Но скоро прорастет трава

Нашим мамам и бабушкам посвящаю эту книгу. Их спокойное, каждодневное мужество, простых советских женщин, помогло выстоять и победить нашим мужчинам. Именно они вынесли на своих плечах холод и голод, и войну, и коллективизацию, и разруху. Именно они, плечом к плечу с нашими мужчинами строили новое общество. Их красота, воля, доброта и мудрость преодолели все. Они смогли родить, вырастить и воспитать детей, новое поколение советских людей. Они встали за станки на заводах и за руль трактора, когда настали страшные дни Великой Отечественной войны. Они трудились под лозунгом: Все для, фронта, все для Победы! И этот подвиг не должен быть забыт.

Она была простой как земля, надежной, как хлеб, чистой, как вода ручья - Унесенные ветром Маргарет Митчелл.

Вышли мы все из народа, дети семьи трудовой

Глава 1. Утро и вечер

Ямилю поражало, сколько оттенков белого есть на свете! Снег, мягкий и воздушный возле крыльца, сиял нежнейшим розовым светом, отражая солнечные лучи наступающего утра. Дальше, в степи, в бесконечном снежном просторе, снег казался белее белого, белее и быть нельзя, словно припасла зима отбеленную льняную скатерть, которую еще подсинили и подкрахмалили, и легла она жестким, несминаемыми складками. А лес вдалеке сверкал как соль в солонке, острыми на вид кристаллами, немного сероватыми, и все же был белым, застывшим, неживым. А мягкие спины покатых гор вдалеке, сияли удивительным, перламутровым, жемчужным блеском, растворялись в дымке, хоть день был ясный, морозный, сухой. Земля словно укрылась огромной, пушистой, белой шубой. И над этим великолепием простиралось ярко-синее небо, словно еще один ковер над другим, белым ковром, чистое-чистое, словно отмытое за ночь мочалкой, оттертое песком. Даже одно белое облачко, прозрачное, как перышко, не портило его, а словно сияло, как сверкнет белизна белого гусиного крыла. Ямиля шла быстро, впереди было много дел. Воздух был свежий, нежный, и дышать им было огромное удовольствие: словно пахнуло яблоком, и принес дыхание близкой весны ветер с далеких гор. А снег пел под ногами, и скрипел на разные голоса, словно играла Ямиля на невидимой гармошке. Жесткие черные валенки, фабричные катанки, не разносила и на вторую зиму свадебный подарок мужа, резали икры, но блестящие кожаные галоши сверкали, словно маленькие черные зеркала, отражали солнечный свет, и грели душу. Сперва наперво принести воды, да побольше, согреть на печке, корове нужно теплое пойло. Манька подала голос, и Ямиля пошла быстрее. Ей нравилось двигаться, нравилось чувствовать себя живой, сильной, ухватистой, и нравилось быть хозяйкой этой избы. Без ее разрешения никто и ложки тронуть не смел. Даже ведра, деревянные, подбитые по краю железными обручами, не казались ей тяжелыми. Это еще зима, огорода нет, в поле работы нет. Сиди да пряди, красота! А ведь можно уже, ставить посреди избы стан, да ткать полотно. Стан большой, все место займет, а все же ткать надо, много она напряла за зиму, и нужно все соткать. Пока нет оттепели, и стоят морозы, можно белить ткань, смочив в быстрой речной воде, и расстелив на белом снегу на ночь. Всем будут обновки! И простыни можно будет сшить, и наволочки украсить мережкой. А великолепный подзор связала она из катушечных фабричных ниток, еще зимой. Узор увидела на старинном полотенце у соседки, и решила перенести на подзор. Шить и вязать Ямиля умела с детства, считай, еще и четырех лет не было, как взяла в руки крючок. Учила ее соседка. Дома не очень любили такое, что сидеть согнувшись, у окошка, с чистыми ручками, и творить непонятно что, баловство! В большой избе, как правило, некогда, и дел полно, только поворачивайся, и руки вечно в грязи. А для творчества нужен и настрой, и время, и пальцы должны быть и ловкими, и мягкими, чтобы не цеплялись нитки за заусенцы. А став полновластной хозяйкой, Ямиля могла творить в свое удовольствие, и никто не одергивал.

Ямиля быстро шла к колодцу. Похоже, сегодня она была первой, протаптывала тропинку. На колодец нарос лед, большими пузырями окружил сруб. Ну, как водится, одна баба плеснет воды, еще одна. Вот и застывает. Рукастого мужика бы с топором. Разбил бы наледь, и легче было бы. Да не доходят, видать, руки. Ямиля ловко налила воды из бадейки. Хорошо, что нет никого. Пришлось бы чесать языком, а Ямиля этого не любила. Обычно любят бабы поболтать у колодца. Иногда до того языкам чешут, что лед в ведре подергивается льдом. Ямиля заспешила домой. Носила она ведра на коромысле легко, и не была эта тяжелая наука: нужно как можно более неподвижно держать верхнюю часть туловища, плечи и грудь; а бедра ходят сами, плавно, чтобы не плескать воду; вот и удавалось Ямиле удерживать коромысло, не уронив ни капельки. Хорошо, что колодец рядом с избой. Прошлой зимой свекровь заставляла Ямилю ходить за водой для чая на родник, в овраг. Дескать, вкуснее та вода, что из земли выходит. Ямиля про себя считала это глупостью, ну а в колодце-то вода откуда? Тоже из земли! Но не спорила. До оврага не так и далеко: выйти на улицу, свернуть в переулок; пройти вперед, через выгон (летом привязывают на колышки телят), пройти под деревьями, (кроны их смыкаются над головой, как сказочные арки) и вот он, овраг. Теперь самое трудное спуститься. Ступени сгнили, стали склизкими, да и делали их, похоже, давно, перед войной. А перил отродясь не было. Сюда никогда не попадал ни один солнечный лучик, а потому, мрачно, и темно, и сыро. Спуститься еще можно, а вот подняться по этим ступеням с коромыслом было дело нелегкое. Ямиля хитрила. Оставив коромысло наверху, перед оврагом, подхватив оба ведра одной рукой, она, балансируя, сбегала легко по ступенькам, стремительным движением вниз. А поднималась потихоньку, не спеша, медленно, сначала одно ведро, потом другое, аккуратно ставя ноги на ступени. И только наверху, цепляла на коромысло ведра. Если бы узнала об этом свекровь, то бранила бы, и да быть Ямиле битой. Хорошо, что Загир не бил никогда, и руки не поднимал. Хотя мог и прикрикнуть под настроение. Но к жене относился хорошо и часто советовался по разным вопросам. Ямиля считала себя очень знающей и ученой: как-никак три зимы ходила к абыстай учиться грамоте. Писала и читала довольно неплохо. Сколько отец передавал меда и сухофруктов: фиников да урюка с черносливом абыстай.

Ямиля зашла домой, как следует поработав голиком над валенками. На чистых дерюжках на пороге не должно остаться ни лужицы. Наполнила чугуны и задвинула в печь. Пока туда-сюда, вода согреется, можно и кашу сварить. Ямиля любила кашу, сытно и быстро. Для себя одной ставить самовар не стала. Перебрала крупу, засыпала в чугун: и тут хитрость есть: засыпешь жидко не вкусно. А если густо, так убежит каша. И крупы жалко, и примета плохая. Бросила и ложку соли. Нужно, конечно, соль поберечь, когда еще будет в лавке. Однако, не соленая и не лезет в рот.

Прислушалась. Пора бы мужу и возвратиться. Наверное, конечно, очень нужное заседание, раз сам поехал. На всякую мелочь: съезд Мопров (Ямиля понятия не имела, что это такое), муж обычно посылал кого-нибудь из соседей. Особенно любил удирать из дома Ахат. Да вот семь сестренок у бедолаги. А еще мать злющая-презлющая, и три ее сестры-вековухи еще с ними живут, тетки его, значит. Всего одиннадцать баб в небольшой избушке. Вечно лай да ссоры. А Ахат один среди них, отца-то на великой войне убило. И добрый, и ладный, и работник какой! А все девки обходят. Кому охота в избу двенадцатой бабой идти? Какой бы не была шустрой и языкатой, а все же такое количество баб не переорешь. Вот и ходит Ахат холостым.

Ямиля незаметно вздохнула и сняла кожушок. Муж свой отдал, дескать, узок в плечах стал. Но Ямиля знала, почему муж больше его не носит. В начале той зимы, больше года назад, молодая жена активиста Загира, Зифа, села у окошка этой избы покормить малыша. Один выстрел из обреза унес жизнь матери и младенца. В избе было холодно, и Зифа накинула на плечи кожух мужа, боясь застудить грудь. Кулаки думали, что стреляют в Загира, а стреляли в Зифу. Вот и на окошке уголышек стекла отломан (подклеила бумажкой) сюда попала пуля из обреза, и заплатку на поставила на дыру в кожухе. Кулаков поймали, и судили. Да только остался Загир вдовцом. Вскоре после этого Загир пришел свататься в деревню Ямили, так как в своей деревне, переименованной в Красную зарю, никто не хотел отдавать за него свою дочь. На пороге Загира встретила Ямиля, которой едва исполнилось 17 лет. Загир, был в это время уже довольно взрослым, ему исполнилось 32 года, и хотел посвататься к старшей сестре Ямили, красавице Ясмин. Ямиля, увидев входящего в избу ладного военного в блестящих сапогах и кожаной куртке (все активисты старались получить кожаные куртки, так как в них, говорят, не заводятся вши), сразу решила, что он достанется ей. И смело соврав гостю, что Ясмин просватана, спросила прямо: А разве я не подхожу? Загир ничего не ответил, молча взял за руку Ямилю. Они вместе поднялись на гору. Именно там, глядя сверху на блестящую ленту реки, на просторы и долины, Ямиля поняла, что любит Загира и будет любить всегда. Загир посадил Ямилю в сани, стегнул вожжами лошадь, полозья, скользя по подтаявшим камням, довезли молодых до Сельсовета в Красной заре. В тот же день расписались, так и стала Ямиля молодой женой. Первую зиму жила со свекровью, а теперь, слава Аллаху, стала настоящей хозяйкой всего.

Проворно справляла Ямиля хозяйственные дела. Можно быстро и картошки отварить. Если потом почистить шкурку, да растолочь, то добавить в опару так и припеку больше. Сейчас самое голодное время. И корова не отелилась еще, и ураза. Ямиля старалась соблюдать уразу, очень старалась. Свекровь бы не одну палку обломала об ее спину. Но вставать затемно и исполнять сухур ленилась. И читать молитвы пять раз в день было лень. То закрутишься по хозяйству, то пропустишь, хоть и услышишь призыв на молитву. А самое главное, ведь нельзя в месяц рамадан сердиться и ругаться. Надо быть спокойной, умиротворенной, а вот это и не получалось никак. Была Ямиля шустрой, быстрой, скорой и на язык, и на дело. И еще совершенно искренне считала, что если человек внутри гнилой и плохой, жадный и завистливый, то никакой молитвой не исправишь. Что толку долдонить эти молитвы, все равно не понятно ничего. Лучше дело делать. Людей вон сколько, где же Аллаху успеть уследить за всеми, кто выполняет его заветы в месяц рамадан, а кто и не выполняет все предписанное? Так и стала Ямиля атеисткой, и слова Загира, что ислам это опиум для народа, и нужен богатеям, чтобы значит, народ в узде держать, и эксплуатировать еще больше, запомнила накрепко, и мысленно соглашалась с ним. Как только подумаешь мысль, что все эти муллы просто внушают народу, что нужно быть покорным, правоверным мусульманином, не воровать, не злословить, и за это ждет рай, и счастливая загробная жизнь; словно морковка перед мордой ишака. Муж так и сказал, и Ямиля даже хихикнула тогда, такая яркая картинка встала перед ее глазами. Вот ее Загир нет его человека лучше. И добрый, и справедливый, и честный, и мечтает лишь о том, как всех бедняков облагодетельствовать, чтобы жили все, значит, хорошо и сыто. И не когда-нибудь в раю, и прямо здесь и сейчас. Великая цель, великая, Всю жизнь положить на эту цель не жаль. Верный ленинец, член партии. И на стене висит портрет Ленина тоже против правил человеческое изображение вешать на стену нельзя там, где есть глаза, харам, запрет значит. И изображение животного тоже вешать нельзя. А какого бы петуха вышила бы Ямиля! Красивого яркого, шелками бы навела! И повесила в простенке между окнами, вот здесь. А вот нельзя, и все. За окном стемнело. Да что же это. Почему Загир так долго?

Ничего, скоро и трава прорастет. Пробормотала по себя Ямиля. Это были ее любимые слова, они радовали и утешали. Как подумаешь, что скоро из влажной земли протянутся блестящие трубочки, и дни будут долгие и теплые, и печь так часто топить не надо, и так и радостней становится. От приятных мыслей отвлек стук в окно. За оконным переплетом мелькнуло лицо подружки Зайнаб. Зайнаб была постарше Ямили, в один год они вышли замуж и попали в Красную зарю. Вот и пришлось подружиться. Зайнаб вечно жаловалась Ямиле, все здесь не так. И колодец не там, и речка далеко, и улицы не такие. Ямиля как-то очень быстро привыкла. Зайнаб мотнула головой, дескать, выйди, а Ямиля распахнула дверь и поманила подругу. Ямиля не понимала обычая шептаться по углам. Соседи обычно без предлога не захаживали, и если нужно было шепнуть какую-либо новость, подружки вызывали друг-друга на улицу, чтобы передать несколько слов. Конечно, Ямиля могла накинуть на плечи теплый ковровый платок (подарок матери, это была ее вещь, мама носила его двадцать лет, но краски не поблекли, и отдала дочери), и выскочить на минутку на крыльцо, как делали все женщины в деревне. Но Ямиля дома была одна, стесняться некого, можно и выслушать подругу, и себя не морозить. Зайнаб, стоя на пороге сказала лишь: твой едет, еще двоих каких-то везет, в шинелях и с портфелями. Нако вот. И протянула пирог с морковью. Это Зайнаб молодец. Выручила. А то гости на порог, и угостить нечем было бы. Ямиля только кивнула, а подруги и след простыл. Ямиля заметалась. В доме порядок, однако, самовар надо поставить, и дров в печь подкинуть. Хорошо, что колотая лучина была припасена с вечера и ждала своей очереди возле подтопка. Живо самовар вскипит. Свой самовар Ямиля очень любила, чистила толченым кирпичом, да так, что он в хорошую погоду пускал зайчиков по всей кухне, сияя медными боками. Маленький, да удаленький, стоит поднести лучинку, как начнет посвистывать свою песенку! Хорошо, что и воды нагрела, теплой водой руки помыть с мороза очень даже приятно. Ямиля быстро слетала на печь, встав на маленькую скамеечку, и достала припасенную большую зеленоватую бутылку, наполовину наполненную мутным и вонючим самогоном, заткнутую белой тряпицей, умница, что выменяла, у хохла-беженца. Загир не пил никогда, и поклялся не пить до полной победы коммунизма во всем мире. Дело, конечно, не быстрое, лет пять уж пройдет точно. Но самогон Ямиля всегда дома держала. Частенько приезжали всякие товарищи с мандатами. Приходилось угощать, и терпеть вонючий махорочный дым. Вот это Ямиля терпеть не могла. Ямиля повязала платок, потуже затянув узел на затылке. Платок был яркий, красный, из индийской камчатой материи, и очень большой можно было, пропустив один конец, подвязать еще под шею, оставив на спине большой треугольник. Платок отдала Ясмин, после того, как Ямиля вышла замуж. Ведь по башкирским обычаям, не выдают младшую впереди старшей, позор, да и только! Но Ямиля отлично знала, что Ясмин давно сговорилась с Шарифуллой, другом детских игр. А теперь, когда Ямиля неожиданно выскочила замуж, нужно было срочно пристроить старшую, и Ясмин выдали замуж за Шарифуллу, буквально на следующий день. Если бы не внезапное замужество Ямили, то не видать было Шарифулле Ясмин, самой красивой девушки на все три деревни! Высокая, статная, с густыми черными косами, каждая коса толщиной с руку, с ясными глазами, и такой белой кожей, как яблоневый цвет весной! Ясмин притягивала взгляды, точно белая лебедь среди серых уточек. И родители, все мечтали отдать старшую дочь за какого-нибудь богатого купца. Поэтому и одевали получше, и не морили работой. Ямиля нарушила все планы. После своего скоропалительного замужества Ясмин прибежала к сестре, передала гостинцы со свадьбы, и подарила платок. Это был подарок от чистого сердца, и Ямиля всегда с удовольствием его надевала. После бегства Ямили, мать приехала с отцом на телеге. Родители были все же рады, что двоих дочерей удалось пристроить. Времена настали смутные, непонятные. Во многих семьях дочерей не могли выдать замуж. Все чаще молодые люди отказывались идти к мулле, совершать никах. Да и сельсовете отказывались записываться. А так просто родители дочерей не отпускали. Да и с женихами негусто. Вот и сидели девушки вековухами. Да, калым не получили. Зато дочерей сбыли с рук. Родители привезли кое-какие вещи, которые мать готовила для дочерей с рождения. Платья Ямили, полотенца, которые Ямиля вышивала сама, йостык, которую шила мать и сама набивала пухом, огромную перину, которую готовила мать для Ясмин, но так как Ямиля вышла замуж первой, то перина досталась ей. Родители благословили, и все были довольны.

Подошла к осколку зеркала, который Загир вмазал в печь, провела, послюнив палец, по бровям. Ямиля была совсем не так красива, как сестра. И ростом пониже, и более коренастая и смуглая. И косы не такие густые, да чего уж там, и вовсе крысиные хвостики, вот и прятала под платок. И накосника нет, только подвешены на шнурочке рубли серебряные, царские, только и осталось украшений, даже алки (серьги) не украшали мочки ушей. Услышав скрип саней, фырканье лошади, Ямиля быстро отскочила от зеркала, побежала в сени, мужа встречать. Загир совсем задрог, в своей кожаной справе, приложил руки к печке, кивнув жене, молодец, дескать, что затопила печь. Гости шумно садились за стол, радуясь теплу, и ломали хлеб, резали пирог, который не забыла выставить Ямиля. Поставив на стол чугунок с кашей, Ямиля скрылась за занавеской, чтобы не мешать гостям выпивать и разговаривать. Гости сидели недолго, видно, устали и замерзли. Загир уложил гостей на полати, на домотканые коврики, и укрыл войлоком. Сам пошел спать на печь, тоже устал и замерз. Ямиля пристроилась на сундуке, подсунув под спину йостык.

На утро встали рано, Загир попросил жену сбегать к Ахату, чтобы тот обежал всю деревню и созвал на сход. Причем всех, и женщин тоже. Ямиле тоже ужасно хотелось послушать, о чем будут толковать приезжие. Загир шепнул Ямиле, чтобы та дошла до сельсовета, открыла дверь, и посмотрела, все ли там в порядке. Ямиля, накинув кожушок, и низко повязав ковровую шаль (можно потом будет накинуть ее на плечи), побежала в сельсовет, прихватив несколько полешек на растопку. Там холодно наверное, никто не топил, и никто без Загира не входил. Ключи-то у мужа. Надышат, конечно, селяне, но поставить стаканы, графин наполнить холодной водой, как полагается, Ямиля вполне успеет. И графин (хрустальный кувшин, так-то!) и стаканы, остались в наследство от прежних хозяев этих хором, и Ямиля берегла пуще глаза.

