но двое мужчин не остановились. Депутат достал револьвер и выстрелил в воздух. Он посмеялся. Двое мужчин быстро пересекли мост и вошли в лагерь.
   В лагере все было волнительно. Наступал рассвет. Лидеры коммунистов, подозревая, что произойдет, не спали всю ночь. Слухи о приходе солдат дошли и до них. Они не пускали своих разведчиков. Это должно было быть испытанием. "Оно пришло", - сказали они себе, когда велосипедисты, оставив колеса на дороге внизу, пробежали через лагерь. Красный Оливер видел, как они прибыли. Он услышал выстрел из револьвера заместителя шерифа. Мужчины и женщины теперь бегали по улице лагеря. "Солдаты. Солдаты идут". Забастовка в Берчфилде теперь должна была привести к чему-то определенному. Это был критический момент, испытание. Что бы подумали коммунистические лидеры, двое молодых людей, оба теперь бледные, и маленькая еврейка, которой так восхищалась Молли Сибрайт, приехавшая с ними из Нью-Йорка, - что бы они подумали теперь? Что бы они сделали?
   Можно было драться с заместителями шерифа и горожанами - несколькими мужчинами, по большей части возбужденными и неподготовленными, - но как насчет солдат? Солдаты - сильная рука государства. Впоследствии о коммунистических лидерах в Берчфилде говорили: "Ну, видите, - говорили люди, - они получили то, что хотели. Они хотели использовать этих бедных рабочих с завода в Берчфилде только для пропаганды. Вот что они задумали".
   Ненависть к коммунистическим лидерам возросла после дела в Берчфилде. В Америке либералы, люди широкого кругозора, интеллигенция Америки также обвиняли коммунистов в этой жестокости.
   Интеллигенция не любит кровопролития. Они ненавидят это.
   "Коммунисты, - говорили они, - пожертвуют кем угодно. Они убивают этих бедных людей. Их выгоняют с работы. Они стоят в стороне и подталкивают остальных. Они получают приказы из России. Они получают деньги из России.
   "Я вот что вам скажу - это правда. Люди голодают. Так эти коммунисты зарабатывают деньги. Добросердечные люди дают деньги. Кормят ли коммунисты голодающих? Нет, вы видите, они этого не делают. Они принесут в жертву любого. Они сумасшедшие эгоисты. Они используют любые деньги, которые получают, для своей пропаганды".
   Что касается гибели кого-то, то на краю коммунистического лагеря ждал Рыжий Оливер. Что бы он сделал сейчас? Что с ним?
   Во время забастовки в Лэнгдоне он, как он думал, боролся за профсоюзы, а потом, когда дело дошло до последующих испытаний - это означало бы попасть в тюрьму - это означало бы бросить вызов общественному мнению его собственного города - когда пришло испытание, он отступил.
   "Если бы это был просто вопрос смерти, вопрос о том, как подойти к ней, просто принять ее, принять смерть", - сказал он себе. Он со стыдом вспомнил случай с семью долларами, спрятанными в его ботинке в бродячих джунглях, и о том, как он солгал о деньгах товарищу, подобранному по дороге. Мысли об этом моменте или о его неудаче в тот момент не давали ему покоя. Мысли его были подобны осам, летающим над его головой и жалящим его.
   На рассвете в лагере послышался гул голосов, толпа людей. Бастующие, мужчины и женщины, возбужденно бегали по улице. Посреди лагеря было небольшое открытое место, и женщина среди коммунистических лидеров, маленькая еврейка, с распущенными волосами и сияющими глазами, пыталась обращаться к народу. Голос ее был пронзительным. Раздался звонок по лагерю. "Мужчина и женщина. Мужчина и женщина. Сейчас. Сейчас."
   Рыжий Оливер услышал ее голос. Он начал уползать из лагеря, а затем остановился. Он повернулся назад.
   "Сейчас. Сейчас."
   Какой дурак человек!
   В любом случае, никто, кроме Молли Сибрайт, не знал о присутствии Рэда в лагере. "Человек говорит и говорит. Он слушает разговор. Он читает книги. Он попадает в такое положение".
   Голос женщины в лагере продолжался. Голос слышен по всему миру. Выстрел услышали во всем мире.
   Банкер Хилл. Лексингтон.
   Койка. Банкер Хилл.
   "Сейчас. Сейчас."
   Гастония, Северная Каролина. Мэрион, Северная Каролина, Патерсон, Нью-Джерси. Вспомните Ладлоу, штат Колорадо.
