|
|
||
Сначала это были два желтых огонька в сплошной темноте октябрьской ночи. Они непрерывно двигались, точнее бы сказать, шевелились, беспокоились относительно друг друга, но когда вдруг словно из-за стены, хотя никакой стены там не было, появился третий такой же огонек, эти два чуть успокоились, притихли. Третий направился прямо к одному из них, сблизился с ним, сросся, отчего опять стало два огонька. Что это были за огоньки я так и не понял. На автомобильные фары это не было похоже, да и откуда там автомобили? для простых фонариков слишком ярко.
Наконец-то всё это стало мне совершенно не нужно.
Ничего о нем не знаю.
Не могу вовремя уснуть: всё эта блажь из головы не выходит. Саша говорит: - Сколько вам лет?" Он собирается открывать багетную мастерскую и мне бы хотелось с ним дружить.
Вечер долог как дорога на кладбище. И ничего не придумать, чтобы скоротать его.
Ждать - моя работа. Легкая работа. Даже когда сплю - "служба идет". Зато ничто меня не тревожит, совесть моя чиста - я работаю. Ну и что, что бесплатно, зато свободен, свободен всегда.
Смородины в этом году наросло много.
Он математик, профессор. Теперь уже "был".
Веселые ребята, давно чего-то не были.
и я еду.
Самое скверное в моем существовании - осознание своей неспособности сказть вслух хотя бы ещё что-нибудь. Я давно смирился с тем, что всё возможное мною нарисовано и что каждая новая попытка к этому будет только повторением, чего боюсь больше, чем откровенной пассивности. Но словесная эквилибристика кажется мне лишь недавно начатой, всего лишь попыткой и что просто надо много-много работать, чтобы наконец найти самого себя в этой сфере. Но попытки идут, а ожидаемого не случается.
Он опередил меня минут на пятнадцать, не меньше, потому что, когда я подъехал к биваку снег со всех столов, скамеек и с самой площадки был чисто сметен, а кострище загружено дровами.

На рынок я езжу не за продуктами, на рынок я езжу порисовать, поделать наброски с живых людей в их привычном облике. Я прячусь куда-нибудь в уголок, раскрываю маленький этюдничек и рисую.
Какой идиот придумал эту синтетическую веревку?! В прошлом году она, действительно, была прочной, но то ли состарилась за год, то ли мороз на неё подействовал, но рвется и рвется едва натянешь. Длина-то всего меньше десяти метров, а уже третий узел завязываю.
Я пытаюсь сказать ей, мысленно строю фразы, чтобы быть помягче, поделикатнее. Но сказать не могу, не получается. Она непременно обидится, занервничает, уйдет в другую комнату, стану догонять её, настаивать на своём. Пользы никакой, все останется без изменений и только часа на два мы разойдемся по своим углам и будем молчать.
Чувствую, что надо покататься, но домой ехать не хочу, по карьерной дороге - скучно. Покружить по лесным тропам?... Тоже удовольствие небольшое. Кабы с кем-нибудь...
Он не отказывается платить мне за выполненную работу, но у него постоянно заедает молнию на кармане и я иногда вынужден неделями ждать починки этой злосчастной молнии. Меня искренне печалят его несчастья, тем более, что работа моя нравится ему и он уже намекает на новый заказ.
Если бы обочину шоссе иногда чистили или, если бы снег, наконец, растаял и я не боялся бы быть обрызган грязью, то, конечно, ничего л у ч ш е г о не придумать, чем ежедневно рано-рано выходить из шумного дома и просто перемещаться в направлении скромного дачного гнезда, чтобы ....поздно-поздно покидать это самое гнездо и так же просто возвращаться в уже вволю нашумевшийся дом. И в этом вся моя тайна, ибо всякое свободное перемещение и есть та самая настоящая жизнь, тогда как всякое, пусть даже не менее свободное возлежание, жизнью называть не хочется.
Пробую читать и не могу - засыпаю. То ли книга не интересная, то ли действует выпитое вино. И всего-то одна рюмочка, так, для поднятия духа. А оно, наоборот, опускает этот дух. Ещё что ли выпить?