Глава 2.

Приезжие, с портфелями шли по тропике под предводительством Загира. Ямиля подглядывала в окошко. Мысленно похвалила себя, что прихватила с крыльца собственного дома голик, чтобы вошедшие обметала обувь. Сельсовет, большая пятистенная изба, была украшена вывеской (самолично материли и красили Ахат и Загир), и большим кумачовым флагом. Раньше этот большой и теплый дом принадлежал главным богатеям села, лавочникам. Но после установления Советской, народной власти, они вдруг включились в классовую борьбу, стали кулаками (у них и до этого были батраки); это они после того, как у них отобрали избу, стреляли в Зифу, жену Загира. В большой комнате стоял стол (так же от прежних хозяев), покрытым красным кумачом, стояли стулья, висел портрет Ленина. Остальная обстановка осталась неизменной. Даже картинки, вырезанные из Нивы висели по стенам. Ямиля любила их разглядывать. На одной было нарисовано море, и подпись есть. На другой лес. И все так красиво. Картинки маленькие, а все видно и все-все понятно. Как так? Загир и Ахат еще раньше натаскали больших сосновых неструганных лесин, поставили на чурбачки, и получились скамейки. В маленькой комнате открыли школу. Ну, решили, постановили открыть, и комната ждала учеников. Обещали прислать учителя. Пока комната пустовала, но Ямиля и туда заглянула. Все в порядке.

Не успела Ямиля затопить печь, как начал прибывать народ. Ямиля звучно командовала, придирчиво осматривала обувь. Приезжие сели за стол, (в президиум) важно сказала Загир, он тоже сел рядом с ними, и так же, на стуле пристроился Ахат, поправив старый овчинную жилетку с новыми рукавами. Он взял бумагу и послюнил огрызок химического карандаша, он, как секретарь, будет вести собрание. Ямиля залезла в уголок, оставив рядом с собой место для Зейнаб. Собрание было очень интересное. Загир сказал, что советы будут распускаться, и вместо них будут организованы совхозы. Никто не знал, что это такое, и Загир сам не знал. Но умные товарищи, которые были с ним, стали говорить по-русски, а Загир стал говорить односельчанам по-башкирски. Совхозы это вместе всем работать и все делить поровну. Но самое главное взять землю. Бери и никаких. Вышел такой закон, что земля будет общей. Все даже замерли. Разве может быть такое - вот она, твоя земля? Бери и работай, как хозяин. Много лет смотрели и подойти не смели. Вот у Ахата один надел, ведь он единственный мужчина в семье. А остальные одиннадцать женщин и девочек кушать не хотят. Одна полоска, и та крошечная. А теперь работай, сколько хочешь, и получишь по справедливости. Все притихли. Вопросы были у всех, как это все будет, но от радости, что земля стала общей, у мужиков отнялся язык. Тем более, что ответственные товарищи подтвердили: власть теперь ваша и земля ваша, главное, чтобы был крепкий хозяин и не было кулаков. Берите землю, берите хлеб, и работайте, чтобы было новое общество. Собрание окончилось тем, что товарищи сказали, что каждой семье будет выделена мера белой муки. Нашли захорон подкулачников, и на общем собрании постановили подкормить будущих совхозников. Чтобы скорее в совхоз записывались, значит. Нужно будет подойти к дому Загира и получить по очереди. Все население радостно устремилось получать муку. Народ бестолково толкался в дверях, боялись, что всем не хватит, хотя товарищи и сказали, что распределят по справедливости. Когда народ покинул помещение, товарищи похвалили за порядок в красном уголке, и спросили, кто убирает. Ямиля, созналась, что это она. Товарищи постановили на семью Загира и Ямили выдать две меры муки, и так же принять Ямилю на должность уборщицы, и положить оклад. От этих слов Ямиля обмерла, но Загир пояснил тихонько, что оклад это деньги. Это что же, не только муж, но и Ямиля будет зарплату получать? Куда же тратить? Ведь купить пока нечего. Ямиля заново подмела пол, закрыла двери в Сельсовете, и медленно пошла домой. День выдался утомительный и очень интересный. Самое главное, что Ямиля видела собрание своими глазами, слушала своими ушами, не нужно было собирать сплетни по селу. Впервые в своей жизни Ямиля почувствовала свою причастность к чему-то большому и важному, к движению, которым была охвачена вся страна. Каждый день не был похож на прежний, был сказочно иным. Так быстро менялась жизнь, какой живой, кипучей, настоящей она казалась!

Глава 3. Приезд Марии Ильиничны.

С вечера Загир предупредил, что утром приедет учительница. Ямиля проснулась затемно. Вскочила, заметалась. Очень хотелось на учительницу посмотреть. Какая она? Добрая, злая? Загир попросил в уездном отделе образования (Нарообразе) учительшу в годах, умную значит, чтобы построже была. Без строгости и наставлений ученье невозможно. Загир рассказывал, как били прутьями в медресе, доставалось ему каждое утро, так как он опаздывал на занятия: ставил самовар для богатых учеников. После молитвы они уходили пить чай, который успевал приготовить Загир, а Загир ложился на лавку, чтобы получить три хлестких удара: таким и был путь Загира в ученье. Потом был подпаском, волки утащили одну овцу, он побоялся возвращаться в деревню, и стал скитаться беспризорником в городе. Его отправили в детприемник. После него он попал в детский дом. Там кормили и учили, учителя вовсе не были злыми, куда до них мулле с палкой! Учителей выбирали сами ученики, развивалось школьное самоуправление. Загир охотно работал в учкоме. Учителей не хватало, и был введен так называемый бригадный метод: школьный класс разбивался на бригады (в каждой бригаде было примерно пять человек), во главе бригады ставился бригадир. Учитель собирал бригадиров, примерно в течение 15-20 минут объяснял новый материал, давал домашнее задание. С заданием бригадиры отправлялись к своим бригадам. Бригадир назначался ответственным за выполнение заданий всей бригадой. Загиру повезло, что он стал бригадиром. Учитель объяснял задание, и Загиру приходилось переобьяснять по пять раз, и сам он запоминал накрепко. И частенько приходилось самому выполнять задание за ленивых учеников. И бригада его была в передовых. Возможно, не все бригадиры могли правильно передать учебный материал членам своей бригады, так ведь они и не были учителями, не могли заставить других учеников выполнять задание правильно и вовремя. У Загира как-то получалось верно и интересно передать нужные знания, и навсегда осталось восхищение и преклонение перед наукой и ученьем. Кроме огромного желания учиться, во всех учениках поддерживалось творческое начало. Педагоги этой школы считали, что раз этот контингент беспризорники, то часто за свою жизнь они больше разрушали и портили. Чтобы понять ценность и величие человеческого труда, они должны столько же (по времени) созидать. Только таким путем можно было восстановить равновесие, научить, возвысить и вырастить строителя коммунизма. Поэтому дети лепили, мяли глину, рисовали, приливали воду и пачкались от души. Все самомалейшие проявления творчества старательно поддерживались учителями. После школы второй ступени Загир поступил в военное училище. И послужить пришлось, и поевать пришлось. После мобилизации Загира потянуло на родину. Умного и ученого красного командира тут же выдвинули в главы Сельсовета.

Ямиля бежала изо всех сил, но сообразила прихватить кипящий самовар. Самое то хлебнуть с дороги горячего кипяточку с сахарином. В кармане так же лежала хлеба краюшка. Так ей хотелось первой встретить учитешу, первой познакомиться с ней! И Загир попросил, показать, и объяснить, как и что. Из города она, многое не знает и не умеет. Ведь в городе, как говорил Загир, жизнь совсем другая! Но и без просьбы Загира, Ямиля сама бы побежала: как интересно увидеть нового человека, из других мест!

Сани подкатили к самому крыльцу, и из саней выбиралось что-то маленькое, кругленькое, неловкое, похожее более на ребенка, чем на женщину. Возница косил глазом, веселила, должно быть его, неловкость это маленькой женщины. Руки гостьи были упакованы в странные варежки без пальцев, впервые Ямиля видела такие, то ли дело меховые рукавицы из овчины голицы. Не удивительно, что этими скрюченными, красными хваталками не могла она откинуть меховую полость, которой ее закутал возница. Ямиля помогла гостье встать на ноги она вся была завязана-перевязана тряпками, видно, для тепла. И сверху этот бесформенный узел венчал огромный коричневый платок с бахромой. Не без труда затащила Ямиля все это в сени, и затем и в избу. Для учительницы был приготовлен закуток, словно небольшой чуланчик. Одной стеной печь выходила в этот закуток, значит, будет тепло. Да и класс рядом, только перегородка из деревянных досок отделяла чуланчик от комнаты. Войдя в переднюю избу, сельсовет, Ямиля начала разматывать тряпки. Из учительши помощница была плохая, она молча тряслась. Кое-как размотав верхний платок, Ямиля обнаружила под ним белую, пуховую шалюшку. Пусть и поеденную немного молью, а все же воздушную и очаровательную, словно паутинка. Чьи пальцы могли так тонко и так ровно спрясть эту пуховую нить? Вот Ямиля и не смогла бы. Развязав затянутый туго-натуго узел шали (пришлось и зубы в ход пустить), Ямиля обнаружила под шалью аккуратно причесанную маленькую головку с узлом рыжеватых волос на затылке, и смешной шапочкой, похожей на крышечку коробочки от таблеток. Шапочка была крошечная, смешная, чертом сидела на макушке, и похожа была на тюбетейку, но была еще меньше и будто выше. Из какого-то странного коричневого меха, словно вытертая до блестящих проплешин. А в аккуратных розовых ушках, сияли розовым блеском маленькое жемчужинки. Как же это держится? Удивилась Ямиля. Как же такая крошечная шапочка не подает? Там шпилечки. Тихо сказала гостья, глядя на Ямилю огромными, карими вишневыми глазами. Ямилю поразило, как похожи эти глаза на глаза сестры. У нее самой глаза были узкими, ярко-голубыми. Загир всегда говорил, что глаза у Ямили, сверкают, как яркие камешки на дне речки. Так как Ямиля продолжала таращить глаза на гостью, не понимая, та показала, что изнутри шапочка подкалывается шпильками. На худом личике с острым подбородком глаза казались огромными. Вдруг они наполнились слезами.

- Куда я приехала? Зачем? Лучше бы в Москве осталась. Ведь намекал заведующий, нужно было с ним просто в чайную сходить. Что за дура такая, не смогла! Слезы вдруг покатились по щекам, обгоняя друг-друга. Ямиля напугалась. У нее было четыре сестры (пять девчонок, подумать только!) но никогда они так не плакали. Ушибались, кряхтели, боялись сказать Ясмин (она бы еще добавила, суровенькая), но чтобы вот так, со слезами, да с причитаниями, никогда. Ямиля подумала, что эта девчонка попала в незнакомую обстановку, растерялась, и не знает ничего. Поневоле заплачешь. Ямиля крепко обняла ее, как сестренку, и чуть не поморщилась от резкого запаха, но сдержалась. Вещи незнакомки были покрыты сажей, копотью, наверняка она ехала на паровозе. И не мылась несколько дней, и не стирала вещи, конечно. Надо ее в баню сводить. Банька у них была, поставили в конце огорода, небольшой сруб, печка с вмазанным котлом. Ямиля заставляла Загира топить чуть ли не через день. Против правил, конечно. Но что поделаешь, Ямиля любила и мыться, и стирать. А вот кумган не любила. Поэтому и бегала каждый вечер в баню. Зайнаб удивлялась, как та не боится. А чего бояться? Вечером в бане нельзя. Может, залетит какой то злой дух. Пугала подружка. Ямиля не боялась. Она твердо знала, что бояться надо не злых духов, а злых людей. Ямиля отстранилась, и показала, что проводит по телу мочалкой, потом окатывает себя из ковша (и пальцы сложила ковшиком), и даже прошипела: пшшш! Так будто обожглась горячей водой. Круглые бровки учительши взлетели от удивления. А Ямиля быстро налила кипятку в стакан, радуясь, что удалось ее отвлечь. Девушка послушно глотнула, кипяток был уже не обжигающим, а даже приятным. Понемногу перестала трястись. Ямиля же продолжала распутывать. Развязала ватное рваное одеяло. Одеяло хорошее, снять чехол, постирать и зашить, можно заново натянуть и укрываться. Жаль, само одеяло постирать нельзя, скатается, и не высушишь потом. Ничего - можно обвалять в снегу, да поколотить палками, вся грязь и выйдет. Под одеялом обнаружилось смешное дамское пальто рукава пузырем, короткое, скорее для названия, чем для тепла. Узкий ворот обшит мехом. Пальто застегивалось на крючки, и этому подивилась Ямиля. А еще пальто было перелицованным: то есть распороли, отпарили, постирали, вывернули наизнанку и снова сшили. Юбка странная, стянутая внизу, как в такой ходить? И ботинки смешные на пуговках, как сказала гостья прюнелевые. Что за зверь такой, Ямиля и не знала. Только каблуки перекосились, и смотрели внутрь, словно колеса у старой телеги. Конечно, лучше бы гостье валенцы справить, где же ковылять в таких ботинках по сугробам и снег набьется.

-Будешь меня учить башкирскому языку? спросила вдруг она, пытливо взглянув на Ямилю. Ямиля от удивления только хлопала глазами. Никогда мысль о том, что может она чему-то научить столичную барышню, не залетала в ее голову.

-Я буду учить детей на русском языке. Такое распоряжение Нарообраза. Но башкирский язык тоже надо знать. Научишь?

Ямиля закивала. Больше всего на свете она любила думать про слова. Слова бывают разные, иногда смешные. Можно долго повторять слово про себя, и оно становится бессмысленным. Кто придумал, что солнце это солнце? Кто придумал, сто овца это овца? А гора это гора? Как это все странно. Удивительно, что при помощи слов можно сказать, что ты чувствуешь, или пожелать что-то. Ямиле всегда казалось, что слова, как волшебные разноцветные пузырьки взлетали прямо к солнцу, и не исчезали, нет. Они словно собирались в волшебных небесных чертогах и сияли там. Или превращались в звездочки? Как удивительно слова складывались в песни. И Ямиле хотелось всегда крикнуть: это же я! Я так чувствую! Я хотела так сказать! Но ее мысли точно и выразительно уже передал поэт. А записывать? Кто придумал записывать слова? Ямиле казалось это чудом, что слова остаются навсегда. Башкирский язык всегда казался необыкновенно выразительным и певучим. Говорить на нем особое искусство. Разве можно этому научить? Это можно только чувствовать сердцем. Как щебечет птица, как журчит ручей, как шумит дождь, как легко идут слова, нанизываясь, словно бусины на нитку.

-Меня зовут Мария Ильинична. Продолжала учительница. Как сестру Ленина.

- Ямиля. пробормотала Ямиля. И не удержалась:

- У Ленина есть сестры?

- И не одна. Я все тебе расскажу.

Ямиля молчала. Как-то было очень странно человека с суровым прищуром, так перелопатившим судьбы многих людей, перевернувшим весь мир, и показавшем прямую дорогу к счастью, считать обыкновенным, семейным мужчиной.

-И жена есть?

-А как же.

Возница заносил оставшиеся вещи. Внес большую коробку, с углами, обитыми железом, прямо как у сундука, которую Мария Ильинична назвала странным словом чемодан. Внес еще полукруглую, деревянную полированную вещь, всю словно сиявшую своим собственным светом, по виду довольно тяжелую.

-Швейная машина. Ткнула в нее пальцем Мария Ильинична.

И еще странную вещь, с большой гляцевой фиолетовой трубой, и ящичком внизу.

- Граммофон.

Что такое швейная машина, Ямиля знала. Правда, никогда не удавалось и близко подойти к этакой диковине. Шила Ямиля обычно на руках. Да и не больно-то умела. Наложить заплатку, зашить, распороть, да и только. Повседневные платья носила еще бабушкины, переделывала, перешивала те, которые остались в ее сундуке.

Мария Ильинична прошла в чуланчик и ахнула.

- Окна нет. Окно надо, мне же заниматься надо.

А ведь и верно, окна в чуланчике не было.

- Ничего, попросим Ахата, прорубит. Ломать не строить. И стекла вставим. Здесь, на чердаке, в омялье, лежали кусочки стекла. И вставим, и глиной замажем. Если читать и писать, так и стол, наверное, нужен?

- А дверь?- Ямиля удивилась. Дверей в избах обычно не ставили. Если нужно было отделить какое-либо помещение внутри дома, вешали ситцевые занавески. Да и повесить дверь в этот отдельный закуток было никак нельзя. Не было ни косяков, ни скоб, ни петель. Ямиля придумала выход: она принесла из дома две плотные тканные дорожки из полосок ткани. Их прибили гвоздиками поверх проема. И получилась такая своеобразная дверь: когда дорожки опускали до пола, то казалось, что на стене висит ковер, и даже было не понятно, что есть еще комната. А когда нужно было выйти, то дорожка сдвигалась в сторону. Дорожки еще очень хорошо держали тепло.

- Кровати нет.

Ямиля замялась. Но с кроватью решилось все просто. Ахат быстро сколотил прямоугольник из досок, в эту раму на веревочках натянули старую шкуру. Получилось что-то вроде большой колыбели. На эту шкуру постелили йостык. Это сооружение поставили на чурбачки, и получилась настоящая кровать, как на картинке в книжке. Мария Ильинична не могла привыкнуть к йостык. Спрашивала нет ли матраса. Ямиля не могла взять в толк, о чем она. А йостык не так плох нужно только хорошенько взбивать, не жалеть рук. Трясти как следует. Как ляжешь пух под тяжестью тела проминается чуть ли не до пола, а руки и ноги оказываются наверху. Приходится вставать и перетряхивать. Пожитки Марии Ильиничны уместились в один берестяной короб. Платья Марии Ильиничны, числом две штуки, заняли свое место на гвоздиках под потолком. Одеяло Ямиля починила. Квадратики, кружочки, словно специально настриженные, украсили чехол одеяла. И получилось нарядно. Можно, как покрывалом, накрыть кровать. Ахат занялся окном. А Ямиля с увлечением мастерила занавески для нового окна. Без занавесок нельзя. Если бы были на окне у Загира занавески, не считай он это буржуйским пережитком, то, может быть, не смогли бы кулаки и выстрелить. Ямиля не хотела, чтобы злые глаза видели с улицы, чем занимается Мария Ильинична, тем более, что учительнице часто придется сидеть у окна. Так же она подарила Марии Ильиничне небольшой медный чайник, Загир привез из города по ее заказу. Подарила ведро, и каждое утро носила Марии Ильиничне этим ведром воду, топила печурку.