   Есть ли среди коммунистов Джордж Вашингтон? Нет. Это разношерстные люди. Разбросанные люди на земле - рабочие - кто что-нибудь о них знает?
   "Интересно, трус ли я? Интересно, дурак ли я".
   Разговаривать. Выстрелы. Утром, когда солдаты прибыли в Берчфилд, низко над мостом лежал серый туман, а внизу протекала желтая Южная река.
   Холмы, ручьи и поля в Америке. Миллионы акров богатой жиром земли.
   Коммунисты говорили: "Здесь достаточно всего, чтобы всем было комфортно... все эти разговоры о том, что мужчинам нет работы - это чепуха... дайте нам шанс... начните строить... стройте для новой мужественности". - стройте дома - стройте новые города... используйте всю эту новую технику, изобретенную человеческим мозгом, на благо всех. Каждый может работать здесь в течение ста лет, обеспечивая богатую и бесплатную жизнь для всех... теперь конец старому жадному индивидуализму".
   Это была правда. Все это было правдой.
   Коммунисты были жестоки логичны. Они сказали: "Способ сделать это - начать это делать. Уничтожь того, кто встанет на пути".
   Маленькая группа сумасшедших разношерстных людей.
   Пол моста в Берчфилде только что появился из тумана. Возможно, у коммунистических лидеров был план. Женщина с растрепанными волосами и сияющими глазами прекратила попытки уговаривать людей, и трое вождей начали выгонять их, мужчин и женщин, из лагеря на мост. Возможно, они думали: "Мы доберёмся туда до того, как придут солдаты". Там был один из коммунистических лидеров, худощавый высокий молодой человек с большим носом - очень бледный и в то утро без шляпы - он был почти лысый - который принял командование. Он подумал: "Мы доберемся туда. Мы начнем пикетировать". Новым рабочим - так называемым "струпьям", занявшим на мельнице места забастовщиков, было еще слишком рано приходить к воротам мельницы. Лидер коммунистов подумал: "Мы доберёмся туда и займём позицию".
   Как генерал. Он пытался походить на генерала.
   "Кровь?
   "Нужно лить кровь в лица людей".
   Это была старая поговорка. Один южанин однажды сказал это в Чарльстоне, Южная Каролина, и спровоцировал начало гражданской войны. "Брось кровью в лица людей". Коммунистический лидер также читал историю. "Подобные вещи будут происходить снова и снова".
   "Руки рабочих берутся за дело". Среди бастующих в Берчфилде были женщины с младенцами на руках. Другая женщина - певица, сочинительница баллад - уже была убита в Берчфилде. "Предположим, теперь они убили женщину с ребенком на руках".
   Продумали ли коммунистические лидеры это - пуля, прошедшая через тело младенца, а затем через тело матери? Это сослужило бы службу. Это бы обучило. Это можно было бы использовать.
   Возможно, лидер это продумал. Никто не знал. Он высадил бастующих на мосту - Красный Оливер следовал за ними по пятам... очарованный происходящим, - когда появились солдаты. Они маршировали по дороге, Нед Сойер возглавлял их. Забастовщики остановились и, сбившись в кучу, стояли на мосту, а солдаты пошли дальше.
   Сейчас было светло. Среди бастующих воцарилось молчание. Даже вождь замолчал. Нед Сойер разместил своих людей через дорогу возле входа на мост со стороны города. "Стой".
   Что-то не так с голосом Неда Сойера? Он был молодым человеком. Он был братом Луизы Сойер. Когда год или два назад он поехал в офицерский тренировочный лагерь, а потом, когда позже стал офицером местной милиции, он на это не рассчитывал. В данный момент он был застенчив и нервничал. Он не хотел, чтобы его голос дрогнул, задрожал. Он боялся, что так и будет.
   Он злился. Это было бы помощью. "Эти коммунисты. Черт возьми, такие сумасшедшие люди". Он о чем-то подумал. Он также слышал разговоры о коммунистах. Они были как анархисты. Они бросали бомбы. Это было странно; ему почти хотелось, чтобы это произошло.
   Ему хотелось злиться, ненавидеть. "Они против религии". Несмотря на себя, он продолжал думать о своей сестре Луизе. "Ну, с ней все в порядке, но она женщина. По-женски нельзя подходить к таким вещам. Его собственное представление о коммунизме было расплывчатым и туманным. Рабочие, мечтающие взять реальную власть в свои руки. Он думал всю ночь в поезде, направляясь в Берчфилд. Предположим, что, как сказала его сестра Луиза, правда, что все, в конечном счете, зависит от рабочих и фермеров, что все истинные ценности в обществе покоятся на них.