Всё, что делаю - бессмыслица! Мне это совершенно не нужно. Грею печкой дом, а рядом теплая квартира для меня одного; строю теплицу, а огурцы не ем; шевелю пером или кистью и тоже без смысла. И только медленное движение в любой форме наполняется смыслом, в движении я напряжен ожиданием неизвестного. И это напряжение избавляет меня от мыслей, а мысль, говорят, материальна, а значит, бессмысленна в числе прочих совершаемых мною дел. В движении я озадачен объективностью и это оправдывает моё существование.
Ромашки на столе уже привычны, их много на даче, и потому они всегда свежи. Но вчера никому из нас на даче быть не пришлось, а я, вынося мусорное ведро, почти машинально прихватил и чуть подвянувший букетик. И ваза опустела.
Газон как цветная мыльная пена моими усилиями медленно, но уверенно расползается, захватывая запущенные грядки, разрушающиеся теплицы, задохнувшиеся в объятьях осота цветочные клумбы. И даже необходимость рыхления приствольных кругов яблонь в ущерб тому же газону ничуть не ослабляет агрессивность его намерений. Обкашивать газон становится всё труднее, морочнее, но вместе с тем обширная короткостриженая лужайка благотворно ласкает взор.
Завтрак отравляется необходимостью мыть посуду после съеденной каши. Сифон зарос слизью ещё от старых хозяев и, сколько я ни пытался пробить эту слизь - ничего не получается, раковина немедленно наполняется водой пока моешь пару посудин.

Переключаюсь с канала на канал и везде эта железнодорожная катастрофа. Мне это интересно, во-первых, потому, что неожиданно; во-вторых, потому что всего пару месяцев назад я пробирался по этим самым местам, по этой глухомани, таща велосипед по бетонным шпалам. Всматриваюсь в экран, пытаясь увидеть хоть что-нибудь, запомнившееся мне в путешествии, но вижу только лежащие вверх колесами вагоны, да головы искренне сострадающих чиновников. . Переключаюсь ещё и, наконец, попадаю на какой-то развлекательный канал. Смотреть ничего не хочу, выхожу на кухню допить остывающий чай. В голове одна мысль: не чрезмерна ли компенсация пострадавшим?
Знаю, что в лесу ничего нет и, тем не менее, вешаю на шею приемник, на плечи рюкзачок и отправляюсь пешком в ближайший лесок. До грибной ухожи почти три километра и можно бы использовать двухколесного ишачка, но сегодня мне нужно побыть одному в полной отстраненности от всех отвлекающих внимание деталей, я хочу думать. В домашней обстановке это не получается, все чего-нибудь требует моего внимания, а в бесцельном путешествии думается проще.
Наконец-то увидел сытого кота.
У него тоже нет никого.
Сначала нахожу желтенький полтинник и не поднимаю его. Только останавливаюсь, чуть замешкавшись, и все же переступаю через страсть. Просто страсть была адекватна находке.
И сразу за поворотом первый: нашей местной рублевке скучно за бетонным забором да ещё с колючей проволокой и досмотровой вышкой, решили вырубить могучую аллею старых деревьев, которая долгое время скрывала их бесовство от глаз людских, и тем самым поразить воображение зевак. Вырубили, обнажились, высунулись. Поаплодировал палочкой по свежему березовому пню. Не услышат.
Мир справедлив хотя бы уже потому, что... в нем не должно быть справедливости.
Если вдруг оказывается пара часов свободного времени и куча идей по его использованию, то так ли уж важна значимость выбора, если и то и другое для тебя в кайф. ТО ЕСТЬ. Можно взять этюдник и порисовать, можно взять пилу и попилить в лесу сушняк для камина, чтобы затем посмотреть на огонь, прижав к животу продрогшего кота.
Мне наперебой сообщают секреты лунного ландшафта, великость музыки Шнитке, гениальность Микеланджело, художественную ценность "Мертвые души", популярность попсы, бесчисленность жертв землетрясений... И всё это интересно. Но не мне, ибо я сам сооружаю нечто, чем исчерпываю свои интересы.
Набросок - моя страсть.
С удлиннением дня солнце пробирается на крышу соседнего дома и сверху своими лучами как ладонями гладит мои акварели. Забавляется.
Страсть одолевает меня, она сильнее тоски, ибо когда все домашние приготовления сделаны в воображении встают преграды, которые надо преодолеть на этот раз. А их много и каждый день разные, потому что меняется погода, потому что грейдерами наворочены новые валы грязи как раз там, где я пару дней назад промял лыжню, потому что в выходные какой-то испытатель джипа пропахал её и надо искать новую трассу, по которой неизбежно теперь уже проедет квадрацикл.
