Салов Юрий Борисович
Возвращение Кощея. Часть первая

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
  • Аннотация:
    После шести лет заточения Кощей вырывается на свободу, и мир, в котором сверхъестественное скрыто за фасадом обыденности, вновь оказывается под угрозой. Секретный Тринадцатый отдел начинает охоту, пытаясь предугадать планы существа, чьи возможности и намерения остаются загадкой. Татьяна Смолякова, обладающая необычным даром, мечтает стать врачом, но ведомство видит в ней будущий инструмент борьбы с тёмными силами. Тем временем майор ФСБ Михаил Носов вынужден заключить сделку с Кощеем: чтобы вернуть сестру, ему предстоит разыскать в горах Казахстана Константина Брошина - опасного бывшего воспитанника отдела, связанного с загадочным культом. Поиски приводят Носова в подземный храм, где раскрываются тайны, способные изменить привычное представление о реальности. "Возвращение Кощея" - мистический триллер о древних силах, тайных экспериментах, цене свободы и выборе, от которого может зависеть судьба целых миров. Продолжение тетралогии "По следу хамелеона".

 ВОЗВРАЩЕНИЕ КОЩЕЯ. Часть первая
 
 Глава 1. "Люк"
 
 2025 г., январь
 
 Группа называлась "Подземный горизонт", и у неё было сорок три тысячи подписчиков на "YouTube", что для канала о заброшенных советских объектах считалось почти неприличным успехом, и Дима Черкасов, двадцати семи лет, худощавый, с длинными пальцами и привычкой говорить быстро, глотая окончания слов, считал себя если не звездой, то как минимум человеком, который наконец-то нашёл то, чем будет заниматься до конца жизни. Он сидел на переднем пассажирском сиденье раздолбанного "УАЗа Патриот" с трещиной на лобовом стекле и листал распечатку координат, которую ему прислал подписчик из Сыктывкара - мужик лет шестидесяти, бывший геодезист, написавший в комментариях под видео о заброшенной войсковой части в Пермском крае: "Ребята, если хотите настоящий объект, езжайте в Троицко-Печорский район. Там база стоит, которую в девяносто третьем законсервировали. Три строения. Подвал. Люки. Никто туда не ходит тридцать лет. Координаты в личку скину".
 Координаты он скинул. И вот теперь, в конце января, когда тайга стояла чёрная, голая, присыпанная снегом, а температура держалась на отметке минус двадцать три, "УАЗ" трясся по грунтовке, которая зимой превращалась в нечто среднее между стиральной доской и руслом пересохшей реки, и Дима думал о том, что подписчик не соврал - дорога была, но дорога была такой, что по ней тридцать лет действительно никто не ездил.
 - Сколько ещё? - спросил с заднего сиденья Костя Мельник, тридцать один год, оператор, широкий в плечах, с рыжей бородой, которую отпустил полтора года назад и теперь не брил принципиально, потому что "борода - это часть бренда". Он держал на коленях камеру - чёрную, тяжёлую, с микрофоном-пушкой, обмотанным поролоном от ветра. Камера была выключена. Пока выключена.
 - Километра три, - сказал Дима, не поднимая головы от распечатки. - Если этот мужик не наврал. Если база вообще там. Если грунтовка не кончится через пятьсот метров.
 - А если кончится? - спросила Лена Ветрова, двадцать четыре года, звукорежиссёр, единственная девушка в группе, коротко стриженная, в огромном пуховике, из-под которого торчали только нос и глаза. Она сидела рядом с Костей и грела руки о термос с чаем. - Пешком пойдём?
 - Пешком пойдём, - сказал Дима. - У нас оборудование на сорок килограмм. Пешком по тайге в минус двадцать три. Отличная идея для видео. "Подземный горизонт" представляет: "Как мы замёрзли насмерть ради контента".
 - Хороший заголовок, - хмыкнул Костя. - Кликабельный.
 За рулём сидел Саня Гурьев, тридцать три года, водитель, механик, человек, который чинил "УАЗ" трижды за последний месяц и каждый раз говорил, что "ещё один выезд - и я эту рухлядь продаю", и каждый раз не продавал. Он молчал. Саня вообще мало говорил. Он крутил руль, объезжал ямы, и его серые глаза смотрели на дорогу с тем выражением, которое бывает у людей, давно переставших удивляться состоянию российских грунтовок.
 На самом заднем сиденье, среди кофров с оборудованием, штативов, запасных аккумуляторов и мотка верёвки, сидел ещё один человек - Виктор Палыч, пятьдесят два года, бывший спелеолог, которого Дима нашёл через форум диггеров и пригласил в качестве "эксперта по подземным коммуникациям". Виктор Палыч был маленьким, сухим, с лицом, обветренным до цвета кирпичной крошки, и носил шапку-ушанку, которую не снимал даже в машине. Он молчал всю дорогу и только иногда покашливал - сухо, коротко, как кашляют курильщики с сорокалетним стажем.
 Шестой участник группы, Артём Лебедев, двадцать девять лет, второй оператор, сидел рядом с Саней на откидном сиденье и спал. Просто спал. Рот приоткрыт, голова болтается на каждом ухабе. Он не выспался - вчера монтировал видео до четырёх утра, и теперь его организм брал своё, не спрашивая разрешения.
 - Подъезжаем, - сказал Саня, и все, кроме Артёма, выпрямились.
 Грунтовка вывела их на просеку. Просека была широкой - метра четыре, - заросшей по краям молодыми берёзками, но в центре ещё угадывалась колея, старая, размытая, присыпанная снегом. В конце просеки, метрах в двухстах, темнели строения.
 Дима присвистнул.
 - Вот это да, - сказал он. - Мужик не наврал.
 Строений было три. Первое - длинное, одноэтажное, с выбитыми окнами и провалившейся крышей. Второе - бетонная коробка без крыши, с ржавой арматурой, торчащей из стен. Третье - двухэтажное, с заколоченными окнами наверху и массивной стальной дверью внизу. Вокруг - тайга. Берёзы. Сосны. Снег. Тишина. Ни проводов, ни столбов, ни забора. Ничего. Как будто кто-то построил здесь три здания, а потом ушёл и забыл про них на тридцать лет.
 - Всё, - сказал Дима, захлопывая распечатку. - Приехали. Костя, камера. Лена, звук. Виктор Палыч, ваш выход.
 - А Артём? - спросила Лена, кивнув на спящего.
 - Артём пусть спит. Проснётся, когда начнём спуск.
 Костя включил камеру. Красный огонёк загорелся.
 - Пишем, - сказал он. - "Подземный горизонт", выпуск сорок семь. Заброшенная геодезическая база, Троицко-Печорский район, Республика Коми. Январь, минус двадцать три. Объект законсервирован предположительно в девяносто третьем году. Состояние - аварийное. Спуск в подвал через люк. Погнали.
 Он повёл камерой по строениям. По провалившейся крыше. По ржавой арматуре. По стальной двери. По снегу, в котором не было ни одного следа.
 - Тридцать лет, - сказал Виктор Палыч, выбираясь из машины и разминая ноги. Голос у него был хриплым, прокуренным. - Ни одного следа. Ни одного человека. Даже зверьё сюда не ходит. Видите? Ни лисьих, ни заячьих. Тайга обходит это место.
 - Может, просто снег глубокий, - сказала Лена, поднимая микрофон на удочке.
 - Может, - согласился Виктор Палыч. Но сказал он это так, как говорят люди, которые не верят в собственные слова.
 
 К первому строению подошли быстро. Дверь висела на одной петле. Дима толкнул её плечом, и она упала внутрь с глухим звуком. Внутри пахло сыростью, плесенью и чем-то сладковатым, как пахнет старое дерево, когда оно гниёт медленно, не торопясь, превращаясь в труху. Пол был провален в двух местах. В углу лежал ржавый стул без спинки. На стене кто-то когда-то написал химическим карандашом: "Смена 4. Бригада Козлова. 12.08.91". И ниже, другим почерком: "Козлов, ты дебил, неси цемент".
 - Контент, - сказал Костя, снимая надпись крупным планом. - Живая история.
 - Не задерживаемся, - сказал Дима. - Нам подвал нужен. Люк. Пошли ко второму.
 Второе строение - бетонная коробка - оказалось пустым. Ни труб, ни кабелей, ни бочек. Только голые стены и снег, который падал через отсутствующую крышу и лежал на полу ровным белым ковром. Костя снял пару кадров. Лена записала звук - ветер, скрип арматуры, далёкий крик птицы. Артём проснулся, выбрался из машины, зевнул, потянулся и сказал: "Я в деле", - после чего взял вторую камеру и пошёл за группой.
 Третье строение было тем, ради которого они приехали.
 Двухэтажное. Заколоченные окна наверху. Массивная стальная дверь внизу. Ржавчина на металле. Табличка у двери - облупившаяся, нечитаемая, только фрагмент года: "...9...". И замок. Не навесной. Врезной. Стальной. Заросший льдом.
 - Закрыто, - констатировал Саня, дёрнув ручку.
 - А люк? - спросил Дима, глядя на Виктора Палыча. - Подписчик писал про люк. Сказал, что в подвал можно попасть через люк на первом этаже. Не через дверь.
 Виктор Палыч обошёл строение. Присел на корточки у правой стены. Поковырял снег ботинком. Потом ещё раз. И ещё.
 - Здесь, - сказал он. - Под снегом. Металлическая крышка. Квадратная. Примерно метр на метр.
 Все столпились вокруг. Саня взял из машины лопату. Начал разгребать снег. Под снегом, под слоем льда, под настом, действительно была крышка. Стальная. Квадратная. С ржавым кольцом вместо ручки. И вокруг неё - болты. Шесть штук. Заржавевшие. Вросшие.
 - Замерла намертво, - сказал Саня, дёрнув кольцо. Крышка не поддалась. - Тридцать лет не открывали.
 - ВД-шкой, - сказал Дима. - У нас в багажнике баллон.
 Саня сходил к машине. Вернулся с баллончиком. Побрызгал на болты. Подождал. Побрызгал ещё раз. Взял разводной ключ из ящика инструментов. Начал откручивать. Первый болт поддался после трёх минут борьбы. Второй - после пяти. Третий сорвал резьбу, и Саня выругался. Четвёртый, пятый, шестой - полегче, как будто ржавчина уже не держала.
 Крышка отошла с натужным скрежетом - не лязгом, не грохотом, а именно скрежетом, как будто внутри что-то тяжёлое сдвинулось с места и не хотело двигаться. Из-под крышки потянуло холодом. Не зимним холодом. Другим. Густым. Плотным. Как пахнет погреб, только в десять раз гуще. С привкусом глины. И металла. И чего-то ещё - чего-то, для чего у Димы не было слова.
 - Ну что, - сказал Дима, глядя в чёрный проём. - Кто первый?
 - Я, - сказал Виктор Палыч. Просто сказал. Без пафоса. Без колебаний. Как человек, который тридцать лет лазил под землю и не видит в этом ничего особенного. - Фонарь. Верёвка. Каска.
 Он закрепил верёвку на кольце крышки. Включил налобный фонарь. Луч света ушёл вниз, в темноту, и не достал до дна. Или достал, но Дима не увидел. Только темноту. И лестницу - ржавую, металлическую, вросшую в бетонную стену.
 Виктор Палыч спустился первым. Его ушанка мелькнула в проёме и исчезла. Верёвка натянулась. Потом ослабла.
 - Жив, - раздался снизу хриплый голос. - Тут пол. Бетон. Сухо. Пахнет... - Пауза. - Странно пахнет. Как перед грозой. Только без грома.
 Дима переглянулся с Костей. Костя пожал плечами. Камера была включена. Красный огонёк горел.
 - Пошли, - сказал Дима.
 Они спустились все. По очереди. Дима. Костя. Лена. Артём. Саня. Каждый включал фонарь, и лучи света метались по бетонным стенам, выхватывая из темноты трубы, кабели, ржавые скобы, куски штукатурки на полу. Подвал был большой - метров двадцать в длину, десять в ширину, с низким потолком и двумя рядами колонн, которые поддерживали перекрытие. Пахло затхлостью, глиной и тем самым, металлическим, густым холодом, который тянулся откуда-то.
 - Куда? - спросил Артём, водя камерой по сторонам.
 - Вглубь, - сказал Виктор Палыч. Он стоял у дальней стены и светил фонарём в угол. - Там ещё одна дверь. Стальная. И за ней...
 Он не договорил. Просто пошёл. Все пошли за ним.
 Дверь была не заперта. Просто закрыта. Виктор Палыч толкнул её плечом, и она открылась - медленно, тяжело, с тем звуком, который бывает, когда что-то очень долго не двигали и оно не хочет двигаться. За дверью была комната. Небольшая. Метров шесть на шесть. Бетонный пол. Низкий потолок. Одна лампа - не горящая, конечно, просто висела на проводе, мёртвая, с потемневшим стеклом.
 И посреди комнаты, на бетонном полу, сидел человек.
 Нет. Не человек.
 Дима увидел его в свете четырёх фонарей одновременно - четыре луча скрестились на нём, как скрещиваются прожекторы на сцене, и в этом свете было видно всё. Старик. Высокий, сухой, с длинным узким лицом и глубоко посаженными глазами, цвет которых Дима не смог определить. Одетый в лохмотья - не одежду, а именно лохмотья, куски ткани, которые когда-то, может быть, были пальто, а может быть, чем-то другим. На запястьях - цепи. Четыре цепи. Тяжёлые. Тёмные. С выгравированными на звеньях знаками, которые Дима не смог прочитать. Цепи шли от запястий к лодыжкам, от лодыжек к груди, от груди к шее. Четыре замка. Четыре знака. И старик сидел неподвижно. Не дышал. Не моргал. Просто сидел. И смотрел на них.
 Тишина длилась секунду. Может, две. Может, три. Дима не знал. Время остановилось. Камера в руках Кости гудела. Микрофон Лены ловил тишину. Артём замер с открытым ртом. Саня отступил на шаг. Виктор Палыч не шевельнулся.
 А потом старик улыбнулся.
 Не широко. Не весело. Просто улыбнулся. Уголками губ. Как усмехаются те, кто давно перестал смеяться, но помнит, как это делается. И в этой улыбке не было ни угрозы, ни радости, ни безумия. Было только терпение. Огромное, бесконечное, каменное терпение существа, которое ждало. Которое ждало шесть лет. Которое ждало бы ещё шесть. И ещё шесть. И ещё.
 И Дима закричал.
 Не потому, что хотел. Не потому, что решил. Просто закричал. Крик вышел из него сам - животный, липкий, тот, который бывает у зверя, попавшего в капкан. И за ним закричала Лена - коротко, высоко, как кричат дети. И Костя выронил камеру - она упала на бетонный пол и продолжала снимать, лёжа на боку. И Артём побежал - не к двери, а в угол, в стену, в бетон, как будто стена могла его пропустить. И Саня стоял, и его губы шевелились, и он не мог произнести ни слова.
 Старик вдохнул.
 Не носом. Не ртом. Всем телом. Как вдыхают воздух после долгого погружения под воду. Глубоко. Полно. Жадно. И Дима увидел - увидел своими глазами, не поверил, но увидел, - как цепи на запястьях старика дрогнули. Как знаки на звеньях вспыхнули - не светом, а чем-то другим, тёмным, густым, как вспышка молнии в чёрном небе. Как металл нагрелся. Как звенья задрожали. Как руны, выгравированные на замках, начали тускнеть. Одна. Вторая. Третья. Четвёртая.
 И цепи лопнули.
 Не разорвались. Не расстегнулись. Лопнули. Как лопается струна, когда её перетянули. С тем звуком - коротким, сухим, металлическим, - который бывает, когда что-то очень прочное ломается в одно мгновение. Четыре цепи. Четыре замка. Четыре знака. Всё - в одну секунду. И лохмотья упали с плеч старика, и он встал. Медленно. Плавно. С той неторопливостью, с которой встают те, кто сидел очень долго и не торопится, потому что торопиться больше некуда.
 Дима не помнил, что было дальше. Помнил крик. Помнил, как Лена упала. Помнил, как Костя пытался ползти к лестнице. Помнил, как Виктор Палыч стоял и смотрел, и его ушанка съехала набок. Помнил руку - длинную, сухую, с пальцами, которых было слишком много или слишком мало, - которая легла ему на плечо. И холод. Тот самый, густой, плотный, как холод из открытой двери морозильника. И темноту. И тишину. И всё.
 
 Их нашли через девять дней.
 Родственники подняли шум на третий день - когда Дима не вышел на связь, не выложил видео, не ответил на сообщения. Мать Кости Мельника позвонила в полицию Сыктывкара. Жена Сани Гурьева написала заявление в Троицко-Печорске. Начались поиски. МЧС. Военные. МВД. Волонтёры. Дроны. Вертолёты. Тайга прочёсывалась квадрат за квадратом, но грунтовку, по которой они ехали, не нашли - снег замёл колею, и просека выглядела как любая другая просека среди тысяч таких же.
 На девятый день егерь из кордона в тридцати километрах к югу, обходя участок, заметил "УАЗ" - занесённый снегом, с открытой дверью. Подошёл. Заглянул. Пусто. Позвонил. И через три часа на просеке стояли двенадцать человек из МЧС, трое из МВД и один судмедэксперт из Ухты.
 Тела нашли в подвале. В той самой комнате. Шесть на шесть. Бетонный пол. Низкий потолок. Мёртвая лампа на проводе. Шесть тел. Шесть фонарей, которые всё ещё горели в минимальном режиме - аккумуляторы садились, и лучи света вялыми светлячками пронизывали пространство, выхватывая из темноты то лицо, то руку, то ботинок. И цепи. Четыре цепи. Разорванные. Лежащие на полу. С выгравированными знаками, которые судмедэксперт не смог прочитать и не смог классифицировать.
 Заключение было быстрым. Неестественная смерть. Множественные травмы. Характер повреждений не соответствует ни одному известному механизму. Эксперт написал в протоколе: "травмы, несовместимые с падением, ударом, удушением или воздействием животных". И поставил вопросительный знак. И больше ничего не написал. Потому что больше нечего было писать.
 СМИ подхватили через два дня. "Шесть блогеров погибли на заброшенной базе в Коми". "Трагедия в тайге: что убило диггеров?" "Мистика или несчастный случай? Расследование продолжается". Родственники давали интервью. Мать Кости Мельника плакала в камеру и говорила: "Он просто снимал видео. Он просто хотел показать людям заброшенные места. Он не должен был умереть". Жена Сани Гурьева не плакала. Она сидела и смотрела в камеру сухими глазами и говорила: "Я говорила ему не ехать. Я говорила. Он не послушал".
 А в Москве, на третьем подземном уровне, Крамаровский сидел за столом и смотрел на сводку МВД, которую ему принесли в семь утра. Шесть тел. Троицко-Печорский район. Заброшенная геодезическая база. Тридцать километров к юго-западу. Три строения. Подвал. Цепи.
 Он прочитал сводку один раз. Потом второй. Потом третий. И с каждым разом его пальцы на столешнице становились всё неподвижнее. Не стучали. Не барабанили. Просто лежали. Как лежат пальцы человека, который уже всё понял, но ещё не решил, стоит ли произносить это вслух.
 Он набрал номер Семака.
 - Ролан. Это Крамаровский. Мне нужно, чтобы ты слетал в небольшую командировку. Сегодня же вылет. Коми. Троицко-Печорский район. Координаты я пришлю. Заброшенная геодезическая база. Три строения. Подвал.
 Пауза. Потом голос Семака - хриплый, сонный, как у человека, которого разбудили:
 - Что там?
 - Шесть тел. Диггеры. Ютуберы. Залезли в подвал. И цепи. Четыре цепи. Разорванные. Понимаешь, о чем я говорю?
 Тишина. Долгая. Тяжёлая. Носов слышал, как Семак дышит. Ровно. Спокойно. Но за ровностью было то, что было за ровностью всегда, когда Семак слышал то, что не хотел слышать.
 - Кощей, - сказал Семак со вздохом.
 - Разумеется, Кощей, - подтвердил Крамаровский. - Шесть лет он сидел в цепях. Шесть лет мы ни о чем не беспокоились. А теперь там шесть мёртвых блогеров и четыре разорванные цепи. Он ушёл, Ролан. Он ушёл, и мы не знаем, когда. И мы не знаем, куда. И мы не знаем, что он будет делать дальше.
 - Лечу, - сказал Семак. - Сегодня.
 Крамаровский положил трубку. Посмотрел на сводку ещё раз. На шесть имён. На шесть возрастов. На шесть жизней, которые закончились в бетонной комнате шесть на шесть, в подвале заброшенной базы, в тайге, где не было ни дорог, ни связи, ни людей.
 Он встал. Подошёл к карте на стене. Нашёл точку. Троицко-Печорский район. Тридцать километров к юго-западу. Там, где тайга. Там, где тишина. Там, где шесть лет назад они спеленали Кощея цепями и оставили его в темноте.
 Он думал. Не о Кощее. О диггерах. О шестерых людях, которые залезли в подвал с камерами и фонарями и не знали, что найдут там. Которые кричали. Которые боялись. Которые умерли. И чей страх - животный, липкий, настоящий - стал тем самым, чего Кощей ждал шесть лет. Не магией. Не силой. Не заклинанием. Просто страхом. Обычным человеческим страхом, которого не было у тех, кто его пленял. Которого не было у Громова, у Гурова, у Семака, у Крамаровского. Потому что маги не боятся так, как боятся обычные люди. Не кричат. Не падают. Не теряют рассудок. А Кощею нужен был именно такой страх. Животный. Липкий. Настоящий.
 И он его получил.
 Крамаровский вернулся к столу. Сел. Кресло скрипнуло. Он взял ручку. Написал на чистом листе:
 "Кощей. Свободен. Направление неизвестно. Угроза: неопределённая. Действия: наблюдение. Поиск. Ждать".
 Потом добавил еще. Написал на полях, рядом:
 "Он не будет ждать. И мы не будем".
 Положил ручку. Встал. Подошёл к окну. За стеклом была стена коридора. Но он смотрел так, будто за стеклом было небо. Серое. Январское. Московское. И где-то там, за тысячу километров, в тайге, в подвале, в бетонной комнате, лежали четыре разорванные цепи и шесть тел, которые скоро заберут, и похоронят, и забудут. А тот, кто носил эти цепи, скорее всего, шёл по тайге. В какую сторону - никто не знал.
 И это было хуже всего.
 