   "Невозможно расстроить ситуацию насилием".
   "Пусть это происходит медленно. Пусть люди приучаются к этому".
   Нед однажды сказал своей сестре... он иногда спорил с ней... "Луиза, - сказал он, - если вы, люди, гонитесь за социализмом, идите к этому медленно. Я был бы почти с тобой, если бы ты подходил к этому медленно.
   В то утро на дороге у моста гнев Неда рос. Ему нравилось, чтобы оно росло. Ему хотелось разозлиться. Гнев удержал его. Если бы он достаточно рассердился, он бы также остыл. Его голос будет твердым. Оно не будет дрожать. Он где-то слышал, читал, что всегда, когда собирается толпа... один хладнокровный человек, стоящий перед толпой... в "Гекльберри Финне" Марка Твена была такая фигура - южный джентльмен ... толпа, мужчина. - Я сделаю это сам. Он остановил своих людей на дороге, обращенной к мосту, и перебросил их через дорогу, лицом к входу на мост. Его план состоял в том, чтобы загнать коммунистов и забастовщиков обратно в их лагерь, окружить лагерь, зажать их. Он отдал команду своим людям.
   "Готовый."
   "Нагрузка."
   Он уже позаботился о том, чтобы штыки были закреплены на солдатских ружьях. Это было сделано по пути в лагерь. Шериф и его помощники, встретившие его на вокзале, отошли от дела на мосту. Толпа на мосту теперь продвигалась вперед. - Не подходи дальше, - резко сказал он. Он был доволен. Его голос был в порядке. Он вышел вперед своих людей. - Вам придется вернуться в свой лагерь, - строго сказал он. Ему пришла в голову мысль. "Я их блефую", - подумал он. "Первый, кто попытается выйти с моста -
   .. "Я пристрелю его, как собаку", - сказал он. Он вынул заряженный револьвер и держал его в руке.
   Вот оно. Это было испытание. Было ли это испытанием для Рэда Оливера?
   Что касается коммунистических лидеров, то один из них, младший из двух лидеров, хотел бы в то утро пойти вперед, чтобы принять вызов Неда Сойера, но ему помешали. Он начал было идти вперед, думая: "Я раскрою его блеф. Я не позволю ему уйти от наказания", - когда его схватили руки, женские руки вцепились в него. Одной из женщин, чьи руки протянулись и вцепились в него, была Молли Сибрайт, которая накануне вечером нашла Красного Оливера в лесу, среди холмов. Младший лидер коммунистов снова был втянут в массу бастующих.
   Наступила минута молчания. Блефовал ли Нед Сойер? -
   Один сильный человек против толпы. Это работало в книгах и рассказах. Сработает ли это в жизни?
   Был ли это блеф? Теперь из числа забастовщиков вперед вышел еще один человек. Это был Ред Оливер. Он также был зол.
   Он также говорил себе: "Я не позволю ему сойти с рук".
   *
   И ТАК - для Рэда Оливера - момент. Жил ли он ради этого?
   Маленький продавец канцелярских товаров из Берчфилда, человек с больными ногами, последовал за солдатами на мост. Он шел, хромая, по дороге. Красный Оливер видел его. Он танцевал на дороге за солдатами. Он был взволнован и полон ненависти. Он танцевал на дороге, вскинув руки над головой. Он сжал кулаки. "Стрелять. Стрелять. Стрелять. Пристрели этого сукиного сына". Дорога круто спускалась к мосту. Красный Оливер увидел маленькую фигурку над головами солдат. Казалось, оно танцевало в воздухе над их головами.
   Если бы Рэд не отомстил рабочим тогда в Лэнгдоне... если бы у него не ослабели колени тогда, в тот, по его мнению, решающий момент в его жизни... потом позже, когда он был с молодым человеком у которого был сифилис - человек, которого он встретил на дороге... он умолчал о семи долларах в тот раз - он солгал об этом.
   Ранее тем утром он пытался ускользнуть из коммунистического лагеря. Он сложил одеяло, которое дала ему Молли Сибрайт, и аккуратно положил его на землю возле дерева...
   А потом -
   В лагере наступило волнение. "Это не мое дело", - сказал он себе. Он пытался уйти. Ему это не удалось.
   Он не мог.
   Когда толпа забастовщиков хлынула к мосту, он последовал за ней. Опять возникло странное чувство: "Я из них и не из них..."