Цепляясь за рисунок обоев взгляд ползет, поднимаясь до рамы, за стеклом которой прячется акварель. Акварель стесняется своей пестротой, ищет тени, пытается задуть свечи, хамелеонит. Но спасения в её агонии нет: она приговорена мною к замене на угольный набросок.
Не надо ничего делать. Проснулся, но глаз не открываю: боюсь. Согнутые в коленях ноги закрывают от меня окно. Но посветлевший потолок даже сквозь опущенные веки предательски извещает меня, что наступило утро. Сдаюсь.
Нашей местной рублевке скучно за бетонным забором да ещё с колючей проволокой и досмотровой вышкой: решили вырубить могучую аллею старых деревьев, которая долгое время скрывала их бесовство от прохожих, и тем самым поразить воображение зевак. Вырубили, обнажились, высунулись. Поаплодировал палочкой по свежему березовому пню: не услышат.
Дорога сама выбрала трассу, стараясь скакать по бугоркам, но поскольку бугорки так называются именно потому, что отличаются от гряды, то иногда ей приходится опускаться в низинки. Но так или иначе дорожная лента извивается серпантином. Очень быстро обрастает она молодым сосняком и потому, что молодой сосняк не стесняется теснотой, дорога сжата им словно быстрый речной поток крутыми берегами.
Сегодня пойду пешком. Решение, как это всегда бывает, приходит спонтанно. Я бы даже не стал называть это решением, просто из всех вариантов ни один, кроме этого, не принимает душа, хотя есть велосипед, есть проездной на автобус. Но...
Не знаю аллюзия это или не аллюзия, но сангина Рубенса привлекла моё внимание и, хотя на тот момент у меня было достаточно подобных своих рисунков, имею в виду рисунки детские, я стал механически перерисовывать Рубенса, но уже не как сангину, а как пастель. Собственно говоря, других пастелей у меня нет и вряд ли уже появятся, потому я делал это как перерисовку в учебных целях. Но работа показалась мне удачной и я присвоил её себе, не забыв, однако, сохранить авторское название.
Этих домиков уже нет: сломали. На их развалинах воздвигли какую-то торговлю. Мне не жаль сломанного, но и новодел не радует. Старое хоть как-то навевает память по ушедшей молодости, а что навевает новодел? Только тоску. Мы обмениваемся впечатлениями и не находим оправдания происходящему.
Владимирская башня, возможно, не интереснее других башень Кремля, даже наверное, не интереснее, но на тот момент меня пленило удачное её освещение, глубокие тени с моей стороны. Я люблю, когда тени смотрят на меня, а освещенная часть удалена, обостряя выступы фасадных деталей. И я изобразил это как смог.
Эта белая собака с большим черным пятном вокруг глаза... Красивая, но глупая: кричит и кричит.
И этот парк зарос лопухами. Брожу среди крапивы и молчаливых кустов черемухи, выискиваю "картинку". Пустое дело! Почти механически кусочком угля переношу свои впечатления на бумагу, чтобы только оправдать дальнюю поездку. Прохожие недоуменно поглядывают, дети подсовывают носы на рисунок:
Мартовский снег к потеплению. Так захотелось лета. Помню, как Алексей завез меня в такие дебри, что, когда я выразил сомнение в необходимости продолжения движения вперед, он сразу же согласился.
А в другой раз мы забрались за Низино, ехали по болотистым местам, зная, что машинам здесь не проехать и радовались этому, ибо намокшая земля, хотя и песчаная, оставила бы на себе печать шипованых протекторов, что, конечно, не могло не изуродовать пейзаж: хотелось укрыться хоть где-нибудь.
Рассказ, рисунок... пишется в пять минут. Но как долго он оплодотворяется и вынашивается в мозгу, что можно довольствоваться и одним удавшимся в полгода.
Пока удивляюсь содеянному продолжаю его, но стоит повториться - страсть немедленно угасает, пропадает. Карандашный рисунок, надеюсь, способен к безграничной возможности вызывать удивление. К счастью, сюжетов так мало, что к удивлению невольно присоединяется страсть ожидания, страсть надежды и в этом союзе они поддерживают мой жизненный тонус.