 Глава 2. "Матье"
 
 2025 г., июнь
 
 Татьяна Смолякова сидела в аудитории на четвёртом этаже факультета фундаментальной медицины МГУ и слушала, как профессор Гладков на одной из последних перед сессией лекций объясняет принцип работы магнитно-резонансного томографа, и думала о том, что если бы кто-то шесть лет назад сказал ей, что она будет сидеть здесь, в этой аудитории, с конспектом на коленях и тремя ручками за ухом, и слушать про градиентные катушки и время релаксации, она бы рассмеялась. Не потому, что не хотела. А потому, что в шестнадцать лет она не знала, что хочет. Знала только, что не хочет держать поле три минуты ровно, не больше, не меньше, и что ей не нравится, когда ей говорят "не высовывайся", и что чернильное пятно на манжете не отстирывается, и что Лариса Геннадьевна ставит ей "неуд" по поведению, и что это не её оценка, а чужая, и чужое ей не стыдно.
 Теперь ей было двадцать два. Пятый курс. Бакалавриат. Медицинская биофизика. Специализация - энергоинформационная диагностика, хотя официально это называлось иначе, скучнее, длиннее, с тремя прилагательными и одним существительным, которое никто не мог произнести с первого раза. Суть была проста: Татьяна видела то, что не показывал МРТ. Видела не глазами - тем самым чутьём, которое просыпалось, когда она злилась или боялась, или просто очень хотела понять. Видела энергетические разрывы в тканях. Видела микроаномалии, которые не фиксировал ни один прибор. Видела следы чужеродного воздействия на организм - не магию, не мистику, а просто то, что оставалось, когда кто-то или что-то прикасалось к живому телу и оставляло отпечаток. Для неё это было не сверхъестественное. Это было диагностикой. Как стетоскоп. Как рентген. Просто другой инструмент.
 Профессор Гладков закончил с градиентными катушками и перешёл к вопросам. Татьяна записала два. Третий не записала, потому что знала ответ. Четвёртый записала, потому что не знала, но хотела знать. Она любила это чувство - когда не знаешь, но хочешь. Оно было честным. Не тем, которое бывает, когда тебе говорят "держи поле", и ты держишь, и не понимаешь зачем. А тем, которое бывает, когда ты сам выбираешь, что знать и чего не знать.
 В перерыве она вышла в коридор, достала телефон и увидела три сообщения от Зои.
 Первое: "Тань, ты жива?"
 Второе: "У нас тут француз. Настоящий. Актёр. Приехал на фестиваль короткометражек. Я с ним познакомилась вчера на приёме. Он говорит по-русски. С акцентом, но говорит".
 Третье: "Он просит свидание. Ну, не свидание. Кофе. Говорит, хочет посмотреть Москву глазами местных. Я сказала, что приведу подругу. Ты придёшь? Завтра, пять вечера, кофейня на Чистых прудах. Та, с зелёным навесом. Не та, где дорого, а та, где нормально. Пожалуйста. Мне одной с ним скучно будет. Он красивый, но молчаливый. А ты умеешь молчать так, что это не неловко".
 Татьяна усмехнулась. Зоя Непряева, двадцать один год, третий курс ВГИКа, специальность - операторское мастерство, хотя на самом деле она хотела снимать кино, не как оператор, а как режиссёр, но поступила на операторское, потому что "режиссёрских мест было три, а операторских пятнадцать, и я подумала, что так проще". Зоя была той, кто тянул Татьяну в мир, который не имел отношения к отделу, к сигнатурам, к энергоинформационным полям и к Крамаровскому с его тяжёлыми пальцами и прямым взглядом. Зоя снимала короткометражки на телефон, монтировала на ноутбуке в общаге, показывала Татьяне и спрашивала: "Ну как? Честно". И Татьяна отвечала честно. И Зоя не обижалась. Это было редкостью.
 "Приду", - написала Татьяна. Подумала. Добавила: "А Юрий будет?"
 Зоя ответила через десять секунд: "Юра тоже. Он говорит, хочет снимать документалку про кинофестивали. Типа, закулисье. Матье ему нужен как герой. Не переживай, он не будет лезть с камерой. Ну, может, чуть-чуть".
 Юрий Каменский, двадцать два года, пятый курс журфака МГУ, тот же последний курс, что и у Татьяны, только другой факультет, другая специализация, другая жизнь. Юрий снимал. Всё и всегда. На телефон, на старый "Кэнон", который ему подарила бабушка, на мыльницу, которую он купил на барахолке за пятьсот рублей. Снимал людей, улицы, свет, тени, отражения в лужах. Не для выставки. Не для портфолио. Просто снимал. Как дышал. И когда он приходил в компанию, он всегда садился чуть в стороне, чуть сбоку, и его "Кэнон" лежал на коленях, и он смотрел на всех через объектив, и это было не неловко, потому что Юрий смотрел так, будто видел что-то, чего другие не видели, и это было не оскорбление, а комплимент.
 На следующий день, в пять вечера, Татьяна сидела в кофейне на Чистых прудах, под зелёным навесом, за угловым столиком у окна, и пила капучино, который был слишком горячий, и ждала. Кофейня была маленькой - шесть столиков, барная стойка, полка с книгами, которые никто не читал, и кот, который спал на подоконнике и не реагировал ни на кого. За окном Чистые пруды лежали гладкие, серые, с утками, которые плавали кругами, как будто не знали, куда плыть. Июнь. Жара. Воздух стоял плотный, с запахом воды и цветущей липы.
 Зоя пришла первой. Влетела в кофейню с рюкзаком на одном плече, в джинсах и футболке с надписью "ТАРКОВСКИЙ БЫЛ ПРАВ", с короткими тёмными волосами, которые она подстригла сама, потому что "в парикмахерской дорого, а я умею". Села напротив Татьяны, бросила рюкзак на стул, достала телефон и сказала:
 - Он опоздает. Французы всегда опаздывают. Это у них культурная норма.
 - Ты вчера с ним познакомилась, - сказала Татьяна. - Откуда ты знаешь про культурные нормы?
 - Из кино, - сказала Зоя. - Из шести французских фильмов, которые я посмотрела на прошлой неделе. В каждом главный герой опаздывает. Это закон.
 Татьяна усмехнулась. Отпила капучино. Обожгла язык. Поморщилась.
 - А как ты с ним вообще познакомилась?
 - На приёме после показа, - Зоя начала загибать пальцы. - Фестиваль короткометражек в "Октябре". Я там снимала закулисье для курсовой. Он стоял у барной стойки, один, с бокалом белого вина, и смотрел на всех с тем выражением, с которым смотрят люди, которые не понимают, что происходит, но не хотят признаваться. Я подошла. Спросила: "Вы тут один?" Он сказал: "Да. Я не знаю никого. И я не понимаю, почему все говорят так быстро". Я сказала: "Потому что это Москва. Тут все говорят быстро. И все опаздывают". Он засмеялся. И мы разговорились.
 - О чём?
 - О кино, - сказала Зоя. - Он снимается. Не в блокбастерах. В артхаусе. Короткометражки, фестивали, маленькие роли в сериалах, которые никто не смотрит. Ему двадцать шесть. Зовут Матье. Матье Леруа. У него глаза как у Трентиньяна. Знаешь, такой взгляд - чуть снизу вверх, как будто он всё время что-то обдумывает.
 - Не знаю Трентиньяна, - сказала Татьяна.
 - Тогда как у моего кота, когда он смотрит на муху. Сосредоточенно и чуть грустно.
 Татьяна рассмеялась. В этот момент дверь кофейни открылась, и вошёл Юрий. В льняной рубашке, в очках с тонкой оправой, с "Кэноном" на шее, как амулет. Он кивнул им, подошёл, сел рядом с Зоей, положил камеру на стол и сказал:
 - Я не буду снимать. Честно. Только если он сам попросит.
 - Он не попросит, - сказала Зоя. - Он стеснительный.
 - Все стеснительные, пока не привыкнут, - сказал Юрий. И достал из кармана маленький блокнот и карандаш. Не для записи. Просто чтобы руки были заняты. Татьяна знала эту его привычку. Юрий всегда что-то вертел в руках. Карандаш, крышку от бутылки, салфетку. Что угодно. Как будто руки должны были быть заняты, иначе они начнут снимать.
 - А вот и он, - сказала Зоя, глядя в окно.
 Матье Леруа шёл по набережной Чистых прудов. Высокий - метра под сто восемьдесят, - худощавый, с тёмными волосами, чуть длиннее, чем принято, и с той походкой, которая бывает у людей, идущих не торопясь, потому что им некуда торопиться. На нём была белая рубашка с закатанными рукавами, тёмные брюки и кожаные туфли, которые выглядели так, будто он в них ходил уже не первый год. В руке - бумажный пакет, из которого торчал багет. Настоящий. Французский. Купленный, видимо, в той единственной булочной на Патриарших, которая делала багеты по-настоящему.
 Он вошёл в кофейню. Остановился у порога. Огляделся. Увидел Зою. Улыбнулся - чуть, одними уголками губ, не глазами, как улыбаются люди, которые не уверены, что их ждут.
 - Бонжур, - сказал он. Голос был мягким, с тем акцентом, который бывает у французов, говорящих по-русски: "р" чуть горловое, гласные чуть длиннее, чем нужно. - Извините, я опоздал.
 - Культурная норма, - сказала Зоя, вставая. - Матье, это Татьяна. Моя подруга. Пятый курс МГУ. Медик.
 - Почти медик, - поправила Татьяна, пожимая ему руку. Ладонь у Матье была тёплой, сухой, чуть шершавой - как у человека, который много работает руками. Не актёрскими руками. Другими.
 - А это Юрий, - Зоя указала на Юрия. - Журналист. Снимает. Но сегодня не будет. Обещал.
 - Обещал, - подтвердил Юрий, не поднимая головы от блокнота, в котором он рисовал что-то угловатое.
 Матье сел. Положил пакет с багетом на стул рядом. Посмотрел на всех троих по очереди. На Зою. На Татьяну. На Юрия. И в его глазах было то, что Зоя описала: взгляд чуть снизу вверх, сосредоточенный и чуть грустный, как у кота, который смотрит на муху.
 - Спасибо, что пришли, - сказал Матье. - Я не знаю Москву. Я здесь три дня. Я знаю только отель, фестиваль и эту набережную. И я хотел увидеть что-то ещё. Не Эйфелеву башню. Не Кремль. Что-то настоящее.
 - Настоящее - это когда кот спит на подоконнике и никому нет дела, - сказала Зоя, указывая на кота. Кот не открыл глаз. Коту было всё равно.
 Они заказали. Матье взял эспрессо и круассан, который, по его словам, был "не такой, как дома, но тоже ничего". Юрий - чай. Зоя - лимонад. Татьяна допивала свой капучино.
 Разговор шёл легко. Матье рассказывал про фестиваль - про то, как его короткометражка, снятая за три тысячи евро в заброшенной деревне в Провансе, получила приз жюри, и как он не понимал, почему, потому что ему казалось, что фильм плохой. Зоя спрашивала про камеру, про свет, про то, как он работал с актёрами, которые не были актёрами, а просто местными жителями. Юрий слушал и рисовал в блокноте. Татьяна молчала. Не потому, что ей было нечего сказать. А потому, что ей нравилось слушать. Нравилось сидеть в кофейне под зелёным навесом, с котом на подоконнике, с утками за окном, с тремя людьми, которые не знали ни про отдел, ни про сигнатуры, ни про Крамаровского, и которым было всё равно, что она "младший научный сотрудник" и "консультант тринадцатого отдела". Здесь она была просто Таня. Пятый курс. Медик. Почти медик. С вечным чернильным пятном на манжете, потому что она была прилежной студенткой.
 И в этот момент она почувствовала.
 Не глазами. Не ушами. Тем самым чутьём, которое просыпалось, когда что-то было не так. Не угроза. Не опасность. Внимание. Чьё-то внимание, направленное на них. На их столик. Ровное, спокойное, методичное. Как взгляд человека, который читает книгу и не торопится.
 Татьяна подняла глаза. Посмотрела по сторонам. Кофейня была почти пустой. За барной стойкой бариста протирал чашки. Кот спал. Утки плавали. И за столиком у дальней стены, в полумраке, в углу, куда не доставал свет из окна, сидел старик.
 Он был высоким, даже сидя. В тёмном костюме, не по погоде - июнь, жара, а он в костюме, в жилетке, в рубашке с застёгнутым воротом. Голова - лысая, с тем характерным блеском, который появляется на коже, когда волосяные фолликулы давно перестали работать. Лицо - длинное, узкое, с резко очерченными скулами. В правой руке, между коленями, он держал трость. Тёмное дерево, металлический набалдашник. Пальцы лежали на набалдашнике, длинные, тонкие, неподвижные. Перед ним стояла чашка чая, к которой он не прикасался. Он просто сидел. И смотрел. Не на Татьяну. Не на Зою. Не на Матье. На всех. На весь столик. На них четверых. И его взгляд был спокойным. Не враждебным. Не любопытным. Просто спокойным. Как у человека, который смотрит на то, что ему интересно, но не торопится.
 Татьяна смотрела на него секунду. Две. Три. Старик не отвёл взгляд. Не улыбнулся. Не кивнул. Просто сидел. И смотрел. И его пальцы лежали на набалдашнике трости, и чашка чая остывала, и кот спал на подоконнике, и утки плавали, и всё было обычным, и одновременно было не обычным, и Татьяна не могла понять, что именно было не так.
 - Тань, ты чего? - спросила Зоя.
 - Ничего, - сказала Татьяна. Отвела взгляд. Посмотрела на Матье. На его багет. На его эспрессо. На его глаза, которые смотрели на неё с тем самым выражением - чуть снизу вверх, сосредоточенно и чуть грустно. - Расскажите про Прованс, - сказала она. - Про заброшенную деревню. Как вы там снимали.
 Матье начал рассказывать. Про деревню, в которой осталось семь жителей. Про старуху, которая играла главную роль и не знала, что она играет. Про свет, который падал в окна заброшенного дома ровно в четыре часа дня и который нельзя было поймать второй раз. Зоя слушала, открыв рот. Юрий рисовал. Татьяна слушала. И больше не смотрела на старика.
 Но чувствовала его. Всю встречу. Чувствовала его внимание, ровное, спокойное, методичное. Как фоновый шум. Как гул холодильника. Не мешает. Но есть.
 Они просидели в кофейне полтора часа. Матье рассказал про Прованс, про фестиваль, про то, как он приехал в Москву и не понимал, почему здесь всё такое большое. Зоя рассказала про Тарковского и про то, что она хочет снимать кино, в котором ничего не происходит, но от которого невозможно оторваться. Юрий рассказал про свою документалку и про то, что он снимает не людей, а свет, который падает на людей. Татьяна рассказала про МРТ и про то, что она видит то, что не видит МРТ, и что это не магия, а просто физика. Матье слушал. Кивал. Улыбался. И в какой-то момент сказал:
 - Вы все очень интересные. Я не знал, что в Москве такие люди.
 - Какие? - спросила Зоя.
 - Настоящие, - сказал Матье. - Не те, кого показывают по телевизору. Не те, кого видишь на приёмах. Настоящие. Которые говорят то, что думают. Которые молчат, когда хотят молчать. Которые рисуют в блокноте, когда не знают, куда деть руки.
 Юрий поднял голову от блокнота. Посмотрел на Матье. И впервые за весь вечер улыбнулся - не уголками губ, а по-настоящему, широко, как улыбаются люди, которым сказали то, что они хотели услышать, но не ожидали.
 - Можно я вас сфотографирую? - спросил Юрий. - Всех троих. Вместе. Не для документалки. Просто так. На память.
 Матье пожал плечами. Зоя кивнула. Татьяна пожала плечами.
 Юрий встал. Отошёл на три шага. Поднял "Кэнон". Посмотрел в объектив. Навёл фокус. Щёлкнул. Один раз. Второй. Третий.
 - Готово, - сказал он. Опустил камеру. Сел обратно. Посмотрел на экран. - Хорошо получилось. Свет хороший.
 - Покажи, - сказала Зоя.
 Юрий повернул камеру. На экране были они трое - Татьяна, Зоя, Матье - за столиком у окна, с котом на подоконнике, с утками за стеклом, с капучино и багетом и круассаном. Свет падал сбоку, тёплый, золотистый, и лица были живыми, не постановочными. Татьяна смотрела чуть в сторону. Зоя смеялась. Матье смотрел в камеру с тем самым выражением - сосредоточенно и чуть грустно.
 - Красиво, - сказала Зоя.
 - Отправь мне, - сказала Татьяна.
 - И мне, - сказал Матье.
 Юрий кивнул. Убрал камеру. Допил чай. Посмотрел на часы.
 - Мне пора, - сказал он. - Завтра сдача. А у меня три тысячи знаков не написано.
 - И мне, - сказала Зоя. - Монтаж. Дедлайн.
 - И мне, - сказал Матье. - Завтра показ. Нужно готовиться.
 Они встали. Матье взял пакет с багетом. Посмотрел на каждого. На Зою. На Юрия. На Татьяну.
 - Спасибо, - сказал он. - За кофе. За разговор. За то, что вы настоящие.
 Он пожал руку Юрию. Обнял Зою. Посмотрел на Татьяну. Помолчал секунду. Потом сказал:
 - Татьяна. Можно я спрошу?
 - Спрашивайте.
 - Вы сказали, что видите то, что не видит МРТ. Что это?
 Татьяна молчала. Две секунды. Три. Потом сказала:
 - Физика. Просто физика. Которую не все видят.
 Матье кивнул. Не стал спрашивать дальше. Улыбнулся. Повернулся. Пошёл к двери. Остановился у порога. Обернулся.
 - Я уезжаю послезавтра, - сказал он. - В Париж. Но я хотел бы ещё раз увидеться. Если вы не против. Кофе. Или прогулка. Или просто набережная. Что угодно.
 - Напиши Зое, - сказала Татьяна. - Она передаст.
 Матье кивнул. Вышел. Дверь закрылась. За стеклом его фигура мелькнула и исчезла за поворотом.
 Татьяна, Зоя и Юрий стояли в кофейне. Кот спал на подоконнике. Бариста протирал чашки. Утки плавали. И за дальним столиком, в углу, в полумраке, старика с тростью больше не было. Чашка чая стояла нетронутой. Остывшей. С тонкой плёнкой на поверхности.
 - Он ушёл, - сказала Татьяна. Тихо. Не Зое. Не Юрию. Себе.
 - Кто? - спросила Зоя.
 - Никто, - сказала Татьяна. - Пойдёмте.
 Юрий пришёл домой в девять вечера. Снял обувь. Поставил "Кэнон" на стол. Включил ноутбук. Скинул фотографии с карты памяти. Открыл программу. Начал обрабатывать.
 Первое фото. Они трое за столиком. Свет сбоку. Золотистый. Живой. Хорошо.
 Второе. То же. Чуть другой угол. Зоя смеётся. Матье смотрит в камеру. Татьяна смотрит в сторону. Хорошо.
 Третье. То же. Чуть шире. В кадр попал край кофейни. Подоконник. Кот. И дальний столик. Тот самый. У дальней стены. В углу.
 Юрий остановился. Приблизил. Посмотрел.
 За дальним столиком сидел старик. В тёмном костюме. С тростью. С чашкой чая. Его лицо было видно - длинное, узкое, с резко очерченными скулами. Но не чётко. Не так, как должно быть видно лицо в фокусе. Лицо старика было засвечено. Не пересвечено - засвечено. Как будто на него падал свет, которого не было. Как будто кто-то навёл фонарь прямо в объектив, но фонаря не было. Белёсое пятно. Размытое. Нечитаемое. Как технический брак. Как блик. Как ошибка матрицы.
 Юрий посмотрел на первый снимок. Старика не было видно - столик был за краем кадра. Посмотрел на второй. То же. На третьем - старик попал. И его лицо было засвечено.
 Юрий открыл другое фото. Четвёртое. Он снял его случайно, когда поворачивал камеру. В кадре была барная стойка, бариста, полка с книгами. И угол дальнего столика. Краешек. Лысая голова. Плечо в тёмном костюме. И трость. Набалдашник. Металлический. Тусклый. И на набалдашнике - тоже блик. То же белёсое пятно. Как будто металл не отражал свет. А поглощал его. И одновременно - излучал.
 Юрий сидел перед экраном и смотрел. Долго. Не мигая. Его пальцы лежали на клавиатуре, не двигаясь. В комнате было тихо. За окном гудела Москва - далёко, ровно, безразлично. Июнь. Вечер. Жара спадала. Где-то за стеной кто-то включил музыку. Басы. Тихие. Ритмичные.
 Юрий сохранил файл. Закрыл программу. Посмотрел на "Кэнон", лежащий на столе. Посмотрел на экран. Посмотрел в окно.
 И подумал о том, что в его камере, за много лет работы, никогда не было технического брака. Ни разу. Ни одного засвеченного кадра. Ни одного блика, которого не должно быть. Ни одной ошибки матрицы. Камера была старой. Бабушкиной. Но надёжной. Как часы. Как компас. И она не ошибалась.
 А сегодня ошиблась. Или не ошиблась.
 Юрий не знал. Но он знал одно: он отправит это фото Татьяне. И Зое. И Матье. И они посмотрят. И может быть, скажут, что это просто блик. Просто брак. Просто свет.
 Но Юрий не думал, что это просто свет.
 Он почему-то подумал, что это лицо. Которое не хотело, чтобы его видели.
 И это было хуже, чем если бы оно хотело.
 
 Глава 3. "Подхват"
 