- Смотри, вот сюда чайник ставлю. Ямиля аккуратно наливала из ведра воду в чайник, и ставила на печь. Как раз нагреется, и будет у тебя теплая вода. И горло промочить, и руки помыть. Мария Ильинична, как могла,

тоже украшала свое новое жилище: повесила вырезанный из журнала женский портрет. Строгое лицо, тонкие морщинки, ясные большие глаза, резкие, с надломом посередине, брови, сжатые пухлые губы, учительский пучок и строгая черная блузка, с черным бантом под горло.

-Кто это? спросила Ямиля.

- Жена Ленина. Товарищ Крупская.

Сколько раз бывала Ямиля в комнате Марии Ильиничны, столько раз смотрела на этот портрет. Он стал для близким и родным. Словно заступалась товарищ Крупская за нее, за Ямилю, словно говорила каждый раз: Правильной дорогой идете, товарищи. Словно знала она великую Ленинскую правду. Товарища Ленина Ямиля побаивалась, словно видела в глубине глаз что-то жесткое, словно выискивали эти глаза врагов революции и саботажников. Хоть Ямиля никогда врагом революции не была, а все же побаивалась. А товарищ Крупская стала для Ямили маяком, как и Мария Ильинична. Как хотела бы Ямиля стать такими, как они! Настоящими, живыми, горящими и идейными! Знать об этой жизни намного больше, чем твердил мулла, и прочитать все эти огромные книги, которых столько написано!

С Марией Ильиничной было всегда интересно. Как-то раз она попросила Ямилю рассказать сказку. Рассказать что? Удивилась Ямиля.

-Понимаешь, я хочу записывать фольклор. Ну, всякие предания, легенды, понимаешь? А потом книгу издам. Ты знаешь какие-нибудь сказки?

Ямиля была в затруднении. В их повседневной жизни никогда не было фантазийного, сказочного мотива. Не приветствовался ни один элемент художественного. Даже на упражнения Ямили с крючком смотрели косо баловство, дескать.

- Ну смотри, вот у нас, например, в каждом доме есть домовой. Ему можно поставить кусочек хлеба и блюдечко молока. А в овине - овинник. В бане банник. Поэтому вечером в баню нельзя ходить там нечистая сила моется. И утварь из бани нельзя домой заносить она не чистая.

Ямиля только раскрывала рот от изумления. Приметы в башкирском селе не выполнялись буквально, как бы считались не обязательными. Вторник считался тяжелым днем, но если приходилось начинать сеять во вторник, никого это особо не беспокоило. Выгоняя скотину после зимы на поле, хозяйки приносили гостинцы лесным духам, чтобы их задобрить, в белой тряпице кусочек хлеба, соли щепотку, вареное яйцо, оставляли возле большой березы. Ну и все, пожалуй.

Мария Ильинична показывала красиво иллюстрированные сказки Пушкина, и рассказывала, что все эти сказки сочинил народ, а Пушкин слышал их от няни, и изложил в стихах.

- Ну есть же у вас какие-нибудь оригинальные сюжеты. Старалась объяснить Мария Ильинична. Ямиля растерянно молчала.

-А ты что любишь делать?

-Ну, вязать люблю. Из катушечных ниток. Подзоры, верх у занавесок. На полотенца кайму.

- Так это еще лучше. Это материальная культура. Это еще интереснее! Музей организуем. Понимаешь? Соберем национальные костюмы. Есть такое у вас? Вот пойдем по избам и посмотрим.

Глава 4. Организация работы ликбеза.

-До начала учебного года будем заниматься ликбезом. Сейчас весна, за лето успеем поучить.

Ямиля внимательно выслушала Марию Ильиничну, узнав много новых слов. Учебный год, уроки (протяженностью 45 минут), каникулы, трети (учебный год делился не на четверти, а на трети), перемены.

- Нужно давать звонки на перемену и с перемены.

Мария Ильинична показала небольшой медный колокольчик, который не мешало бы почистить. Ямиля тут же вызвалась давать звонки. Для этого ей пришлось научиться узнавать время по часам.

- Пока не начался учебный год, а начнется он в сентябре, мы будем заниматься ликбезом.

- Чем? Ямиля уже не стеснялась спрашивать.

- Ликвидацией безграмотности. Мы будем учить женщин. А потом откроем избу-читальню.

Ямиле было очень приятно слышать это мы.

Ямиле и в голову не пришло, что учить женщин не нужно. Всем открыта дверь в будущее, и всем можно и нужно учиться!

- Женщина должна быть грамотной, умной. Тогда и дети будут умными. Чему может научить дура безграмотная? Ничему. Теперь открыты все горизонты. Все дороги! Вот и нужно пользоваться. Да и обмануть глупую женщину, темную, малограмотную, намного проще. Твердила Мария Ильинична, и Ямиля от души соглашалась с ней.

Решили ходить по избам и записывать женщин. Для такого ответственного мероприятия понадобилась солидная подготовка. Ямиля настояла, чтобы муж привез для Марии Ильиничны кожаную куртку. В пальто этом, с рукавами пузырями вида никакого нет. Не передовой боец революции, а непонятно что. Еще шапочка эта. Ну, совсем никакого вида! Куртка вышла первый сорт: длинновата, конечно, но талию Марии Ильиничны перетянули кожаным ремнем с большой бляхой и для тепла, и для солидности. Тем более, что талия у учительницы: ну осиная! Так же отдала Ямиля Марии Ильиничне свои кожаные новенькие сапожки. Да и начистила их так, хоть смотрись в них, как в зеркало. По крайней мере, в них отлично отражался переплет окна и лицо Ямили величиной с пуговицу. Сапожки были Марии Ильиничне велики, но общим решением было навертеть на ноги побольше портянок. А красную косынку сами выкроили из остатков красного кумача. Ямиля подогнула и прострочила края на машинке. А получилось очень даже хорошо. Прямо на как на фотографиях в газете! Волосы Марии

Ильиничне пришлось отрезать, под косынку не лезли. Да и мыть проще. Ямиля распорола старую солдатскую шинель, постирала, вывернула на изнанку. Выкроила два больших прямоугольника, и пустила на юбку: что-то воде поневы, два широких полотна с разрезами по бокам держались на поясе. Из холоста нижняя юбка, видна в разрезах. Муж обменял на толкучке на полбуханки хлеба старую женскую кофту со стойкой, из пожелтевшего кружева, со стоячим воротником. Блузку Ямиля отбелила, и зашила спереди крепко, внахлест.

На этом подготовка не закончилась. Ямиля достала тщательно разглаженные и сложенные листы толстой коричневой бумаги, в которую заворачивали продукты в лавке, она собирала и берегла. Листы нарезала на полоски. Каждой избе своя полоска. Приготовила огрызок химического карандаша. Они будут ходить по дворам, и Ямиля будет, как секретарь, на эти листы женщин записывать. А потом Мария Ильинична перенесет эти записи в ЖУРНАЛ во как! Чернилами, да в большущую тетрадь с кожаными корками! Листы в этой тетрадище белые-белые, бумага плотная, с отливом, и в еле заметную голубую клеточку. Красота неописуемая! И писать нужно с чувством, с толком, аккуратно и ровно, потому что документ!

- Нужно сразу и женщин, и детей записывать. Чтобы два раза не ходить. Женщин на сейчас, а детей на сентябрь. И писать сразу, сколько кому лет.

Мария Ильинична выслушала и кивнула.

- Дельное рационализаторское предложение.

У Ямили захватывало дух от величины и сложности стоящей перед ними задачи, но была уверена в том, что им обеим все по плечу! У нее словно выросли за спиной крылья вот так она и чувствовала. Только приподняться на цыпочки и можно взлететь до вершины самой высокой горы! Сколько еще нужно сделать, успеть, смочь! Какая интересная жизнь впереди! Можно учиться, можно работать! Не быть покорной служанкой! Над замужней женщиной властвовала более всего свекровь. Она могла извести грязной и тяжелой работой. Могла и ударить, и бранить. И никто не вступился бы. И муж не стал бы встревать в женские склоки. Некому пожаловаться, некому сказать. Беда, если и муж начинал учить жену кулаками. Любой мог двинуть за определенную вину: похлебку пересолила. Или там, плохо крыльцо помыла. Тут муж в своей власти, потому порядок. А вот если начинает избивать, учить уму-разуму каждый день, это осуждалось. Кто же бьет скотину, которая в хозяйстве нужна? Вот загнется если, не оправдает свой калым в работе, или там, в ткачестве. Где другой калым возьмешь, чтобы новую жену привезти? Да и не отдадут родители, если пошла такая слава по селу. Не раз и не два мысленно поблагодарила Ямиля судьбу, что ее муж Загир. Он многое видел, многое испытал, и повоевать пришлось, общался с разными людьми. У него не такой узкий взгляд на мир, и на свое представление о роли и месте женщины в новом мире. Вот, например Шарифулла. Он любит сестру, очень любит. Готов жизнь за нее отдать. Но не выпустил бы со двора. Нееет, шалишь. Место женщины возле печки. Ну, или рядом с колыбелью. И на поле, и в огороде. А вот пойти куда-то работатьнеет. А еще Загир был по-настоящему занят. Разворачивалось совхозное строительство. Как новое дело, требовало огромного внимания, так как указания сверху часто бывали противоречивы. И многие умные начальники просто не понимали, как нужно работать на местах. Загиру было не до жены. Не скучает, делом занята, вот и славно. Здесь замечал Загир еще одну выгоду: можно рапортовать в область, что работа по линии ликбеза началась. Есть распоряжение развернуть работу ликбезов. Вот и нужно выполнять. Мария Ильинична уже представила план работы ликбеза. Можно показывать в область. По этому пункту Красная заря в передовиках!

Ямиля так же радовалась, что обходить дворы они будут вместе в Марией Ильиничной. Деревня замкнутый мир. И чужих там не любят. Нужно прожить в деревне очень много лет, чтобы стать своим. Марию Ильиничну могли встретить и неприветливо. Но Ямиля-то своя, и сумеет расположить к Марии Ильиничне односельчан.

Глава 5. Карл Маркс

На стену, рядом с Лениным, повесила Мария Ильинична еще один портрет: суровый мужик, с огромной седой бородой лопатой, сердито смотрел из-под угольно-черных бровей.

-Кто это?

- Карл Маркс.

- Что за имя такое?

- Да он немец.

Ямиля насупилась. После Великой войны, с которой многие односельчане не вернулись, она как-то побаивалась немцев.

-Это он первый придумал про пролетариат. Чтобы все равны были, понимаешь? Про социализм. А Ленин - Мария Ильинична показала на портрет рядом, - Он все это объяснил, и нам рассказал. И научил, как построить социализм в отдельно взятой стране. Поэтому мы марксисты-ленинисты, поняла?

Ямиля как раз отлично поняла. Вот, Аллах дал коран Мухамеду. Пророку своему. Потому что тот был достойным человеком. А дальше Мухамед всем рассказал, как нужно жить правильно, как молиться, чтобы после смерти попасть в рай. А вот Маркс и Ленин всем людям объяснили, как надо жить, чтобы жизнь была справедливой, чтобы порядок, значит, был. Чтобы нашим детям досталась жизнь лучше, чем нам. Показал Путь к свету. Как Данил, осветил своим горячим сердцем. (И Горького Мария Ильинична Ямиле читала). Только сердце одно, и надорвать его очень просто. А когда сердце за всех болит, за весь свет, то долго не прожить. Ведь не себе счастья хотел, а всему народу, значит, счастья. Вот какой человек.

-Самая масштабная личность двадцатого века!- поднимала вверх пальчик Мария Ильинична. И Ямиля соглашалась.

Но Маркс больше пугал ее. Вот Ленин, близкий, родной, свой. Очень она любила, когда Мария Ильинична начинала рассказывать о Ленине. Лучше любой сказки! Про детство его в Симбирске, про смерть отца, казнь брата. Про то, что учился всегда на одни только пятерки! Как потом встретил Надежду Константиновну, и был выслан в ссылку. А товарищ Крупская была выслана подумать только в Уфу! Ямиля так и села. Это что же, товарищ Крупская жила в Уфе?

-Ох, да я бы пешком пошла, чтобы ее увидеть. Стояла бы под окнами, чтобы одним только глазком поглядеть!

- Может быть, еще и увидишь.

И продолжала рассказ, как разрешили Владимиру Ильичу и Надежде Константиновне быть вместе, она приехала к нему в ссылку, и они поженилась. Местный кузнец выковал им самые простые медные колечки из медных пятаков.

Рассказ про колечки совсем заворожил Ямилю. Вот какой человек! И умница , и ученый, а вот нет нем буржуазности, стремления к роскоши. Вот какими надо быть настоящими людьми!

-А откуда ты все это знаешь?

-Когда я еще училась в гимназии, был у нас революционный кружок. Так как раз про марксизм и рассказывали. Вот я и стала социалисткой-большевичкой.

- Так ты партийная?

-Конечно. Как без партии жить? Без нашей любимой ленинской партии? А ты? вдруг остро глянула на нее Мария Ильинична.

- Где уж мне в партию. Не достойна я еще.

-Что же, резон в этом есть. Серьезно ответила Мария Ильинична. Тогда тебе нужно вступить в комсомол. Это передовой отряд партии. Есть у вас ячейка?

-Есть. В соседнем селе. Ахат туда ходит.

-Молодцы ребята. Работают на ять! Как сможем с тобой поднять общественную работу, вступишь в комсомол.

Как интересно было беседовать с Марией Ильиничной! Ямиле, чтобы зажечься, нужен был человек. Она не могла воспринять книжные примеры. Таким ярким светочем, озарившим ее жизнь, примером и стала Мария Ильинична. Ямиля поняла, почему ей скучно с деревенскими бабами сплетни не терпела. А у Марии Ильиничны все необычное! Как то раз достала она картонки с нашитыми пуговицами. Разноцветными. Была это такая красота, и красные, и зеленые, и золотистые, и прозрачные! А еще большущие, костяные! Ямиля замерла в восхищении. Там, где Мария Ильинична видела только пуговицы, Ямиля видела красоту, созданную человеком.

- Что это?

-Да это мой отец продавал. И был по рождению дворянином, записанным в бархатную книгу. Богаты были, знатны были Да мой дед все проиграл. Даже приданное жены, генеральской дочери. Вот и остались мы ни с чем. Вот папа взял в руки корзину с пуговицами, тесьмой, подтяжками, образцами тканей. Ходил и предлагал, по домам ходил, по разным городам ездил, возил пуговицы, тесьму, ленты. Кому что надо. Собирал заказы. Отправлял по почте. Сначала коммивояжером начинал.

-Что?

-Ну ездил всюду, образцы предлагал. Потом и лавку собственную открыл. С нами тогда никто и разговаривал не хотел. Все отвернулись.

-Почему? Ямиля не могла этого понять. Загир всегда говорил кто работает, тот молодец! Ведь папа Марии Ильиничны работал, еще как работал, раз лавку сумел открыть.

-Ну, нельзя дворянину так себя вести. Торговать зазорно.

Этого Ямиля не могла понять. В исламе торговля была почетным, высоким занятием. Если хорошо торгуешь и преуспеваешь то благословил Аллах. Ведь даже пророк был купцом!

- А почему был? Он что - Ямиля даже боялась сказать вслух.

-Да нет. Жив. Просто разошлись мы с ним, по идейным соображениям. Он так и сказал ,что если такая умная, так и живи своим умом. Вот и живу. А вот это вот на память осталось. И вот.

Мария Ильинична достала картонку с образцами тесьмы. И опять Ямиля была поражена до глубины души. Всегда этого ей в жизни не хватало. Красоты. Крестьянское все утилитарное. Должно служить больше, чем радовать. Даже если например, прялка. А вот если красками расписать, и узор навести, так и работать с таким инструментом легче и приятнее. Или веретено. Кажется, проще некуда. Все же хочется, чтобы красивое было, и в руки взять приятнее, чем простую, грубо выструганную деревяшку. И ложки, самые простые, деревянные, узором украсить. А Ямиле хотелось всегда такого никчемного вроде, но яркого. Слишком мало было ярких красок.

Вся одежда повседневная, была домотканной. Раньше, кто побогаче, носил фабричное сукно. Вязали дома и чулки шерстяные, грубые, конечно, но без них зимой нельзя. Ямиля первая придумала вязать жилеты крючком. Да еще смешивала разноцветные нитки. Как раз привез ей из города Загир целую корзину шерстяных обрезков. На фабрике подобрал. Знал, что жена любит такое. Были и величиной с ладонь, были и в два пальца шириной. Только если потянуть за край нити, то получалось распустить. И выходила шерстяная нить, пусть с пол аршина, но крепкая и яркая. Вот и приноровилась Ямиля распускать, и в клубки сматывать красную нить к красной, желтую к желтой, синюю к синей. Из этакой красоты Ямиля вязала тесьму крючком, а потом пришивала к краю платья. И вышивать можно было на полотенцах шерстяными нитками. Шелк, конечно, но ярко, выпукло, и нить не линяла. Очень даже нарядно выходило.

А у Марии Ильиничны был модный журнал! Толстая книга такая. И большая! В аршин! В ней рисунки всякие мелко, но до чего же четко нарисовано каждая складочка видна, каждая рюшечка! И на рукавах кружавчики, и красивые воротники. И юбки в складку, и то, что кофточки можно отдельно от юбок шить! И необязательно украшать юбки многочисленными оборками! А в середине книги вкладка цветная. Бумага толстая, глянцевая. Все то же самое, но только разноцветными красками наведено. Ямиля была готова рассматривать этот журнал часами.

- Ты не смотри, сейчас уже так не носят. Это старая мода. Заметила как-то раз Мария Ильинична.

У Ямили в этот день было очень много открытий. Что есть слово такое мода. И бывает она старой. После замужества Ямиля сама перешивала на себя бабушкины платья (мать отдала ей бабушкин сундук) отличное, тяжелое сукно, правда, пахнет старьем, как бы не обкладывала вещи пахучими травками, и с залежалыми, пожелтевшими складками. Бабушкины вещи пороть и шить было куда выгоднее, чем получать обноски сестры и матери: ведь они отдавали свою повседневную одежду, а в бабушкином сундуке хранилось именно то, что одевала она редко, не в каждый год. А сверху фартучек нарядный, пусть домотканый, в талию, широкие полосы которого можно потуже на спине затянуть. А в журнале, (еще довоенном) никто не носил фартуки!

-Хочешь, бери себе. Мне это без надобности. Так, с вещами уложила Глаша, когда я уходила из дома. Не нужно мне это мещанство.

Ямиля так и подпрыгнула от радости. Сколько идей! Сколько всего интересного можно будет нашить! И разве это мещанство, привнести в эту жизнь хоть немного красоты?

- А тебе не жалко? Осторожно уточнила Ямиля, прижимая к груди бесценный подарок.

- Нет. Бери, если хочешь. А так хоть выброси. Страницы глянцевые, тут и карандашом писать нельзя. Смотри, вот здесь, в конце-выкройки.

-Что это?

- Ну смотри, если взять, на материю наложить, и по этим линиям вырезать, то получится то тоже самое, что и в журнале, поняла?

-Я тебе горшочек масла принесу. Задыхалась от счастья Ямиля. Потом расскажешь, что сейчас носят?

- Да что тут рассказывать. Смотри, все просто. - Мария Ильинична взяла карандаш. Все просто. Прямой фасон. Плечи прямые. Как рубаха скроена, от плеч и до колен одинаково. Поняла?