   ...как во время борьбы при Лэнгдоне.
   .. человек такой дурак...
   "...это не моя борьба... это не мои похороны...
   "... это... это борьба всех людей... это пришло... это неизбежно".
   .. это...
   "... это не..."
   *
   На мосту, когда молодой коммунистический лидер отступил к бастующим, Рыжий Оливер двинулся вперед. Он пробирался сквозь толпу. Напротив него стоял еще один молодой человек. Это был Нед Сойер.
   - ...Какое право он имел... сукин сын?
   Возможно, человеку придется это сделать - в такое время ему приходится ненавидеть, прежде чем он сможет действовать. В Реде в тот момент тоже было пламя. Внутри внезапно возникло легкое жжение. Он увидел нелепого маленького продавца канцелярских товаров, танцующего на дороге за солдатами. Он тоже что-то представлял?
   В Лэнгдоне жили жители его города, его соотечественники. Возможно, именно мысли о них заставили его сделать шаг вперед.
   Он думал -
   Нед Сойер подумал: "Они не собираются этого делать", - подумал Нед Сойер как раз перед тем, как Рэд вышел вперед. "Они у меня есть", - подумал он. "У меня есть наглость. У меня есть это на них. У меня есть их коза.
   Он попал в абсурдное положение. Он знал это. Если бы один из нападающих вышел сейчас вперед, с мостика, ему пришлось бы его застрелить. Не очень приятное дело - стрелять в другого человека, возможно, безоружного. Что ж, солдат есть солдат. Он угрожал, и люди его роты услышали эту угрозу. Командир солдат не может ослабнуть. Если бы один из нападающих не выступил в ближайшее время вперед, не раскрыл бы свой блеф... если бы это был просто блеф... с ним было бы все в порядке. Нед немного помолился. Он хотел обратиться к бастующим. "Не. Не делай этого, - ему хотелось плакать. Он начал немного дрожать. Ему стало стыдно?
   Это могло длиться всего минуту. Если бы он выиграл, они вернулись бы в свой лагерь.
   Никто из нападающих, за исключением женщины Молли Сибрайт, не знал Рэда Оливера. Он не видел ее в то утро в толпе бастующих, но знал о ней. - Держу пари, что она здесь - ищет. Она стояла в толпе среди забастовщиков, ее рука сжимала пальто коммунистического лидера, который хотел сделать то, что сейчас делал Красный. Когда Рыжий Оливер шагнул вперед, ее руки опустились. "Бог! Смотреть!" воскликнула она.
   Ред Оливер вышел из числа нападающих. "Ну и черт", - подумал он. "Какого черта", - подумал он.
   "Я глупый осел", - подумал он.
   Нед Сойер тоже так думал. "Какого черта", - подумал он. "Я глупый осел", - подумал он.
   "Зачем мне залезать в такую яму? Я выставил себя дураком.
   "Нет мозгов. Никаких мозгов". Он мог бы заставить своих людей броситься вперед - с примкнутыми штыками, бросаясь на забастовщиков. Он мог бы их одолеть. Им пришлось бы уступить дорогу и вернуться в свой лагерь. "Чертов дурак, вот кто я", - подумал он. Ему хотелось плакать. Он пришел в ярость. Его гнев успокоил его.
   "Черт", - подумал он, поднимая револьвер. Револьвер заговорил, и Рыжий Оливер рванулся вперед. Нед Сойер теперь выглядел крутым. Впоследствии маленький продавец канцелярских товаров из Берчфилда сказал о нем: "Я вам вот что скажу, - сказал он, - он был крут, как огурец". Рыжий Оливер был убит сразу. Наступила минута молчания....
   *
   Из уст женщины послышался крик. Это сорвалось с губ Молли Сибрайт. Застреленный мужчина был тем самым молодым коммунистом, которого она всего несколько часов назад нашла сидящим тихо в тихом лесу вдали от этого места. Она с толпой других мужчин и женщин из числа рабочих рванулась вперед. Нед Сойер был сбит с ног. Его пнули. Его избили. Впоследствии было сказано - это было под присягой продавцом канцелярских товаров в Берчфилде и двумя заместителями шерифа, - что командир солдат не стрелял в то утро до тех пор, пока не напали коммунисты. Были и другие выстрелы... некоторые выстрелы исходили из забастовщиков... многие из забастовщиков были горцами... у них тоже было оружие...