 Крамаровский пришёл в кабинет в семь утра, хотя мог бы и не приходить, потому что толком и не уходил - сидел здесь с половины двенадцатого ночи, разложив на столе три папки и карту, на которой красным маркером были обведены пять точек, и каждая точка означала одного из "сверхдетей", которые давно уже перестали быть детьми, но в документах отдела по-прежнему значились как объекты программы, и это слово - "объекты" - Крамаровский не любил, но не мог подобрать другого, потому что "подопечные" звучало покровительственно, "наблюдаемые" - казённо, а "дети" - неправдой, потому что детям было уже за двадцать, и у них были свои жизни, свои университеты, свои планы на лето, и никого из них не интересовало, что полковник Крамаровский сидит в подземном кабинете и обводит их красным маркером на карте.
 Он откинулся в кресле, и оно скрипнуло - то самое, старое, с продавленной пружиной, которое он не менял двенадцать лет, потому что не видел смысла, и потому что Ватников когда-то сказал: "Если ты поменяешь кресло, Анатолий, я решу, что ты наконец сдался", а Ватников мёртв вот уже пять лет, и кресло скрипит, и Крамаровский не меняет его, и пружина продавлена ровно в том месте, где сидит его поясница, и это единственное, что осталось неизменным за пять лет, и это было правильно, потому что если всё вокруг меняется, нужно хотя бы одно, что не меняется.
 На столе лежали три папки. Первая - Татьяна Смолякова, двадцать два года, пятый курс факультета фундаментальной медицины МГУ, специализация - медицинская биофизика, статус - "младший научный сотрудник тринадцатого отдела, консультант". Вторая - Юрий Каменский, двадцать два года, пятый курс факультета журналистики МГУ, статус - "объект наблюдения". Третья - Зоя Непряева, двадцать один год, третий курс ВГИКа, операторский факультет, статус - "объект наблюдения". Три папки. Три жизни. Три точки на карте. И ещё две папки в сейфе, потому что остальные "сверхдети" учились в других городах - Казани и Екатеринбурге, - и их дела вёл не Крамаровский, а региональные кураторы, и это было правильно, потому что один человек не может держать в голове всех, и потому что Крамаровский и так держал в голове слишком много, и голова у него от этого болела не физически, а как-то иначе, как болит то, что не видно на рентгене.
 Он взял первую папку. Открыл. Посмотрел на фотографию - Татьяна, снятая два года назад на каком-то ведомственном мероприятии, в тёмной блузке, с аккуратной прической, с тем выражением, которое бывает у людей, фотографирующихся по принуждению: губы чуть сжаты, брови чуть нахмурены, взгляд мимо объектива. Под фотографией - строка: "Контакт с отделом: минимальный. Интерес к оперативной работе: отсутствует. Запрос на перевод в категорию "гражданский консультант": подан трижды, отклонён трижды".
 Трижды. Крамаровский помнил каждый из этих запросов. Первый - полтора года назад, написанный на листе из тетради в клетку, крупным, размашистым почерком, с двумя ошибками в слове "паранормальный". Второй - полгода назад, напечатанный на компьютере, ровный, сухой, с юридическими формулировками, которые Татьяна, видимо, вычитала где-то в интернете. Третий - два месяца назад, снова от руки, снова на тетрадном листе, и на этот раз без ошибок, и без юридических формул, и без просьб. Просто три строки: "Я не хочу. Я не буду. Я хочу быть врачом". И Крамаровский отклонил. Не потому, что не понимал. А потому, что не мог. Потому что если отпустить Татьяну - значит признать, что программа "Сверхдети" не работает. Что двадцать лет наблюдения, защиты, энергетических щитов, контуров - всё это было не для того, чтобы вырастить врача. А для того, чтобы вырастить оружие. И Крамаровский не хотел произносить это слово. Ни вслух. Ни про себя.
 Он закрыл папку. Положил обратно на стол. Взял чашку с чаем - остывшим, с плёнкой на поверхности, - отпил, поморщился, поставил.
 Дверь открылась без стука.
 Урбанович вошёл так, как входил всегда - не торопясь, не осторожно, с той уверенностью, которая бывает у людей, привыкших входить в помещения без стука, потому что в тех помещениях, где он работал раньше, стучать было не принято. Подполковник Виктор Сергеевич Урбанович, пятьдесят один год, пять лет в тринадцатом отделе, до этого - двадцать два года в министерстве обороны, от лейтенанта до подполковника, от мотострелкового батальона до штаба округа, и каждый год этих двадцати двух лет отпечатался на нём так, как отпечатывается служба на людях, которые не задают вопросов, потому что вопросы - это роскошь для тех, у кого есть выбор, а у Урбановича выбора не было, и он не привык, что у других он есть.
 Он был в костюме - не в военном, конечно, а в гражданском, тёмно-синем, чуть тесноватом в плечах, потому что плечи у Урбановича были широкими, а костюмы в магазине шили на тех, кто сидит за столом, а не на тех, кто ходит строем. Галстук - тёмный, однотонный, повязанный тем узлом, который в армии называют "простым", а в гражданской жизни - "скучным". Волосы - седые, короткие, ёжиком, как у всех, кто стрижётся раз в две недели и не задумывается о том, как выглядит. Лицо - крупное, скуластое, с тем выражением, которое бывает у людей, привыкших смотреть на карту и видеть задачу, а не пейзаж.
 - Анатолий Петрович, - сказал Урбанович, останавливаясь у стола и не садясь, потому что садиться без приглашения он тоже не привык, хотя Крамаровский сто раз говорил ему: садись, Виктор, не стой. - У меня вопрос.
 - Садись, Виктор, - сказал Крамаровский.
 - Постою, - сказал Урбанович. - Вопрос короткий.
 Крамаровский посмотрел на него. Посмотрел тем взглядом, который в отделе называли "взгляд перед решением", - не злым, не усталым, а просто очень внимательным, как смотрит человек, который уже всё понял, но хочет убедиться, что понял правильно, прежде чем сказать вслух.
 - Слушаю.
 Урбанович достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист бумаги - не распечатку, а именно лист, исписанный от руки, мелким, аккуратным, до противности разборчивым почерком, - и положил его на стол перед Крамаровским.
 - Это запрос, - сказал Урбанович. - Я подготовил его на прошлой неделе. Хочу оптимизировать штатное расписание отдела.
 Крамаровский не взял лист. Посмотрел на него. На сложенный вчетверо. На то, как он лежит на столе, рядом с папкой Татьяны Смоляковой.
 - Поясни.
 - У нас сорок семь штатных единиц, - сказал Урбанович, и голос его был ровным, деловым, с той интонацией, с которой докладывают обстановку командиру батальона. - Из них двенадцать - аналитики. Восемь - оперативники. Шесть - технические специалисты. Пять - обеспечение. И шестнадцать - так называемые "научные консультанты" и "внештатные эксперты". Из которых, по моим данным, реально работают четверо. Остальные двенадцать получают зарплату и появляются в отделе два-три раза в месяц.
 - Это сенсы, - сказал Крамаровский.
 - Это люди, которые получают деньги за то, что сидят дома и иногда звонят, - сказал Урбанович. - Я понимаю, что у них "особые способности". Я понимаю, что их нужно держать. Но держать - не значит платить полную ставку за три визита в месяц. Я предлагаю перевести двенадцать человек на договорную основу. Половина ставки. Явка по вызову. Экономия - три миллиона двести тысяч в год.
 Крамаровский молчал. Его пальцы лежали на столешнице неподвижно. Не стучали. Просто лежали. И это было хуже, чем если бы стучали.
 - Виктор, - сказал он наконец. - Ты служишь в этом отделе пять лет.
 - Так точно.
 - Пять лет. И за пять лет ты ни разу не был на объекте. Ни разу не видел того, что видят сенсы. Ни разу не участвовал в операции. Ты сидишь в кабинете и считаешь штатные единицы.
 - Я считаю деньги, - сказал Урбанович. - Которые выделяются из бюджета. Которые я обязан контролировать как заместитель начальника отдела по тыловому обеспечению.
 - Ты считаешь деньги, - повторил Крамаровский. - А я считаю людей. Которых нельзя уволить. Нельзя перевести на полставки. Нельзя сказать: "Извините, вы нам больше не нужны, до свидания". Потому что если мы скажем это сенсу - он уйдёт. И уйдёт не к другому работодателю. Он уйдёт в себя. В тишину. В то место, где его дар начнёт работать без контроля. И тогда мы получим не экономию три миллиона двести тысяч. Мы можем получить инцидент. А инцидент - это жертвы. А жертвы - это не три миллиона. Это жизни.
 Урбанович молчал. Его скулы чуть напряглись. Не от злости. От непонимания. От того самого, глубокого, фундаментального непонимания, которое бывает у людей, выросших в системе, где всё имеет цену, срок и отчёт, и которые не могут принять, что есть вещи, у которых нет ни цены, ни срока, ни отчёта.
 - Я подготовил запрос, - повторил он. - Прошу рассмотреть.
 - Я рассмотрел, - сказал Крамаровский. - Ответ - нет.
 Урбанович кивнул. Коротко. Как кивают, когда приказ получен и обсуждению не подлежит. Взял лист со стола. Сложил обратно вчетверо. Сунул в карман.
 - Разрешите идти?
 - Иди.
 Урбанович развернулся и пошёл к двери. Уже у порога остановился. Обернулся.
 - Анатолий Петрович. Ватников бы согласился.
 Крамаровский не ответил. Не поднял головы. Просто сидел и смотрел на стол, на папки, на карту с красными точками. Урбанович постоял секунду. Потом вышел. Дверь закрылась.
 Крамаровский сидел неподвижно. Долго. Может, минуту. Может, три. И думал о том, что Ватников бы не согласился. Что Ватников стоял бы у окна, скрестив руки за спиной, и молчал, и его светлые, голубые глаза смотрели бы на Урбановича с тем выражением, которое бывало у него, когда он видел то, что не хотел видеть, но что нужно было видеть. И Ватников сказал бы: "Виктор Сергеевич, вы считаете штатные единицы, а мы считаем то, что нельзя посчитать". И Урбанович не понял бы. И Ватников не обиделся бы. Потому что Ватников не обижался. Ватников просто молчал и делал свою работу.
 А теперь Ватникова нет. Пять лет. Энергетический удар Кощея. Сердце остановилось на траве у геодезической базы, и Громов делал ему непрямой массаж, и Белова звонила в скорую, и скорая приехала через сорок минут, и к тому времени Ватников уже дышал, но уже не был тем, кем был. Не потому, что умер. А потому, что часть его осталась там, в подвале, в цепях, в том густом, плотном холоде, который Кощей вложил ему в грудь одним ударом. И через полгода Ватников умер. Тихо. В больничной палате. Без драмы. Без слов. Просто сердце остановилось второй раз, и больше не запустилось.
 Крамаровский не был на похоронах. Не потому, что не хотел. А потому, что не мог. Потому что в тот день пришёл сигнал из Сибири, и нужно было лететь, и он полетел, и сидел в вертолёте и думал о том, что Ватников лежит в гробу, а он летит в Сибирь, и что это неправильно, и что так не должно быть, но что иначе нельзя, потому что иначе - значит бросить тех, кто жив, ради того, кто мёртв, а мёртвому уже всё равно, а живым - ещё нет.
 Он взял чашку. Отпил. Чай был совсем холодным. Поставил чашку.
 Киреев пришёл в девять.
 Он вошёл в общую комнату - ту самую, где стояли шесть столов, три компьютера, принтер, кулер с водой и кактус на подоконнике, который никто не поливал, но который почему-то не умирал, - и сел за свой стол. Тот самый. У окна. Рядом с принтером. Не тот, что был раньше - в спецхране, в подвале монастырского корпуса, за дубовой дверью, с манускриптами и ноутбуком и программой "Летописец". А этот. Обычный. С монитором, клавиатурой и кружкой с надписью "Лучшему папе", которую ему подарила дочь на двадцать третье февраля три года назад, и которую он поставил на стол, потому что больше ставить было нечего.
 Киреев был в растянутом сером свитере - том самом, который он носил последние лет семь, и который на локтях уже протёрся до дыр, но Киреев не выбрасывал, потому что не видел смысла, и потому что жена говорила: "Лёша, купи новый", а он говорил: "Этот ещё хороший", и жена вздыхала и уходила на кухню. Очки - толстые, в роговой оправе, - сидели на носу чуть криво, потому что дужка была погнута, и Киреев всё собирался отнести их в мастерскую, но не относил, потому что мастерская была далеко, а ему было лень, и потому что в очках с кривой дужкой мир выглядел чуть наклонённым, и это было правильно, потому что мир и был чуть наклонённым, и очки просто подтверждали это.
 Он включил компьютер. Посмотрел на экран. На рабочем столе было три папки: "Текущие задания", "Архив", "Личное". В папке "Текущие задания" лежали два файла. Первый - "Перечень запросов на дешифровку, июнь". Второй - "Служебная записка, оформление доступа в архив для Громова". Киреев открыл первый. Посмотрел. Закрыл. Открыл второй. Посмотрел. Закрыл.
 Два файла. Два задания. Двадцать лет он расшифровывал гримуары. Чита́л летописи четырнадцатого века. Работал с текстами, которые не читал никто последние триста лет. А теперь - "перечень запросов" и "служебная записка". Не дешифровка. Не работа. Подхват. То самое слово, которое он не произносил вслух, но которое лежало в нём, как камень в ботинке, и каждый шаг напоминал о себе.
 Епархиальный суд лишил его сана в двадцать четвёртом. За "поступки, несовместимые со статусом священнослужителя". Деньги в кабинете. Пожертвования верующих. Киреев назвал это провокацией. И это была провокация. Крамаровский знал это. Киреев знал это. Но знать - не значит доказать. Уголовное дело закрыли быстро - отдел помог, адвокаты, связи. Но Епархиальный суд не закрыл. Епархиальный суд лишил. А патриарх не утвердил решение. И Киреев остался не лишённым сана, но и не священником. Не тем и не другим. Ничьим. Без доступа в спецхран. Без манускриптов. Без программы "Летописец". Без того, что было его жизнью двадцать лет.
 Он сидел у окна, рядом с принтером, и думал о том, что сегодня нужно оформить доступ Громову в архив. Просто оформить. Заполнить форму. Распечатать. Положить в папку. Отнести на подпись. Это займёт двадцать минут. А потом ещё час. А потом обед. А потом ещё два часа. А потом домой. И завтра то же самое. И послезавтра. И через неделю. И через месяц.
 Киреев надел очки. Посмотрел на экран. Начал печатать.
 Семак появился в одиннадцать.
 Он вошёл не через общую комнату, а через служебный вход, тот, что вёл сразу в лабораторию на четвёртом уровне, и Крамаровский услышал его раньше, чем увидел, - запах табака, кожи и старой бумаги, который Семак носил на себе, как другие носят одеколон. Потом - шаги. Медленные, не торопливые, с той неторопливостью, которая бывает у людей, привыкших ходить по местам, где торопиться незачем.
 Семак был в кожаной куртке поверх чёрной водолазки, длинные седые волосы стянуты в хвост, перстни поблёскивали на пальцах, трубка торчала из нагрудного кармана. Он выглядел так же, как выглядел десять лет назад, и двадцать, и, наверное, тридцать. Не старел. Или старел иначе. Не лицом. Чем-то другим. Тем, что внутри.
 Он сел в кресло напротив Крамаровского. Не в то, что для посетителей, а в своё - то, что стояло у стены, продавленное, с пятном от чая на подлокотнике, и которое Семак занимал каждый раз, когда приходил, и которое никто другой не занимал, потому что все знали: это кресло Семака.
 - Ну? - сказал Семак, доставая трубку из кармана и вертя её в пальцах. - Что у нас?
 - Урбанович приходил, - сказал Крамаровский. - Оптимизацию штата предлагает. Сенсов на полставки перевести.
 Семак хмыкнул. Не весело. Скорее - устало.
 - А Ватников бы согласился, - сказал он.
 - Ватников бы не согласился, - сказал Крамаровский.
 - Ватников бы сказал: "Давайте посчитаем", - поправил Семак. - А потом бы посчитал. И понял бы, что нельзя. И сказал бы: "Нельзя". А Урбанович не считает. Урбанович просто хочет. И это другое.
 Крамаровский кивнул. Взял со стола папку - ту самую, первую, с фотографией Татьяны. Протянул Семаку.
 - Смотри. Три запроса. Три отказа. Она хочет уйти.
 Семак взял папку. Открыл. Посмотрел на фотографию. На строки. На три запроса. Закрыл. Положил обратно.
 - Она не хочет уйти, - сказал Семак. - Она хочет, чтобы её отпустили. Это разные вещи. Уйти - значит встать и выйти. Отпустить - значит сказать: "Ты свободна". Она не может сама. Потому что если сама - значит бросила. А бросить - значит признать, что всё было зря. А ей нужно, чтобы кто-то сказал: "Не зря. Но ты можешь идти".
 Крамаровский молчал. Его пальцы лежали на столешнице. Не стучали. Просто лежали.
 - И кто ей это скажет?
 - Не ты, - сказал Семак. - Ты не можешь. Потому что ты - полковник. Ты - отдел. Ты - программа. Ей нужен кто-то другой. Кто-то, кто не в форме. Кто-то, кто не за столом.
 - Кто?
 Семак повертел трубку. Посмотрел на потолок. Посмотрел на Крамаровского.
 - Киреев.
 Крамаровский поднял бровь. Не много. Не мало. Ровно столько, сколько поднимают, когда слышат то, чего не ожидали.
 - Киреев?
 - Киреев, - повторил Семак. - Он единственный, кто сидит не за столом. Не в кабинете. Не в лаборатории. Он сидит у окна, рядом с принтером. Он не начальник. Не куратор. Не тот, кто отдаёт команды. Он просто сидит. И Татьяна может сказать ему то, чего не скажет тебе. Потому что ты - полковник. А Киреев - дьяк, которого лишили всего, и который сидит у принтера, и которому нечего терять.
 Крамаровский молчал. Долго. Потом сказал:
 - Хорошо. Пусть Киреев. Но не сегодня. Сегодня мне нужно другое.
 - Что?
 - Урбанович, - сказал Крамаровский. - Он не остановится на штатном расписании. Он придёт ещё. С другим запросом. С другой оптимизацией. Он хочет понять, чем мы занимаемся. Не потому, что ему интересно. А потому, что он не понимает. И непонимание для него хуже, чем враждебность. Врага он знает, как держать. А то, чего не понимает, - нет.
 - И что ты предлагаешь?
 - Ничего, - сказал Крамаровский. - Я предлагаю ничего. Пусть приходит. Пусть спрашивает. Пусть считает. Я буду отвечать. Каждый раз. Терпеливо. Потому что если я перестану отвечать - он решит, что я прячу. А если прячу - значит, есть что прятать. А если есть что прятать - он доложит наверх. А наверху не поймут. А если не поймут - закроют. Не отдел. Программу. А программу закрыть - значит бросить пятерых. Пятерых, за которыми мы столько лет смотрели.
 Семак кивнул. Медленно. Задумчиво. Потом сказал:
 - А я? Что мне делать?
 - То же, что всегда, - сказал Крамаровский. - Сидеть. Думать. Анализировать. И быть рядом. Потому что Урбанович боится не меня. Он боится того, чего не понимает. А тебя он не понимает больше всех.
 Семак усмехнулся. Устало. Коротко. Сунул трубку обратно в карман.
 - Ладно, - сказал он. - Буду сидеть. Думать. Курить.
 Он встал. Пошёл к двери. Уже у порога остановился. Обернулся.
 - Анатолий. Киреев сегодня в общей комнате. У окна. Если Татьяна придёт - она его увидит. Пусть поговорят. Не по заданию. Просто поговорят.
 Крамаровский кивнул.
 Семак вышел. Дверь закрылась. Крамаровский сидел один. В кабинете. С тремя папками. С картой. С остывшим чаем. С креслом, которое скрипит. С тишиной, которая не была тишиной, а была просто отсутствием слов.
 Татьяна пришла в три часа дня.
 Не по вызову. Не по заданию. Просто пришла. С рюкзаком на одном плече, в джинсах и футболке, с тёмными волосами, собранными в хвост, из которого выбивались короткие пряди. На манжете куртки - чернильное пятно, которое не отстиралось. За ухом - три ручки. На запястье - плетёный браслет. Двадцать два года. Пятый курс. Почти врач.
 Она вошла в общую комнату, огляделась, увидела Киреева у окна и пошла к нему. Не потому, что хотела. А потому, что больше не к кому было подойти. Крамаровский - в кабинете. Семак - в лаборатории. Урбанович - в своём. А Киреев - у окна. Рядом с принтером. С кружкой "Лучшему папе". С очками с кривой дужкой. С растянутым серым свитером.
 - Алексей Иванович, - сказала она, садясь на край соседнего стола. Не на стул. На стол. Свесив ноги. Как садятся дети, которым не положено сидеть на столе, но которые всё равно садятся.
 Киреев поднял голову от монитора. Посмотрел на неё. Посмотрел поверх очков. Потом снял очки. Положил на стол. Посмотрел без очков. Без очков он выглядел моложе. И растеряннее. Как человек, который снял броню.
 - Татьяна. Добрый день. Ты по делу?
 - Нет. Не по делу. Просто зашла.
 Киреев кивнул. Не спросил, зачем зашла. Не спросил, что нужно. Просто кивнул. И повернулся обратно к монитору. И продолжил печатать. И Татьяна сидела на краю стола, свесив ноги, и смотрела, как Киреев печатает. И молчала. И Киреев молчал. И это было нормально. Это было то, чего ей не хватало в отделе - не разговор, не задание, не "держи поле", не "три минуты ровно", а просто тишина. В которой можно сидеть и не быть ни объектом, ни консультантом, ни младшим научным сотрудником. Просто сидеть.
 - Алексей Иванович, - сказала Татьяна через пять минут.
 - М?
 - Я хочу вам сказать одну вещь. Не как консультант. Как человек.
 Киреев перестал печатать. Посмотрел на неё. Посмотрел долго. Потом снял очки. Положил. Посмотрел без очков.
 - Слушаю, Татьяна.
 Она помолчала. Посмотрела в окно. За окном был двор. Серый. Казённый. С лавочкой, на которой никто не сидел, и урной, в которую никто не бросал мусор.
 - Я не хочу участвовать в битвах, - сказала она. Тихо. Не зло. Не обиженно. Просто тихо. Как говорят то, что давно решили, но не произносили вслух. - Ни в каких. Ни мастеров. Ни магов. Ни экстрасенсов. Ни в операциях отдела. Ни в "контроле сверхъестественных событий". Я хочу закончить универ. Хочу поступить в ординатуру. Хочу стать врачом. Настоящим. Не "сенсом". Не "якорем". Врачом. Который ставит диагнозы и лечит людей.
 Киреев молчал. Смотрел на неё. На её тёмные глаза. На чернильное пятно на манжете. На три ручки за ухом. На плетёный браслет на запястье. На двадцать два года, которые смотрели на него и ждали ответа, которого он не мог дать.
 - Я тебя понимаю, - сказал он.
 - Но они не понимают, - сказала Татьяна. - Крамаровский. Урбанович. Все. Они смотрят на меня и видят инструмент. А я не инструмент.
 - Знаю, - сказал Киреев. - Но они не отпустят. Не потому, что злые. Потому что боятся. А страх сильнее вежливости.
 Татьяна помолчала. Посмотрела на него. Посмотрела на его растянутый свитер. На очки с кривой дужкой. На кружку "Лучшему папе". На монитор, на котором светилась служебная записка для Громова.
 - А вы? - спросила она. - Вы хотите здесь быть?
 Киреев смотрел на неё. Долго. Потом посмотрел в окно. На серый двор. На лавочку. На урну. На небо, которое было низким и серым, как потолок в этой комнате.
 - Нет, - сказал он. - Но я здесь.
 Татьяна кивнула. Встала со стола. Взяла рюкзак. Пошла к двери. На пороге обернулась.
 - Алексей Иванович. А что вы раньше делали? До того, как сюда?
 Киреев смотрел на неё. Посмотрел долго. Потом сказал:
 - Читал старые книги. Расшифровывал то, что никто не мог прочитать. Сидел в подвале. С манускриптами. С программой. С тишиной. И мне нравилось.
 - А теперь?
 - Теперь я оформляю служебные записки, - сказал Киреев. - Для Громова. Для доступа в архив.
 Татьяна молчала. Потом сказала:
 - Это несправедливо.
 - Знаю, - сказал Киреев. - Но справедливость - это категория живых. А я уже не знаю, к какой категории отношусь.
 Татьяна кивнула. Вышла. Дверь закрылась. Киреев остался сидеть у окна, рядом с принтером. Посмотрел на монитор. На служебную записку. На курсор, мигающий в конце строки. И подумал о том, что столько лет он расшифровывал гримуары в спецхране. А теперь сидит у принтера. И что Татьяна права. И что он тоже прав. И что правота не имеет значения, когда тебе некуда уйти.
 Он надел очки. Посмотрел на экран. Продолжил печатать.
 В пять вечера Урбанович пришёл снова.
 Не в кабинет Крамаровского. В общую комнату. Встал у двери. Огляделся. Увидел Киреева у окна. Увидел пустые столы. Увидел кактус на подоконнике. Увидел принтер. Увидел кружку "Лучшему папе".
 - Это что? - спросил Урбанович, ни к кому не обращаясь. Голос был ровным. Не злым. Не удивлённым. Просто ровным. Как у человека, который вошёл в помещение и не понимает, зачем оно.
 Киреев поднял голову. Посмотрел на Урбановича. Посмотрел поверх очков. Потом снял очки. Посмотрел без очков.
 - Общая комната, - сказал Киреев. - Здесь работают сотрудники отдела.
 - Какие сотрудники? - спросил Урбанович. - Я вижу один стол. И одного человека. И принтер. И кактус. Где остальные?
 - Остальные в кабинете. В лаборатории. На выезде. В архиве.
 - А вы? - спросил Урбанович. - Вы кто?
 Киреев помолчал. Посмотрел на Урбановича. На его тёмно-синий костюм. На его галстук. На его седые волосы ёжиком. На его лицо, которое было лицом человека, привыкшего видеть задачи и не привыкшего видеть людей.
 - Дьяк Алексей Киреев, - сказал он. - Бывший дешифровщик спецхрана старинных книг. Одновременно - сотрудник отдела. На подхвате.
 Урбанович кивнул. Не потому, что понял. А потому, что кивнуть было правильнее, чем не кивнуть.
 - Чем занимаетесь?
 - Оформляю служебную записку. Для доступа Громова в архив.
 Урбанович помолчал. Посмотрел на монитор. На экран, на котором светилась записка. На курсор, мигающий в конце строки.
 - И это всё? - спросил он.
 - Это всё, - сказал Киреев.
 Урбанович постоял ещё секунду. Потом повернулся и вышел. Дверь закрылась. Киреев смотрел ему вслед. На тёмно-синий костюм. На седые волосы. На то, как Урбанович шёл по коридору, не оглядываясь, не замедляясь, с той походкой, которая бывает у людей, привыкших ходить строем.
 Киреев надел очки. Посмотрел на экран. Посмотрел на курсор. И подумал о том, что Урбанович не злодей. Не вор. Не враг. Просто человек, который не понимает. И что непонимание опаснее злобы. Потому что злодей знает, что делает. А тот, кто не понимает, думает, что помогает.
 Он продолжил печатать. За окном было серо. Лавочка пустая. Урна пустая. Небо низкое. Июнь. Москва. И где-то там, наверху, на уровне земли, Татьяна Смолякова шла к метро, с рюкзаком на плече, и думала о том, что она не инструмент. И что ей двадцать два. И что она хочет быть врачом. И что никто не скажет ей: "Ты свободна". И что она скажет это сама. Когда-нибудь. Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь.
 А Киреев сидел у окна. Рядом с принтером. И печатал. И курсор мигал. И кактус на подоконнике не умирал. И кружка "Лучшему папе" стояла на столе. И всё было как было. И одновременно всё было не так.
 И это было нормально. Для этого отдела. Для этого дня. Возможно, для этого мира.
 
 ## Глава 4. "Балаково"
 
 Носов проснулся в шесть, как просыпался каждый день последние шесть лет, - не от будильника, потому что будильник он давно убрал в ящик ночного столика и больше не доставал, а от того самого тихого, ровного щелчка внутри, который за шесть лет стал частью его сна, как становится частью сна скрип половицы в старом доме, где живёшь достаточно долго, чтобы перестать его замечать. Щелчок означал: пора. Не потому, что кто-то звал. А потому, что ритуал существовал. Ритуал требовал. Ритуал не терпел опозданий.
 
 Он лежал на спине, смотрел в потолок. Потолок был белым, с жёлтым пятном от протечки в углу - пятно это было похоже на карту, если долго смотреть, и Носов смотрел на него каждый день шесть лет подряд, и карта не менялась, и это было правильно, потому что если всё вокруг меняется, нужно хотя бы одно, что не меняется. За окном гудела Волга - не сама Волга, конечно, а то, что от неё шло: гул турбин гидроэлектростанции, ровный, низкий, утробный, как дыхание большого зверя, который спит и не собирается просыпаться. Балаково. Сто восемьдесят тысяч человек. Атомная станция. Гидроэлектростанция. Волга. Промышленность. И он, Михаил Носов, тридцать девять лет, лектор, маг, чёрный маг, создатель учения "Коды взлома Вселенной", - в двухкомнатной квартире на третьем этаже панельного дома с видом на Волгу и на ту самую трубу ТЭЦ, которая дымила круглосуточно, зимой и летом, в дождь и в снег, и дым из неё был белым, ровным, бесконечным, как нить, которую кто-то тянет из клубка и не может вытянуть до конца.
 
 Носов сел. Спустил ноги на холодный линолеум. Посидел так несколько секунд, глядя в пол.
 
 И поймал себя.
 
 Мысль пришла не его голосом. Не тем внутренним голосом, который был у него в двадцать, в тридцать, в тридцать пять. Другим. Более низким. Более медленным. С той хрипотцой на последнем слоге, которая появлялась, когда он говорил от имени Буйнова. Шесть лет прошло. Шесть лет с тех пор, как он перестал быть Буйновым. Перестал говорить его голосом. Перестал носить его лицо. Но хрипотца осталась. Как шрам. Как след от ожога, который не заживает, но и не болит. Просто есть.
 
 "Пора вставать. День будет длинным".
 