- Да. Как наволочка на подушку. Просто дыра для головы.

- Ну да. Верно поняла. А зачем тебе это знать?

- Нужно одеваться по-новому. Не по буржуазному. Если все новое, если новый мир строим, то и новая одежда. Мы должны в авангарде быть. Во всем. Если одеты как попало, замарашки, то какой авторитет будет? За нами не пойдут.

Ямиля не могла словами описать свои чувства, то, что думала. У нее никогда не было новой одежды. Она носила то, что давала ей мать. Все удивлялась: я носила двадцать лет, а ты за год все изорвала. Ямиле хотелось сказать: Поэтому и изорвала за год, что ты носила 20 лет! Все было старое, ветхое! Платья матери, и старшей сестры, она перешивала на себя. Хорошо, что есть у человека спина, и платье пачкается меньше. Ямиля аккуратно распарывала платья и сшивала по спинке. С рукавами было труднее. Мать терпеть не могла длинных рукавов. Говорила, что в работе мешаются. Старалась всегда засучить рукава, но и они распускались и мотались ниже локтя. Приходилось постоянно поддергивать. Так же материя почему-то быстро рвалась на локтях, и приходилось наставлять заплаты. Но платья шились именно такого фасона. Хотя Ямиля неоднократно предлагала матери шить платья с более короткими рукавами. Та только отмахивалась. Как предки наши делали, так и мы будем делать.

Глава 6. Перемены

По утрам Ямиля бегает до колодца по плотному насту, который звенит под ногами как железо. В небе кружат вороны, снег ослепительно блестит, стоят крепкие морозы бабы говорят, что холодам, кажется, не будет конца.

Но после обеда снег уже тает, дорога размокает, повсюду звенит капель. Снег быстро таял, словно сахар в чае, голубой, рассыпчатый, рассыпался крупными, блестящими крупинками, словно жемчуг. Золотая вода, переливаясь солнечным светом, разливалась по проталинам, и ходить было неудобно, замочишь валенки. А к ночи все опять застывало, сказочно неподвижное, словно зеркало, таинственное, синее, лиловое, и сани катились свободно. И вдруг начинал идти снег, ложился крупой, подгонялся ветром.

В лесу природа оживает: на соснах иней только с северной стороны, а с южной они блестят как начищенная медь. Возле корней появлялась черная земля, по ним ползают первые жучки, стучит дятел, пересвистываются птички. Дни прибавлялись так быстро, и все вокруг неуловимо менялось. Булькали, переливались, маленькие ручейки. Однажды Ямиля увидела желтую бабочку-крапивницу. И нашла в проталине цветок медуницы с готовым распуститься бутоном.

Дни становятся длиннее. У ручья из-под снега освобождаются ветлы, на них появляются пушистые почки. Ямиля заметила на берёзах новые серёжки ветки издалека кажутся желтыми. Скоро можно будет пить берёзовый сок.

На гумнах мужики начинают готовить инструменты к полевым работам: стучат топорами, строгают планки для борон. Повсюду бегут ручьи. Бабы расстилают на снегу вытканные холсты, чтобы мороз и солнце отбеливали их. Ямиля день и ночь ткёт на старинном станке, а потом полоскает ткань в проруби и расстилает на снегу.

А днём куда интереснее. Ямиля находит первую проталину узкий островок земли среди снега, скидывает валенки и бегает босиком по сырой траве. Потом валится на спину, смотрит в небо, пока глаза не заболят, греется на солнышке, слушает грачей и болтовню друзей. Пахнет прелой травой и талым снегом как арбузной коркой. Ямиля лепит снежок, вгрызается зубами, и кажется, что ешь настоящий арбуз сок течёт по губам, мороз обжигает нёбо. В такие минуты весь мир сосредоточен на этой проталинке, и ничего больше не нужно.

Когда проталин становится больше, наст соединяет островки. Вдруг изпод ног выскакивает комочек земли это жаворонок. Он подпускает близко, потом взлетает, поднимается в небо и звенит там, как серебряный колокольчик. Сердце колотится от счастья: весна! Это голос весны!

Она бы заставила богатых поделиться: не трогая их наворованного, но хотя бы отдать людям то, что положено сахар, соль, ситец. И главное добавить земли, по справедливости.

Лишнюю землю отрезать у богачей, которые не обрабатывают свои угодья. У богачей земли в шесть раз больше, чем у них, да ещё они чужие наделы распахивают. А у ремесленников, вроде бондаря Хабира земли на десять душ, плюс доход от бочек. Можно бы и у них отнять немного. Ещё бы лошадёнку.

Всё вокруг изменилось. Даже женщины, идя на речку с бельём или под ригу за соломой, издалека завидя друг друга, бросали корзины и начинали громко перекликаться наговорятся всласть, так и не сойдясь, и расходятся каждая по своим делам.

Новое чувствовалось во всём. Земля ещё не просохла, в доме так же полно работы.

Женщины постарше собирались отдельно на лужайке, садились на брёвна и скамьи, нянчили малышей и слушали

последние новости. Солнечный свет славил весну, тепло и молодую траву, что прямо на глазах пробивалась сквозь прошлогоднюю листву.

Мужики спрашивают у Загира, кто такие большевики. Думают, может, это про богатых? Загир смеётся и объясняет: большевики это за бедных, за рабочих и крестьян. Их так называют, потому что они за большинство народа. А есть ещё меньшевики те, видимо, за богатых, потому что богатых меньшинство.

Он говорит, что большевиками были Ленин и Троцкий. Мужики сомневаются: сейчас много всяких партий, все называют себя защитниками народа, а защиты не видно. Кто-то говорит: наша партия это плуг, пашня и поле, тут без обмана. Загир соглашается: та партия и есть настоящая, которая даст мужику землю.

Ямиля замечает, что после приезда Марии Ильиничны царя женщины притихли, с их лиц не сходит удивление. Они словно всё ещё не верят, что перемена произошла на самом деле. Иногда они по привычке кричат на мужей, ругаются, что те чего-то ждут, а надо самим действовать. Но потом снова оглядываются вокруг с изумлением как будто сами себе не верят, что это они, простые бабы, страсти натворили.

Особенно выделяется вдова Марьям высохшая, почерневшая за зиму, с огромными глазами и длинными мужицкими руками. Она всё время лезет туда, где спорят, молча открывает рот, словно хочет что-то сказать, но не может. Спрашивают её она только глотает комок в горле, дрожит губами и молчит, пробираясь локтями поближе к народу. Сёстры Урмановы, выбрались на крыльцо погреться. Зимой они чудом выжили в своей ветхой избёнке без дров, в барских обносках. Но теперь, отогревшись на солнышке, они перестали бояться людей. Зайнаб, хоть и шумела по-прежнему, но после весенней капели вдруг погрузнела, стала задумчивой, любила сидеть в укромных местах. Она перестала бегать по двору, ходила тихо, вразвалку, всё зябла и куталась в шаль.

Только Зубаржат всё расцветала. Смуглые щёки её горели румянцем, она смеялась с мужиками, ругала их шутя, носила чёрные курчавые волосы как корону никакой ветер их не трепал. Именно она, оглянувшись на мужиков, твёрдо сказала, что скотину с барского двора продавать не позволит в селе много бескоровных.

Ямиля тоже притихла. Она по-прежнему верила в хорошее, но теперь всё прислушивалась к разговорам, и с лица её не сходило радостное удивление. Как и Зубаржат, она полюбила работать сидя чистила картошку, топила печь, даже тяжёлый чугун с пойлом теперь ставила на шесток порожним, а потом набирала ковшиком. Ходила она бережно, словно несла на коромысле полные вёдра и боялась расплескать.

И только работница Шаура не признавала никаких перемен. Закутанная в шаль, огромная, как ломовая лошадь, она всё так же без устали таскала на себе хозяйство кулака Мокеечева топая, фыркая, распоряжаясь как в собственном доме. Нынче весной всё было в диковинку и взрослым, и тем более ребятам. Дети даже играть перестали: куда интереснее торчать возле взрослых, слушать и смотреть во все глаза. Столько всего нового творится, чего раньше никогда не было!

Мокеечев носился, как та желтенькая бабочка то в волость, то в уезд, даже в губернию ездил на какой-то крестьянский съезд. Мужики посмеивались: кто его туда депутатом посылал? Они вроде не выбирали. Говорили, что Мокеечев выбрали в волостной комитет прислонился-таки к новой власти. Одни ворчали, что надо бы лавочника из старост турнуть, другие замечали: он из тех, кто, когда выгодно, первый поклонится.

Ожил и старый Миннигали. Он и раньше говорил, что царя Николая, дурака, надо скинуть, самим за дело браться глядишь, и полегчает. Теперь он размечтался: войну кончат, землю поделят, народ заживёт богато, по шоссейке на тройках летать начнёт. А он у моста колодец выкопает каждый проезжающий остановится коня напоить, копейка перепадёт. А ещё лучше самогонкой торговать в придачу: стакан первача поднёс, закуска домашняя картошка, лук, яйца, курицу можно зажарить. Заплатят!

Он болтал, что теперь на четырёх копытах за революцией не угонишься такая она быстрая. Держись, мужик, за свою рабоче-крестьянскую партию, иначе вылетишь из телеги в канаву.

По шоссейке всё чаще шли со станции солдаты раненые на поправку и здоровые в отпуск. Но они совсем не походили на тех бравых солдат, что в начале войны шли на фронт с песнями, в новых гимнастёрках, с ложками за голенищами, от их каблуков камни гудели. И не походили на тех, что мчались на тройке с красным флагом, весело крича ура.

Нынешние солдаты брели, как нищие, с палками и пустыми котомками. У всех были одинаково злые, бледные лица, обтрепанные шинели, разбитые ботинки. Они носили мятые папахи в теплынь, рваные шинели нараспашку. Просили у баб напиться, а заодно и хлебца, если найдётся, ели, не помня когда. Затем и свобода, чтобы расходиться по домам землю делить, а то просидишь в окопах без тебя и распределят. Царя свергли, а богачей оставили их тоже надо свергать, к дьяволу!

Прилетал и Сафар, столяр из города и требовал, чтобы ему сейчас же отдали господскую и помещичью землю. С ним спорили Мокеечев и Миннигали: на всех господских угодий не напасёшься, ищите лишнюю землю в своём обществе, здесь и без того тесно.

На сходе всей округи пошумели, покричали, но помирились и написали приговор с одобрением раздела землт. Просили правительство поторопиться с землёй в пользу крестьян. Приговор писал Мокеечев его снова выбрали старостой.

 Загир вдруг переменился: бросал все дела, бежал в соседние деревни на сходы, мчался на станцию за свежими газетами, не дожидаясь почтальона. Возвращался с ворохом новостей и рассказывал их всем подряд, но как-то странно словно всё подвергал сомнению.

Загир сидит на куче бревен, болтает лаптями и рассказывает дальше: в другой газете писали, что мужики сожгли имение всего в семидесяти верстах отсюда. Мокеечев хмурится: палить ума не много надо. А Загир в ответ: он сам у этого барина косил летом лет семь назад. Кормил плохо, обещал ведро водки, да забыл. Вот и пошутили над ним огоньком.

А в уезде командует Самир Сахиев нищий, который по миру ходил, а теперь в каменном доме у мечети живёт. И у него земли четыре гряды в огороде, ржи снимает помалу, только по тысяче пудов

А Загир продолжает рассказывать: в Кашбулатово мужики приговор написали хотят землю безвозмездно, ту, что даром раздавали. А земли купленные отобрать по справедливой оценке и отдать малоземельным.

Мужики вздыхают: справедливый приговор. Нам бы тоже пора толковать. Мокеечев горячится: писать приговор, и баста! А Миннигали сомневается: уже писали, какой толк? Не ошиблись ли адресом?

Когда мужики начинали шуметь и ругаться а ругались они потому, что не могли договориться, что делать дальше: ждать или не ждать, верить или не верить, в разговор вмешивался пастух Исмагил.

Пока соседи толковали мирно, он молча бродил по лужайке маленький, в распахнутой холщовой рубахе, в липовых лаптях, ступая мягко, чтобы не потревожить молодую траву. Его седые кудри торчали из-под зимней шапки-ушанки, борода и усы вились кольцами. Глаза-щелки что-то восторженно высматривали: то мужиков, которые гудели, как растревоженный улей, то цветок мать-и-мачехи в канаве, то божью коровку на бревне. Он засматривался на облака, на синеву неба и на многое другое, чего никто не замечал. Исмаил даже воздух разглядывает так внимательно, словно видит там что-то редкостное, и улыбается, задрав бороду.

Но стоило мужикам замолчать или, наоборот, сильно зашуметь, Исмагил тут же подавал голос. Он неслышно присаживался на брёвна в самую середину и настойчиво повторял:

Разговор у вас, не с того конца!

Мужики ворчали в ответ:

Ну начни с другого, говори, каков он, твой конец. Полечи нас, коли умеешь. Башка трещит, лопается в черепки, что делать не знаем. Только нет, кажись, лекарства от нашей болезни.

Устроив домашние дела не сытно, но и не голодно, Загир отдался тревожно-радостным разговорам и ожиданиям, как и другие мужики. Но в отличие от них у него был торжественно-таинственный вид, словно он знал больше, чем говорил. Будто ему открылось что-то главное, будто он нашёл там свою правду и теперь знает, как сделать, чтобы всем жилось хорошо.

Часто являлся в село туда, где собирались мужики. Расспрашивал проходящих солдат, питерских мастеровых, читал постановления. Многое было как будто написано на его светлом лице, но он не сказывал, прятал у себя в голове.

Когда Загир молчал, он всё равно был занят удивлялся и радовался всему вокруг. А если начинал говорить, слова у него получались ласковые, добрые, светлые. Казалось, он и видел вокруг одно приятное, потому и радовался, и удивлялся. В людях он отыскивал только хорошее, а плохое старался не замечать. Исключение составлял Мокеевчев на него Загир глядел как на пустое место, не трогал шапку при встрече и отвечал почти презрительно.

Загир говорил:

Что есть человек? Человек есть добро, а не зло. У него за пазухой не камень, есть живая душа, большое сердце на всех хватит. Человек родился на земле на радость, для её устройства, и для своей жизни тоже. Жизнь должна быть добрая, без нужды, без ссор, красивая. Человек и есть жизнь. Нет человека нет и жизни, а есть не такая, какой ей быть положено. Он, человече, её устроитель. Какой он пожелает, такой она и будет. А чего ему желать? Неужто зла, плохого для себя, для других? Ему желательно доброе, весёлое, дружное. Стало, жизнь должна быть радостная. Всё на свете радость: работать, ребят растить, на небо глядеть.

Мужики соглашаются с Загиром: где лад, там и клад. Сам человек красота живая, добрая. Дай ему вздохнуть свободно расцветёт как цветок. Злу и не будет места в жизни. А что мешает? Воля какая-то есть, а земли нет. Ты нам земельку дай покажем, каковы мы люди. Богатых краше заживём, по правде, по добру!

Рассуждал Загир и о земле:

Земля всему начало. Не зря мы её матушкой кличем. Родительница всему живому и неживому. Человек на свет не родился, а она уже была. Из земли всё живое выросло и сейчас растёт. И сколько её на свете! У-ух, не оглядишь, не обмеряешь! На всех хватит и ещё останется. Так почему же она твоя, земля, матушка-кормилица?! У тебя, тысячи десятин, а у меня сколько? Откуда она у тебя взялась, стала собственная? Она не твоя, не моя она ничья, общая! Кто на ней работает, проливает пот, мозоли до крови натирает, тот её добрый хозяин, владетель законный.

Мужики отвечали Загиру дружно, кричали, поддакивая:

Ну и кончен разговор, заключал Загир. Дать земли всем поровну, по едокам. Трудись семьёй, работников нанимать ни-ни! Запрещено. И помещика нашего наделим, и купца, и мастерового, и старосту, всех, кто желает её обрабатывать, кормиться около неё. Сколько у тебя ртов, столько и получай. Только уговор: сам паши, сей, жни, молоти. Сам и хлебушко свой кушай на здоровье, хоть помещик, даже если царь живи, трудись, радуйся! Надо вместе, сообща

Глава 7. Организация ликбеза

У них в селе не было принято просто так ходить по гостям. Только по приглашению. Перед посиделками затевалась уборка, хозяйки старались и приготовить, угостить повкуснее, и накрыть лавки побогаче, угодить гостям. Просто так ходить и трепать языком было не принято. Могла, конечно, подружка шепнуть новость на крылечке, а вот в дом друг к другу заходили редко. И Ямиля, хоть и жила к Красной заре уже больше года, у своих односельчан дома не бывала. Даже к Зайнаб не заходила ни разу.

Дом Ямили и Загира стоял последним в другом конце села. И это Ямиле очень нравилось. Перед глазами необъятное степь. Простор! Поэтому начать обход решили с ее края. И проходить избы от Ямили к центру. Строго говоря, улиц, как таковых , не было. Каждый хозяин огораживал себе участок, и дома стояли как-то наособицу. Ямиля не понимала этого земля была ровная, как стол. Почему нельзя селить рядом? Нет, между домами были извилистые проходы.

Рано утром Мария Ильинична зашла за Ямилей. Ямиля поджидала учительницу, чтобы вместе позавтракать. Наблюдая за тем, как Ямиля хлопочет, Мария Ильинична подмечала, как грациозно и быстро она все делает. Ни одного лишнего движения! Ни дать, ни взять балерина! Какая осанка! Ее всегда поражала удивительная грация башкирок плавные движения, ловкость, и в то же время, сдержанная сила. Словно тетива натянутого лука. Ни разу не видела Мария Ильинична ноющих, капризных, слабых женщин. Здесь, как она объясняла себе, память кочевого народа, когда женщины должны быть ловкими, сильными, уметь оценивать опасность и быстро принимать решения. Не может быть, чтобы у женщин такого народа в жилах текла рыбья кровь! Есть легенды о женщинах воительницах, сражавшихся плечом к плечу с мужчинами. Даже глаза башкирок яркие, янтарные, казались Марии Ильиничне тигриными. Мягкая, нежная киса. А когти и зубы ого-го!

Первой избой, которую посетили Ямиля и Мария Ильинична, была изба соседа, Ахата. Женское царство. Мария Ильинична с удивлением оглядывалась. Тесные сени, где стояли бочки и стояли лопаты м граблями. Заскрипев, открылась дверь, обитая мешковиной для тепла. Комната была небольшая, с синими от зимних узоров окнами. Справа стояла печка, которая занимала половину кухни, за ней нары, застеленные дорожками, и лавка вдоль печки, на которой стояли ведра с водой, и глиняные кувшины. Засветился крошечный красноватый фитиль керосиновый лампы. С печки свесились три головы. Остальные сидели на нарах, ели черный хлеб с молоком, посредине стоял большой чугун с вареной картошкой, из которого брали картошку ложкой. Так же большой чугун, в котором были пустые капустные щи. Ямиля поморщилась. Обычно она варила на завтрак пшенную кашу. А манки не было. Днем с огнем не найдешь. На лакомство Ямиля терла морковку и заправляла сметаной. Лакомством так же были крошечные кусочки белого колотого сахара. Про варенье в деревне и не слыхивали.