   Солдаты не стреляли. Нед Сойер сохранил рассудок. Хотя его сбивали с ног и пинали, он поднялся на ноги. Он заставил солдат дубинить оружие. Многие из забастовщиков были сбиты с ног в результате стремительного наступления солдат. Некоторые были избиты и в синяках. Забастовщиков отогнали через мост и через дорогу в лагерь, а позже в то же утро всех троих лидеров, с несколькими бастующими, всех избитых... у которых были синяки и у которых были были такими дураками, что остались в лагере... многие бежали в холмы за лагерем... были вывезены из лагеря и брошены в тюрьму Берчфилд, а позже были приговорены к тюремному заключению. Тело Рэда Оливера было отправлено домой к его матери. В кармане у него было письмо от его друга Нила Брэдли. Это было письмо о Ниле и его любви к школьной учительнице - аморальное письмо. Это был конец коммунистической забастовки. Неделю спустя мельница в Берчфилде снова заработала. Не было никаких проблем с привлечением большого количества рабочих.
   *
   РЕД ОЛИВЕР был похоронен в Лэнгдоне, штат Джорджия. Его мать отправила его тело домой из Берчфилда, и многие жители Лэнгдона пришли на похороны. Мальчик - молодой человек - запомнился там таким славным мальчиком - умным мальчиком - отличным игроком в мяч - его убили во время коммунистического бунта? "Почему? Что?"
   Любопытство привело жителей Лэнгдона на похороны Рэда. Они были озадачены.
   "Что, молодой Ред Оливер коммунист? Я не верю в это".
   Этель Лонг из Лэнгдона, ныне миссис Том Риддл, не пошла на похороны Рэда. Она сидела дома. После замужества она и ее муж не говорили о Рэде и не говорили о том, что случилось с ним в Берчфилде, в Северной Каролине, но однажды ночью, летом 1931 года, через год после похорон Рэда, когда произошел внезапная сильная гроза - точно такая же, как в ту ночь, когда Рэд отправился к Этель в библиотеку Лэнгдона, - в ту ночь Этель поехала на машине. Была поздняя ночь, и Том Риддл был в своем офисе. Когда он пришел домой, дождь барабанил по стенам его дома. Он сел читать газету. Бесполезно включать радио. Радио в такую ночь бесполезно - слишком много помех.
   Это произошло - его жена сидела рядом с ним и читала книгу, но вдруг встала. Она пошла и взяла плащ. Теперь у нее была собственная машина. Когда она подошла к двери, Том Риддл поднял глаза и заговорил. - Какого черта, Этель, - сказал он. Она побледнела и не ответила. Том последовал за ней до двери дома и увидел, как она бежала через двор к гаражу Риддла. Ветер трепал ветви деревьев над головой. Шел сильный дождь. Внезапно сверкнула молния и раскатился гром. Этель выгнала машину из гаража и уехала. День был ясный. Верхняя часть автомобиля была опущена. Это была машина спортивной модели.
   Том Риддл так и не рассказал своей жене о том, что произошло той ночью. Ничего особенного не произошло. Этель на бешеной скорости поехала на своей машине из города в деревню.
   Плотва в Лэнгдоне, штат Джорджия, - это песчано-глиняные дороги. В хорошую погоду это гладкие и хорошие дороги, но в сырую погоду они коварны и ненадежны. Удивительно, что Этель не убили. Она яростно проехала на своей машине несколько миль по проселочным дорогам. Шторм продолжался. Машину вынесло на проезжую часть и вынесло за пределы дороги. Это было в канаве. Оно выпрыгнуло. Однажды она просто не смогла перейти мост.
   Ее охватила какая-то ярость, как будто она ненавидела машину. Она была насквозь мокрой, и ее волосы были в беспорядке. Ее пытались убить ? Она не знала, где находится. Однажды во время поездки той ночью она увидела мужчину, идущего по дороге и несущего фонарь. Он кричал на нее. "Иди к черту!" - кричала она. На самом деле это страна множества бедных фермерских домиков, и время от времени, когда сверкала молния, она могла видеть дом недалеко от дороги. В темноте было несколько далеких огней, похожих на звезды, упавшие на землю. В одном доме недалеко от города в десяти милях от Лэнгдона она услышала, как тонет женщина.
   Она замолчала и вернулась в дом мужа в три часа ночи. Том Риддл пошел спать. Он был проницательным и способным человеком. Он проснулся, но ничего не сказал. Он и его жена спали в разных комнатах. В тот вечер он не рассказал ей о ее поездке, а потом не спросил, где она была.
   КОНЕЦ
  
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"