 Носов моргнул. Посмотрел на свои руки. Руки были в порядке - те же, что и шесть лет назад. Русо-каштановые волосы с проседью - проседь за шесть лет не ушла и не прибавилась, просто осталась там, где была. Лицо продолговатое, черты мягкие, слегка впалые щёки. Брови светло-каштановые. Губы сомкнуты без выраженной улыбки. На левой руке, чуть выше запястья, рунический круг - татуировка, которая не светилась уже шесть лет, а стала просто линией на коже.
 
 Он встал. Пошёл в ванную. Открыл кран. Посмотрел в зеркало.
 
 В зеркале был он. Михаил Носов. Тридцать девять лет. Лицо хамелеона. Лицо того, кто меняет цвет не потому, что хочет, а потому что иначе его увидят. Шесть лет он не менял цвет. Шесть лет он был одним и тем же. Лектором. Магом. Чёрным магом. Тем, кто читает коды по субботам в арендованном зале дома культуры "Строитель" на набережной Леонова. Тем, у кого появились новые адепты, - и которые приходят каждую вторую и четвёртую субботу месяца, садятся на пластиковые стулья, поставленные полукругом, и слушают, как он говорит о кодах. О первом. О втором. О третьем. О том, как перестать быть тем, кто смотрит, и стать тем, на что смотрят.
 
 Шесть лет. Ни одного настоящего задания. Ни одного контакта с отделом, кроме ежемесячного отчёта по зашифрованному каналу. Ни одного звонка от Крамаровского. Ни одного визита коллег. Тишина. Ровная, плотная, как тишина в подвале, где никто не живёт, но где кто-то оставил включённым свет.
 
 Носов умылся. Побрился. Сделал зарядку - приседания, отжимания, пресс. На кухне поставил чайник. Достал чашку. Насыпал заварку. И пока чайник грелся, стоял у окна и смотрел на Волгу. Река была серой, тяжёлой, с тем блеском, который бывает у воды ранним утром, когда солнце ещё не взошло, но уже греет. По фарватеру шёл сухогруз - длинный, низкий, с ржавыми бортами, - и гудел ровно, утробно, как гудит большой зверь, который идёт по своим делам и не собирается останавливаться.
 
 Чайник щёлкнул. Закипел. Носов налил кипяток в чашку. Посмотрел на тёмную воду, на то, как заварка распускается, как меняется цвет. Поднёс чашку к губам. Выпил. Поставил чашку в раковину. Ополоснул. Вытер руки.
 
 Сегодня была суббота. Вторая суббота июня. Время лекции.
 
 ---
 
 Зал дома культуры "Строитель" пах пылью, старым лаком и тем особым запахом, который бывает в помещениях, где много людей сидят на пластиковых стульях и дышат одним воздухом. Носов пришёл за час до начала, как приходил всегда, потому что зал нужно было подготовить - расставить стулья полукругом, положить на стол распечатки с кодами, проверить, что маркер пишется и что подготовлен кулер с водой.
 
 Адепты дисциплинированно пришли к трём. Тридцать четыре человека - хорошая цифра, потому что лето, потому что дачи, отпуска, и Носов считал по головам, как считал всегда, автоматически, не прерывая речи, и был доволен, и профессионально отметив, что среди этих тридцати четырёх нет той женщины в вязаной шали, которая приходила три года подряд и всегда сидела в третьем ряду, и что это было странно, потому что она не пропускала ни одной лекции, и что он не знал, куда она делась.
 
 Он привычно говорил о пятом коде. О том, как перестать быть тем, кто смотрит, и стать тем, на что смотрят, и о том, что пятый код - это не четвёртый плюс один, а четвёртый минус всё, и что между этими двумя состояниями лежит пропасть, через которую нельзя перепрыгнуть, а можно только упасть, и падение это не больно, потому что больно бывает только тому, кто помнит, каким он был до падения, а тот, кто упал, уже не помнит. И это было правдой, и это было вымыслом одновременно, и Носов говорил это ровно, с той интонацией, которую отработал за годы работы под прикрытием в Москве и шесть лет здесь, в Балакове, - и адепты слушали, и записывали, и кивали, и никто из них не знал, что человек, стоящий перед ними на невысоком подиуме, много лет поддерживает подготовленную в недрах ФСБ легенду, и что ложь эта была его работой, и что работа эта была фактически его жизнью.
 
 Лекция закончилась в половине пятого. Адепты расходились не сразу - кто-то подходил к подиуму, задавал вопросы лично, просил автограф на распечатке, благодарил. Носов отвечал каждому - ровно по минуте, не больше, не меньше, - улыбался, кивал, пожимал руки. Это было частью ритуала. Часть легенды. Чёрный маг, который доступен. Который не прячется. Который отвечает.
 
 Последней подошла женщина лет шестидесяти, в очках с толстыми стёклами и с сумкой-авоськой, из которой торчал батон хлеба. Она спросила, правда ли, что пятый код помогает от радикулита. Носов сказал, что помогает, если правильно дышать. Женщина кивнула, поблагодарила и ушла. Носов смотрел ей вслед и думал о том, что шесть лет назад он бы ответил иначе. Шесть лет назад он бы сказал короче. А теперь он ответил подробнее. Теперь он научился грамотнее поддерживать легенду. Правда была скрыта очень глубоко под маской, и маска была всем, что у него было.
 
 Он сложил распечатки в папку. Убрал маркер в стакан. Вытер доску. Выключил свет. Запер дверь. Пошёл по коридору к выходу.
 
 И остановился.
 
 В коридоре, у окна, стоял человек.
 
 Высокий. Сухой. В тёмном плаще, которое было не по погоде - июнь, жара, почти тридцать градусов, а он в плаще, длинном, до колен, с поднятым воротником, словно вампир. Голова - длинная, узкая, с резко очерченными скулами. Волосы - седые, зачёсанные назад. Глаза - глубоко посаженные, цвет которых Носов не смог определить даже с расстояния пяти метров. Может, серые. Может, стальные. Может, просто пустые.
 
 Он стоял неподвижно. Не шевелился. Не смотрел в телефон. Не оглядывался. Просто стоял и смотрел на Носова. И в его взгляде не было ни угрозы, ни любопытства, ни раздражения. Было что-то другое. Что-то, для чего Носов не нашёл названия. Терпение. Огромное, бесконечное, каменное терпение существа, которое ждало. Которое ждало долго. И которое может ждать дальше, сколько угодно.
 
 Носов узнал его.
 
 Даже не по лицу. Не по пальто. Не по глазам. По тому самому ощущению, которое он запомнил шесть лет назад, в геопатогенной зоне под Москвой, когда этот человек стоял рядом со Светланой и Шаровым и смотрел на Носова сверху вниз, и его длинные пальцы лежали на набалдашнике трости, и голос его был тихим, сухим, с той хрипотцой, которая бывает у людей, долго не говоривших вслух.
 
 Кощей.
 
 Носов стоял в коридоре дома культуры "Строитель" в Балакове, с папкой распечаток в руке, и смотрел на Кощея, и внутри у него всё было холодным и ровным. Не потому, что он ничего не чувствовал. А потому, что чувствовать сейчас было нельзя. Чувствовать - значит дать трещину. А трещин быть не должно. Не сейчас. Не здесь. Не перед ним.
 
 - Михаил Андреевич, - произнёс Кощей. Голос был тихим, сухим, с той самой хрипотцой. - Позвольте с вами поговорить.
 
 - Здесь? - спросил Носов. Голос был ровным. Деловым. Как у человека, который видит старого знакомого, которого не ждал, но которого не боится.
 
 - Здесь или в другом месте. Где вам удобнее. Но не здесь. Здесь слишком много ушей.
 
 Носов молчал секунду. Две. Три. Потом сказал:
 
 - Набережная. Через час. У памятника Чапаеву. Там в это время никого.
 
 Кощей кивнул. Один раз. Коротко. Как кивают, когда подтверждают то, что не требует слов. Потом повернулся и пошёл по коридору к выходу. Плавно. Неторопливо. С той неторопливостью, с которой ходят те, кто знает, что торопиться незачем. Плащ колыхался за его спиной, и полы его не касались пола, и тень от него была длинной, ровной, неестественно длинной для июньского вечера.
 
 Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Носов стоял в пустом коридоре, с папкой в руке, и смотрел на дверь, через которую вышел Кощей. И думал о том, что шесть лет тишины закончились. Шесть лет покоя. Шесть лет без заданий, без контактов, без масок. Шесть лет одной и той же жизни.
 
 И теперь - всё.
 
 ---
 
 Набережная Леонова в Балакове была длинной, ровной, с бетонным парапетом и скамейками, на которых по вечерам сидели пенсионеры и смотрели на Волгу. Памятник Чапаеву стоял на невысоком постаменте, в двухстах метрах от дома культуры, и в это время - половина шестого вечера - рядом с ним не было никого. Только чайки кружили над водой, и ветер гнал по парапету сухие тополиные листья, и гул гидроэлектростанции лежал на всём ровным, низким фоном.
 
 Носов пришёл за десять минут. Сел на скамейку у парапета, лицом к Волге, спиной к городу. Достал из кармана пачку сигарет - курил он редко, раз в неделю, может, реже, - но не закурил. Просто держал пачку в руке. Ждал.
 
 Кощей пришёл ровно в назначенное время. Не раньше. Не позже. Он подошёл к скамейке, остановился в двух метрах от Носова и сел. Не рядом. На другом конце скамейки. Между ними лежало полтора метра дерева и бетона. Кощей положил обе руки на колени. Пальцы были длинными, тонкими, с безупречно чистыми ногтями. Трость стояла рядом, прислонённая к скамейке, - тёмное дерево, металлический набалдашник, тусклый, матовый, как старая латунь.
 
 Они сидели молча. Минуту. Две. Три. Волга шумела. Чайки кричали. Гул электростанции лежал на всём.
 
 - Вы знаете, зачем я здесь, - сказал Кощей наконец. Не вопрос. Констатация. Голос был тихим, ровным, с той хрипотцой, которая бывает у людей, долго не говоривших вслух.
 
 - Догадываюсь, - сказал Носов.
 
 - Тогда я скажу прямо. Мне нужен человек. Проводник. Тот, кто знает параллельный мир. Кто был там. Кто вернулся. Кто умеет держать контур. - Кощей помолчал. - Вы хорошая кандидатура.
 
 Носов молчал. Он смотрел на Волгу. На сухогруз, который шёл по фарватеру, длинный, низкий, с ржавыми бортами. На чайку, которая сидела на парапете и чистила перья. На тополиные листья, которые гнал ветер.
 
 - Шесть лет назад, - сказал Носов, - я был в другой жизни. В другом городе. С другими людьми. Вы их помните. Я согласился с вами работать. А потом всё закончилось. Я уехал. Шесть лет я не был в Москве. Шесть лет я тихо читаю лекции о кодах в доме культуры и отвечаю на вопросы по биоэнергетике. Я не тот человек, который вам нужен.
 
 Кощей молчал. Долго. Его глубоко посаженные глаза смотрели на Волгу. Или сквозь Волгу. Или сквозь всё, что было за Волгой. Носов не мог определить.
 
 - Шаров мёртв, - сказал Кощей. Ровно. Без эмоций. Как произносят факт, который не требует обсуждения. - Я знаю. Светлана мертва. Я знаю. Но вы - живы. И вы были там. По ту сторону. Вы видели Астарота. Вы говорили с ним. Вы вернулись. Это не то, что забывается. Это не то, что проходит. Это остаётся. В костях. В крови. В том месте, где у человека лежит то, что он не показывает никому.
 
 Носов молчал. Он думал о том, что Кощей прав. О том, что это остаётся. О том, что шесть лет тишины не стёрли того, что было. Что лярвы на стенах его квартиры не ушли. Что хрипотца Буйнова в его внутреннем голосе не прошла. Что маска, которую он снял шесть лет назад, оставила след. И что след этот не заживёт. Возможно никогда.
 
 - Мне нужно, чтобы вы нашли человека, - сказал Кощей. Голос был ровным, деловым, как у человека, который объясняет задачу подмастерью. - Его зовут Константин Брошин. Ему тридцать два года. Он должен быть в Казахстане. Я дам вам примерные координаты его местонахождения. Я дам вам пароль для встречи. Вы найдёте его. Передадите ему то, что я дам. И вместе с ним вернётесь в Россию.
 
 - Зачем? - спросил Носов.
 
 - Это не ваше дело, - сказал Кощей. Не грубо. Не зло. Просто фиксируя. Как говорят "вода мокрая". Или "огонь горячий". Просто факт.
 
 - Я не могу, - сказал Носов. - Шесть лет назад я еле спасся от преследования ФСБ. Дело по похищению Татьяны Смоляковой. Я был там. Я был в машине. Я был на месте операции. Если я вернусь в Москву - меня возьмут. Если я поеду в Казахстан - меня возьмут там. У меня нет нормальных документов. У меня нет прикрытия. У меня нет легенды, которая выдержит проверку. Я не могу.
 
 Кощей молчал. Его длинные пальцы лежали на коленях, неподвижные, как пальцы человека, который ждёт. Который ждал долго. И который, если необходимо, будет ждать дальше.
 
 - Паранормальности, - сказал он наконец, - защитят вас. Ваш дар. Ваш опыт. То, что у вас есть и чего нет у тех, кто ищет. Вы скроетесь. От властей России. От властей Казахстана. От всех, кто будет искать. Я это гарантирую.
 
 - Вы не можете это гарантировать, - сказал Носов. - Вы не знаете, что здесь происходит. Вы не знаете, какие у них методы. Какие у них специалисты. Какие у них ресурсы. Вы ничего не можете гарантировать.
 
 Кощей посмотрел на него. Долгим, внимательным взором. С тем выражением, которое Носов не смог определить. Это не была злость или раздражение. Что-то другое. Что-то, что бывает у человека, который слышит то, что ожидал услышать, но что его не устраивает.
 
 - Вы отказываетесь, - задумчиво сказал Кощей.
 
 - Я отказываюсь, - сказал Носов.
 
 Тишина. Волга шумела. Чайки кричали. Гул электростанции лежал на всём. Кощей сидел неподвижно, и его плащ не колыхался, и тень от него была длинной, ровной, неестественно длинной для июньского вечера, и выглядел он как чудаковатый пенсионер, не более.
 
 - Подумайте, - сказал Кощей. Встал. Взял трость. Посмотрел на Носова сверху вниз - не потому, что был выше, а потому, что смотрел так, как смотрят те, кто привык смотреть сверху. - Подумайте до завтра. Я позвоню вам. Обязательно.
 
 Он повернулся. Пошёл по набережной. Плавно. Неторопливо. Плащ колыхался за его спиной. Тень тянулась за ним, длинная, ровная, неестественная. И Носов смотрел ему вслед и думал о том, что шесть лет тишины закончились. Вместе с появлением этого существа. И покоя больше не будет.
 
 И теперь - всё.
 
 ---
 
 В квартиру он вернулся в восемь вечера. Не зажёг свет, на всякий случай. Сел на кухне, у окна, и стал смотреть на Волгу. Река была тёмной, тяжёлой, свет уличных фонарей отражался в ней и дробился на тысячи осколков. По фарватеру шёл сухогруз - длинный, низкий, с огоньками на мачте, - и гудел ровно, утробно, как гудит большой зверь, который идёт по своим делам и не собирается останавливаться.
 
 Носов достал второй телефон. Тот, который не значился ни в одной базе, кроме одной-единственной. Резервный. Для Крамаровского. Для отдела. Для того Носова, который сидел в кабинете на третьем подземном уровне и пил кофе из графина. Для того Носова, которого не было шесть лет.
 
 Он набрал номер. Гудки шли долго. Семь. Восемь. Девять. Потом щёлкнуло.
 
 - Слушаю.
 
 Голос был глухим, низким, как всегда. Но в нём было что-то другое. Что-то, чего Носов не слышал раньше. Не усталость. Не раздражение. Скорее - настороженность. Та самая, которая бывает у человека, который давно не слышал этот голос и не ожидал его услышать.
 
 - Это Носов, - сказал он.
 
 Пауза. Долгая. Три секунды. Пять. Семь. Носов считал.
 
 - Михаил, - сказал Крамаровский. Голос был ровным. Но Носов знал его достаточно, чтобы слышать, что за этой ровностью стоит. - Где ты?
 
 - В Балакове. Дома. Слушайте, у меня ошеломляющие новости. Сегодня на лекцию ко мне пришёл Кощей.
 
 Пауза. Длинная. Носов слышал, как Крамаровский дышит. Ровно. Спокойно. Но за ровностью было то, что было за ровностью всегда, когда Крамаровский слушал то, что не хотел слышать, но что должен был услышать.
 
 - Кощей, - повторил Крамаровский. И Носов услышал то, чего не слышал от шефа никогда за все годы совместной работы. Не ровность. Не деловитость. Ошеломление. Крамаровский, который за двадцать лет службы видел столько, что удивление давно должно было атрофироваться, - Крамаровский был ошеломлён. Пауза после слова "Кощей" была не паузой человека, который обдумывает следующий ход. Это была пауза человека, которому только что сказали, что небо упало. Носов давно не слышал шефа таким. И это пугало больше, чем если бы Крамаровский закричал.
 
 - Кощей, - подтвердил Носов. - Он здесь. В Балакове. Нашёл меня. Предложил работу. Найти человека в Казахстане. Некоего Брошина. Константина Брошина. Тридцать два года. Я отказался. Дважды.
 
 В трубке воцарилась тишина. Носову показалось, что он слышал, как Крамаровский барабанит пальцами по столешнице. Медленно. Задумчиво. Тем самым ритмом, который в отделе давно научились читать как признак того, что начальник просчитывает партию на несколько ходов вперёд.
 
 - Ты отказался, - наконец ответил Крамаровский. - Правильно. Не соглашайся. Не сейчас. Не сразу. Пусть думает, что ты сомневаешься. Пусть думает, что тебе нужно время. Тяни. Но не отказывайся насовсем. Не закрывай дверь. Оставь щель. Понимаешь?
 
 - Брошин, - произнёс Носов заинтригованно. - Товарищ полковник, кто это? Я впервые слышу это имя. Кощей не объяснил, зачем он ему нужен. Сказал: "это не ваше дело". Но раз вы просите оставить щель и тянуть время, я должен понимать, с кем имею дело. Кто такой Брошин?
 
 Снова возникла пауза. Потом собеседник вернулся, чуть дальше от трубки, как будто Крамаровский повернулся к кому-то, кто был рядом, и сказал что-то короткое, и снова повернулся обратно.
 
 - Брошин - бывший участник программы "Сверхдети", - сказал Крамаровский. Голос его был будничным, деловым, но в этой деловитости Носов услышал то, что слышал нечасто: осторожность. Не страх. Осторожность. Как у человека, который говорит о предмете, который может оказаться горячее, чем кажется. - Один из кандидатов предыдущего набора. Мы его нашли в конце двухтысячных. Курировал его Семак лично.
 
 - Один из наших? - спросил Носов.
 
 - Был одним из наших, - поправил Крамаровский. - Был перспективным. Очень. Семак говорил, что из него мог получиться сверхсенс уровня, который программа видела считанные разы. Но Брошин не выдержал. Наркотики. Для "расширения сознания", как он это называл. Сначала - анаша. Потом кокаин, героин. Потом - психиатрическая больница. А потом он исчез. Ушёл из-под наблюдения. Убежал. По нашим данным - в Казахстан. Восточный. Это было более десяти лет назад.
 
 Носов молчал. Он смотрел в окно, на тёмную Волгу, на огоньки на другом берегу, и думал о том, что десять с лишним лет - это долго. Что за десять лет человек может стать кем угодно. Или перестать быть кем угодно. Или стать тем, кого искать не хочется.
 
 - Он может быть опасен, - сказал Крамаровский. Тихо. Не как предупреждение. Как констатация факта. Как говорят "завтра будет дождь". - Я не знаю, чем он занимался эти десять лет. Я толком не знаю, с кем он контактировал. Я не знаю, что он умеет сейчас. Но если Кощей посылает за ним - значит, Брошин представляет для них ценность. А то, что представляет ценность для Кощея, - не бывает безопасным. Ни для кого.
 
 Михаил молчал, переваривая информацию.
 
 - И ещё, - добавил Крамаровский. - Кощей вышел на тебя не случайно. Он вернётся, завтра или позднее. И если он вернётся - ты должен быть готов. Не к согласию. К разговору. К торгу. К тому, чтобы вытянуть из него максимум информации, прежде чем сказать "да" или "нет".
 
 - Понял, - сказал Носов.
 
 - Теперь вот что, - сказал шеф. Голос его стал тише. Не глуше - тише. Как говорят, когда произносят то, что давно следовало произнести, но всё время откладывали. - Шаров. Светлана. Они мертвы. Ты это знаешь. Кощей это знает. Никто в случае чего не сможет опровергнуть то, что ты скажешь о том дне. Если он спросит - ты говоришь правду. Ту правду, которую можно сказать. Шаров увидел сотрудников ФСБ и приказал тебе уходить. Ты ушёл. Шаров остался. Что с ним случилось дальше - ты не знаешь. Это правда. И это всё, что ему нужно.
 
 - Понял, - повторил Носов.
 
 - Держим связь, - продолжал давать указания Крамаровский. - Теперь каждый день. В одно и то же время. В двадцать два ноль-ноль. По этому номеру. Если что-то изменится - звони сразу. Не жди.
 
 - Ясно, - подтвердил Михаил.
 
 Он положил трубку. Посидел ещё несколько секунд, глядя на телефон. Потом убрал его в карман. Встал. Подошёл к окну. Посмотрел на Волгу. Река была тёмной, тяжёлой, бесконечной. Сухогруз ушёл. Огоньки на мачте растаяли в темноте. Только гул электростанции лежал на всём. Ровный. Низкий. Вечный.
 
 Носов стоял у окна и думал о том, что Кощей придёт снова. Наверняка. Потому что Кощей умел ждать. Столько, сколько нужно.
 
 А ему, Носову, придётся идти на контакт. И тянуть время. Потому что Крамаровский приказал. И Носов приказ выполнит.
 
 Он пошёл в комнату. Включил свет. Лёг на кровать. Он не заснул, а просто лежал, размышляя. С открытыми глазами. И смотрел в потолок. На жёлтое пятно. На отметину, которая не менялась шесть лет.
 
 Кто ты, Константин Брошин?
 
 ## Глава 5. "Елена"
 
 Кощей не пришёл на следующий день на набережную.
 
 Носов ждал его у памятника Чапаеву в воскресенье ровно в назначенное время - в половину шестого вечера, как и вчера, - сидел на той же скамейке у парапета, лицом к Волге, спиной к городу, и держал в руке пачку сигарет, не зажигая. Гул гидроэлектростанции лежал на всём ровным, низким фоном. Чайки кружили над водой. Пыльные смерчики гнал ветер по бетону. Но скамейка рядом оставалась пустой.
 
 Он просидел час. Ещё полчаса. Потом ещё полчаса. Кощей не пришёл. Не позвонил. Не прислал никого. Просто не пришёл. И это было хуже, чем если бы он пришёл и начал давить. Потому что давление - это хотя бы понятно. Давление можно выдержать, можно отбить, можно перетерпеть. А отсутствие давления - это напряжённость, когда не знаешь, откуда придёт удар.
 
 Носов наконец встал. Сунул пачку обратно в карман. Посмотрел на Волгу - спокойную, тяжёлую, бесконечную, с тем блеском, который бывает у воды на закате, когда солнце уже садится, но свет ещё не ушёл. Очередной сухогруз шёл по фарватеру, длинный, низкий, с огоньками на мачте, и гудел ровно, утробно, как гудит большой зверь, который идёт по своим делам и не собирается останавливаться.
 
 Носов пошёл домой. Шёл по набережной, мимо скамеек, мимо пенсионеров, мимо ларьков с мороженым, и думал о том, что Кощей не из тех, кто забывает. Кощей не из тех, кто прощает. Кощей не из тех, кто отступает. Если он сказал "подумайте до завтра" - значит, у него это "завтра" будет. Только в другом месте. И другим способом.
 
 И он не ошибся.
 
 ---
 
 Телефон завибрировал сразу после семи утра.
 
 Носов ещё лежал в кровати, смотрел в потолок на жёлтое пятно от протечки - картина, которая не менялась шесть лет, - и думал о том, что сегодня понедельник и это может шеф, уже приехавший на работу. Рука потянулась к телефону автоматически, как тянется рука к будильнику, чтобы выключить его, и на экране высветился номер. Не Крамаровского. Другой, но тоже московский.
 
 Он ответил.
 
 - Алло.
 
 Ответом была тишина. Короткая. Полсекунды. Потом раздался голос - не Кощея. Другой. Мужской. Молодой. С той интонацией, которая бывает у людей, говорящих то, что им велели сказать.
 
 - Михаил Андреевич? Это вас беспокоят по поводу вашей сестры, Елены Андреевны Носовой.
 