У печи стояла специальный кадка для золы. Золу собирали целую неделю, затем заливали водой. Возле донышка в кадке была крошечная дырочка, которую обычно затыкали затычкой. Затем затычку доставали, и из дырочки выходил щелок. Этим щелоком стирали бельё. Дома белье замачивали, а прополаскивали на речке. Летом с мостков, зимой в проруби. Полотенца и простыни шили из грубого полотна. Летом стирали в проточной воде, укладывая на камни и выколачивая грязь плоским деревянным вальком. Потом полотенца и простыни выкладывались на свежей, шелковистой травке, где они сохли и отбеливались на солнышке.

Еду готовили в почерневших от копти чугунках или керамических махотках от совсем маленьких до больших, на несколько литров. На полках у печи стояли такие же чёрные сковородки. Всё это засовывали в печь с помощью ухватов разных размеров. А вымыть всю эту посуду было настоящим испытанием. Мыли тем, что было под рукой: мылом, содой, песком или крапивой.

Напротив печи у стены стояла длинная скамья. На ней держали вёдра с водой и разную хозяйственную мелочь, а под скамьёй пустые большие чугуны. Их потом заполняли картошкой или кормовой свёклой, чтобы варить корм для скотины.

С пяти утра вся женская половина семьи крутилась у печи. Ахат давал сено корове и овцам, сыпал зерно курам, носили воду из колодца, расчищал снег, ходилузнавать про работу. Летом , как и все мужчины, чинил и готовил инструменты: грабли, вилы, косы.

Косой пользовались каждый день косили траву на лугах, рожь и пшеницу в полях. Чтобы она была острой, перед работой её отбивали молотком на самодельной наковальне, а потом точили. Стук молотков и звук вжик-вжик стояли в каждом дворе.

Зимой было так холодно, что вода в вёдрах замерзала, а маленькие окна покрывались толстым инеем. Печь начинала греть только к девяти утра, тогда оконные стёкла оттаивали плакали. На подоконники клали тряпки, но вода все равно стекала на пол.

Женщины и сестренки Ахата разбирали овечью шерсть вытаскивали из неё грязь и мусор. Это называлось скубти. Потом шерсть надевали на большую расчёску и начинали прясть: одной рукой тянули нить, а другой наматывали её на веретено. У некоторых были прялки с колесом, которое вращали ногой это было удивительное зрелище.

Ахат плел из ивовых прутьев пузатые корзины, он замачивал прутья в кадке во дворе (это его научил пастух), латал дырки на валенках, пришивал на задники валенок кожаные заплатки, чтобы галоши не протирали шерсть.

Во дворе Ахат колол дрова, заносил в дом, и сушил возле печки, потому что без них торф в печи не разгорался. В доме всей семьёй тёрли картошку на самодельных тёрках их делали из старых прохудившихся вёдер, пробитых гвоздями. Так из картофеля добывали крахмал. Его расстилали на печке, он просушивался отлично, становился белым, хрустящим, скрипел, как покупной. Из него варили кисель, добавляли сушеные ягоды.

Один раз за зиму в деревню приезжали мастера, которые валяли валенки. Это было целое событие. В дом врывались грозные дядьки, командным голосом разгоняли всех по углам, посреди хаты ставили огромный стол и начинали работу. В едком пару (от кипятка и химического состава) они раскладывали овечью шерсть, заливали кипятком, мяли, катали и получался валенок!

Полы были дощатые и некрашеные. Их мыли тряпкой из мешковины, а грязь отдирали веником из прутьев или специальным скребком драчом. Если хорошо постараться, то пол становился жёлтым и начинал блестеть. Но эта чистота держалась всего несколько часов, а то и минут.

Домочадцы обували сапоги или валенки с портянками с утра и снимали только перед сном. За день на подошвы налипала уличная грязь, и когда хозяева заходил в дом, на полу сразу оставался след от всего того, по чему он ходил.

Зимой полы мыли редко. После уборки мать Ахата обычно просила всех входящих снимать галоши. Но по утрам большая семья постоянно шастала из хаты во двор и обратно, наступали теплые дни, и вся детвора бегала босиком на такую ораву обуви не напасешься.

Хлеб пекли сами это было нелёгкое дело. В каждой хате была специальная деревянная кадочка, в которой на воде и дрожжах замешивали муку, а потом ставили на печку. Утром в подошедшую опару добавляли ещё муки и вымешивали тесто, которое должно было снова подняться. Потом тесто раскладывали по сковородам и ставили ухватом в жарко натопленную печь. Готовый хлеб вынимали, клали на лавку, накрывали специальным полотенцем и сверху брызгали водой, чтобы корочка стала мягкой.

Белый хлеб пекли только на праздники, потому что муки высшего сорта было мало. Обычно зерно со своего участка везли на мельницу в соседнее село. Жерновов для мелкого помола часто не было, радовались и крупному. Белый хлеб из пшеничной муки был настоящей роскошью.

Ямиля любила делать и резать лапшу. По мнению всех соседей, резала лапшу она мастерски. Очень часто на полках, похожих на тонкие бревнышки, которые подвешивали к потолку и стенам на проволочные петли, отдыхали огромные раскатанные пласты теста. Тесто, раскатанное в огромный и тонкий-претонкий блин, не толще бумажного листа, должно немного отдохнуть, тогда и лапша будет резаться легче, и на посыпку больших нарезанных пластов-полосок муки уйдет меньше. Вот и весь секрет.

У Макеечева можно было занять маслобойку (покупать смысла не было, ни у кого в деревне не было столько сметаны, чтобы держать отдельную маслобойку) узкую высокую деревянную кадочку с поршнем внутри, который двигался вверх-вниз и имел дырочки. В маслобойку заливали сметану, которую с трудом собирали за месяц, и начинали сбивать масло. Колотили поршнем по три-четыре часа, пока не получался небольшой кусочек масла. Его хранили в холодной воде, и смазывали им блины.

 Ямилю в деревне очень уважали за умение шить, а ещё Ямиля вяжет спицами носки с пяткой, может связать на заказ варежки с узором и детские шапки из овечьей шерсти. Мастериц, которые виртуозно вязали кружева и вышивали, в деревне не было. Да и время было непонятное раньше можно было получить хороший заказ от девушек на выданье, тем более, что Ямиля привезла с собой редкое умение вышивку гладью, и умела делать тамбурный шов, а сейчас никого не интересовало украшательство.

И все-таки зимой Ямиля вязала, выполняя заказы. С ней расплачивались не деньгами, а продуктами яйцами и сметаной. Позже она начала ещё и шить на заказ платья, юбки и кофты. Это когда Мария Ильинична разрешила пользоваться своей швейной машиной: сама она не шила и не собиралась учиться этому ей куда интереснее было проводить вечер за книгой, да и к урокам нужно было готовиться.

Старший сын Ахат и семь девочек погодок вертелись целыми днями волчком. С раннего утра до позднего вечера их загружали работой. Ахат ходил на речку ловить рыбу. Девочки делали всё по дому: убирали в хате, подметали двор, копали и чистили молодую картошку к ужину. Ещё они мыли старую картошку из погреба (по два ведра) и засыпали её в огромные чугуны, чтобы варить корм скотине. А ещё носили воду из колодца и наполняли ею большую бочку.

Но тут как раз возвращался Ахат с рыбалки, приносил угрей и все начинали их чистить. А потом вспоминали, что ещё нужно идти на луг за щавелем. Летом девочки чаще всего играли на чердаке. Они строили там свои комнаты, готовили праздничные обеды из яблок и угощали воображаемых гостей.

Дети начинали есть яблоки, когда они были ещё совсем крошечными, размером с вишню. Эти зелёные, недозрелые плоды были горько-кислыми, но дети поедали их с нездоровым аппетитом за зиму организм сильно истощался без витаминов.

Съедалась вообще вся первая зелень: кислица, заячий чеснок, щавель, первые перья лука. Потом наступал черёд раннего турнепса (который обычно шёл на корм скотине) и оранжевых хвостиков прореженной морковки. Но больше всего дети ели те самые зелёные яблочки они пожирали их больше, чем сотни плодожорок. А понос после таких пиршеств уже не считался болезнью к нему привыкли.

Они, как и все местные дети, были загружены работой по дому. На старших девочках висели двое младших сестренок-двойняшек Зульфия и Зульфира, а ещё стадо гусей, два козлёнка и коза. Утром они по - очереди выгоняла гусей на луг, там же привязывали козу на верёвку к колышку и отпускали сестренок погулять. В обед они несли на луг козе с козлятами деревянное ведро с пойлом, забегали на речку искупаться, потом готовили обед на всех, обедали, а вечером шли разыскивать гусей и гнали их домой, захватывая козу с козлятами. Дома обычно начинался самый настоящий переполох. Надо было успеть нарвать крапивы за сараем, порубить топором, смешать с мукой и наполнить кормушку гусей, напоить козлят, найти заигравшихся сестренок.

Они становились по очереди в корыто с холодной водой и отмывали ноги от пыли и грязи. Малыши экзекуцию выносили молча, уже чистенькими садились за стол, уминали по краюхе чёрного хлеба с молоком из глинянной кружки и залезали на печь. А их старшим сестрам надо было ещё заполоскать в той же холодной воде их одежду и повесить, чтобы высохла, до утра.

Женщины отнеслись к идее учить девчонок скептически, и не хотели отдавать в школу. Да еще работу по дому кто будет делать? Все равно замуж. Отсталые взгляды, горячилась Мария Ильинична. Перед девочками большая дорога! Они могут пойти на завод, работать в колхозе, пойти в армию (после окончания Гражданской войны в армии было 66 тыс. женщин), стать милиционершей. Женщины только изумленно качали головой. Они почему не вдохновились этой идеей. Хотя Мария Ильинична продолжала настаивать: паек, форма! Ружье дадут!

Выйдя из избы, Мария Ивановна, огорченная неудачей, сказала Ямиле: Надо вспомнить, что говорила об этом товарищ Крупская. После небольшого раздумья, она вспомнила, что Крупская говорила о горячих обедах в школе. Вот этим и будет агитировать. Если мы будет упирать на то, что детей будут кормить горячим, то родители нам их охотно отдадут. Тем более, что делать зимой все равно в доме нечего. А на лето будем возвращать. Путь работают, родителям помогают. Ямиля была не из тех, кто мог оставить за спиной нерешенную проблему, и идти к новым свершениям. Она крепко-накрепко поставила зарубку: все же поговорить с Ахатом насчет обучения девочек, убедить ходить в школу.

Следующая изба, была избой Загиды. Детей у нее было много. Их встретила сестра Загиды, Зубаржат. Зубаржат считалась самой злой женщиной в селе. Она злой оттого, что слишком тяжело сложилась ее жизнь. Зубаржат была старшей из трех дочерей. Самой красивой и самой веселой. Едва ей исполнилось 16 лет, родители выдали ее замуж за 30 летнего соседа. Хоть одну сбыть с рук. Карим был не злым и неплохим. Просто не любил работать, я любил ходить по дворам и языком чесать. Там нальют чашку чая, там тарелку лапши, дадут кусок хлеба. Вечером вернется более и менее сыт, можно с спать ложиться. Зубаржат стала активно бороться с бездельем мужа. И ругалась, и гоняла. Она понимала, что без постоянного труда им не вылезти из нищеты. Но мужа, это, совсем не беспокоило. Зубаржат родила подряд двух дочек, и муж тоже сердился на нее за это: рожала уж бы лучше сыновей, работников! Крестьянский труд настолько тяжел, что не обойтись без мужских рук. Хочу наследника! Кричал Карим. Что у тебя наследовать? Возражала жена. Ржавые вилы? После родов второй дочери Зубаржат заставила мужа покинуть дом и устроить на работу: мостить дорогу камнем. Мостить дорогу по жаре очень тяжелая работа. Карима не стало, когда младшей дочери было всего 5 месяцев. Зубаржат пришлось в двумя дочками вернуться домой, к родителям. Иначе не выжить в пустом доме. Карим не делал никаких припасов. Не было и горсточки муки. Те не были рады: только сбыли одну дочь с рук, так она вернулась, да еще с детьми! Родители ругали Зубаржат, но та активно отругивалась: сами меня за дурака пристроили! Знали, что Карим никчемный! Отец сговорился с другим соседом: вдовцом с тремя детьми. У Мустафы было две дочери и сын, Юсуф, родами которого жена и умерла. Зубаржат пришлось, взяв дочек, переехать к Мустафе. Мустафа был не злой. Но падчерицы возненавидели мачеху. Зубаржат и не старалась понравиться им. Она хотела только выжить и сохранить своих дочерей. Падчериц кормила мало и плохо, постоянно срываясь на них, и морила домашней работой. Юсуф, никогда не видевший материнский ласки, тянулся к мачехе, он полюбил сводных сестренок. Через некоторое время Мустафа отдал сына в медресе. Но скученность и плохое питание сыграло злую шутку: Юсуф заболел брюшным тифом. Эту болезнь он принес домой, и заразил маленьких дочек Зубаржат. Болели они не долго, и над ними вскоре прочитали отходную молитву. С тех пор Зубаржат озлобилась. Большинство колотушек доставалось теперь Юсуфу. Зубаржат его винила во всех бедах. Зубаржат так настроила всех детей против себя, сто после смерти Мустафы его дети выстави мачеху за порог. Никто не хотел принять у себя Зубаржат. Только младшая сестра, Загида, согласилась принять ее в свой дом. Так и доживала Зубаржат приживалкой.

По дороге Ямиля рассказала Марии Ильиничне историю Зубаржат, и Мария Ильинична была страшно возмущена. Получается, что Зубаржат, проработав всю жизнь, не наследует ничего от мужа? Разве это справедливо? Ты знала, например, что по законам России, братья наследуют имущество родителей по долям, а сестра только 14 часть?

Ямиля вместе с Марией Ильиничной побывала в избе Габдуллы и Фариды, у них было трое детей подходящего, школьного возраста. Так же было решено записать Фариду на ликбез (Габдулла был грамотным). Ямиля раньше считала Габдуллу скучным мужиком молчун, и всё. Но теперь он изменился: стал разговорчивым, рассудительным, хорошо выступал на Совете. Оказалось, что Габдулла мастер на все руки: столярничает, сапожничает, малярит, и за что ни возьмётся всё делает основательно, с терпением и любовью. Качает потихоньку седым чубом и делает дело. А Ямиле удивительно больше года живет она в селе, а впервые начала узнавать односельчан, вглядываться в лица, различать и понимать чаяния и мысли. И многие люди открывались совсем с другой, неожиданной стороны! Ямиля поглядывала на Марию Ильиничну с удивлением: и здесь она открыла новое для Ямили: привычное, понятное, незаметное стало совсем другим!

Жена его, Фарида, добрая, весёлая, отличная хозяйка: вкусно печёт, ухаживает за домом. У них в избе всегда тепло и уютно, односельчане любят собираться, разговаривать, накипело у людей.

Когда пришли в дом Хадичи, хозяйка сидела за самоваром. Похоже, так и просиживала она целыми днями, попивая морковный чаек, или вдруг удавалось добыть щепотку настоящего, китайского чая. Чаще всего она посиживала за широким и основательным, выскобленным добела липовым столом, и посвистывал рядом самовар. От него поднимался к потолку столб пара, и в избе было жарко и душно. Ямиля разложила бумаги на столе, а Мария Ильинична спрашивала, сколько лет Хадиче, и уговаривала поступить на ликбез. Хадича махала белой пухлой рукой, сверкал на мизинце перстенек с бирюзой, твердила, что ей некогда (хотя, по наблюдениям Ямили, никогда ничего не делала, и огорода у нее не было), и нехотя согласилась приходить в Сельсовет вечером, на учебу, только после того, как Ямиля припугнула ее строгостью законов.

Следующая изба Сагиды. Сагида тоже была вдова, тоже вспоминала мужа. Сагида была черной, высохшей, молчаливой женщиной. Такие же молчаливые, тихие были у нее ребятишки. Двое погодок семи и восьми лет. Детей Ямиля записала на один листочек, и оставила место для самой Сагиды. Сагида согласилась неохотно, но обещала придти.

Насколько легче и проще Мария Ильинична и Ямиля почувствовали себя в избе пастуха Исмагила! Ловкая Амина встретила их, как дорогих гостей. В этой избе, удивительно, но ничем не пахло. Топили по-черному, и с потолка свисали махрами куски сажи. Бревна, из которых была сложена изба, казались такими старыми, изъеденными жучками, что не было видно и тараканов, которые жили в этих бревнах, ни кудели, которой протыкали щели между ними. Через всю избу заколочены нары, где и спят, и едят, и играют, и занимаются делом: и пряли, чинили лапти, плели корзины, штопали одежонку. Амина быстро двигалась по избе, за ней табунком носили три девчонки-погодки. Старшей было, как выяснилось, 12 лет. Сестренкам 11 и 10. В латанных перелатанных заплат больше, чем самой ткани, ситцевых юбках и кофтах, босиком, быстро шныряли они по избе. Девчонки уже вовсю зарабатывали где помощь и уборка, там и они. Чистюли, работницы, каждую неделю мыли и прибирали где-то. Все в деревне знали, что они очень хорошо работают, и, обычно звали всех трех сестер. Наверное, поэтому не успевали убираться дома. Но не сидели в избе девочки без дела. Отлично пряли все трое. Двигая быстрыми, тонкими руками со смуглыми локтями, сматывали нить на пузатые веретена, умели хорошо ткать на ткацком станке. Холсты серые, грубые, из кудели, на продажу соседям, и белые, тонкие, для богачей на заказ, из чужих льняных ниток легко, словно играючи выходили из проворных пальцев сестер. Были они очень дружными, похожими, почти одного роста, и называли их Исмагиловы, а имена запоминать недосуг. Ямиля качала головой. Скучно, холодно, едой и не пахнет, порядка нет, а все четверо веселехоньки! Амина добродушно улыбается, топает самодельными кожаными галошами как будто ждала гостей, и не чаяла, что придут. Записали на учебу всех четверых, и Амину на ликбез, а девочек в школу. Они были неграмотные.

Вечером подводили итоги прошедшего дня. Ямиля открыла свои записи. Марию Ильиничну смешили эти буковки похожие на маленьких червячков. И прочесть то, что Ямиля накарябала могла только она сама. Что поделать именно так учила абыстай Ямилю писать на основе арабского алфавита.

Мария Ильинична заставляла Ямилю проговаривать вечером, все дела, которые она сделала за сегодня. По Толстому теория малых дел. Хоть кому-то помочь сегодня, сделать хоть одно хорошее дело это много, очень много!

-Сегодня мы молодцы. Набирается народ на ликбез. Скоро начнем работать. И детей немало в школу записали. Буду распределять по классам. Мы сделаем самую лучшую школу, где дети смогут свободно учиться, не бояться, и каждый день узнавать новое! Хочешь, я расскажу тебе, как училась я сама?

Глава 8. Как училась Мария Ильинична. Институт.