Ничего интересного. Огромные цилиндры, обезглавленные временем, какие-то воронки на тонких ножках, опорожненные, с до сих пор не убранным содержимым, странные деревья, больше похожие на гигантские кусты ... Вместо остатков благоустройства обилие свежего бытового мусора. И мертвая тишина, и пустынные окрестности. За все этим я прихожу в третий раз, чтобы проникнуться особым сочувствием уходящему времени. Может быть, завершивший свой век сосед жалок мне, но он где-то далеко, где-то в подземелье в окружении благодарной памяти, но эти цилиндры, эти воронки окружены только презрением и равнодушием. И только я...
Можно взять этюдник и порисовать, можно взять пилу и попилить в лесу сушняк для камина, чтобы затем посмотреть на огонь, прижав к животу продрогшего кота. Сделанный рисунок может оказаться неудачным, скучным, время потраченным зря. Дрова же всегда в удовольствие. Но если рисунок удачен, он будет греть душу долго-долго, тогда как напиленные дрова лишь вспыхнут ярким огоньком и погаснут, не оставив в памяти следа. И в чем выбор? Конечно, при первом сравнении дрова выигрывают, это сиюминутно, это гарантирует удовольствие. В то же время серия неудач в рисунке может вызвать депрессию, разочарование, тоску.
Со временем кладезь идей истощается: ни сказать, ни изобразить, не повторяясь, более нельзя, невозможно. Что толку в красивых пейзажах, если все они с одного бугра и волнуют только предвзятое мнение, тогда как догадливый художник сразу скажет: истощился, повторяется: техника, манера, выразительность, вкус одни и те же: одно слово - авторское лицо!
Летом за низким редким штакетником, увязшим в жестких лапах шиповника, просматривался лужок полевого клевера, который всегда имел вид свежескошенного газона. За ним крутой и длинный склон к реке. Склон в окно не виден, но знаю, что он есть и незримо осязаю его присутствие. Но зато почти вся ширина реки, противоположный берег, обросший тополями, красовавшимися как карточные короли, оживленная трасса с суетливыми серыми мышками-машинками всегда были перед глазами. У меня дальнозоркость и в минуты безделья или душевного затишья могу сидеть у окна, раскрыв настеж створки и, вдыхать ароматы цветущего шиповника, следить беспокойства дальнего берега.
Обывательские предрассудки огорчают моё самолюбие. Бороться с ними мне не с руки, проще сторониться тех, кто навязывает их мне. Я так и поступаю.
Пошел и купил гвоздичку. Поставил её в вазу. Теперь куда ни поверну глаза гвоздичка возникает перед моим взором. И сразу вспоминаю маму. Любимые всегда с нами, пока мы помним о них.
Далеко не пойду. К тому же, по непонятной мне самому причине вместо привычного планшета беру мольберт. Это редко теперь случается и сейчас, видимо, стало жаль верного давнего дружка и я просто хочу его прогулять. Такое у меня бывает. Иногда.
Ворона недвижно тоскует на коньке новой крыши, покрытой металлической черепицей зеленого цвета и взгляд её направлен на противоположный берег реки. Я знаю, что вороны и с такого расстояния могут разглядеть соринку в глазу, но что она, ворона, может видеть там, в ряду невзрачных темных от старости крестьянских домишек?
Странная вещь: чтобы хотеть дружить с кем-либо надо этому "кемлибо" чуть завидовать, хотеть поучиться у него тому, что он делает лучше тебя. Но как признать чужое превосходство?! И потому дружбы не получается.
Иногда хочется постирать.
Три самых сомнительных развешиваю в дальнем углу. Нарочно придаю неряшливость, неровность. Затем пододвигаю огромный фикус в кадке вплотную к этим трем, затрудняя подход к ним. И, наконец, прямо на ставшим совсем узком пути ставлю мольберт-треногу с рисунком в раме, повернутым обратной стороной.
Можно радоваться пустяку изо дня в день и до бесконечности.
Ходить пешком особенно приятно, когда цель, к которой идешь, не очень тебя ждет и даже лучше, если совсем не ждет. Идешь неспеша, ног не напрягаешь. Это важно - не напрягать ног. Тогда можно пройти и пятнадцать в день, как делаю это я, можно и больше.