 Носов сел на кровати. Медленно. Не резко. Просто сел, как садится человек, который услышал то, чего не ожидал, но что не является для него неожиданным, потому что где-то внутри, в том месте, где лежат предчувствия, он ждал чего-то подобного. Ждал с того момента, как Кощей вчера не пришёл на набережную.
 
 - Что с ней? - спросил Носов ровным, деловым тоном. Как у человека, который уточняет маршрут, а не спрашивает о жизни.
 
 - Она у нас, - сказал голос. - В хорошем состоянии. Ей ничего не угрожает. Пока.
 
 Носов молчал. Он смотрел в окно. За окном была Волга - серая, тяжёлая, с тем блеском, который бывает у воды ранним утром. Труба ТЭЦ дымила. Белым. Ровным. Бесконечным.
 
 - Кто это говорит? - спросил Носов после паузы.
 
 - Это неважно, - сказал голос. - Важно другое. Вам нужно позвонить по номеру, который я сейчас продиктую. В течение часа. Не позже. Если не позвоните - ваша сестра пострадает. Мы не хотим этого. Но мы будем вынуждены сделать то, что нам скажут.
 
 - Кто скажет?
 
 - Вы знаете кто.
 
 Голос затем продиктовал номер. Десять цифр. Носов автоматически их запомнил - не в телефон, не на бумагу, а в память, многолетней привычкой. Потом голос сказал: "В течение часа", и отключился.
 
 Носов уселся обратно на кровать. Посмотрел на телефон. На экран, который уже погас. На своё отражение в тёмном стекле - бледное, невыспавшееся, с русо-каштановыми волосами, растрёпанными после сна. Это был серьёзный удар.
 
 Елена.
 
 Он разговаривал с ней в прошлую субботу. Обычный короткий звонок. Она сказала, что всё в порядке. Что Штурман - её рыжий кот - снова разодрал обои. Что на работе аврал, но она справляется. Голос был ровным. Усталым, но ровным. Ничего не предвещало. И вот - понедельник. И её нет. Не потому, что не виделись четыре месяца. А потому, что забрали. Вчера ночью. Или сегодня утром. Пока Носов сидел у окна и смотрел на Волгу. Пока Кощей не пришёл на набережную. Пока Носов ждал. Они забрали её за те несколько часов, что он ждал. Быстро. Тихо. Без шума. Как забирают то, что хотят получить, не спрашивая разрешения.
 
 Елена Андреевна Носова. Тридцать семь лет. Санкт-Петербург. Офис-менеджер в логистической компании на Кораблестроителей. Не замужем - не потому, что не хотела, а потому, что, по её собственному выражению, "не нашла никого, кто не бесил бы через три месяца". Квартира-студия на Васильевском острове, пятый этаж, окна во двор-колодец. Кот по имени Штурман - рыжий, толстый, с облезшим ухом. Елена звонила Носову раз в месяц, всегда по воскресеньям, всегда в обед, и разговоры были короткими, ровными, с той натянутой вежливостью, которая бывает у людей, любящих друг друга, но не умеющих говорить об этом без раздражения.
 
 Она думает, что Михаил занимается частной целительской практикой. Что-то с биоэнергетикой, с "кодами", с нетрадиционной медициной. Она не знает подробностей - Михаил никогда не рассказывал, а она не спрашивала. Знает только, что брат когда-то сидел. За мошенничество. Пять лет. Освободился в пятнадцатом. Она не знает, за что именно. Знает только, что было. Что брат отсидел. Что после этого ушёл в "целительство". И что это её раздражает. Не потому, что она не верит в нетрадиционную медицину. А потому, что брат не рассказывает. Не объясняет. Не посвящает. Говорит: "Работаю. Зарабатываю. Не лезь". И она не лезет. Но обида остаётся. Та самая, тихая, которая копится годами и не проходит.
 
 Они не ссорились. Не ругались. Не кричали друг на друга. Просто перестали говорить о важном. Перестали звонить просто так. Перестали приезжать. Тишина, которая была не обидой и не злостью, а просто тем, что бывает между людьми, которые любят друг друга, но не умеют сказать об этом так, чтобы другой услышал. И вот теперь Кощей взял её в заложники. Не потому, что она важна. Не потому, что она что-то знает. А потому, что она - единственное, что у Носова есть. Единственная нитка, которая тянется от него к миру живых людей, к миру, где нет масок, нет легенд, нет кодов взлома Вселенной. К миру, где есть сестра, которая пьёт кофе с молоком и гуляет по кладбищу и называет его парком.
 
 И Носов думал о том, что это его спасение. Не проклятие. Спасение. Потому что Елена не знает ничего. Ни про отдел. Ни про тринадцатый уровень. Ни про Крамаровского. Ни про параллельные миры. Ни про демонов. Ни про программу "Сверхдети". Она знает только, что брат когда-то сидел, а теперь лечит людей нетрадиционными методами и читает лекции. И этого слишком мало, чтобы навредить. Даже если Кощей с тем лысым стариком будут допрашивать её под гипнозом час, два, сутки - они не получат ничего. Потому что ей нечего рассказывать. Она просто не знает. И это было единственным, что сейчас его утешало. Единственное, за что он мог держаться. Она не знает. Значит, она в безопасности. Относительной. Но в безопасности. Пока.
 
 Носов встал. Пошёл на кухню. Поставил чайник. Достал чашку. Насыпал заварку. Это был ежедневный ритуал. Всё было под контролем.
 
 Чайник щёлкнул. Закипел. Носов налил кипяток в чашку. Посмотрел на часы. Семь двенадцать. У него есть час. Он пил чай, смаковал напиток, успокаивая нервы.
 
 Номер Кощея он набрал в восемь ноль две. Ровно через час. Не раньше, не позже.
 
 Гудки шли три раза. Потом щёлкнуло.
 
 - Слушаю.
 
 Это был Кощей. Его голос был как обычно тихим и сухим, с ноткой деловитости. Не удивлённым. Не обрадованным. Ровным. Как голос человека, который ждал звонка и не сомневался, что он будет.
 
 - Это Носов, - сказал Михаил. - Мне сказали, что моя сестра у вас.
 
 - У моих людей, - подтвердил Кощей без каких-либо эмоций. - Она в безопасности. Спит. Ей ничего не угрожает. Пока.
 
 Носов молчал, оценивая ситуацию. Он стоял у окна, смотрел на Волгу, на трубу ТЭЦ, на дым, который шёл ровно, бесконечно, как нить, которую кто-то тянет из клубка и не может вытянуть до конца.
 
 - Что вам нужно? - спросил Михаил наконец.
 
 - То же, что и позавчера, - отчеканил Кощей. - Брошин. Константин Брошин. Тридцать два года. Находится в Казахстане. И вы найдёте его. Передадите ему то, что я дам. И вместе с ним вернётесь в Россию.
 
 - Я сказал нет.
 
 - Вы сказали "нет" позавчера, - согласился Кощей. - Сегодня вы скажете "да". Потому что сегодня у вас есть то, чего не было в субботу. Мотивация. Конкретная. Ваша сестра.
 
 Носов снова замолчал. Долго. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. Он смотрел на Волгу. На мирно текшую реку, которой было всё равно.
 
 - Я не могу, - Носов сделал озабоченный тон. - Шесть лет назад я еле спасся от преследования ФСБ. Я же участвовал в похищении Татьяны Смоляковой. Я помогал. Я был в машине. Я был на месте операции. Если я сейчас вернусь в Москву - меня скорее всего возьмут. Если я поеду в Казахстан - меня возьмут там. У меня нет загранпаспорта. У меня нет прикрытия. Я не смогу быть вам помощником.
 
 - Паранормальности защитят вас, - уверенно сказал Кощей, успокаивающе, без нажима. Как человек, который повторяет то, что уже говорил, потому что уверен, что в этот раз его услышат. - У вас есть ваш дар. Ваш опыт. То, что у вас есть и чего нет у тех, кто ищет. Вы скроетесь. От властей России. От властей Казахстана. От всех, кто будет искать. Я это гарантирую.
 
 - Вы не можете это гарантировать.
 
 - Могу, - сказал Кощей. И в этом "могу" было что-то новое. Не угроза. Не обещание. Уверенность. Та самая, абсолютная, непоколебимая уверенность существа, которое ждало столько лет в цепях и которое знает, что ждать оно умеет лучше всех. - Вы, я знаю, были в параллельном мире. Вы видели Астарота. Вы говорили с ним. Вы вернулись. Это значит, что вы профессионал высокого уровня.
 
 Михаил молчал. Он думал о Елене. Выбора не было. Но он сделает его на своих условиях.
 
 - Я поеду, - сказал Носов ровным голосом. Не сломленным. Не покорным. Голосом человека, который принял решение и теперь просто произносит его вслух. - Но я буду действовать самостоятельно. Без ваших людей. Без вашего контроля и наблюдения. Я найду Брошина. Я передам ему то, что вы дадите. Я привезу его. Но я сделаю это сам, без посторонних лиц.
 
 Теперь замолчал Кощей. Носов слышал, как он дышит. Ровно. Спокойно. Как дышит человек, который считает. Который прикидывает. Который решает, стоит ли соглашаться.
 
 - Хорошо, - сказал Кощей наконец. - Будете действовать самостоятельно. Но будем держать связь. Я дам вам номер. Вы будете звонить мне раз в три дня. Докладывать. Коротко. По существу. Где вы. Что нашли. Что планируете. Если три дня проходят без звонка - я считаю, что вы ушли. И тогда сестра...
 
 - Я понял, - сказал Носов.
 
 - Хорошо. - Пауза. - Встретимся через несколько дней в городе. Я предварительно позвоню. На месте я дам вам все необходимые инструкции.
 
 Кощей отключился. Носов стоял у окна, с телефоном в руке, и смотрел на Волгу. Река была серой, тяжёлой, бесконечной. Ей было абсолютно наплевать на драму человека, смотревшего на неё.
 
 Елена живая. Пока.
 
 Носов положил телефон на стол. Взял второй. Резервный. Набрал номер Крамаровского.
 
 Гудки снова шли долго. Их было восемь или девять. Потом всё-таки щёлкнуло.
 
 - Слушаю.
 
 Голос шефа был глухим, низким, как всегда.
 
 - Это Носов, - сказал Михаил. - Товарищ полковник. Кощей похитил мою сестру.
 
 - Елена? - спросил Крамаровский.
 
 - Елена. Кощей похитил её сегодня ночью в Питере. Его люди позвонили мне утром, час назад. Продиктовали номер. Я позвонил. Кощей потребовал лететь в Казахстан. Найти Брошина и вернуться в Россию вместе с ним.
 
 - Ты согласился?
 
 - Согласился. Вынужденно. Но выторговал, что буду действовать самостоятельно. Без его людей. Без его контроля. Он согласился. Связь раз в три дня. Через несколько дней у нас будет новая встреча. Кощей позвонит и скажет, когда и где.
 
 Возникла пауза. Носов услышал в трубке вздох.
 
 - Хорошо, - сказал Крамаровский наконец. - Ты всё сделал правильно. К тебе вылетает Семак. Встретишься с ним на конспиративной квартире, тайно, мы всё подготовим. Адрес, все прочие детали я тебе сообщу позднее, жди моего звонка.
 
 - Я понимаю, - сказал Носов.
 
 - Семак прилетит к тебе. Он расскажет подробнее. Про Брошина. Про программу. Про то, что было. А пока - постарайся вытащить из Кощея ещё какие-нибудь детали, попытайся понять, что ему нужно от Брошина.
 
 - Понял, - сказал Носов.
 
 - Держим связь, - сказал Крамаровский. - По этому номеру. Если что-то изменится - звони сразу. Не жди.
 
 - Понял.
 
 Носов положил трубку. Посидел ещё несколько секунд, глядя на телефон. Потом убрал его в карман. Встал. Подошёл к окну. Посмотрел на Волгу. Река была серой, тяжёлой, бесконечной. Солнце поднималось. Город просыпался.
 
 Носов стоял у окна и думал о Елене. О её "спасибо, Михаил" на восьмое марта. О том, что она думает, что он целитель. О том, что она не знает ничего. И что это его спасение. И её спасение.
 
 И о том, что он вернёт её. Потому что она его сестра. И что Кощей "завёл" его, Михаила.
 
 ## Глава 6. "Брифинг"
 
 Телефон завибрировал в восемь сорок семь вечера, когда Носов сидел на кухне и доедал холодную гречку прямо из кастрюли, потому что мыть тарелку было лень, а есть хотелось больше, чем стоять у раковины.
 
 Звонил шеф. Носов поставил ложку в кастрюлю, вытер пальцы о футболку и ответил.
 
 - Слушаю.
 
 - Это Крамаровский, - сказал настороженный голос. Тон шефа был таким, какой бывает у человека, опасающегося прослушки. - Завтра. Девять вечера. Адрес запиши. Улица Лобачевского, дом сто двенадцать, квартира тридцать семь. Третий этаж. Звонить - один длинный, три коротких. Не перепутай.
 
 - Понял, - сказал Носов.
 
 - Остальное не по телефону, Михаил. Семак тебе сам всё расскажет.
 
 Щелчок. Гудки.
 
 Носов положил трубку. Посмотрел на кастрюлю с гречкой. На ложку, торчавшую из неё. На окно, за которым темнело и труба ТЭЦ дымила своим бесконечным белым дымом.
 
 Завтра. В девять. Один.
 
 Он доел гречку. Помыл кастрюлю. Вытер руки. Лёг спать. Не уснул сразу - лежал, смотрел в потолок на жёлтое пятно от протечки и думал о том, что завтра всё изменится. Опять. В который раз за последние несколько дней.
 
 ---
 
 Конспиративная квартира находилась на третьем этаже пятиэтажки на улице Лобачевского, в том самом районе Балакова, где дома строили ещё при Брежневе и где лифты пахли мочой и старым линолеумом. Носов подошёл к подъезду в восемь пятьдесят три - на семь минут раньше назначенного времени, потому что привык приходить раньше. Всегда стоило оставить себе небольшой запас.
 
 Подъезд был тёмным. Лампочка на втором этаже не работала. На третьем горела - тускло, жёлто, как горят лампы, которые не меняли лет десять. Дверь тридцать седьмой квартиры была обычной - дерматиновой, коричневой, с облупившейся краской на косяке. Рядом - кнопка звонка, круглая, белая.
 
 Носов нажал. Один длинный. Раз. Два. Три коротких.
 
 Тишина. Потом - шаги. Не быстрые. Не осторожные. Просто шаги. Дверь открылась.
 
 Семак стоял в дверном проёме в обычной куртке - не кожаной, а серой, неприметной, из тех, которые носят на рынке или в очереди за хлебом. Длинные седые волосы были убраны под вязаную шапку. Перстней не было. Трубки не было. На груди, под курткой, угадывалось что-то плоское, прямоугольное - амулет, экранирующий энергоинформационный след. Носов почувствовал его - не увидел, а почувствовал. Лёгкое давление на затылке, как от чужого взгляда, который не направлен на тебя, но находится рядом.
 
 - Заходи, - сказал Семак. Голос был тише обычного. Не хриплым - тихим. Как у человека, который не хочет, чтобы его услышали за стеной.
 
 Носов вошёл. Квартира была обычной - однокомнатная, с продавленным диваном, столом, двумя стульями и кухонным гарнитуром цвета мокрого песка. На столе стояла лампа - не потолочная, а настольная, с зелёным абажуром. Окна были зашторены плотной тканью.
 
 - Садись, - сказал Семак, закрывая дверь. Запирал её долго - на оба замка, на цепочку, на щеколду. Три уровня. Носов отметил это.
 
 Он сел за стол. Семак сел напротив. Снял шапку. Седые волосы упали на плечи. Он достал из внутреннего кармана трубку - не закурил, просто положил на стол. Привычка. Многолетняя.
 
 - Кощей в городе? - спросил Носов.
 
 - Возможно, - сказал Семак. - Возможно, ещё нет. Но рисковать нельзя. Я приехал через Самару, на поезде, по чужим документам. Амулет на груди держит меня невидимым на астральном уровне. Для него, если он сканирует город, я выгляжу как обычный человек. Один из тех, кто ходит на твои лекции.
 
 Носов кивнул.
 
 - Что шеф велел мне передать? - спросил он. - Рассказывай.
 
 Семак посмотрел на него. Долго. Внимательно.
 
 - По поводу Брошина, разумеется, - сказал Семак коротко, спокойно, без паузы. Как открывают дверь, за которой давно что-то лежало.
 
 Носов молчал. Ждал.
 
 - Константин Брошин, - продолжил Семак. Он достал из кармана куртки сложенный вчетверо лист бумаги - плотный, матовый, - и положил его на стол перед Носовым. - Тридцать два года. Бывший участник программы "Сверхдети". Предыдущий набор. Мы на него обратили внимание в конце двухтысячных, он ещё в школе учился. Курировал его лично я.
 
 Носов развернул лист. На нём была фотография - чёрно-белая, не очень чёткая, как будто снятая издалека или распечатанная из файла с низким разрешением. Ещё молодой мужчина. Бритая голова - не просто коротко стриженная, а именно бритая, лысая. Короткая тёмная щетина на лице - лёгкая борода, не больше двух-трёх дней. Худощавое лицо с выраженными скулами, тёмные глаза, серьёзный и сосредоточенный взгляд. Не злой. Не добрый. Сосредоточенный. Как у человека, который смотрит на что-то и оценивает. Который всегда оценивает.
 
 - Это он, - сказал Семак, кивнув на фото. - Константин Брошин. Снято три года назад, по нашим данным. Выглядит моложе своих лет. Но это он.
 
 Носов смотрел на фотографию. Запоминал. Бритая голова. Щетина. Скулы. Тёмные глаза. Серьёзный взгляд.
 
 - Программа "Сверхдети", - сказал Семак. - Ты, разумеется, знаешь, что это. Ты работаешь в отделе с две тысячи девятого. Брошиным мы стали заниматься примерно в это время. Может, немного раньше. Работа с предыдущей группой шла не в Москве, а на законсервированной военной базе в Калининградской области. Это закрытый объект. Минимум связи с внешним миром, нет посторонних. Дети жили там. Тренировались. Росли.
 
 - Я никогда не слышал о Брошине, - подумав, сказал Носов.
 
 - Само собой, - подтвердил Семак. - И он не знает тебя. Это очень важно. Когда ты встретишь его в лагере секты - он тебя никак не заподозрит. Ты для него - новый человек. Это твоя защита.
 
 Носов кивнул. Запомнил.
 
 - Брошин был перспективным, - продолжил Семак. Его голос стал тише. Не глуше - тише. Как у человека, который говорит о чём-то, что было давно и что до сих пор болит. - Очень. Сигнатура в три раза выше нормы. Рефлексы на уровне, который программа фиксировала считанные разы за всю историю. Мог вырасти в сверхсенса. В того, кто ведёт за собой. У него был очень мощный потенциал.
 
 - Что же случилось?
 
 Семак замолчал. Взял трубку со стола. Повертел в пальцах. Положил обратно.
 
 - Дурью маялся, - сказал он. - То папироску с анашой - пых! То шприц в ляжку - ширк! Якобы это ему необходимо было для "расширения сознания". Так он это называл. Говорил: "Ролан Артурович, мне нужно видеть глубже. Мне нужно чувствовать тоньше". Я говорил ему: нет. Нельзя. Да куда там. Он не слушал. Вот у него крыша-то и поехала. Дорасширялся. Просто потому, что хотел. Начались у него видения на этой почве. Потом - психиатрическая больница. Четыре месяца. Диагноз - шизофрения, на почве длительного употребления. Мы вытащили его. Вернули на базу. Я продолжил с ним работать.
 
 - И?
 
 - И он убежал, - сказал Семак. - В две тысячи тринадцатом. Или всё же четырнадцатом. Точно не помню. Ночью. Через забор. Через лес. Пересёк каким-то образом границу. Мы искали его полгода. Не нашли, представь себе. Он исчез. Полностью. Абсолютно. Как будто его никогда не было.
 
 Носов молчал. Смотрел на фотографию. На бритую голову. На тёмные глаза. На серьёзное, изучающее лицо Брошина.
 
 - Потом наконец появилась информация, - продолжил Семак, - почти через два года. Он обнаружился в Казахстане. Он вступил в секту гуру Артема Ли.
 
 Семак не спеша достал из кармана второй лист бумаги. Развернул. Положил рядом с первым.
 
 Носов рассмотрел вторую фотографию. Артем Ли был физически развитый зрелый мужчина. Ростом около ста восьмидесяти. Гуру носил длинные тёмные волосы - до плеч, они были слегка растрёпанные, как у человека, который не расчёсывается по утрам или расчёсывается редко. Тёмные усы - густые, ровные. Худощавое лицо с выраженными азиатскими чертами - казахский кореец, или корейский казах, или просто человек, в котором смешалось столько кровей, что национальность уже не имела значения. Глаза - узкие, внимательные, с тем выражением, которое бывает у людей, привыкших смотреть на других сверху вниз, не поднимая головы.
 
 - Артем Ли, - сказал Семак. - Тридцать девять лет. Казахский кореец. Философ. Или то, что он называет философом. Учение - смесь буддизма, суфизма и чего-то собственного, доморощенного. Называет себя "проводником между мирами". Секта в лучшие годы насчитывала около двухсот человек. Согласно последней информации, обитают в восточном Казахстане. В катакомбах.
 
 - В катакомбах? - переспросил Носов.
 
 - В катакомбах, - подтвердил Семак. - Не в обычных. Не в тех, которые люди вырыли. В тех, которые остались от чего-то более древнего. От одной из предыдущих цивилизаций. Мы не знаем, каких. Мы не знаем, кто их построил. Мы знаем только, что они там. Что они глубокие. Что в них можно спрятать десятки человек так, что ни спутник, ни дрон, ни наземная разведка их не найдут.
 
 Носов смотрел на фотографию Артема Ли. Запоминал. Длинные волосы. Усы. Азиатские черты. Узкие глаза.
 
 - Брошин примкнул к секте, - сказал Семак. - Довольно быстро стал правой рукой Ли. Его заместителем. Возможно, при помощи своих сверхспособностей. С радаров он снова пропал после того, как казахские власти решили разгромить секту и прекратить её деятельность. А у этих ребят там всё было как часто бывает в таких случаях - наркотики, экстремизм, оружие. В общем, стандартный набор.
 
 - И как, успешно?
 
 - Так вот, слушай, - продолжал Семак. - Ли в основном проводил свои проповеди в Алматы, где родился. И в один день, в конце две тысячи пятнадцатого, там такое началось! Он, Брошин и несколько десятков адептов секты заперлись в помещении бывшей прачечной, которое снимали для своих собраний. Полиция и спецназ окружили убежище сектантов. Намечалась обычная спецоперация.
 
 Семак замолчал. Посмотрел на Носова. Долго. Внимательно.
 
 - Внезапно Брошин распылил ядовитый газ в помещении во время штурма, - сказал он ровным, безэмоциональным голосом, словно читая сводку. - Погибло десятки человек, в основном, конечно, сами сектанты. Но среди жертв были и полицейские, и бойцы спецназа - никто же не ожидал применения газа. Брошин, однако, совершенно не пострадал. По рассказам выживших свидетелей, он как ни в чём ни бывало ходил по помещению, уже заполненному газом. Он же по сути сверхчеловек. Его организм не реагирует на такие вещи так, как реагирует обычный. Он вместе с Ли, который покинул зал раньше, ушёл подземными коридорами - оказывается, одно из помещений прачечной соединялось то ли с бомбоубежищем, то ли с какими-то подземными коммуникациями. Вместе с ещё несколькими членами секты. И исчез в неизвестном направлении.
 
 Семак умолк. Носов сидел за столом и смотрел на две фотографии. На бритую голову Брошина. На длинные волосы Ли. И думал о том, что человек, который распылил газ и убил десятки людей, - это тот самый человек, которого Кощей хочет вернуть в Россию. Тот самый, за которым Носов должен лететь в Казахстан.
 
 - Разразился большой скандал. В инциденте обвинили казахские власти, - сказал Семак. - В первую очередь МВД. Сказали: некачественная подготовка к операции. Неправильная тактика штурма. Не было собрано достаточно исходных данных. Дело засекретили. Брошин и Ли скрылись. Конечно, казахи их искали. И с Интерполом взаимодействовали, и к Москве обращались за помощью в рамках соглашения ОДКБ. Однако никаких результатов не было, и так много лет. До тех пор, пока Гуров не поехал в Казахстан.
 
 Носов поднял голову.
 
 - Гуров, - сказал он.
 
 - Денис Гуров, - подтвердил Семак. - Ты его знал. Аналитик из нашего отдела. Ты его должен помнить - он сидел в углу с ноутбуком на совещаниях.
 
 - Помню.
 