Мария Ильинична была учителем по призванию. Не просто учить маленьких детей! А объяснять и показывать смысл происходящего. Привести за собой к светлому будущему что может быть благороднее и возвышеннее?

По вечерам, сидя за чаем, она рассказывала, как училась сама. Сначала в институте, в Москве, потом в школе второй ступени. Родители отдали ее учиться в Институт благородных девиц. Мария Ильинична говорила, что девицы разделяли на своекоштных и казенных. Своекоштные (то есть те, кого брали в институт за плату) поступали на учебу в феврале, сразу, как оканчивался прежний выпуск. Причем девочек учили не только читать и писать, так же говорить на иностранных языках (хотя программа института была намного легче и короче программ мужских гимназий), готовили в хорошие жены и хозяйки дома, но так же они могли служить домашними учительницами, что, конечно, было большим прогрессом по тем временам. Казенные поступали в сентябре. Никаких требований для поступления не выдвигалось. Девочки должны быть дворянками, и только. Многие не умели читать и не знали букв. Таких брали в 7 отделение. Они могли сидеть там годами, на них не обращали внимания. Если девочка производила впечатление умной и проворной, была из богатой дворянской семьи, хоть как-то умела читать и писать (даже с ошибками) и знала хотя бы несколько слов на французском языке, то ее зачисляли в третье отделение. Испытание длилось около 5 минут, и не было никаким экзаменом. Мария Ильинична мечтала об институте, она очень хотела учиться. Причем это желание не было простым ребяческим, вызубрить урок (зубрил было предостаточно), для того, чтобы избежать наказания, (в ходу были и розги, и карцер, и Марии Ильиничне, на которую в жизни не то что, кто-то поднял руку, а даже и не посмотрел косо, казалось диким). А именно огромное желание познать науки, понять жизненные процессы, определить свою цель в жизни, вынести как можно больше знаний, расширить свой кругозор, узнать все о дальних странах! И конечно, приобрести друзей! (нет уз святее товарищества!) С таким настроем Мария Ильинична прибыла в институт. Она поклялась родителям, что станет первой ученицей. Отнюдь не тщеславие вело ее. Просто первая знает все лучше всех, имеет больше багажа знаний, самая сообразительная и бойкая, сразу умеет ответить урок и понять вопрос учителя. Нужно сказать, что Мария Ильинична была страшно разочарована. С первой минуты своей появления в институте. Первым разочарованием было то, что их никто не собирался учить. Самое лучшее образование для женщин в России оказалось фикцией, пустым фантиком. Мария Ильинична поняла, что умные девушки не нужны, никто и не собирался воспитывать в них ум. В них собирались воспитывать покорность и уважение к чужому мнению. Ценилось более всего грациозность в поклонах и правильность французской речи. Все остальные науки отлетали от девичьих голов. Как только Мария Ильинична пребыла на ученье, ей дали надсмотрщицу из взрослых учениц, пепиньерку, которая должна была ее учить. Учение же ограничивалось чтением отрывков для диктовки вслух. Больше всего Марию Ильиничну огорчала тишина. Классные дамы постоянно вскрикивали: медамес! Тише! Хотя девочки не издавали никаких звуков. Такое постоянное, каждодневное молчание сводило с ума. Невозможно поверить, что в рекреации было 400 девочек, такая там стояла мертвая тишина. Марии Ильиничне, привыкшей к веселой возне, шуму, смеху, музыке, все это казалось просто диким. Второе разочарование шло следом за первым: им не давали читать книг. Как? А вот так. У родителей Марии Ильиничны была отличная библиотека, в основном из русской классики, но так же украшением домашней библиотеки были и Жюль Верн, и Майн Рид, и Фенимор Купер. Первой любовью Марии Ильиничны был Дик Сенд. Мария Ильинична зачитывалась Гоголем, Толстым, Достоевским, Лесковым, Пушкиным. По прибытию в институт она узнала, что девочкам не разрешалось читать русскую классику, а Гоголь вообще считался развратным писателем, вредным для юношества. Томик Гоголя Мария Ильинична привезла с собой, мечтая вечером еще раз перечитывать Ночь перед Рождеством, Сорочинскую ярмарку. Она знала эти произведения наизусть, но все равно читала и перечитывала их. В первый же вечер классная дама отобрала книгу по доносу пепиньерки, и более Мария Ильинична ее никогда не увидела. В ее классе были девочки, которые не знали ни одного стиха из Евгения Онегина! За годы обучения ни одна ученица не выучила ни одного стихотворения наизусть! Тогда когда Мария Ильинична охотно представляла себя Татьяной. И знала сон Татьяны наизусть. Были и те, что и не подозревали, что Пушкин писал сказки! Как проходили уроки литературы? Учитель писал небольшие записочки, в четверть листа, в которых было сказано: в таком-то произведении Пушкина говориться о том-то. Девочки выходили и читали эти записочки вслух. Учитель выкрикивал: превосходно! И ставил пятерки. При таком ученьи Мария Ильинична легко было стать первой ученицей без всяких усилий, да только она к этому больше и не стремилась. Она не понимала, что это за ученье такое. Мария Ильинична считала, что ученье должно расширять горизонт, развивать, вести вперед, а такое ученье только все портило, тормозило. Девочки росли, оторванные от семьи, распались все нити, удерживающие память рода. Высокие стены института загораживали их от жизни. А ведь образование должно готовить к жизни! Девочки походили на странных насекомых, которые застыли в янтаре. Постоянная скука, когда ничего не происходит, когда каждый день одни и те же лица, одни и те же слова. Не новостей, нет свежих лиц, нет притока воздуха! Когда не замечаешь даже смену времен года! Когда не видишь ничего, кроме эти опостылевших стен! Подлинно ли это! Да же тюрьма ли это? Мария Ильинична понимала, что ее отчужденность от семьи выросла от горькой обиды, что отдали ее в институт. Конечно, родители хотели, как лучше. Но Мария Ильинична не поняла и не простила. Эти годы запомнились ей как бесконечная тоска, и голод и холод. Несмотря на то, что все девочки были дворянки и из сословий, записанных в бархатную книгу, кормили их очень плохо, можно сказать, отвратительно. Мария Ильинична была в лучшем положении, чем остальные ее соученицы, родители присылали ей деньги, и вечером можно было послать служителя в лавочку за белой булкой. Особенно было тяжело в пост. Часто девочкам за весь день доставался только один кусочек хлеба и жидкий чай. Голод и холод были постоянными спутниками институток. Потому что протопить огромные залы не представлялись возможным. Зеленые камлотовые платья совсем не давали тепла. Тем более все они были с небольшим декольте. Девочкам разрешалось накинуть на плечи пелерину только при болезни, при рекомендации врача. Начальница считала, что все девушки должны уметь носить декольте и не замечать свои открытые плечи. Это умение достигалось ежедневной тренировкой, что зимой было настоящим мучением. Особенно холодно было дортуарах. Поистине болью отзывалось все тело, когда приходилось ложиться в холодную постель, и укрываться тоненьким одеялом. Девочкам разрешалось укрыться еще шалью, привезенной из дома, только если была температура, и девочки дрожали в своих постелях. Многие как-то странно тупели от бесконечного голода и холода, и забывали даже те знания, с которыми приходили в институт.

В институт не допускались лица мужского пола. Мария Ильинична хорошо помнила случай, когда к сестре пришел проститься брат, уходивший на Великую войну. Так его не пустили даже на порог. Брат махал сестре, стоя на тротуаре, ради одного взгляда девочке пришлось влезть на подоконник (стекла в институте были закрашены до середины белой краской), и отсидеть за такое нарушение в карцере. Но она больше никогда не увидела брата. Как можно было оправдать подобную жестокость, не позволить даже обнять родного человека при прощании? Не успеть сказать несколько слов?

Не было и духа товарищества в институте. Было соперничество, была первая красавица, перед которой все заискивали, были две племянницы сенатора, которые драли нос, и не учили уроков, но всегда поучали высший балл. Никогда и ни от кого за эти годы Мария Ильинична не слышала доброго, искреннего слова. Слюнявое обожание, секреты на ушко, прогулки под руку все это отвращало, внушало недоверие. Она недоумевала, почему среди такого количества хороших, не злых, искренних и добродушных девочек не нашла она не одной подруги? Ведь это были лучшие представительницы сословия. Почему не было искренности, иронии, остроумия, веселых шуток? Никому не могла открыть свою душу, поговорить о настоящем, поделиться мечтами и раздумьями? Были и такие, которые только и мечтали блистать в свете. Были и те, которые хотели свадьбы, мужа и детей. Но не было ни одной, которая бы искренне стремилась приносить пользу обществу. Привнести что-то свое, настоящее. Может быть, даже открыть для кого-то свет знаний? А вы на земле проживете, как черви слепые живут. И сказок о вас не расскажут, и песен о вас не споют, бормотала про себя Мария Ильинична стихи Бернса, своего любимого поэта. Может быть вся эта тяжелая, скучная, затхлая атмосфера и губила зеленые ростки юных душ? Может быть, они, эти девочки, и хотели искренности, веры, свежести, а их ставили в жесткие условия беспощадной муштры? Когда протягивали они руку за хлебом, а им давали камень? Когда юное существо хотело тепла, а его обдавали холодом лицемерия?

Мария Ильинична помнила случай, когда однажды вечером классная дама застала двух девочек за разговором. В наказание весь дортуар стоял на коленях до трех утра. Ах, если бы разрешали повесить на спинку кровати хоть маленький образок! Сохранить портрет матери, чтобы разговаривать с ним по вечерам! Хотя бы повесили зеркало! Девочки причесывались (волосок к волоску!) глядя в небольшие осколки, привезенные тайком из дома.

Ах, если бы на этих желтых стенах были бы хоть какие-нибудь картины. Хоть одно яркое пятно, на котором можно было остановить взгляд!

Мария Ильинична через 4 года подобного обучения стала ярой фрондеркой, она возненавидела институтские порядки, и не желала больше оставаться в институте.

Тут поспели изменения, и, побыв несколько лет дома, помогая отцу в лавке, Мария Ильинична поступила в Советскую школу второй ступени.

Глава 9. Как училась Мария Ильинична. Школа 2 ступени.

Каким долгим оказался путь к открытому мышлению! Как много нужно было пройти и многое понять! Как необычно было и то, что в класс принимала и мальчиков, и девочек, независимо от сословной принадлежности, они должны были пройти обучение в единой трудовой школе.

Когда Мария Ильинична поступила в школу второй ступени, в этот год как раз ввели Дальтон-план. Были отменены классы (как собрание учеников одного возраста и примерно одного уровня подготовки), были отменены уроки (то есть все дети 45 минут сидят за партами и изучают учебный материал все вместе, в одном темпе, под руководством учителя). Отменены перемены, классный журнал, табель для оценок, каникулы и переводные экзамены. То есть вся старая система обучения была сломана окончательно и бесповоротно. Общее собрание учеников даже ставило вопрос о том, нужно ли здороваться при встрече со школьными работниками. То есть авторитет учителя больше не существовал.

Каждому учащемуся (обучение началось в конце сентября) был подготовлен свой конверт с индивидуальными заданиями. Школьные работники (термин учитель был запрещен), объяснили это так, что каждый ученик сам должен был теперь добывать знания. Если в старой, буржуазной гимназии, учителей очень мало интересовало то, что остается в головах учащихся после прохождения курса наук, то в новой школе знания, добытые трудом, должны были застрять там навсегда. Конверт содержал задания по всем наукам, изучаемым в школе второй ступени. Нужно было написать 10 сочинений по русскому языку на заданные темы: прочитать определенное количество книг. Решить определенное количество задач. Но самое главное делать опыты по физике и химии. Для этого вместо классов объявлялись лаборатории, а учителя превращались в тьюторов, сопровождающих учебный процесс: они наблюдали за самостоятельной работой школьников, могли помочь (по просьбе ученика) но наперед не лезли, и не учили от слова совсем. Если раньше только учитель знал, чем будут заниматься учащиеся на уроке: будет ли опрос. Или контрольная работа, то теперь учащийся сам выстраивал свой образовательный маршрут: если было у него сегодня настроение читать книгу, то он читал книгу. А если вот не было настроения решать задачи, то и не решал. До этой реформы, в старой гимназии, разве пришло бы кому-то в голову спрашивать у гимназиста, чем он бы он хотел сегодня заняться? К какому предмету лежит у него душа? Решал все учитель, и он отвечал за те занятия, которыми будет заниматься сегодня гимназист. Он решал, чем и как занять учеников. То теперь весь учебный процесс строился вокруг ученика именно его личность руководила этим процессом. Задания нужно было сдавать каждый месяц, и после того, как ученик сдавал все зачеты, он получал новый конверт. Так же было объявлено, что все учащиеся будут ходить на экскурсии: если раньше учебное заведение было максимально закрытым, учащиеся, как правило, понятия не имели, что происходит за его стенами, то советская школа позиционировала себя как максимально открытое учебное заведение. Ученики пойдут в поле, пойдут в лес, увидят, как изменилась природа осенью, можно даже зарисовать и записать изменения. В теплый и ясный день школьный работник мог привести детей на полянку, и, расположившись на траве, вести беседу или расспрашивать. Учащиеся пойдут на почту, увидят, как работает это учреждение, пойдут на фабрику, на завод. Поедут на смычку с деревней.

Но самое главное, в новой школе было самоуправление. Было огромное количество самых разных комитетов, где главным все же был учком ведь ученики пришли в школу именно учиться, учиться жизни. Был и санком санитарный комитет. Культком проводил огромное количество мероприятий. Учком созывали постоянно были трения и с школьными работниками, и с учащимися между собой. Большой зал наполняла шумная ватага, тут появлялись и ученики первой ступени, они вносили больше всего шума. Вот так, ярко, в прениях и спорах, рождалась новая, советская школа. Советские педагоги были убеждены, что правильно ребенок может развиваться только в коллективе своих сверстников. Причем коллектив должен быть доброжелательно настроен. Если ребенок не чувствует над собой чужой злой воли, гонений, если его всегда внимательно выслушают, поддержат, но, может быть, укажут на ошибку, то как быстро будет развиваться этот ученик! Нужна теплая, дружеская атмосфера настоящего коллектива! Самое главное дружба в коллективе! Это самый главный принцип советской школы.

Мария Ильинична была очень рада, что попала сразу во вторую ступень. Ведь за всеми эти делами, дискуссиями, митингами, экскурсиями, постановками и путешествиями, рисованием стенгазет, детей, в первой ступени, между прочим, совсем не учили читать и писать. Откуда в головах педагогов возникла идея, что если занять учеников первой ступени общественной работой, то они сами автоматически научатся читать и писать бог весть. Если школьные работники дореволюционной закалки еще пытались пройти с маленькими детьми азбуку, между делом и не афишируя подобные занятия, то молоденькие учительницы не морочились и этим.

Как раз вечером Мария Ильинична рассказала о своей первой любви. Иван Пламенный (он взял себе такой псевдоним) состоял в оппозиции. Слово это Мария Ильинична выдохнула шепотом, оглядываясь. Ямиля решила, что это какая-то секта, вроде хлыстов, и выйти из нее нельзя.

-А ты? осторожно спросила Ямиля.

-Что ты! Я в генеральной линии партии!

- И что? Ты-то молодец!

-Ну он и сказал- Мария Ильинична говорила очень тихо, только слезы и текли по лицу. Что не хочет портить мне мою жизнь. Что жену уклониста будут таскать. Что на мне будет пятно. Что если захочу дальше учиться, то не допустят.

Ямиля сочувствующе молчала. Она не совсем понимала, как можно запретить человеку учиться, если он хочет учиться.

-Вот и расстались.

-А где он теперь?

-Не знаю. Спрашивать нельзя. Надеюсь, уехал. А то вдруг пропал. Боялся и меня с собой утянуть.

Мария Ильинична встряхнула стриженными волосами:

-А теперь половой вопрос уходит не просто на второй, а на десятый план. Нужно думать о будущем человечества. А не об устройстве мещанской семьи, поняла? Я поклялась не думать о половом вопросе до победы коммунизма.

Историю Ямили Мария Ильинична знала, и целиком ее поддерживала. Она считала очень прогрессивным, что Ямиля сама выбрала себе мужа.

- Равноправие так равноправие во всем! любила повторять она. То, что мужчина выбирает, а женщина покорно стоит в углу и не имеет никакого права и слова сказать это модель давно пора выбросить в утиль! Что за подход когда женщина ничего не решает в своей жизни? От нее ничего не зависит? Это неправильно! Неверно! Не по коммунистически!

Она всей душой поддерживала Ямилю, так как Ямиля сама выбрала себе мужа, и сама приняла решение. Сама Мария Ильинична рассматривала для себя только одну модель отношений: Один и на всю жизнь! Это правильно! По-ленински! Любила она повторять.

Глава 10. Устройство общественной библиотеки

Мария Ильинична открыла в недостроенном доме Макеечева народную библиотеку. У Мокеечева был дом, но этот добротный сруб был поставлен на перекрестке дорог перед Великой войной: Мокеечев хотел открыть лавку и продавать самогон. Но началась война, и продажа алкоголя была запрещена. Так и стоял сруб, готовый, новехонький, с прорезанными окнами, но без стекол. Стоял и ветшал потихоньку, хозяину он стал не нужен, а купить его и жить в нем было некому. Ни у кого в Красной заре не было столько денег. После серьезного разговора Марии Ильиничным с Мокеечевым, он разрешил занять дом. Никто не заставлял, она сама решила и уговорила Ахата помочь, они за десять дней все устроили. Вместе отодрали заколоченные доски, которыми закрыли двери и окна, вставили рамы со стёклами. Ямиля вымыла стёкла до блеска, и изба, став зрячей, выглянула на улицу тремя большими окнами.

Пришлый печник с подмастерьем за два дня сложили печь такую же, как в школе. Дом задышал, захлопал дверью, загорелся по вечерам окнами-пожарами и зажил такой деятельной жизнью, какой не знала ни одна изба в селе.

На коньке крыши развевался флаг яркий, красный, малиновый на солнце. Теперь это был не просто сруб, который гниёт под дождём, а общественное помещение библиотека.

Столяр, вызвался бесплатно сделать полки, а шкаф забрали у Мокеечева. Мария Ильинична вместе с Ахатом, необыкновенно счастливым таким важным поручением, поехали в губернию, и привезли оттуда кипы книг. Со станции привезли два больших ящика на телегах. Причем в одном из ящиков застенчиво притаился букварь. (Этот экземпляр Мария Ильинична выпросила в том числе и для ликбеза). Мария Ильинична добавила и свои книги из в тиснённых золотом переплётах. Получилась настоящая библиотека, каких в селе не видывали.

Мужики и бабы отнеслись к затее учительницы странно равнодушно. Не обрадовались, не побежали за книгами, не толпились у шкафа.

Зато ребятня из села и из соседних деревень, обрадовалась за всех. Хоть библиотека и для взрослых, но не расхватают же они все книги! Наверняка и детям что-то достанется. Весь апрель, пока не началась пашня, библиотека была открыта по вторникам и четвергам вечером, а в воскресенье с утра. Это была не изба и не сарай, а что-то особенное.

Мужики не благодарили учительницу они приняли библиотеку как должное в новое время. Книг они не брали, интересовались только газетами.