Шоссе клином вонзается в узкое пространство между линией деревенских строений и рекой и, как этот клин, сужается до такой степени, что встречные машины едва разъезжаются. На тротуары места просто не остается и потому ни ходить, ни тем более, ездить на лыжах невозможно. К счастью, и некому, так как к зиме у одной половины домов окна заколочены, а у другой есть свои машины. Река Мста в начале моего пути удалена так, что её даже и не видно, но к деревне она подходит вплотную и, если машина вдруг потеряет чувство осторожности и съедет с шоссе, то точно, кувыркаясь по откосу, окажется в реке. Стараюсь не ходить по деревне и не пользоваться подвесным мостом когда это возможно, хотя по времени разница не больше семи-десяти минут. Я наискосок наследил лыжню сначала по откосу берега, потом по прибрежным кустам и по льду реки Сегодня мне не повезло. Ночью температура поднялась до минус десяти и этого оказалось достаточно, чтобы по льду вдоль берегов пошла вода . Это случается довольно часто, река быстротечная, но обычно уже сверху можно отличить воду от прозрачного льда: на льду всегда есть пушок изморози. Изморозь была и сейчас. Я отпустил палки и покатился с откоса в сторону реки, а перед самой рекой ещё добавил скорости. Но изморозь обманула меня и лыжи сходу нырнули под пленку свежего льда, а ботинками я этот ледок просто протаранил и выскочил на снег за ручьем. Переехав реку, у противоположного берега был более осторожен. И хотя здесь ледок так же под лыжами прогнулся, но я уже был на откосе, на твердом берегу.
Останавливаюсь на середине моста, где воду буквально можно достать рукой, прижимаюсь к канату, смотрю вниз. И вдруг чувствую, что мост поплыл против течения реки. Голова закружилась от неожиданного ощущения. Но это было мгновенье. Стоило только поднять глаза, как мост остановился, а река с той же скоростью заскользила по кромке застывшего берега. Поворачиваюсь в противоположную сторону, делаю шаг вперед, вновь прижимаюсь к канату и уже смотрю вслед уплывающим льдинам. Куда вы?!
Сначала композиция из трех жирных пятен краски на мокрой акварельной бумаге.
...Пионы отцвели и только кое-где чуть держатся на стеблях розовые листики. До первого ветерка. Ничего интересного. Но не могу разгадать себя и, куда бы ни шел, останавливаюсь возле этого куста.
Третий день рисую пустую стеклянную банку. Мне скучно. Банка неприхотливое существо, может терпеливо стоять сколь-угодно долго. Лампочка под потолком бросает на банку тусклый свет, образуя на столе длинные, прозрачные тени. Хотел подсунуть к банке какой-нибудь цветной овощ, но лень вставать с дивана, так и продолжаю рисовать то, что есть, к тому же цветные карандаши я вчера отдал ребятам. Ну, кому интересно смотреть рассказ пустой стеклянной банки? Получается плохо, точнее, рисунок не получается. И уже хочется спать. Поднимаюсь с дивана,раздеваюсь, гашу свет и ложусь в холодную постель. На улице мороз, тепло в комнате держится не долго и спасает только толстое одеяло. Утром будет не больше пяти градусов.
Кот любит смотреть в открытую топку печки на тлеющие угли. Такое чувство, что при этом он о чем-то думает, настолько серьезно выражение его мордочки.
Сегодня эта акварель Бренгвина уже не кажется мне такой изумительной, какой она была при первой встрече. Тогда меня поразила композиционная устойчивость изображения. С этим я знаком не был и потому встретил явление как откровение. Я ощутил принцип, жесткое правило, гарантирующее главное в изображении - выразительность, ибо только эта самая выразительность останавливает взгляд и подсознательно очаровывает, сохраняет в памяти. Впредь ни одного своего рисунка я не оставлял "в покое", пока не получал этой устойчивой композиции. Бренгвин меня победил безоговорочно.
Второй час сижу за столом и пытаюсь составить текст для сопровождения двух своих рисунков, включенных в "the book of huge ..."
Не хочу рисовать ни башни, ни храмы.
Дождь.
_
_
я начал понемногу понимать непроизвольность своих поступков, совершенно необъяснимых с позиции обычной логики. Неудержимость владела мной.
_____
.....
|