 - Дело сдвинулось с мёртвой точки, когда по просьбе казахских коллег ФСБ направило Гурова в Казахстан несколько лет назад. Официально для мониторинга общей ситуации, а на деле помочь в местонахождении секты Артема Ли. КНБ было в курсе - легенда для них была борьба с экстремизмом в рамках ОДКБ. Гуров работал. Собирал информацию. Докладывал.
 
 - А дальше?
 
 - Дальше наши казахские коллеги столкнулись со странной вещью: несмотря на то, что съёмки с дронов ясно показывали наличие людей в месте, указанном Гуровым, при заброске туда военных или спецназа они ничего не находили, - наконец набил и раскурил трубку Семак, - словно бы кто-то защищал эти места от вторжения посторонних, как бы экранируя их, возводя неприступную стену. Это нелегко объяснить, но представь себе - спецназ десантируется в тот квадрат, а никого там нет, словно никогда и не было.
 
 - Что же на этот счет говорит сам Гуров?
 
 Семак глубоко затянулся, затем выдохнул через ноздри дым, словно дракон. Его пальцы лежали на столе, чуть подрагивая. Потом он медленно положил трубку на стол.
 
 - Полтора года назад Гуров погиб, - сказал Семак спокойно. Но Носов слышал за этим спокойствием то, что было за ним. Не горе. Не злость. Что-то тяжелее. Что-то, что лежит на человеке как камень, который нельзя ни сбросить, ни привыкнуть к его весу.
 
 - Как? - спросил Носов.
 
 - Формально асфиксия, - сказал Семак. - Удушение. Там, в горах восточного Казахстана. Тело нашли в ущелье. Со следами его рук. Как будто он сам себя задушил. Просто - вцепился себе руками в горло. Медики написали: асфиксия. Не объяснили, как это возможно. Не объяснили, почему. Тёмная история.
 
 - Вы подозреваете Брошина, - утвердительно сказал Носов.
 
 - Крамаровский подозревает его, - поправил Семак. - Я тоже. Но доказать не можем. У нас никаких свидетелей и улик. Только тело в горах и заключение "асфиксия". И всё.
 
 Носов задумчиво покачал головой.
 
 - Гуров упоминал катакомбы, - сказал Семак. - В последних докладах. Он писал, что сектанты располагаются в подземных помещениях в восточном Казахстане. Что эти ходы не были построены людьми. Что они старше. Намного старше. Что в них есть помещения, которые не соответствуют ни одной известной архитектурной традиции. Он не успел уточнить.
 
 - Координаты? - спросил Носов.
 
 Семак достал третий лист бумаги. Развернул. Положил на стол. Карта - не спутниковый снимок, а обычная топографическая карта, с горизонталями и отметками высот. В восточном Казахстане, в районе Алтайских гор, красным маркером был обведён участок. Небольшой. Квадрат со стороной примерно в двадцать километров.
 
 - Примерные координаты, - сказал Семак, ткнув пальцем в красный квадрат. - Не точные. Гуров не смог дать точные. Но секта располагается где-то здесь. Их несколько десятков человек. Там Артем Ли. Ну и Брошин.
 
 Носов смотрел на карту. Запоминал. Красный квадрат. Горы. Река. Ближайший населённый пункт - в сорока километрах к югу.
 
 - И последнее, - сказал Семак. Он убрал в папку карту и фотографии. Снова глубоко затянулся. Выдохнул дым. Посмотрел на Носова. Долго. Внимательно. С тем выражением, которое бывает у человека, который говорит то, что не хочет говорить, но что сказать необходимо.
 
 - Прогноз. По Татьяне Смоляковой.
 
 Носов ничуть не изменился в лице. Не моргнул. Просто сидел и ждал.
 
 - Прогнозы экстрасенсов, подключавшихся к энергоинформационному полю Земли, показывают вероятность ликвидации в будущем параллельного мира демонов Татьяной, - сказал Семак. - На данный момент эта вероятность составляет от семидесяти до восьмидесяти процентов. Ты не ослышался. Семьдесят-восемьдесят. Но этого достаточно, чтобы та сторона начала действовать. Чтобы Кощей вышел на тебя. Чтобы Брошина высшие тёмные решили вернуть в Россию.
 
 Носов молчал. Он думал о Татьяне. О двадцатидвухлетней девушке, которая сидела в московских кафе и говорила Кирееву, что не хочет участвовать в магических битвах. Которая хотела быть врачом, а не оружием.
 
 - Она не знает? - спросил Носов.
 
 - Не знает, - подтвердил Семак. - И не должна знать. Во всяком случае, не сейчас. Пока мы не решим, что нам делать.
 
 Тишина. Лампа с зелёным абажуром горела ровно. За окном, за плотной шторой, шумела городская жизнь. Где-то наверху, на четвёртом этаже, кто-то включил музыку - басы, тихие, ритмичные.
 
 - Что мне делать? - спросил Носов.
 
 - Лететь в Казахстан, - сказал Семак. - Найти Брошина. Передать ему то, что даст Кощей. А мы попробуем пока найти твою сестру. Не думаю, что её куда-то вывезли из Питера. В крайнем случае, куда-то в область.
 
 - А потом?
 
 - Потом ты возвращаешься. Вместе с ним. В Россию. Выполняешь их условия. И держи связь с Крамаровским. По резервному каналу. Каждый день. В двадцать два ноль-ноль. Если что-то изменится - сообщай сразу, не жди. Впрочем, тебе наверняка шеф уже сказал.
 
 Носов кивнул. Он смотрел на стол. На папку с фотографиями и картой. На трубку Семака, которая стояла и курилась, дым уходил к потолку.
 
 - И ещё, - сказал Семак. Он встал. Подошёл к окну. Отодвинул край шторы на сантиметр. Посмотрел в щель. Закрыл обратно. - Кощей может быть в городе и следить за тобой. Может не быть, не знаю. Но будь осторожен. Проверяйся на "хвост". Не звони по основному телефону. Резервный. Только резервный.
 
 - Понял, - сказал Носов.
 
 Семак повернулся от окна. Посмотрел на Носова. Долго. Спокойно. С тем выражением, которое бывает у человека, который хочет сказать ещё что-то, но не говорит, потому что то, что он хочет сказать, не изменит того, что уже сказано.
 
 - Михаил, - сказал он. - Брошин был очень перспективный кандидат. Очень талантливый. И он очень опасен. Не потому, что он демон. А потому, что он человек, у которого слишком много силы и нет вектора её приложения. Будь осторожен. Не доверяй ему. Не сближайся. Не рассказывай о себе. Ты для него - чужой. Оставайся чужим.
 
 - Он сильнее меня? - спросил Носов.
 
 - Раза в два или три, - выпустил струю дыма Семак. - Возьми папку с материалами.
 
 - Понял, - сказал Носов.
 
 Семак кивнул. Подошёл к двери. Открыл щеколду. Цепочку. Замок.
 
 - Я уезжаю завтра утром, - сказал он. - Другим маршрутом. Если что-то случится - связь через Крамаровского. Не через меня. Меня здесь нет и не было.
 
 Он открыл дверь. Посмотрел в коридор. Пусто. Тихо. Лампочка горела тускло.
 
 - Иди, - сказал Семак. - Не оглядывайся. Не возвращайся. Тебя ждёт Казахстан. Брошин. Секта.
 
 Носов взял папку и встал. Пошёл к двери. Уже на пороге остановился. Обернулся.
 
 - Ролан Артурович.
 
 - Что?
 
 - Гуров. Он был хорошим парнем.
 
 Семак смотрел на него какое-то время. Потом сказал:
 
 - Знаю. Иди.
 
 Носов вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Он шёл по коридору. Не оглядывался. Не торопился. Спустился по лестнице. Вышел из подъезда. Улица Лобачевского была тёмной, тихой, с редкими фонарями и тем гулом, который бывает в спальных районах вечером, когда все уже дома и никто никуда не идёт.
 
 Носов пошёл к остановке. Не оглядывался. Не думал. Просто шёл. И думал о том, что скоро начнётся новая жизнь. Казахстан. Брошин. Секта. Катакомбы. И человек с бритой головой и тёмными глазами, который убил десятки людей и которого Кощей хочет вернуть в Россию.
 
 И о Гурове. Которого больше нет. Который слишком близко подошёл к делам секты. И о Татьяне. Которая не знает, что её вероятность в будущем возглавить светлые силы и уничтожить параллельный мир демонов - семьдесят-восемьдесят процентов. И о том, что он должен лететь в Казахстан и найти человека, которого не должен находить.
 
 Но должен.
 
 Носов сел в последний идущий в его район автобус. Посмотрел в окно. Балаково проплывало мимо - тёмное, тихое, с трубами заводов на горизонте. И думал о предстоящих встречах с Кощеем и Брошиным.
 
 И что маска снова понадобится.
 
 ## Глава 7. "Именем огня"
 
 Кощей позвонил на следующий день, в восемь утра.
 
 Носов ещё лежал в кровати, смотрел в потолок на жёлтое пятно от протечки - то самое, которое не менялось шесть лет, - и думал о том, что сегодня нужно собрать вещи. Не много. Рюкзак. Смена белья. Запасной телефон. Папка с фотографиями Брошина и Ли, которую Семак оставил вчера. Всё остальное - легенда. Всё остальное - то, что Носов несёт в голове и на языке.
 
 Телефон завибрировал на тумбочке. Носов посмотрел на экран. Номер был незнакомый. Но цифры были другими - не те, что звонили позавчера.
 
 Он ответил.
 
 - Слушаю.
 
 - Михаил Андреевич, - голос Кощея был тихим, сухим, с той хрипотцой, которая бывает у людей, долго не говоривших вслух. - Нам нужно встретиться. Сегодня. Перед вашим отъездом.
 
 - Где? - спросил Носов. Голос был ровным. Деловым. Как у человека, который уточняет маршрут, а не обсуждает жизнь.
 
 - Заброшенный завод. Северная промзона. Тот, что за эстакадой, если ехать от моста. Вы его найдёте. Там никого нет. Ни камер, ни охраны, ни людей. То, что нам нужно.
 
 - Когда?
 
 - Восемь вечера. Разумеется, вы должны быть один.
 
 - Хорошо, - сказал Носов.
 
 - И ещё, - сказал Кощей, словно уточняя что-то. - Вы приняли решение?
 
 Носов молчал секунду. Две.
 
 - А есть ли у меня выбор? - сказал он. - Я еду.
 
 - Хорошо, - повторил Кощей. И отключился.
 
 Носов положил телефон. Он должен будет держаться максимально естественно, чтобы Кощей ничего не заподозрил.
 
 Но ему было не привыкать.
 
 ---
 
 Заброшенный завод стоял в северной промзоне Балакова, за эстакадой, за ржавыми рельсами узкоколейки, которая давно не видела поезда, за бетонным забором с проплешинами, сквозь которые проросла полынь. Когда-то здесь делали что-то химическое - Носов не знал что, не интересовался, - но теперь от производства остались только корпуса: три длинных, одноэтажных, с выбитыми окнами и провалившейся крышей, и один короткий, двухэтажный, с массивной стальной дверью на первом этаже и ржавой лестницей снаружи, ведущей на второй.
 
 Носов приехал без десяти восемь. На автобусе до конечной, потом пешком, вдоль забора, по тропе, которая вела к воротам без створок. Солнце уже садилось за трубами предприятий, и небо было ржавым, густым, с тем оттенком, который бывает только в промышленных городах, где воздух плотный от выбросов и закат кажется не природным явлением, а технологическим процессом.
 
 Он вошёл на территорию. Прошёл мимо первого корпуса, мимо разбитых стёкол, мимо ржавых бочек, из которых торчала трава. Прошёл мимо второго. Остановился у третьего - того самого, двухэтажного, с массивной дверью.
 
 Кощей стоял внутри.
 
 Носов увидел его через дверной проём - высокий, сухой силуэт на фоне тусклого света, падавшего из разбитого окна на втором этаже. Тот же тёмный плащ не по погоде - когда июньская жара спадает медленно, даже под вечер. Голова - длинная, узкая, с резко очерченными скулами. Волосы - седые, зачёсанные назад. Глаза - глубоко посаженные, цвет которых Носов не смог определить даже с расстояния пяти метров.
 
 Носов вошёл.
 
 Внутри пахло пылью, ржавчиной и чем-то сладковатым, как пахнет старое масло, если его нагреть. Пол был бетонным, потрескавшимся, с лужами в тех местах, где крыша пропускала воду. У стен стояли ржавые станки - или то, что от них осталось, - и Носов не мог определить, для чего они были предназначены. Может, для резки. Может, для штамповки. Может, для чего-то, чего уже никто не помнит.
 
 Кощей неподвижно стоял у дальней стены. Просто стоял и смотрел на Носова. И в его взгляде не было ни угрозы, ни любопытства, ни раздражения. Было то же, что было на набережной, - терпение. Огромное, бесконечное, каменное терпение существа, которое ждало. Которое умело ждать.
 
 - Вы пришли, - негромко сказал Кощей с нотками удовлетворения в голосе.
 
 - Пришёл, - просто сказал Носов.
 
 Они стояли друг напротив друга. Между ними было три метра бетонного пола, лужа с ржавой водой и ржавый станок, который когда-то делал что-то, что уже не имело значения. Свет заходящего солнца из окна падал на плечо Кощея, и его тень ложилась на пол длинная, ровная, неестественно длинная для июньского вечера.
 
 - Завтра вы уезжаете, - утвердительно сказал Кощей.
 
 - Понятно, - протянул Носов.
 
 - Пересечёте границу, доберётесь до Усть-Каменогорска. Каким способом - меня не интересует, главное, чтобы побыстрее. Оттуда - поедете на восток. Я дам вам координаты. Примерные. Не точные. Точных не знает никто. Но вы найдёте.
 
 - Но как? - спросил Носов. - Восточный Казахстан - это горы, тайга, пустыня. Если координаты примерные, я могу неделю ходить кругами и не найти.
 
 Кощей молчал несколько секунд. Его длинные пальцы лежали на набалдашнике трости, и в тусклом свете, падавшем из разбитого окна, они казались не пальцами, а чем-то другим - корнями, может быть, или ветвями старого дерева, которые давно перестали расти, но не перестали быть.
 
 - У меня есть то, что поможет вам, - сказал он наконец. Голос был ровным, деловым, как у человека, который объясняет устройство инструмента подмастерью. - Не карта. Не навигатор. Лучше.
 
 Он сунул руку во внутренний карман плаща. Медленно. Не торопясь. Как достают то, что не нужно доставать быстро, потому что быстрое движение - это подозрение, а подозрение - это то, чего Кощей не допускал. Его пальцы извлекли предмет и протянули его Носову.
 
 Предмет был небольшим. Сантиметров восемь в длину, пять в ширину, два в толщину. Плоский, как старая фляга, но не из металла. Не из пластика. Не из дерева. Материал был тёплым на ощупь, чуть шершавым, а поверхность его была покрыта тонкими линиями - не гравировкой, не рисунком, а чем-то другим. Линии были не на поверхности. Они были внутри материала, как прожилки в камне, как кровеносные сосуды под кожей. И они слабо светились - не ярким светом, а тусклым, фосфоресцирующим, как светятся глубоководные рыбы в абсолютной темноте.
 
 - Что это? - спросил Носов, беря предмет в ладонь. Он был тёплым. Живым почти. Как камень, который долго лежал на солнце.
 
 - Можете называть это матрицей, - сказал Кощей. - Это энергоинформационный след. Отпечаток. Тот самый, который остаётся после того, как человек или сущность проходит через определённые... процедуры. - Он произнёс это слово с лёгкой, почти брезгливой усмешкой, как человек, который говорит о чужой работе, которую не одобряет, но вынужден признать.
 
 - Чей след?
 
 - Брошина, - сказал Кощей тоном учителя, разъясняющего материал ученику.
 
 Носов смотрел на матрицу. Поворачивал её в пальцах. Линии внутри слабо пульсировали - не мигали, а именно пульсировали, как пульсирует жилка на запястье, если приложить палец и закрыть глаза.
 
 - Откуда? - спросил он.
 
 Кощей помолчал. Посмотрел на Носова. Долго. Внимательно. С тем выражением, которое бывает у человека, который решает, сколько правды можно сказать и сколько нужно оставить при себе.
 
 - Брошин ходил за рубеж, - сказал он наконец. - Не один раз. Не два. Несколько. В тот мир, который вы видели. В тот мир, откуда я пришёл. И каждый раз, когда он переходил, его след фиксировался. Записывался. Сохранялся. Высшие демоны собирают такие следы. Коллекционируют. Потому что их интересует, кто приходит в их мир.
 
 - Астарот дал вам это? - после небольшого раздумья спросил Носов.
 
 - Это неважно, - отмахнулся Кощей. - Нам нужен Брошин. Эта матрица будет вашим компасом.
 
 Носов кивнул. В данном случае лишние вопросы могли только вызвать подозрение.
 
 - Как это работает? - спросил Носов, глядя на матрицу.
 
 - Просто, - сказал Кощей. - Вы держите её в руке. Или в кармане. Ближе к телу - лучше. И идёте. Она тянет. Не физически. Не как магнит. Как тянет запах, когда вы голодны и чувствуете еду из соседней комнаты. Вы чувствуете направление. Не расстояние. Не точное место. Направление. Туда, где след Брошина свежее. Где он был недавно. Где он живёт.
 
 - А если след старый?
 
 - След не старый, - сказал Кощей. - Брошин ходил за рубеж последний раз два года назад. След свежий. Живой. Он будет тянуть. Уверенно. Как компас тянет в нужном направлении.
 
 Носов сунул матрицу в карман куртки. Почувствовал тепло через ткань. Лёгкое, ровное, как тепло от камня, который грели в ладонях.
 
 - Хорошо, - сказал Носов. - Что ещё?
 
 - Пароль, - выдохнул Кощей. - Для Брошина. Когда найдёте его - скажете: "Именем огня". Он поймёт.
 
 Носов кивнул.
 
 - Теперь это, - сказал Кощей.
 
 Он сунул руку во внутренний карман плаща. Достал сложенный лист бумаги - плотный, матовый, формата А4, сложенный вчетверо. Протянул Носову.
 
 - Это шифровка, - сказал Кощей. - Передадите её Брошину. Лично. В руки. Просто передадите. Как есть.
 
 Носов взял лист. Развернул.
 
 На бумаге был текст. Мелкий, аккуратный, написанный от руки. Не на русском. Не на английском. Не на каком-либо языке, который Носов мог бы опознать. Скорее - на нескольких одновременно. Строки перемежались: одна - на латыни, другая - на старославянском, третья - на чём-то, что напоминало греческий, но не было греческим. Между строками - символы. Не буквы. Не цифры. Что-то другое. Кружки, треугольники, спирали, линии, пересекающиеся под углами, которые не имели геометрического смысла. И в центре листа - рисунок. Небольшой. Изображение змеи, кусающей собственный хвост, с тремя точками внутри кольца. Уроборос. Но не обычный. С тремя точками.
 
 Носов смотрел на текст. Не понимал. Ни одного слова. Ни одного символа. Ни одной линии. Просто смотрел. И понимал, что понимать не должен. Что это не для него. Что это для Брошина. Что Брошин прочтёт. А он - нет.
 
 - Что это? - спросил он.
 
 - Инструкция, - сказал Кощей. - И задание. И объяснение. Всё в одном тексте. Вам это знать не нужно. Держите.
 
 Носов сложил лист обратно. Вчетверо. Сунул во внутренний карман куртки.
 
 - И ещё, - сказал Кощей. Его голос стал тише. - Когда найдёте Брошина - подготовьте его к заброске в Россию. Объясните ему, что его ждут. Что он нужен.
 
 - Понимаю, - сказал Носов.
 
 - Теперь что касается вас, - сказал Кощей, доставая пухлый конверт.
 
 Носов взял его. Открыл. Внутри лежали два предмета. Первый - загранпаспорт. Тёмно-синяя обложка. Российский. Носов открыл. Фотография - его лицо. Его. Михаила Носова. Только имя было другое. И фамилия. И дата рождения. Всё остальное - то же самое. Те же глаза. Те же скулы. Та же проседь.
 
 - Документы, - сказал Кощей. - Настоящие. Настоящий загранпаспорт, оформленный через каналы, которые вам не нужно знать. Серия - существующая, всё проверено. Только имя и фамилия не ваши. Но лицо - ваше. И это главное. На границе смотрят на лицо. Не на имя.
 
 Носов закрыл паспорт. Сунул обратно в конверт. Не поблагодарил. Не отказался. Просто положил, как кладут то, что нужно, но что не вызывает радости.
 
 - Не спешите убирать, - сказал Кощей, указывая на конверт.
 
 Носов заглянул снова. Под паспортом лежали деньги. Две пачки. Перетянутые банковскими лентами. Носов вытащил более толстую. Пролистнул большим пальцем. Не считая. Просто оценивая на ощупь. Рубли. И что-то ещё - тоньше, другого формата. Тенге. Казахстанские.
 
 - На расходы, - сказал Кощей. - Дорога. Еда. Жильё. Мелочи. Всё, что понадобится. Не экономьте. Не считайте. Тратьте столько, сколько нужно. Деньги - это не то, о чём стоит думать, когда у вас в кармане матрица и шифровка.
 
 - Сколько здесь? - спросил Носов.
 
 - Достаточно, - сказал Кощей. И в этом "достаточно" было что-то новое. Не скупость. Не щедрость. Безразличие. Как у человека, для которого деньги не имеют значения, потому что он давно перестал их считать. - Не пересчитывайте. Не нужно. Если не хватит - это моя проблема. Не ваша.
 
 Носов кивнул. Сунул конверт в рюкзак. Не в карман. В рюкзак. Паспорт и деньги - это не то, что нужно держать ближе к телу. Это то, что нужно держать в порядке. В системе. В том месте, где они не потеряются и не помнутся.
 
 Кощей смотрел на него. Долго. Спокойно. С тем выражением, которое бывает у человека, который сделал всё, что нужно, и теперь просто смотрит, как собеседник собирает вещи. Не торопит. Не подгоняет. Просто смотрит.
 
 - Понял, - сказал Носов.
 
 - Тогда идите, - сказал Кощей. - Завтра утром доберётесь до Саратова. В Саратове по вашему выбору. Самолёт. Поезд. Хоть автобус. Мне всё равно. Главное - добраться. И помните - связь раз в три дня.
 
 Носов кивнул. Повернулся. Пошёл к двери. Шаг за шагом, по бетонному полу, мимо ржавых станков, мимо луж с ржавой водой. За спиной он чувствовал взгляд Кощея - ровный, спокойный, не давящий. Просто взгляд. Как смотрят на человека, который уходит, и не знают, вернётся ли он.
 
 Уже у порога Носов остановился. Не обернулся. Просто остановился.
 
 - Кощей, - сказал он негромко.
 
 - Что?
 
 - Почему я? Почему вы решили мне доверить эту операцию?
 
 Кощей ответил не сразу. Он как будто что-то прикидывал. Словно решая, сколько правды можно сказать и сколько нужно оставить при себе.
 
 - Мне вас рекомендовали, - сказал Кощей наконец. - Как способного чёрного мага, алчного, беспринципного, с обывателями часто действующего как прохиндей. Вы хороший кандидат для подобных дел. Да и потом, шесть лет назад вы проявили себя с хорошей стороны, и не ваша вина, что та операция сорвалась.
 
 Носов молчал. Он понимал, что Кощей не говорит всей правды. Не может говорить. Шесть лет назад они встретились один раз - в геопатогенной зоне под Москвой, на короткой встрече, где Шаров привёл Носова как "своего человека". Кощей запомнил его. Шапочно. Поверхностно. На минуту. А потом - цепи. Подвал. Шесть лет в темноте. Откуда он мог "рекомендовать"? Кому? Кто его спрашивал?
 
 Но Носов не спросил. Потому что знал ответ. За пять месяцев на свободе Кощей не просто восстанавливался. Он наводил справки. Через свою сеть. Через того лысого старика с тростью - в первую очередь через него. Старик был рядом ещё тогда, в первой части, когда приходил на лекции Носова и стучал тростью по полу. Старик знал Москву. Знал оккультные круги. Знал, кто есть кто среди чёрных магов и лекторов. И старик, получив приказ шефа, нашёл Носова. Проверил. Доложил. И Кощей поверил. Не потому, что доверял Носову. А потому, что доверял старику. И потому, что у него не было выбора. Носов был единственным, кто был по ту сторону барьера и вернулся. Единственным, кто мог держать контур. Единственным, кто знал параллельный мир живьём, а не по книгам.
 
 "Рекомендовали", - повторил про себя Носов. Значит, старик. Значит, сеть. Значит, Кощей не один. Никогда не был один. Даже в цепях. Даже в подвале. У него были глаза и руки снаружи. И эти глаза и руки нашли Носова за пять месяцев. Методично. Терпеливо. Как и всё, что делал Кощей.
 