Мужики спорили о земле, о мире, ругали новые порядки и пугали друг друга слухами.

А весне не было никакого дела страхов мужиков. Она шла независимо от всего, как всегда, со своими заботами и радостями, и торопилась бежала босиком со всех ног.

Везде она была разная. В лесу снег лежал до конца апреля, а на пустоши в степи его давно не было. В лесу земля долго не отходила, зеленел один брусничник. Можно было найти гроздья прошлогодней брусники, она была мутно-розовая, водянистая, разбухшая.

На просторе было ещё отрадней. Ива цвела жёлтыми барашками, ольха выкинула серёжки, орешник стоял в светло-золотистом дыму, где жужжали шмели. Всё блестело, дрожало от испарений и света. Насвистывали чижи и щеглы, сойка летала по деревьям.

Под ногами по бурым листьям пробивалась лесная трава. Подснежники, первоцветы, кукушкин лён, кошачьи лапки всё это богатство было под ногами. Ямиля выбиралась на мох. Вода хлюпала в башмаках, проще и босиком. По моху ходить можно было он пружинисто поднимался, хоронил следы.

На земле повсюду разгорались зелёные поляны, день ото дня их становилось больше. Лужи, болотца, озерки сияли нестерпимым блеском. В каждой полной снеговой воды колее отражались кусочек неба, кусты, солнце. Лещина дымила золотом, осинник окутался белесым пухом, цвело волчье лыко.

Одни берёзы стояли голые, в чёрных сучьях, с похоронно свисающей берестой. Казалось, тут нет ни весны, ни жизни. Но это был обман тутто и была самая настоящая весна и самая весёлая жизнь!

По вершинам берёз виднелись узоры из точек дырочек. Это дятел отведал сладкого берёзового сока. Мужики просверлили в коре отверстие, и тотчас выкатилась слезинка берёза заплакала, тут подставляй жестянки и банки кто во что горазд. Эти осторожные проколы не приносят деревьям вреда. Главное не полениться и потом забить дырочки деревянными затычками. Сок загустеет розоватым комком и берёза снова здорова.

Однажды ранним утром Ямиля выскочила на крыльцо с ведром за водой и онемела: прилетели скворцы! Скворцы ещё не пели, только тонко свистели.

Через несколько дней появились и скворчихи. Они хлопотали вовсю: таскали кудель с завалинок, тряпки, солому, листья. Скворцы кидались на подмогу. Дружные парочки успевали за день наносить мягкой подстилки и напеться песен трели, рулады, запевки, чужие и свои.

Иногда вечером скворцы слетались на высокую липу, сидели на голых сучьях, облитые светом. Солнце садилось, скворцы перебирались выше, на свет и тепло, и оттуда смотрели на запад, прощаясь с солнышком.

Стоило Ямиле добежать до библиотеки, то тот весенний мир, в котором она только что была, вылетал из головы, будто его и не было. Все было по-другому, и пахло новыми книгами, и время тянулось совсем по-другому, открывался новый мир. Библиотека пустовала, только Мария Ильинична сидела за столиком с книгой в руках. Начиналась пашня, огороды, и в библиотеку перестали ходить.

Дни такие яркие, солнышко припекает совсем по-летнему, а мужики мрачнее, злее. Нет прежнего спокойствия, уверенности. Кажется, единственная прежняя отрада, которой можно занять себя - это работа.

У женщин работы итак полно, задумываться некогда. Обиходить скотину, убраться в избе, вечное дело стирка, теперь можно и стирать на реке_ полощут бельё и бьют его вальками. Вода в реке стала тихой, прозрачной, но ещё не прогрелась, и женщины возвращаются с речки с гусиными лапами посиневшими от холода руками.

В огородах, где повыше и посуше, земля под заступами чмокает чёрная, влажная, рассыпчатая. Хозяйки переворачивают её с навозом, делят на гряды, широкими деревянными лопатами пришлёпывают, чтобы не осыпалась. Гряды выходят ровные, высокие, складные, дружно зазеленеют всходы.

В яровом поле пахарей виднелось мало лошадей в селе осталось наперечёт, полосы безлошадных хозяев зарастали осотом. В барском поле работники поднимали перелоги на выборку

Счастливцы, имевшие лошадей, возвращались с поля сердитые надо давать коня соседу, а мерин и так шатается, овсины не нюхал за весну. И отказать неловко ведь не на себе же пахать.

И при этом, удивительное дело, мужики находили время почти каждый вечер, после работы, посидеть на брёвнах возле сельсовета. Умывались, переодевались в чистое, будто в гости собирались, грудились там, словно на сходке.

Не один Загир, многие заговорили про пожары, потравы, дешёвую аренду пашен и покосов. В Усильеве богатеи сами скостили арендную плату с тридцати рублей до двух с полтиной, лишь бы землю не отбирали. А у помещицы ночью красный петух закукарекал имение сгорело, хозяйка едва в одной нижней юбке выскочила. У помещика за дорогой тоже всё сгорело не захотел уступить народу.

Загир был согласен с мужиками, что лишнюю землю надо отобрать.

Взять землю нетрудно, сердито говорил, Миннегали. Удержать как? Власть не наша. Мужики загалдели: одни кричали, что надо брать, другие сомневались. Решили обратиться в Кобеды Комитеты бедноты.

Глава 11. Учеба в ликбезе.

Женщины входили стайкой, стесняясь, прижимая уголки платков к губам. Все нарядись, словно шли на посиделки.

Мария Ильинична вываливал на головы женщинам премудрость, не останавливаясь, водопадом. Ямиля не успевала переводить.

Да что же это такое? Не понимаю ничего! Вдруг выкрикнула Амина, вспыхивая темным, злым румянцем.

Не буду учиться. Не хочу и не буду. Советская власть нам свободу дала.

Женщины зашумели.

Не хотим и всё. Кто нам прикажет? Не царский режим теперь.
По домам! крикнул чей-то решительный голос.
И правда. Загиру перед начальством отвечать, а нам что?

Смотри, Хадича, достанется тебе от Загира, что народ против власти баламутишь.

Он мне не муж, я вдова, сама себе голова. Жене вон пусть приказывает.

Но настроение было сломлено, женщины не хотели слушаться. Некоторые уже собрались уходить.

Положение становилось критическим. Если сейчас разойдутся, потом в десять раз труднее будет собрать! И, главное, что скажут в сентябре ученики Марии Ильиничны? Мамы не послушались учительницу значит, она не так уж и важна. Так они вообще не будут слушаться!

Мария Ильинична и Ямиля понимали только одно: надо спасать положение.

Женщины, поднимите руки, у кого детей мы записали в школу, сказала Мария Ильинична строгим учительским голосом.

Женщины удивились хотя привыкли на сходах голосовать за или против. Амина первой подняла руку:
Моих троих записали.
И моих. Подняла руку Фарида.
Поднялось ещё несколько рук.

Что же вы делаете, мамы? укоризненно сказала учительница. Хотите подорвать мой авторитет? Разве ваши дети будут меня слушаться, если вы сами не послушались?

Это было неожиданно. И убедительно.

Мария Ильинична, пристыдила, вздохнула Амина. Для детей сейчас большая дорога выходит. Нельзя им неучами оставаться. Учи и нас, чтобы от детей не отстать.

Правда, нам не худого желают. Жизнь-то новая, привыкать надо. решительно сказала Фарида.

И начался мирный, будничный урок. Мария Ильиничнауила русскому языку по новому алфавиту. Как она объяснила, Первый декрет Советской власти был О мире, второй О земле, а третий О русском языке. Сразу после революции Владимир Ильич задумался о реформе русского языка! Большевики упростили алфавит, и учиться читать и писать стало намного легче. Мария Ильинична велела написать сразу несколько букв русского алфавита обрушила на неподготовленные головы женщин, гласные и согласные, слоги, знаки препинания. Женщины только вздыхали.

Но первое слово, которое они прочитали вместе, было мама.

Прочитайте, заставляла она. Прочитайте!

Они читали. Лица светлели.

После урока женщины сами заговорили. Многие вдовы. У кого мужья на войне полегли, у кого вернулись калеками. Редкую избу горе обошло. Душевный, долгий получился разговор. Потом вместе пили чай в баранками. Так и вошел ликбез в жизнь Красной зари. Женщины учились старательно, и всем вскоре полюбились эти мирные посиделки.

Глава 11. События в Новой Заре

Мокеечев, староста, подбежал к мужикам, сидевшим на брёвнах, и с довольным видом начал рассуждать о том, как много сейчас развелось краснобаев. Он ворковал ласково, улыбался во всё своё похудевшее от хлопот лицо и внушал: свой своего в обиду не даст вот что надо помнить всегда.

Мужики хмуро возражали:
Свои тоже разные бывают. Один стоя спит, другой лёжа работает. Тот шутит-крутит, а этот руку в твой карман запустил и вынимать не хочет тепло ему там.

Мокеечев смеялся громче всех, щёлкал крышкой часов. Ему очень хотелось побыть с мужиками подольше, да некогда беда. Но он всем своим видом показывал, что он заодно с ними: поглядывает в сторону помещичьего поля, луга и рощи. Надо мирком да ладком договориться о разделе земли. Он, Мокеечев, как член волостного земельного комитета, обязательно поможет. А сейчас спать, завтра дел много.

Революцию одевать, обувать, кормить надо, приговаривал он, уходя. Она знать ничего не желает, ей подай.
Революции или себе? не выдержал Миннигали.
Мокеечев рассмеялся:
И революции, и себе немножко за труды как все. А вы сами о ком на брёвнах день и ночь думаете, как не о себе?

Мужики снова начинали злобно рычать, ребятня разбегалась по домам спать.

Со станции всё шли и шли солдаты и питерские рабочие. Загир носился в волость и уезд на своём жеребце в тарантасе, с малиновым бантом во всю грудь. Мокеечев бегал помещичьим угодьям - приценивался, говорят, к роще и земле. И Загир тоже стал туда заглядывать.

Изредка со станции проезжали подводы с людьми.

Проезжие не останавливались поговорить. Только когда поили лошадей, молча дотрагивались до картузов и торопились уехать. Иногда кто-то из сельских узнавал знакомого, но те бурчали неохотно и быстро уезжали.

Чаще приезжие брели пешком в картузах, косоворотках, потёртых пиджаках, с пустыми руками или самодельными сундучками. Ещё больше шло солдат. Некоторые уже не просили, а требовали у баб хлеба и молока. Поев, разрешали ребятам подержать винтовки.

На брёвнах сидел сутулый старик с серебряным лицом и серебряными волосами под кепкой. Длинные сухие руки он держал на коленях, покачивался на своём маленьком сундучке, курил и, казалось, с одобрением слушал мужиков и солдат. Мужики накинулись на старика:
Ты зачем сюда приехал!

За землей. Надо кому-то и в деревню ехать. Землю в свои руки брать. - ответил коротко.

Ну, это мы ещё поглядим! повеселели мужики.

Глядите! разрешил старик и, кряхтя, поднялся.

Приехал Абдулла довольный, возбуждённый, без орденов, но в новой форме.
Свойский такой командир попался, рассказывал он. Поезжай, говорит, домой, поможешь жене пахать. Говорю ему: земли нету. Тем более, отвечает, поезжай, заводи землю.

Абдулла привёз из Уфы жену с мальчиком оба жёлтые, тощие, в морщинках. Мальчик не умел ходить босиком и всему в деревне удивлялся.

Мужики закипели:
Всё надо забирать и рощу, и луг, и землю, и скот

Митинг собрался на лугу. Стихийно получился. Мужики закричали о роще и земле. И не то, как Загир с газетой в руках упрашивал не торопиться теперь, мол, в правительстве решат, от них и ждать землю.

Самое главное случилось потом: когда народ заколебался забирать или подождать, вдруг на лужайке объявился Бикбулат. Высоченный, зелёный, бородатый, в медалях нисколечко не изменился, только осунулся. Сын, Байбулат счастливо держался за его солдатскую штанину.

Бикбулат взял за руку Загира и завел его среди смолкших, расступавшихся мужиков и посадил на скамью за стол, отодвинув плечом Мокеечева. Вот твоё место.

Бикбулат отобрал у Мокеечева школьный звонок, и начался не митинг с криками и бестолковщиной, а настоящий сход необыкновенный, торжественный, почти согласный. Мужики и бабы сидели на траве смирно, охотно слушали ораторов.

Некоторые мужики ушли со схода, когда дошло до приговора о барской земле и роще побоялись ввязываться. Но большинство осталось. Даже Мокеечев и Миннигали остались, сидели в середке мужиков, кричали разное, советовали посоветоваться с Комитетом бедноты, с уездом, не трогать рощу. Сход не согласился с ними. Послушались Бикбулата, Загира. Записали в приговор: барскую пустующую землю и рощу отобрать.

Пастух Исмагил поднялся с травы и сказал:
Берите, мужики! На господских лошадках господскими плугами вспашем сообща, кто нуждается. Засеем сообща картошкой, овсом, ячменём из тех же барских амбаров. Берите землю, не сомневайтесь.

Когда выбирали Совет по одному представителю от селения, многие отказывались наотрез, не хотели, чтобы их записывали. Кричали: пусть зачинщики и отвечают, а нам земли не достанется, лесу не понюхаем.

Выбрали председателем Бикбулата. Записали и Загира, и Миннигали, и Исмагила, и Мокеева заодно. Никто из выбранных не отказывался.

А хорошо будет, очень правильно, не беспокойтесь! отвечал Бикбулат, усаживаясь с Загтром в телегу. Поехали в Сельсовет изба просторная, там и состоится заседание Совета.

Ямиля побежала вперёд все ли в порядке? С ней побежала и Фарида, может, и помочь надо, и Зайнаб.

Ведь наши мужики решились-таки отобрать барскую землю, и луг, и сосновую рощу! А всё Бикбулат, спасибо, повернул людей на правильный путь, настоял на митинге.

Ещё не видно телеги с Бикбулатом и Загиром, а народ с луга уже стал подходить к Сельсовету. Попросили ребятишек сбегать по деревне, созывать народ на митинг.

На улице жарко, самый майский солнцепёк, а здесь, в нетопленной избе, даже на печи прохладно. Но когда женщины открыли окна в избу сразу подступило тепло. Попросили Марию Ильиничну так же присесть к столу, вести протокол собрания.

Тараканы попрятались в щели, только усами поводили.

По широким половицам запрыгали солнечные зайчики.

Раньше других пришли свои, сельские. За ними из соседних деревень. Явились даже те, кто ушёл с митинга пораньше, побоявшись приговора насчёт барской земли и леса. Домой пошли и вернулись. Одолело любопытство: узнать, что это за Совет выбрали и как он будет делить рощу и землю.

На лицах пришлых досада и зависть, удивление и боязнь. Всё это бегало, кипело по скулам и бородам, немо кричало: Неужто взаправду начнут раздавать? Кому достанутся лошади, коровы, хлеб, сосняк, земелька? Ведь угодья всего прихода, значит, и наши! Уплывает добро мимо носу!

В сенях и в углу набилось народу полнехонько. Но скоро в избе потемнело: любопытные загородили распахнутые окна. Все, теснясь, настороженно молчали.

Представители деревень, избранные полчаса назад в Совет, войдя в Сельсовет, что делать дальше. Они не решались пройти вперёд, хотя народ расступился. Задержались у печи, стесняясь, прячась друг за дружку. Даже Юсуф, из соседней деревни, оробел, стащил шапку и остался у порога, точно чужой.

Не стеснялся, кажется, Бикбулат. Он повесил фуражку на гвоздь, одернул гимнастерку с наградами, поправил ремень и прошёл к столу.

Бикбулат усадил Совет за стол. Выборные сидели как на иголках. Делегаты из Кашбулатова и Саварова, плечистые, круглолицые, жались с краешка.

Пастух Исмагил сначала оглядывался, будто не понимая, где он, потом признал избу, успокоился, и шапка сама оказалась на затылке.

Подождешь ничего не найдёшь. Разбирай землю, кто нуждается!- Закричал Бикбулат.

Лишь Загир и пастух не пошевелились они думали по-другому.

Ямиля разглядела у окна трёхногую скамью, на ней осторожно сидели Мокеечев с красным бантом, оратор из уезда и подкулачник из соседней деревни Енгузаль. Вопреки имени, душа у него была черной, как сажа. Все трое - возражатели всех перемен. Кто усадил богачей на худую лавку не скажешь. Может, сами уселись.

Их не прогоняли, но к столу не приглашали.

Бикбулат поднялся и торжественно объявил заседание Совета открытым.
На повестке дня текущий момент. О барской земле и роще. Митинг постановил, избрал нас выполнять его решения. Прошу вносить предложения.

В избе стало тихо-тихо. Мужики сняли картузы, будто в церкви. Бабы уступили место мужьям, но лица у них были взволнованные, красные.

Всё было совсем другое: радостно-светлое, властное, дружное.

Тем временем Бикбулат торжественно переспросил:
Какие будут предложения?

Отвечала ему вся изба и улица. Сначала жгучими переглядами, кашлем, скрипом половиц. Опять взяло сомнение: можно или нельзя открывать рот не для смеха, а для дела? Но, видно, мужики рассудили: Влез по горло лезь по уши.

И вот заговорили самые отчаянные:
Поделить барское поле и вся недолга!
И рощу без дров сидим.
А луг забыл?!
На всех не хватит, умные головы
Так не грешно и у своих богачей землицы прихватить. Пускай уделят нуждающимся, чтобы у всех поровну.
Мы своё возьмём по честности, по справедливости.

Бикбулат возвышался зелёной горой, ловил выкрики и никого не прерывал. Из кути, сеней, с завалины сыпались советы:
Магазею открыть! Жрать неча, а в магазее овса, жита до дуры полные сусеки. Мыши сыты, ребятишки голодные.
Отобрать имение подчистую! Добро раздать народу. Всё наше, отработано давно с лихвой!

Которые запахали у вдов, солдаток вернуть!
Поделить барский хлеб, коров, лошадей! Совет, что же ты молчишь? Для чего мы тебя выбрали?

Загир ответил:

Чужим не прокормишься Своё добро надобно наживать горбом, товарищи. Разговор у нас о земле, которая запущена, про усадьбу разговора нет. Надобно по справедливости

Тут прорвался собачий визг. К столу выскочил чужой щеголеватый человек, совершенно незнакомый. Похоже, он прибыл из города, и никто его не знал. Одет он был совершенно чудным образом, Ямиля таких не видела раньше. В большом коричневом пиджаке, с залежалыми складками, коротких полосатых, мышастого цвета, брюках навыпуск, с твёрдым воротничком порыжелой рубахи, когда-то белой и нарядной, но сейчас так жутко воняющей нафталином, что всем захотелось чихать; с шелковым шнурком вокруг ворота рубашки. Моложавый, бледный, худой, прилизанный, с косым пробором в жидкихбелесых волосах, со странными, словно выцветшими глазами. В одной руке большая шляпа, ворсистая и ярко голубая, в другой чудная палка, ярко-красная, и будто полированная, словно волшебная палочка из сказок. А под пиджаком жилет. Да какой малиновый, с вышитыми гарусом серебряными звездочками.