 Носов кивнул. Вышел. Дверь не закрылась - просто осталась открытой, и в проёме было видно ржавое небо, и трубы предприятий, и закат, который догорал над промзоной.
 
 Он шёл по территории завода. Мимо ржавых бочек. Мимо разбитых стёкол. Мимо полыни, которая росла сквозь бетон. Вышел за ворота. Пошёл к остановке.
 
 И думал.
 
 О Брошине. О человеке с бритой головой и тёмными глазами, который распылил газ и ходил среди трупов. Который убил Гурова. Которого Кощей хочет вернуть в Россию.
 
 И о том, что он, Носов, должен его обезвредить.
 
 Носов пока не знал, как именно. Но знал, что должен найти этот способ. Потому что если Брошин вернётся в Россию - кто-то пострадает. Может, Татьяна. Может, кто-то другой. Но кто-то пострадает. И Носов не мог этого допустить.
 
 Это было не задание. Это было решение. Его. Личное. То, которое он принял сам, сейчас, стоя в заброшенном цехе, среди ржавых станков.
 
 Он выйдет из игры раньше, чем Кощей ожидает. Найдёт Брошина. Передаст шифровку. А потом - обезвредит. Как именно - придумает по дороге. Должен придумать.
 
 ---
 
 Он ехал в автобусе и смотрел в окно. Балаково проплывало мимо - уже тёмное, тихое, с трубами заводов на горизонте и тем гулом, который бывает в промышленных городах вечером, когда смена закончилась и люди идут домой, и город выдыхает. Носов сидел у окна, засунув руку в карман летней куртки. Пальцы касались матрицы - тёплой, чуть шершавой, живой почти. И шифровки - плотного листа, сложенного вчетверо. И рядом, в рюкзаке на коленях, - конверт с паспортом и деньгами.
 
 Автобус остановился. Носов вышел. Пошёл пешком. Не торопясь. Не оглядываясь. Поднялся на третий этаж. Вошёл в квартиру. Закрыл дверь. Запер на оба замка.
 
 Он не стал сразу включать свет. Сняв куртку и ботинки, он сел на табурет на кухне, у окна. Носов смотрел на Волгу - тёмную, тяжёлую, с огнями на другом берегу, которые отражались в воде и дробились на тысячи осколков. Вид величественной реки успокаивал и настраивал на рабочий, конструктивный лад.
 
 Носов сидел так некоторое время. Просто сидел. Смотрел на реку. Успокаивал нервы, просто глубоко дышал. Он расслаблялся. Давал себе время. Даже не на отдых - на то, чтобы переключиться.
 
 Он достал резервный телефон и набрал номер.
 
 Гудки опять шли долго. Семь. Восемь. Девять. Но потом щёлкнуло.
 
 - Слушаю.
 
 Голос шефа был глухим, низким, как всегда. Сейчас к нему примешивалась, похоже, ещё и усталость.
 
 - Это Носов, - сказал Михаил. - Товарищ полковник. Встреча состоялась.
 
 На том конце сразу не ответили. Носов слышал, как Крамаровский дышит. Ровно. Спокойно. Но возможно, он тоже унимал нервное напряжение, накопившееся за день.
 
 - Докладывай, - сказал Крамаровский.
 
 Носов рассказал. Не поскупившись на описание деталей.
 
 - Он дал мне нечто вроде матрицы, - сказал Михаил. - Содержащую энергоинформационный след Брошина. Сказал, что Брошин ходил за рубеж несколько раз. Что высшие демоны фиксируют следы тех, кто приходит в их мир. Что эта матрица будет для меня компасом. Тянет в направлении, где след свежее.
 
 - Откуда у него след? - спросил Крамаровский.
 
 - Сказал, что там коллекционируют. Что их интересует, кто приходит. Про Астарота спросил - он отмахнулся. Сказал: "Это неважно. Нам нужен Брошин".
 
 - Дальше, - сказал Крамаровский.
 
 - Он сообщил пароль. "Именем огня".
 
 - Дальше.
 
 - Шифровка для Брошина. От Кощея самого или демонов оттуда - я не знаю. Текст на нескольких языках одновременно - латынь, старославянский, что-то похожее на греческий, но не греческий. Между строками символы. Кружки, треугольники, спирали. В центре - уроборос. Змея, кусающая хвост. С тремя точками внутри кольца.
 
 - Ты понял что-нибудь?
 
 - Ничего. Ни одного слова. Ни одного символа.
 
 - Ничего, - сказал Крамаровский. - Разберёмся. Кощей сказал, что это именно для Брошина?
 
 - Сказал.
 
 - Хорошо. Дальше.
 
 Носов помолчал секунду. Потом сказал:
 
 - Я получил от него загранпаспорт и деньги.
 
 Пауза. Длиннее, чем предыдущие.
 
 - Настоящий, - сказал Носов. - Тёмно-синяя обложка. Российский. Фотография - моё лицо. Имя и фамилия - другие. Дата рождения - другая. Всё остальное - то же самое. Серия существует. Кощей сказал: "Оформлен через каналы, которые вам не нужно знать".
 
 - Очень интересно, - проронил Крамаровский. - Настоящий загранпаспорт. С существующей серией. С настоящей фотографией. Оформленный через каналы.
 
 - Да.
 
 - Однако, - сказал Крамаровский. - Кто-то есть у них в паспортной службе. Кто-то, кто делает документы. Настоящие. С серией, которая существует. С фотографией, которая проходит проверку.
 
 Носов молчал.
 
 - Головы поотрываю, - в голосе Крамаровского появились сердитые нотки. - В паспортной службе. В миграционной. В каждом кабинете, где кто-то к этому причастен. Поотрываю. Каждому. Лично.
 
 Носов не ответил. Не нужно было. Он знал шефа. Знал, что если полковник сказал "поотрываю" - поотрывает. Не завтра. Не через неделю. Но добьётся своего.
 
 - Шифровку, - сказал Крамаровский, возвращаясь к деловому тону. - Отсканируй. Перешли в Центр. Файл зашифруй стандартным кодом. Киреев посмотрит. Может, разберётся, что это такое. Во всяком случае постарается. Если удастся расшифровать - скинем тебе.
 
 - Понял, - сказал Носов. - Отправлю сегодня.
 
 - И ещё, - сказал Крамаровский. - Деньги. Трать. Не экономь. Не потому, что Кощей сказал. А потому, что если ты будешь экономить - это тоже вызовет подозрение. Человек, которому дали деньги на подобную миссию, тратит их на достижение цели. Не прячет под матрас. Не считает каждую копейку. Тратит.
 
 - Понял.
 
 - Держим связь, - сказал Крамаровский. - Каждый день. В двадцать два ноль-ноль. По условленному номеру. Если что-то изменится - звони сразу. Без промедления.
 
 - Понял.
 
 - И, Михаил, - добавил Крамаровский. Голос его стал чуть мягче. - Матрицу береги. Это единственная нитка, которая ведёт к Брошину. Если их убежище действительно экранировано, как предполагал Гуров, то ты даже при всём своём мастерстве можешь до них не добраться.
 
 - Не потеряю, - сказал Носов.
 
 - Знаю, - сказал Крамаровский. - Поэтому и говорю.
 
 Щелчок. Гудки. Носов положил телефон на стол. Посмотрел на него. Посмотрел в окно. На Волгу. Составляя в уме план действий.
 
 Он встал. Пошёл в комнату. Достал из рюкзака конверт. Вытащил шифровку. Развернул. Посмотрел на неё ещё раз. На мелкий, аккуратный текст. На символы. На уробороса с тремя точками. Всё было совершенно непонятно.
 
 Носов вытащил из ящика стола старый сканер, который хоть и работал через раз, но сегодня, видимо, решил работать. Подключил к ноутбуку. Положил лист на стекло. Закрыл крышку. Нажал кнопку.
 
 Сканер загудел. Медленно. С тем звуком, который бывает у старых приборов, когда они делают то, для чего были созданы, но не торопятся. Зелёная полоса света прошла по стеклу. Раз. Другой. Третий.
 
 Файл появился на экране. Носов открыл его. Посмотрел. Изображение было чётким - каждая строка, каждый символ, каждая линия уробороса. Носов не понимал, что видит. Но теперь этим займётся Киреев.
 
 Он открыл почтовую службу. Ввёл электронный адрес Центра. Прикрепил файл. Зашифровал стандартным кодом - тем самым, который в отделе использовали для оперативной связи. В теме написал одно слово: "Казахстан".
 
 Нажал "Отправить".
 
 Файл ушёл. Носов смотрел на экран, пока не появилась надпись: "Доставлено". Потом закрыл ноутбук. Встал. Снова посмотрел в окно. Следовало успокоить нервы перед дальней дорогой.
 
 Волга была тёмной. Тяжёлой. Бесконечной. Величественной.
 
 Носов стоял у окна и думал о том, что завтра в восемь утра он сядет в поезд. Поедет в Саратов. А из Саратова - дальше. В Казахстан. На восток страны. В горы. В секту. В катакомбы. К Брошину.
 
 Носов отвернулся от окна. Посмотрел на стол, где лежал резервный телефон. На стул, где висела куртка с матрицей и шифровкой во внутреннем кармане. На рюкзак, где лежал конверт с паспортом и деньгами.
 
 Он взял куртку. Достал матрицу. Положил её на стол. Посмотрел на неё. Линии внутри слабо пульсировали - тускло, фосфоресцирующе, как светятся глубоководные рыбы. Носов протянул палец и коснулся поверхности. Тёплая. Шершавая. Живая почти.
 
 Брошин. Он был где-то там. В горах. В катакомбах. Талантливый. Опасный. Тот, кто распылил газ и спокойно ходил среди трупов. Тот, кто скорее всего убил Гурова. Тот, кого Кощей хочет зачем-то вернуть в Россию.
 
 И Носов найдёт его. Матрица потянет за собой. Носов пойдёт за ней. И найдёт.
 
 А потом - обезвредит Брошина.
 
 Как именно - он пока не знал. Но обязательно придумает.
 
 ## Глава 8. "Катакомбы"
 
 Саратов встретил Носова серым небом и запахом бензина.
 
 Он вышел из здания вокзала в половине восьмого утра, с рюкзаком на одном плече и конвертом в кармане куртки - тем самым конвертом, который Кощей дал ему на заброшенном заводе в Балакове.
 
 Такси до аэропорта заняло сорок минут. Саратов лежал за стеклом - серый, промышленный, с трубами заводов на горизонте и гулом большого города. Носов смотрел в окно и думал о том, что через три часа он будет в Москве. А затем - бросок в Казахстан.
 
 Прямых рейсов из Саратова в Астану не существовало. Носов выяснил это ещё в поезде, листая расписание на телефоне. Ни один авиаперевозчик не летал по этому маршруту напрямую. Поэтому путь лежал через Москву - сначала внутренний рейс до Шереметьево, потом пересадка на международный. Крюк в восемьсот пятьдесят километров в обратную сторону. Но выбора не было. Кощей сказал: "Каким способом - меня не интересует, главное, чтобы побыстрее". Побыстрее - это самолёт. А самолёт до Астаны - только через Москву. Носов купил билеты на оба рейса, заплатив наличными в кассе вокзала, и не стал задумываться о том, что крюк через столицу - это ещё одна точка, где его могут заметить. Кощей дал загранпаспорт. Кощей дал деньги. Кощей сказал: "Паранормальности защитят". Носов не знал, что именно Кощей подразумевал под этим словом. Но он летел. Потому что лететь было нужно. Потому что сестра была заложницей. Потому что выбора не было.
 
 Самолёт "Саратов - Москва" был классическим, на восемьдесят семь мест, с тем звуком двигателей, который бывает у старых машин - ровным, чуть дребезжащим, как у холодильника, который работает уже двадцать лет и не собирается останавливаться. Носов сидел у окна, смотрел, как внизу проплывает земля - поля, реки, города, которые он не знал и не хотел знать. В кармане куртки лежала матрица. Небольшой, тёплый предмет. Носов зачем-то периодически трогал её пальцами, словно проверяя, что она на месте.
 
 Москва встретила его дождём.
 
 Шереметьево, терминал Д. Носов прошёл контроль по загранпаспорту - тому самому, который Кощей дал ему на заброшенном заводе. Пограничник посмотрел на фотографию, потом на Носова, потом снова на фотографию. Кивнул. Шлёпнул печать.
 
 Рейс "Москва - Астана" задержали на сорок минут. Носов сидел в зале ожидания, пил кофе из пластикового стаканчика - растворимый, с привкусом пластика, - и смотрел на табло. Рейс. Задержка. Посадка. Он не торопился. Не нервничал. Просто ждал. Как ждал всегда, когда предстояла ответственная операция.
 
 Астана встретила его ветром.
 
 Это был степной, ровный, бесконечный ветер, который дул не с севера и не с юга, а отовсюду сразу, как дует в местах, где нет ни гор, ни лесов, ни стен, которые могли бы его остановить. Аэропорт был новым, стеклянным, с тем блеском, который бывает у зданий, построенных недавно и ещё не успевших постареть. Носов прошёл контроль. Получил штамп в паспорт. Вышел в зал прилёта.
 
 Внутренний рейс "Астана - Усть-Каменогорск" был последним на сегодня. Носов купил билет, сел в самолёт - маленький, на шестьдесят мест, - и закрыл глаза. Два часа. Или полтора. Он не считал. Просто закрыл глаза и сидел, и чувствовал, как матрица в кармане куртки чуть дрогнула. Не сильно. Едва заметно. Как дрожит стрелка компаса, когда ты поворачиваешься в нужную сторону.
 
 Носов открыл глаза. Посмотрел в окно. Внизу была степь. Бесконечная. Ровная. Серо-зелёная. И где-то там, на востоке, за горами, за реками, за границей видимого, лежал тот, кого он искал.
 
 Матрица знала. Матрица чувствовала. Матрица тянула.
 
 ---
 
 Усть-Каменогорск встретил его горами.
 
 Михаил ожидал увидеть степь или равнину, но увидел горы. Алтай стоял на горизонте - тёмный, тяжёлый, с белыми шапками снега на вершинах, которые не таяли даже в июне. Город лежал в долине, между двумя реками, и представлял собой типичный промышленный населённый пункт, с шахтами, заводами, трубами. Носов вышел из аэропорта, вдохнул воздух - холодный, чистый, с тем привкусом, который бывает в горах, - и достал телефон.
 
 Аренда машины заняла двадцать минут. Синяя "Тойота Лэнд Крузер" - не новая, но надёжная, с полным приводом и баком на восемьдесят литров. Носов подписал бумаги, получил ключи, бросил рюкзак на заднее сиденье. Сел за руль. Завёл мотор.
 
 И поехал на восток.
 
 Дорога была ровной первые сто километров. Добротный асфальт. Качественная разметка. Редкие машины. Степь по обе стороны - выжженная, серо-зелёная, с редкими кустами и тем бесконечным ветром, который не прекращался ни на секунду. Носов ехал, смотрел вперёд, и матрица в кармане куртки грелась. Не сильно. Едва заметно. Как греется камень, который долго лежал на солнце.
 
 Через двести километров асфальт кончился. Началась грунтовка. Разбитая, пыльная, с ямами и колеями, в которых стояла вода после недавнего дождя. "Лэнд Крузер" трясло, но он шёл. Носов держал руль крепко, смотрел вперёд, и чувствовал, как матрица начинает тянуть. Не физически. Не как магнит. Как тянет запах, когда ты голоден и чувствуешь еду из соседней комнаты. Направление. Не расстояние. Не точное место. Именно направление. Туда. На восток. В горы.
 
 Через триста километров грунтовка сузилась. По обе стороны встали деревья - не берёзы, не сосны, а что-то другое, тёмное, густое, с тем запахом, который бывает в тайге. Хвоя. Смола. Мокрая земля. Небо стало ниже. Облака легли на вершины гор, как вата на плечи.
 
 Матрица тянула сильнее. С каждым километром - сильнее. Не физически - не как магнит, не как верёвка, привязанная к запястью. Иначе. Как голод. Как жажда. Как то ощущение, когда знаешь, что рядом кто-то есть, но не видишь его. Матрица в кармане стала тёплой. Потом горячей. Потом почти обжигающей. Линии внутри неё пульсировали всё чаще, всё ритмичнее, как пульсирует жилка на запястье при беге. И направление стало ясным. Не "примерно на восток". А точно. Туда. За ту гряду. За тот распадок. За ту стену елей.
 
 Носов остановился. Вышел из машины. Посмотрел вокруг. Тайга. Гористая местность. Река внизу, в распадке, - тёмная, быстрая, с белыми прожилками пены у камней. Тишина. Не та, которая бывает в городе. Другая. Плотная. Живая. С птицами, с ветром, с тем далёким гулом, который издаёт вода, когда падает с высоты.
 
 Он достал матрицу из кармана. Посмотрел на неё. Линии внутри пульсировали - не мигали, а именно пульсировали, как пульсирует жилка на запястье. И тянули. На восток. Вглубь тайги. В горы.
 
 Носов сел обратно в машину. Поехал дальше.
 
 ---
 
 Он увидел лагерь на исходе второго дня.
 
 Не сразу. Не с первого взгляда. Матрица дёрнулась резко, как компас, указавший на север, - и Носов понял: здесь. Он на месте. Сначала - дорогу. Узкую, едва заметную, которая уходила с грунтовки в тайгу, между двумя рядами тёмных елей. Потом - следы. Колёс. Множественные. И пешие.
 
 Он проехал по дороге три километра. Потом ещё один. И ещё. Тайга расступилась - не резко, не внезапно, а постепенно, как расступается толпа, пропуская того, кто идёт уверенно. И Носов увидел.
 
 Пространство, окружённое колючей проволокой.
 
 Импровизированный забор. Из колючей проволоки. Три ряда. На столбах. С тем блеском, который бывает у новой проволоки, которая ещё не заржавела. Внутри - лагерь.
 
 Мини-посёлок. Четыре домика. Может, пять. Носов не сразу понял, что это за домики. Они были похожи на дзоты. Этакие бункеры. Маленькие, приземистые, с толстыми стенами из бетона и низкими металлическими дверями. Каждый домик был врыт в землю наполовину, и крыша его была покрыта дёрном, травой, мхом - так, что сверху, с воздуха, он был бы невидим. Просто холм. Просто земля. Просто тайга.
 
 Домики располагались по окружности. Как некие стены крепости. Как лепестки цветка, которые защищают сердцевину. Между ними было пространство, не более десяти метров.
 
 В центре посёлка была площадка. Среднего размера. Утоптанная. И на ней находились два строения.
 
 Первое было похоже на остальные бункеры. Только больше. Шире. С двумя дверями вместо одной. Такое же бетонное сооружение, с таким же дёрном на крыше, с той же устойчивой посадкой. Но больше. Как старшее среди младших.
 
 Второе строение было другим.
 
 Пирамида.
 
 Метров пять в основании, три в высоту. Но форма была точной. Идеальной. Отполированные грани, сходившиеся в одну точку. Каменная пирамида. Камень был тёмным, тяжёлым, с тем блеском, который бывает у базальта. Пирамида стояла в центре площадки, и от неё шло что-то - не свет, не тепло, не звук. Присутствие. Как присутствие большого зверя, который спит и не собирается просыпаться.
 
 Носов остановил машину неподалёку от проволоки. Заглушил мотор. Вышел. Посмотрел.
 
 И увидел людей.
 
 Они были внутри периметра. Человек пять. Может, шесть. В простой одежде - серые куртки, светлые брюки, кроссовки. Двое несли что-то - ящики, может быть, или мешки. Один стоял у первого бункера, курил. Двое шли от пирамиды к большому бункеру, не торопясь, с тем выражением, которое бывает у людей, идущих по своим делам и не ожидающих, что кто-то будет смотреть.
 
 Носов считал. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Выходили из домиков, входили в пирамиду, курили, несли какие-то ящики. Он насчитал всего пару десятков. Может, чуть меньше.
 
 ---
 
 Его заметили через три минуты.
 
 Не сразу. Не резко. Просто один из тех, кто курил у бункера, повернул голову. Посмотрел на проволоку. На машину за ней. На человека, стоящего у машины. И что-то в его взгляде изменилось. Не страх. Не агрессия. Внимание. То самое, острое, как лезвие.
 
 Он сказал что-то другому. Другой повернулся. Посмотрел. Потом третий. Четвёртый. И через минуту уже пять пар глаз смотрели на Носова из-за колючей проволоки.
 
 Носов не двигался. Не махал рукой. Не кричал. Просто стоял, опустив руки.
 
 Вскоре к воротам подошёл человек. Лет тридцати. Худощавый. С короткой бородой и тёмными глазами. Он посмотрел на Носова через проволоку. Долго. Внимательно. С тем выражением, которое бывает у человека, который оценивает и решает, пускать или нет.
 
 - Кто вы? - спросил он по-русски, с лёгким акцентом.
 
 - Меня прислали, - спокойно сказал Носов. Как человек, который пришёл по делу. - К Брошину.
 
 Человек за проволокой молчал. Смотрел. Оценивал.
 
 - Кто прислал?
 
 - Именем огня, - сказал Носов.
 
 Это одно слово произвело эффект.
 
 Человек за проволокой замер. Его тёмные глаза расширились - не сильно, едва заметно. Потом сузились. Потом снова расширились. Он посмотрел на Носова. Долго. Внимательно. Как смотрят на человека, который сказал слово, которое не должен был знать.
 
 - Ждите, - сказал он. И ушёл вглубь лагеря. К большому бункеру.
 
 Носов ждал. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Снова подул лёгкий степной ветер. Тайга шумела. Доносилось мерное гудение реки внизу.
 
 И тогда он увидел Брошина.
 
 ---
 
 Константин Брошин вышел из пирамиды.
 
 Не торопясь. Не суетливо. Просто вышел, появившись из тёмного прямоугольного проёма в основании пирамиды, на песчаную площадку. И Носов увидел его.
 
 Он выглядел как на фотографии, переданной Михаилу Семаком. Бритая голова. Короткая тёмная щетина на лице - так, лёгкая небритость. Худощавое лицо с выраженными скулами. Тёмные глаза. Серьёзный и сосредоточенный взгляд. Не злой, не добрый, а сосредоточенный. Как у человека, который смотрит на что-то и оценивает. Своей меркой.
 
 Он был одет просто. Серая замызганная куртка. Тёмные брюки-карго со следами пыли. Лёгкие, чуть грязноватые ботинки. Ничего примечательного. Ничего, что выделяло бы его среди остальных. Кроме того, как он двигался. Плавно. Без лишнего движения. Как двигаются те, кто знает своё тело до последнего сустава.
 
 Брошин подошёл к воротам, остановившись совсем близко от Носова. Между ними была только колючая проволока. Символический забор.
 
 - Именем огня, - повторил Носов. Он назвал пароль как говорят то, что не требует обсуждения.
 
 Брошин продолжал молчать. Изучающе. Его тёмные глаза смотрели на Носова. Не моргая. Не отводя. Носов чувствовал это - не глазами, а чутьём. Давление. Лёгкое, ровное, как давление воды на глубине. Брошин читал его. Не грубо. Не агрессивно. Просто - читал. Как читают книгу, которую взяли впервые.
 
 - Кто вас прислал? - наконец спросил Брошин. Голос был спокойным, ровным, с лёгкой хрипотцой.
 
 - Кощей, - негромко сказал Носов.
 
 Брошин молчал ещё секунду. Потом кивнул. Один раз. Коротко. И повернулся к человеку с бородой, который стоял рядом.
 
 - Открой.
 
 Ворота открылись. Носов вошёл.
 
 ---
 
 Внутри лагерь выглядел другим.
 
 Не тем, что Носов видел снаружи. Живым. Утоптанные дорожки между домиками. Михаил чувствовал запах дыма - где-то горел костёр. Возможно, внутри одного из бункеров.
 
 Людей было не так много. Не больше двадцати. Они ходили по лагерю, несли что-то, говорили тихо, не торопились. И все они смотрели на Носова. Не враждебно. Не дружелюбно. С любопытством. С тем выражением, которое бывает у людей, когда в их закрытый мир приходит кто-то новый.
 
 Брошин молча шёл впереди, не оборачиваясь. Просто шёл, чуть припадая на левую ногу. И Носов шёл за ним. Через площадку. Мимо пирамиды. К большому бункеру.
 
 Большой бункер внутри оказался просторнее, чем Носов ожидал.
 