Он закричал, размахивая своей палкой:
Земля, земля я!.. Стрекочете глупее сорок, а не понимаете, кому она нужна! Ваша глина, супеси, болотина. Бог велел всем жить как-с? Ни к чему барская земля, коли своей некуда девать. Изба стоит, баба моя лен сеет, сена хватает на корову. Мне и этот надел не нужен! Заберу бабу с детишками в Питер и позабуду, как родная деревня зовётся. Я городской житель, проживу услужением - буду в конторе сидеть и на счетах считать.

Смешно? А другим реветь охота! При царе, хотите знать, трудовому человеку свободно жилось, сытно. А при вашей революции куска хлеба нет, одни беспорядки, митинги, запрещенья. Выдумали профсоюзы кому они нужны? Горлопанам, оборванцам, последним пьяницам. Собрания, фракции, заседания, постановления

И полез обратно.

Так шло это невиданное заседание Совета, Мария Ильинична все записывала. Даже Мокеечеву позволили сказать словечко.

Он вскочил с разбитой скамьи, она качнулась двое чуть не свалились. Все рассмеялись.
Держись, Мокеечев, упадёшь и не встанешь!

Мокеечев смеялся громче всех. Решительно выпятил грудь с красным бантом любуйтесь, не скрывается, служит революции. Называл всех граждане, толковал, что худого не присоветует. Ну, земелька дело решённое. Берите с богом ту, что лишняя, не обрабатывается. Бикбулат поправил:
Не комитет Совет. И никаких вышестоящих не признаём.

Мокеечев извинился, охотно повторил: Совет, Совет, бог с ним, сам себе голова.

- А я открыто говорю: чужое нельзя. За порядок. Бедняка, нельзя притеснять, не такое время. Горячился Загир.

Вдруг заговорила Амина молчала всю весну, только шевелила губами, а тут выскочила наперёд других.

У меня девчонки малые. Кто их накормит, оденет, вырастит? Я вам который год подсобляю в навозницу, сенокос, жнитво, в молотьбу. Когда же на себя стану работать, на ребятишек? Когда вы зачнёте мне подсоблять? Мне!

-Девчонкам моим хоть раз укусить сладкого куска, досыта поесть. Я теперь знаю, что мне делать: войной на вас, собак, навалиться. Всем миром! -

Она в беспамятстве бросилась на подкулачника. Женщины схватили её сзади, она рвалась, царапалась.

Женщины шумели и плакали вместе с Аминой.

Бикбулат позвонил в колокольчик, успокаивая народ. Мокеечев заверещал:
Ну, виноваты, поможем.
Минигали сказал Мокеечеву:
Попользовался моим наделом хватит. Верни землю. Добром не отдашь возьму силой.

Послышался тонкий звон, скрип ремней, стук каблуков. Ямиля увидела остроносый сапожок с каблуком и с золотой шпорой ничего обычного, привычного, деревенского, все военное-развоенное, геройское. Добрая шинель, затянутая в ремни грудь, шашка слева, кобура справа. Над воротом гимнастёрки висела невиданная солдатская фуражка бурого цвета, большая, широкая, с блестящим, лакированным козырьком. Под козырьком царствовала заросшая редкой бородёнкой, важно надутая, потная, красная широкая физиономия.

Все оторопели от неожиданности.

-Галтай! прошелестело по толпе. Его увели с собой в 1918 году красные, и с тех пор не было от него ни, слуха, ни духа. Умерла его мать, побираясь по дворам, а изба стояла заколоченная.

Ямиля вытянула шею, чтобы лучше разглядеть Галтая. Народ шептался и дивился. Всё на Галтае было чужое, не по росту, надетое наспех, но великолепное, немыслимое, необычно и никогда не виданное. И сам он был немыслимый, не похожий на себя, но это был он.

Галтай был доволен собой и тем впечатлением, которое произвёл. Усмехаясь, задирая голову, он подошёл к столу Совета, стукнул каблуками, шашкой и шпорами, коснулся двумя пальцами фуражки:
Революционный привет!

И стал здороваться за руку с каждым сидящим за столом, снисходительно сипя:
Революционный привет!

Поздоровавшись, он покосился по сторонам, слегка кланяясь народу. Мужики в кути закивали чуть в ответ не такое нынче время первым браться за шапки. В окнах тоже не очень дружно тронули картузы.

Галтай поправил ремни, облокотился на шашку, выставил сапог со шпорой. Поменял ногу, выпрямился и обратился к Бикбулату:
Митинг? Добре. Президиум? Могу сказать приветствие, лозунги с города, доклад про мировую революцию и что надобно сейчас делать в деревне. Опаздываете, товарыш-шы. Масса должна без задержки знать про сицилизм и эксприацию.

Не дожидаясь ответа, Галтай снял фуражку, пригладил волосы, снова нахлобучил её и закричал, багровея, выпучив глаза:
Товарыш-шы! Как я приехавши с передового края нашей губернии. Позвольте передать массе пламенный революционный привет и поздравить с народной свободой. Гидра капитала, клика самодержавия свергнуты мозолистой рукой! Вот этой самой! он потряс здоровенной пятернёй, с грязью под ногтями.

Нету больше ига кровавых тиранов. Есть одна свобода личности. Что такое революция? Революция есть полная, беспрекословная воля индивида. Вот я Галтай индивид. Значит, я свобода, власть, закон. Ты индивид, и ты, и ты! Масса! Как она скажет, так и будет. А масса давно сказала: равенство и братство. А что мы видим? Деспот пирует в роскошном дворце. Множество деспотов продолжают пировать. Хватит! Бойкот! Долой деспотов! Мы будем пировать в роскошных дворцах!

Галтай между тем продолжал:
Режь! Жги! Пируй! Вот что такое свобода индивида, то есть революция! Беспощадная народная расправа над классом! Великий отец свободы: Нестор Иванович!

За столом смеялись и моргали Бикбулату хватит представления.

А не жмут генеральские сапожки? спросил столяр. Эх ты, кукла ряженая! Сними сбрую, ловчее балагурить.
Где нахватался столько мусора? качал головой Исмагил. Ты соображаешь, что городишь?

Галтай уже никого не слышал, кроме себя. Он шипел и хрипел, как заведённый граммофон:
Не признаю партий, Советов, вашего правительства! Одного себя признаю, потому личность. А личность священна и неприкосновенна. Я сам есть власть, царь и бог. Что пожелаю то и делаю.

Постой, да ты анархист, что ли? спросил Бикбулат.
Уточним, товарищи! откликнулся приезжий из уезда. Проверьте у него документы наверняка дезертир и мародёр.

Да я?! заревел Галтай. На революционном стяге написано: смерть государству, смерть богатым, смерть бедности! Забирайте всё добро, где оно лежит. Собственность кража. Террор! Попили буржуи нашей кровушки теперь мы попьём ихней досыта.

Он запел, захрипел, вращая глазами:
Берите оружие, братья, бейте, рубите за правое дело! Да здравствует свободная воля на всём земном шаре!.. Да что нам один плевый земной шар? Мало! Да здравствует народная, анархическая революция на всех земных шарах!

От смеха зашаталась изба. Галтай ожидал другого. Он обидчиво насупился, мокрый, взъерошенный, что сноп. Места за столом ему не нашлось. Пришлось, прихрамывая, самому расталкивать народ, продираясь к двери.

Много мы наслушались, а дело наше двинулось мало, сказал Бикбулат. Прения закрываю. Переходим к решениям.

Вскочил оратор из города:
Уж если нашли время слушать этого анархиствующего бандита, дайте слово мне!

Попробуй не дай сказать приезжему! Бикбулат поступил так, как решила про себя Ямиля. Он неохотно распорядился:
Говорите.

И стоял за столом огромный, зеленущий, широкоплечий, как гора.

Теперь Ямиля разглядела приезжего как следует. Человек в простых очках с железной оправой, на вид простецкий, как мужик: бородат, немного лохмат рыжеватые с сединкой волосы. Лицо усталое, худощавое, тускловатое, но приятно-открытое, в крупных морщинах и следах оспинок.

Он глядел поверх очков подслеповато, добродушно щурясь.
Я смолоду боролся с самодержавием, пострадал за крестьянство, был и в ссылке в Туруханском крае. Надобно не орать без толку, не опережать своими требованиями шаг революции он трудный, медленный.

По этой причине надобно с землёй повременить.
Я принадлежу к партии социалистов-революционеров, истинной защитнице крестьянства. Мы за социализацию земли за равное, справедливое распределение среди всех нуждающихся. Один мой товарищ, землемер, подсчитал: каждый хозяин получит десятины земли.

Никто не кашлял, никто не вымолвил слова. Но лица мужчин и женщин выражали большое сомнение.

Нам бы хоть по десятинке прибавить на живую душу, вздохнул кто-то за окном.
Прибавим! Больше! Обязательно! поспешно откликнулся оратор. Но сейчас, друзья, не пришёл еще этот час.

Оратор оживился, усталость пропала. Он объяснял, что у свободы сейчас иные заботы, не о земле более срочные.
Будем благоразумны. Своим самоуправством мы губим революцию, помогаем тёмным силам. Самоуправство всегда пахнет кровью. Мужики промолчали.

Если наше правительство мужиков понимает, то и нас не осудит, сказал Миннигали. Похвалит и распорядится, чтобы запущенные земли распахали, засеяли.

Оратор оборвал его на добром лице проступила злоба:
В Петрограде заседает Всероссийский съезд крестьянских депутатов! Съезд скажет своё слово о земле. Подождите хоть его решения. Давайте, братцы, потерпим

Ещё что? подсказал Бикбулат с усмешкой.

На Совет зашумели, закричали нехорошо затыкать человеку рот. Подкулачник кричал:
Послушайте его, он за нас, дураков, в тюрьме сидел! Зачем выбирали Совет, если теперь не слушают?

- Мы сами все решим, ленинская партия большевиков! - Бикбулат достал из нагрудного кармана красную партийную карточку. Она загуляла по рукам мужиков. Женщины тянулись посмотреть, но не смели взять. Карточка побывала в кути, за окном и вернулась к Бикбулату, к самому сердцу.

Главное не ждать, не кланяться, брать силой, сказал Бикбулат. Партия большевиков-ленинцев советует нам немедля брать господскую землю даром. Она за немедленный мир, за Советы, за землю, фабрики, заводы чтобы всё было достоянием народа. За царство рабочих и крестьян!

Дальше всё пошло удивительно. Долго спорили, говорили, а как стали решать всё решили в минуту.

Пастух Исмагил заговорил, что надо бы помочь, сообща пахать и сеять на барских лошадях, из барских амбаров взаймы до осени. Не грабители, всё вернём. Снова заспорили. Одни соглашались, другие смеялись, третьи сомневались.

Бикбулат помирил всех:
Начнём с главного с земли и леса, как в приговоре. Завтра же с утра поделим запущенные перелоги в барском поле. Рощу после сева поделим между деревнями. Лес рубить с умом, бережно. На дрова сушняк и валежник. Пилить дерево только по большой нужде, пожалеть, потому что смахнуть вершину недолго, вырастить жизни не хватит.

Поднялись руки за столом, в кути, в окнах дружно проголосовали. Скопом, говорили, крепче больше рук, надёжнее.

Заседанию конец.

Глава 12. Последние холода

После прекрасных, почти летних дней резко похолодало. Мало того, что по утрам робко сиял на зеленой травке иней, и снегом, порывами, осыпалась черемуха в старом овраге, вдруг загудели холодные ветра, и нагнали тяжелых, темно-серых, точно грязных туч с севера. Солнышко спряталось, словно тоже замерзло. Но жизнь вокруг кипела, и новости сменяли друг друга, шли, словно волна за волной при приливе. Ветра пронзали до костей, как будто наступала зима, а не теплое лето. Ямиля и не помнила такой затяжной весны. Каждый день на заброшенном барском поле собиралось много людей. За время войны там сильно разрослись кусты и сорняки крапива, лебеда, татарник. Всё это спешно вырубали и выкорчёвывали. Также убирали камни, которые вымыло дождями, и готовили землю под посевы. Лошадей, плугов и борон не хватало в избытке были только рабочие руки. Никому не хотелось вручную копать землю, как это делали Исмагил и Ахат, потому что это заняло бы слишком много времени, а с севом и так уже опаздывали. Если затянуть ещё на пару недель, хорошего урожая не дождаться ничего не успеет созреть за короткие весну и лето. Время пролетит быстро, и вдруг снова ударят заморозки, как недавно. Говорят, весенний снежок к хорошему урожаю, а осенний к бедам.

Сначала показалось, что с семенами повезло их набралось немного. Открыли склад (магазею). Ребятишки прибежали туда раньше подвод и с удивлением разглядывали в полутьме высокие закрома, заполненные зерном. У порога в щелях даже проросли овсинки и вырос одуванчик.

Когда доски с окон сняли, из отверстий посыпались ручьями овёс (немного тощий) и крупный, будто гранёный, ячмень. Мужики сразу кинулись с мешками. Запахло хлебом, как осенью во время молотьбы. Привезли большие весы, и ребята помогли дяде Исмагилу разобраться, как ими пользоваться.

Семена лились из окон, и казалось, этому не будет конца. Народ съезжался со всей округи со своими подводами. Одни хвалили зерно, нюхали его, пробовали на зуб, радовались, что мыши не всё съели.

Снова заработали ручные мельницы и жернова теперь уже открыто, днём, потому что скрывать было не от кого. Тайком мололи только самые бедные безземельные, которые с шумом поднимали пустырь. Запретить голодным людям молоть зерно было невозможно хоть полено в брюхо суй, всё равно будут. Многие хмурились, даже те, у кого была своя земля. Всё же часть зерна удалось сохранить: Исмагил успел отвезти несколько мешков на пустырь и поставил сторожа.

Хуже было с лошадьми. Но нашлись добрые люди. Первой привела мерина решительная Загида (хотя у самой ещё не посажена картошка и не сеян лён). За ней и другие: Ясмин уговорила мужа помочь, Хадича разрешила взять свою лошадь. Постепенно и другие, кого упросил Загир, привели своих коней правда, следили сердито, как с ними обращаются. Мокеечев, бывший староста, сначала молчал, а потом разрешил взять из барской конюшни карего мерина с бельмом. А вот Исмагил только полюбовался на хороший плуг не хватило

Раньше мужики часто останавливались, отдыхали, болтали земля была сырая, спешить некуда. Теперь же пахари работали почти без остановок, , и сходились редко только узнать новости.

Вокруг было тихо, только ветер шуршал прошлогодней травой. Небо висело низкое, серое, холодное ни дождя, ни тепла. Но людей это не печалило, а, наоборот, радовало. Пахари весело перекликались. Пустырь день ото дня темнел от свежей земли, уменьшался, а пашня росла, как багряно-синее озеро в зелёных берегах. Грачи опускались за пахарями и важно ходили по бороздам, выискивая червей.

Сначала несколько раз выпадала сухая мелкая крупа, которая сразу таяла, не оставляя следа. А потом пошёл долгожданный холодный дождь он лил с полудня до вечера. Несмотря на это, никто не ушёл с поля и даже не думал прятаться. Мужики в промокшей одежде, низко надвинув картузы, торопили лошадей, заканчивая пахать пустырь. Подростки немного ленились, но им тоже нашлось занятие по душе: под крышей в усадьбе они с разрешения Исмагила сортировали овёс и ячмень.

А женщины, натянув платки на головы, бороновали пашню. Чтобы бороны меньше прыгали по комьям земли, они наваливали на них груды камней и дёрна. Лошадям от этого было тяжело, они задыхались и останавливались, зато земля становилась мягкой. Правда, кое-где всё ещё торчали живучие куски дёрна с корнями, и ребята тащили их волоком на межи. Некоторые женщины в награду разрешали мальчишкам немного пройтись за бороной те с удовольствием кричали во всё горло невозможным басом, понукая лошадей. Мужики повесили на животы большие лубяные лукошки с зерном пудовые, на поясах и полотенцах. Они вышли на уже взборонованную пашню по трое-четверо, выстроившись цепочкой на расстоянии друг от друга, словно в атаку. Шли в ногу, как солдаты, и на каждом тяжёлом шагу, взяв горсть семян, ударяли ею о край лукошка. Зёрна сами веером разлетались из-под пальцев, падая на землю ровно, как нужно сеятелям.

Но мимо шли просто знакомые мужики с лукошками, и тогда чудилось другое: будто каждое зёрнышко слабым шёпотом спрашивает разрешения упасть, а земля, шурша и чмокая под ногами, тихонько разрешает.

За сеятелями снова спешили женщины с боронами, и вскоре на мягкой земле уже не было видно ни светлых овсин, ни пузатых бурых зёрен ячменя. Остались только волнистые царапки и бороздки от зубьев. Скоро и они пропадут от ветра и дождя, поле станет гладким и пустынным. Но если набраться терпения, то потом увидишь такую картину, от которой не оторвать глаз.

Пока что пустырь уныло рыжел, но народ смотрел на него с надеждой: Поздняя весна не обманет

Вся эта общая работа под ледяным дождём мокрые бороды мужиков, их довольные лица, торжественные взмахи рук сеятелей, тихий разговор зёрен с землёй напомнила Ямиле самое дорогое, что она знала о труде.

И опять с другой стороны открывались Ямиле люди кругом. Все казалось ей, что труд самый надежный знак, каков человек на самом деле. Вот Галтай кричал больше всех, а работать не пришел. Не нужна ему земля, не любит он работать, а горло на собрании драть - первый. Вот Бикбулат отличный человек, фронтовик, умница. Поделил землю, старался никого не обидеть, по -справедливости, а себе не отмерял ничего. Словно и не надо. И огорода своего нет. Некуда Гайше и луковицу в борозду сунуть аршина землицы нет. А его вроде и не огорчает. Не любит он землю, не хочет возиться на земле. А отчего так? Бог весть. То же и Загир. Все умеет, все может. А вот тяжелая работа на земле, вечно спину гнуть, вставать до света вроде и не для него.

Глава 13. Неожиданное известие.

Загир приехал из города. Он ездил выбивать оборудование и инструменты. Нужны были и плуги, и бороны, даже лопаты и мотыги! Мечтал найти и мялку для льна, организовать производство, женщины могли бы мять лен, зарабатывать. Собирать народ на собрание было некогда, и он просто устроил митинг в поле. Сообщил, что принято решение организовать первый совхоз в Красной заре. Народ обомлел было, но Загир объяснил, что будет большая помощь и оборудованием, и инструментами, и стройматериалами. Будут выстроены производства лесопилка, маслобойня, ферма. Он уже подал заявку на выделение мялки для льна. Мужики не поверили, однако, вскоре все подтвердилось. Будут возведены постройки, дадут сельхозмашины, заведем конезавод племенного скота. Так же государство предоставит ссуду, кредиты, технику и семена по низким ценам. Таким образом, население сможет поверить в государство, в правительство, понять, что можно работать и развиваться свободно, что можно работать и зарабатывать. Лозунг свободного труда должен быть не только для рабочих, но и для крестьян. Тогда уже можно через совместный, коллективный труд идти к социализму, а затем и к коммунизму.