 Это был не зал. Но и не тесная нора, как можно было подумать, глядя на приземистый бетонный купол снаружи, покрытый дёрном и мхом. Потолок был низким - метра два с половиной, - но стены расходились в стороны, и помещение имело форму неправильного шестиугольника, с нишами в трёх из шести граней. В нишах стояли полки - металлические, грубые, сваренные из арматуры, - и на них лежали свёрнутые спальные мешки, банки, какие-то инструменты, мотки верёвки. В центре стоял стол - длинный, из толстых досок, сколоченный гвоздями, с пятнами от кружек и порезами от ножа. На столе - керосиновая лампа, не зажжённая, и несколько листов бумаги, придавленных камнем, чтобы не улетели от сквозняка, который тянул откуда-то снизу, из-под пола.
 
 Пахло дымом. Не костром - чем-то другим. Смолой, может быть. Или той особой горечью, которая остаётся, когда жгут сухие травы в закрытом помещении. И ещё - землёй. Сырой, холодной, живой землёй. Как пахнет подвал, в котором хранят картошку, только гуще. Глубже.
 
 Брошин сел за стол. Не предложил сесть гостю. Просто сел, положил обе ладони на столешницу и посмотрел на Носова. Тем же серьёзным, сосредоточенным взглядом, в котором не было симпатии или враждебности. Просто внимательным. Как у человека, который ждёт новостей от прибывшего.
 
 Носов без особых раздумий сел напротив. Достал из внутреннего кармана куртки лист бумаги - плотный, матовый, формата А4, сложенный вчетверо. Положил на стол. Между ними. Не подвинул. Не протянул. Просто положил.
 
 - От Кощея, - сказал он.
 
 Брошин посмотрел на лист. Не взял сразу. Посмотрел. Его тёмные глаза скользнули по сгибам, по краям, по тому месту, где бумага чуть помялась от того, что лежала в кармане. Потом он протянул руку и взял лист. Развернул. Медленно. Аккуратно. Как разворачивают то, что не хочется повредить.
 
 Носов видел, как Брошин смотрит на текст. На те самые строки, в которых не понял ни одного слова. На символы. Кружки, треугольники, спирали, линии, пересекающиеся под углами, которые не имели геометрического смысла. И в центре листа - уроборос. Змея, кусающая собственный хвост. С тремя точками внутри кольца.
 
 Брошин смотрел на лист долго. Минуту. Две. Может, три. Его пальцы лежали на краях бумаги, не двигаясь. Лицо не менялось. Ни удивления. Ни радости. Ни раздражения. Только внимание. То самое, глубокое, методичное, как у человека, который читает не текст, а то, что за текстом.
 
 Потом так же аккуратно он сложил лист назад. Вчетверо. Положил обратно на стол. Посмотрел на Носова.
 
 - Вы знаете, что здесь написано? - спросил Брошин.
 
 - Нет, - сказал Носов. И это было правдой.
 
 - Хорошо, - ровно, безэмоционально сказал Брошин. Как человек, который получил то, что ожидал, и теперь переходит к следующему вопросу. - Как вы меня нашли?
 
 Носов молчал секунду. Две. Три. Он знал, что этот вопрос будет. Знал с того момента, как Кощей дал ему матрицу. Знал, что Брошин спросит. И знал, что отвечать нужно уклончиво. Не лгать. Не выдумывать. Просто - не договаривать. Оставлять пространство. Туман. Ту самую анфиладу комнат, в каждой из которой немного правды и много вымысла, перемешанных так, что концов не найти.
 
 - Кощей дал мне направление, - невозмутимо ответил Носов. - Примерное, конечно. Примерный район. Горы. Восточный Казахстан. Остальное я нашёл сам.
 
 - Сам, - задумчиво повторил Брошин. Его тёмные глаза теперь пристально смотрели на Носова. Не моргая. - Вы нашли лагерь, который не виден ни на одном спутниковом снимке. Который не фиксируется ни одним дроном. Который закрыт на трёх уровнях. И вы нашли его самостоятельно.
 
 Носов молчал. Ждал.
 
 Брошин наклонился чуть вперёд. Его локти легли на стол. Пальцы сомкнулись. И в его глазах появилось что-то новое. Не подозрение. Не угроза. Скорее - интерес. Тот самый, острый, как скальпель, который бывает у человека, увидевшего то, чего не ожидал увидеть.
 
 - Вы сенс, - утвердительно сказал Брошин. - Я это увидел сразу. Ещё там, у проволоки. Когда вы стояли и смотрели на лагерь.
 
 Носов не изменился в лице. Не моргнул. Не сжал челюсти. Просто сидел и смотрел на Брошина. Ждал продолжения.
 
 - Периметр закрыт на энергофизическом уровне, - продолжал Брошин. Голос был ровным, деловым, как у человека, который объясняет устройство механизма. - Три контура. Первый - физический. Проволока, столбы, земля. Второй - энергоинформационный. Поле, которое размывает изображение. Любая камера, любой дрон, любой спутник увидит здесь только тайгу. Холмы. Деревья. Ничего больше. Третий - астральный. Закрытие от тех, кто ищет не глазами, а чутьём. От экстрасенсов. От магов. От тех, кто умеет сканировать пространство.
 
 Он помолчал. Посмотрел на Носова. Долго. Внимательно.
 
 - И вы прошли все три уровня. Не потому, что я вас пропустил. А потому, что вы смогли увидеть то, что закрыто. Вы увидели лагерь. Увидели бункеры. Увидели пирамиду. Увидели людей. Значит, ваш уровень... - Брошин чуть наклонил голову набок, подбирая слово. - Достаточный. Чтобы пробить границу контура. А это не каждый может.
 
 Носов молчал. Внутри у него всё было холодным и ровным. Он умел владеть собой. Чувствовать что-то - значит дать трещину. А трещин быть не должно. Не перед Брошиным, который читал его, как читают книгу, и который уже понял то, что Носов не хотел показывать.
 
 - Я плотно работаю с энергиями, - сказал Носов. Уклончиво. Неопределённо. Как человек, который не лжёт, но и не говорит правду. Который оставляет пространство для манёвра. - Давно. По-разному. Кощей сказал, что вы поймёте.
 
 Брошин смотрел на него ещё несколько секунд. Потом кивнул. Медленно. Один раз. Продолжая что-то про себя размышлять.
 
 - Ладно, - сказал он. - Это не моё дело. Если Кощей прислал. Кощей поручился. Этого достаточно.
 
 Он встал. Сунул сложенный лист во внутренний карман куртки. Посмотрел на Носова сверху вниз.
 
 - Пойдёмте, - сказал Брошин. - Я вас познакомлю с Артемом.
 
 ---
 
 Они вышли из бункера.
 
 Солнце уже стояло низко - не закат, но тот час, когда свет становится гуще, теплее, золотистее, и тени ложатся длинные, ровные, как стрелки часов. Тайга шумела вокруг лагеря - ровно, бесконечно, с тем звуком, который бывает в горах, когда ветер идёт по вершинам и не спускается вниз. Пахло хвоей. Смолой. Дымом. Землёй.
 
 Брошин шёл впереди. Не торопясь. Чуть припадая на левую ногу - не сильно, едва заметно, но Носов заметил. Старая травма, может быть. Или привычка.
 
 Они прошли через площадку. Мимо пирамиды. Носов посмотрел на неё - на тёмный базальт, на отполированные грани, на ту точку, где они сходились. Присутствие, которое он почувствовал снаружи, здесь было сильнее. Не давило. Не пугало. Просто - было. Как присутствие большого зверя, который спит и не собирается просыпаться, но ты знаешь, что он здесь, и этого достаточно, чтобы идти тише.
 
 Брошин повернул к пирамиде. К тёмному прямоугольному проёму в её основании. Остановился. Посмотрел на Носова.
 
 - Сюда, - сказал он.
 
 Носов подошёл. Посмотрел в проём. Темнота. Не полная - где-то внизу, далеко, мерцал свет. Тусклый, желтоватый, как свет керосиновой лампы. И оттуда, снизу, тянуло холодом. Не зимним. Не сквозняком. Тем густым, плотным холодом, который бывает в погребах, в подземельях, в местах, куда не достаёт солнце и где воздух застаивается так надолго, что приобретает собственный запах, собственный вес, собственную температуру.
 
 Каменная лестница уходила вниз. Вырубленная в породе. Ступени были неровными, стёртыми, с тем блеском, который появляется на камне, когда по нему ходят тысячи ног. Перила отсутствовали. Вместо них - стена. Гладкая, влажная, с прожилками чего-то белого, как кварц.
 
 Брошин начал спускаться. Носов за ним, медленно, опасаясь споткнуться.
 
 Ступенька. Ещё. Ещё. Воздух становился холоднее. Гуще. Здесь пахло землёй и камнем. И чем-то ещё - чем-то, для чего у Носова не было слова. Как пахнет воздух в пещере, где есть подземная река. Или как пахнет воздух перед грозой, только без озона.
 
 Они спустились на три пролёта. Может, на четыре. Носов по привычке считал ступени, одновременно раздумывая, кто мог построить столь загадочное сооружение. Ступеней было больше ста. Может, сто двадцать. Может, сто пятьдесят. Лестница уходила вниз, в темноту, однако свет внизу становился всё ярче с каждой ступенькой.
 
 И тогда Носов увидел.
 
 Лестница кончилась обширным пространством. Большим, гулким, с тем звуком, который бывает в пещерах, когда голос отражается от стен и возвращается не эхом, а чем-то другим - не звуком, а ощущением. Как будто пространство само дышит.
 
 Это была не пещера в привычном смысле. Не грот. Не зал, созданный водой и временем. Это было искусственно созданное помещение. Вырубленное. Обработанное. С потолком, который уходил вверх на высоту трёх, может, четырёх этажей. С полом - гладким, каменным, отполированным до блеска. Со стенами, на которых были вырезаны линии. Тонкие, ровные, пересекающиеся под углами, которые не имели геометрического смысла. Некоторые линии, Носов точно видел на шифровке Кощея. Те же самые символы. Кружки. Треугольники. Спирали.
 
 И в центре этого подземного зала стоял человек.
 
 Артем Ли.
 
 Носов увидел его сразу. Не потому, что тот стоял в центре помещения. А потому, что от него шло то же присутствие, что и от пирамиды наверху. То же самое. То самое ощущение большого зверя, который спит и не собирается просыпаться. Только здесь зверь не спал. Здесь зверь стоял. И смотрел.
 
 Артем Ли был худощавым. Высоким, где-то сто восемьдесят пять, может, чуть выше. Длинные тёмные волосы - до плеч, слегка растрёпанные, как у человека, который не расчёсывается по утрам или расчёсывается редко. Тёмные усы - густые, ровные. Худощавое лицо с выраженными азиатскими чертами - казахский кореец, или корейский казах, или просто человек, в котором смешалось столько кровей, что национальность уже особо не имела значения. Глаза - узкие, внимательные, с тем выражением, которое бывает у людей, привыкших смотреть на большие группы слушателей, выступать перед большими аудиториями.
 
 Он был одет примерно так же, как Брошин. Тёмная спортивная куртка с воротником. Те же брюки-карго. Высокие ботинки. Ничего примечательного. Ничего, что как-то выделяло бы его. Кроме того, как он стоял. Прямо, горделиво, расправив плечи.
 
 Брошин остановился в трёх метрах от него. Носов - за спиной Брошина. В двух шагах.
 
 Артем Ли смотрел на Носова. Долго. Изучающе. Но, в отличие от Брошина, с лёгкой хитринкой в глазах. Или это Носову показалось?
 
 - Константин, - мягко сказал Артем Ли. Голос у него был тихим, спокойным, с лёгким акцентом - не русским, не казахским, не корейским, а чем-то средним, как у человека, который говорит на трёх языках одновременно и ни на одном из них не думает. - Кто это?
 
 - От Кощея, - сказал Брошин деловым тоном. - Именем огня.
 
 Артем Ли молчал. Смотрел на Носова. Его пальцы чуть шевельнулись - не поднялись, не сжались, просто шевельнулись, как шевелятся пальцы человека, который считает. Или прикидывает. Или решает.
 
 - Кощей, - повторил Артем Ли со смесью удивления и уважения. - Давно не было вестей от него.
 
 - Вести пришли, - просто сказал Брошин.
 
 Артем Ли кивнул, что-то прикидывая в уме. Потом снова посмотрел на Носова. Долго. Внимательно. С тем выражением, которое Носов не смог прочитать. С тем, что бывает у человека, который смотрит на незнакомца и решает, сколько времени на него стоит тратить.
 
 - Как вас зовут? - спросил Артем Ли.
 
 - Михаил, - сказал Носов.
 
 - Михаил, - повторил Артем Ли. Кивнул. - Хорошо. Вы приехали издалека. Вы устали. Константин покажет вам место. Отдыхайте. Ешьте. Спите. Завтра мы поговорим.
 
 Он повернулся. Медленно. Плавно. С той неторопливостью, с которой ходят те, кто знает, что торопиться незачем. Пошёл вглубь зала, к дальней стене, где в камне был вырублен проём - низкий, тёмный, уходящий куда-то ещё глубже. Его шаги не издавали звука на каменном полу. Или издавали, но Носов не слышал. Или пространство поглощало их, как поглощает всё остальное.
 
 Брошин повернулся к Носову. Посмотрел на него.
 
 - Идёмте, - сказал он. - Я покажу, где спать.
 
 Носов кивнул. Пошёл за Брошиным. Через зал. Мимо стен с вырезанными линиями. Мимо каменного пола, отполированного до блеска.
 
 И думал о том, что завтра будет разговор. Наверняка содержание шифровки будет передано Ли. Завтра будет какое-то решение. А сегодня уже хорошо то, что он добрался до лагеря.
 
 А матрица в кармане куртки уже молчала. Тихая. Тёплая. Как камень, который нашёл своё место.
 
 И Носов шёл за Константином. Шаг за шагом. Вглубь. В темноту. В тишину.
 
 В логово секты.
 
 ## Глава 9. "Под землёй"
 
 Утро для Михаила в лагере началось не с рассвета, а с запаха.
 
 Сначала - дыма. Густого, смолистого, с той горьковатой ноткой, которая бывает, когда жгут не сухие дрова, а те, что пролежали под дождём и не до конца просохли. Потом - кофе. Того самого кофе, сваренного на открытом огне, в закопчённом медном джезве с длинной ручкой, обмотанной изоляционной лентой, чтобы не обжигать пальцы. Запах шёл от костровой площадки в центре лагеря - утоптанной, с чёрным пятном прогоревшей земли, с камнями, сложенными кольцом, с котелком, висевшим на рогатине.
 
 Носов проснулся в своём бункере - третьем от пирамиды, если считать по часовой стрелке, - на тонком матрасе, расстеленном на деревянной кровати. Он увидел, что стены были сырыми. С потолка капало - не сильно, ритмично, капля раз в три секунды, и под каплей стояла жестяная банка из-под консервов, в которой уже плескалась вода. Носов лежал и слушал эту капель, и думал о том, что в Балакове у него был потолок с жёлтым пятном от протечки, и пятно это было похоже на карту, если долго смотреть. А здесь - просто бетон и никаких художеств. Но снова влага.
 
 Он сел. Спустил ноги на холодный пол. Посидел так несколько секунд, глядя в стену, приходя в себя. Затем встал. Сделал интенсивную зарядку. Достал из сумки джинсовую куртку. Во вторую пуговицу сверху был искусно вмонтирован микродиктофон. Носов потрогал его пальцем - маленький, размером с горошину, замаскированный под тёмную металлическую заклёпку. Работающий. Красный индикатор не горел - значит, запись не шла. Носов нажал на заклёпку ногтем. Индикатор мигнул один раз. Запись. Сегодня он мог пригодиться.
 
 Михаил оделся. Вышел из бункера.
 
 Лагерь жил.
 
 Не торопясь. Не суетливо. Просто жил, как живёт любое место, где люди давно привыкли друг к другу и к ритму, который здесь заведён. У костровой площадки сидели трое. Мужчина лет сорока, с седой бородой и татуировкой на предплечье - что-то восточное, иероглифы, может, - помешивал кофе в джезве длинной деревянной палкой. Рядом, на бревне, сидела женщина лет тридцати, коротко стриженная, в серой куртке, и курила. Не сигарету - что-то другое. Носов почувствовал запах раньше, чем увидел: сладковатый, тяжёлый, травянистый. Гашиш. Женщина затянулась, задержала дым, выпустила через нос, и дым повис в утреннем воздухе плотным белёсым облаком.
 
 - Садись, - сказала она, увидев Носова. Голос был хриплым, низким, с той ленивой интонацией, которая бывает у людей, курящих с самого утра. - Кофе будет через пять минут. Или через десять. Зависит от того, как Алим его варит.
 
 Алим - тот самый, с бородой, - не поднял головы от джезвы.
 
 - Кофе будет, когда будет, - сказал он. Не зло. Не грубо. Просто констатация.
 
 Носов сел на бревно. Рядом с женщиной. Она протянула ему самокрутку - толстую, неровную, скрученную из тёмной бумаги. Носов взял. Затянулся. Дым вошёл в лёгкие густой, тёплый, с тем привкусом, который бывает у гашиша, когда его курят на открытом воздухе, - не приторным, а землистым, с ноткой хвои.
 
 - Новенький? - спросила женщина. Не с любопытством. С ленивым интересом. Как спрашивают у человека, которого видели вчера, но не запомнили.
 
 - Второй день, - сказал Носов.
 
 - Второй день, - повторила она. Затянулась. Выпустила дым. - А я здесь третий раз. Или четвёртый. Не помню. Время тут идёт не так, как там. - Она махнула рукой куда-то в сторону, за проволоку, за тайгу, за горы. - Там - часы. Здесь - дыхание. Вдох. Выдох. Между ними - всё остальное.
 
 Носов затянулся ещё раз. Передал самокрутку обратно. Женщина взяла, затянулась, затушила о камень.
 
 - Как зовут? - спросила она.
 
 - Михаил.
 
 - А я не помню, как меня зовут, - сказала она и усмехнулась. Улыбка была кривой, усталой, но не злой. - Шучу. Дина. Но здесь все зовут меня просто "та, которая курит".
 
 Носов усмехнулся. Кофе в джезве зашипел, забурлил, и Алим снял его с огня, разлил по жестяным кружкам - неровно, расплёскивая, - и протянул Носову. Кружка была горячей. Кофе - крепким, горьким, с осадком на дне, который скрипел на зубах.
 
 - Добрый, - сказал Носов.
 
 - Какой есть, - ответил Алим.
 
 ---
 
 Днём лагерь жил своими делами.
 
 Кто-то таскал воду от ручья - в вёдрах, на коромысле, по узкой тропе, которая спускалась между двумя рядами тёмных елей. Кто-то чинил крышу одного из бункеров - латал дёрн, подсыпал землю, чтобы не текло. Кто-то сидел у пирамиды, скрестив ноги, и молчал - не спал, не думал, просто сидел, как сидят те, кто давно научился не делать ничего и не чувствовать по этому поводу вины.
 
 Носов ходил. Смотрел. Запоминал. Привыкал. Не задавал вопросов. Просто был. Как был в Балакове, когда читал лекции. Как был в штабе, когда сидел у сосуда. Как был по ту сторону барьера, когда шёл за Велиалом. Просто был. Просто смотрел. Просто ждал своего часа.
 
 Брошин нашёл его после обеда.
 
 Не то чтобы нашёл - просто появился. Носов сидел у стены второго бункера, на солнце, которое пробивалось сквозь облака, и грел руки. Брошин подошёл, сел рядом, не спрашивая разрешения, и молчал. Носов тоже молчал. Они сидели так минуты три. Может, пять. Солнце грело. Где-то за лагерем кричала птица - резко, одиноко, как кричат те, кому некому ответить.
 
 - Идём, - сказал Брошин коротко.
 
 Носов встал. Пошёл за ним. Брошин шёл не торопясь, снова чуть припадая на левую ногу - не сильно, едва заметно, но Носов заметил. Они прошли через площадку, мимо пирамиды, мимо большого бункера, и вошли в незаметный издалека тоннель - узкий, низкий, вырубленный в породе, с тем запахом, который бывает в пещерах: глина, вода, холод. Тоннель шёл вниз, плавно, как спускается дорога, по которой можно идти, не наклоняясь, но чувствуя, как воздух становится холоднее с каждым шагом.
 
 - Куда? - спросил Носов.
 
 - К Артему, - сказал Брошин не оборачиваясь. Голос его был гулкий, с эхом, как всегда бывает в тоннелях. - У него сегодня сеанс. Ты должен увидеть.
 
 Тоннель закончился. Тем самым первым залом. Носов вышел из тоннеля и остановился, присматриваясь пристальнее.
 
 Зал был больше, чем показался Михаилу в первый раз. Не в смысле высоты - потолок был низким, метра три, может, четыре, - а в смысле ширины. Пространство уходило в стороны, терялось в полумраке, и в этом полумраке виднелись колонны - гранёные, как карандаши, вырубленные из той же породы, что и стены.
 
 Стены зала были выложены плитами - плотно подогнанными одна к другой, до блеска отшлифованными. Чёрный камень. Тёмный, почти зеркальный, с тем блеском, который бывает у базальта, если его полировать долго. И на этих плитах, на высоте человеческого роста, шёл загадочный орнамент. Он состоял из переплетавшихся между собой фигур - не человеческих, не звериных, а каких-то других. Фигуры обвивали друг друга, входили одна в другую, расходились и сходились, и в этом движении было что-то гипнотическое, как в языках пламени, на которые можно смотреть бесконечно.
 
 - Это, разумеется, не мы делали, - сказал Брошин, подходя к Носову. Голос был тише, чем обычно. - Это было здесь до нас. Мы нашли это место двенадцать лет назад.
 
 Носов смотрел на орнамент. На фигуры. На то, как они переплетались. И думал о том, что Гуров писал в своих докладах: "помещения, которые не соответствуют ни одной известной архитектурной традиции". Вот они. Вот эта традиция. Которая принадлежала неизвестной, во всяком случае Носову, цивилизации.
 
 - Второй зал дальше, - сказал Брошин. - По тоннелю. Артем уже там.
 
 Они пошли между колоннами. К дальней стене, где в камне был вырублен ещё один тоннель - шире первого, несколько выше, откуда несло холодом.
 
 Второй зал был другим.
 
 Носов вышел из тоннеля и остановился. Хотя ожидал увидеть нечто подобное - и всё равно остановился.
 
 Зал был огромным. По-настоящему огромным. Потолок уходил вверх на высоту пяти, может, шести этажей, и в этом потолке были трещины, сквозь которые пробивался свет - не солнечный, а другой, тусклый, желтоватый, как свет керосиновой лампы. Стены были теми же - чёрный камень, отшлифованный до блеска, плотно подогнанные плиты. Орнамент шёл и здесь, не только на той же высоте, но и выше человеческого роста, из тех же переплетающихся фигур, но во втором зале они были крупнее, детальнее, и в них как будто было что-то новое - что-то, чего не было в первом. Лица. Вроде не совсем человеческие, как показалось Носову. Но лица.
 
 Пол снова был каменным. Гладким. Отполированным с такой тщательностью, что отражал свет, и в этом отражении всё вокруг казалось удвоенным - колонны, стены, люди. А людей было много. Носов считал: тридцать. Может, больше. Все сидели на полу, скрестив ноги, в простых одеждах - серые куртки, светлые штаны из простой ткани, босые ноги. Все молчали. Все смотрели в одну точку.
 
 У дальней стены стоял идол.
 
 Огромный. Под стать размерам зала. Каменный. Вырубленный из того же чёрного камня, что и стены, но грубее, не отшлифованный, с тем блеском, который бывает у необработанного гранита. Сидящий на троне человек с бычьей головой. Рога - широкие, загнутые, как у зубра. Глаза - пустые, выбитые в камне, без зрачков. Рот - приоткрытый, как у того, кто собирается что-то сказать, но не говорит. В руках идол сжимал светильник в форме человеческого черепа. И в этом черепе горел огонь - настоящий, живой, яркий, с тем рыжим, пляшущим светом, который бывает у костра, когда в него бросили сухие ветки. Огонь освещал весь зал. Не ярко - но достаточно. Достаточно, чтобы видеть лица сидящих. Достаточно, чтобы видеть орнамент на стенах. Достаточно, чтобы видеть гуру.
 
 Гуру сидел посреди зала. На каменном возвышении - невысоком, метра полтора, вырубленном из того же чёрного камня. В позе лотоса. Ноги скрещены. Руки на коленях, ладонями вверх. Спина прямая. Голова чуть наклонена вперёд. Глаза закрыты.
 
 Артем Ли.
 
 Носов постарался разглядеть его получше. Длинные тёмные волосы - до плеч, чем-то смазанные. Тонкие тёмные усы - ровные, ухоженные. Худощавое лицо с выраженными азиатскими чертами, выглядевшее в полумраке зала несколько хищным. Гуру был в чёрных широких брюках и полурасстёгнутой рубахе того же цвета. Он был бос, как и остальные. Он сидел величественно, распрямив свои мощные плечи, и, несмотря на слабое освещение, было очевидно его спортивное телосложение.
 
 Носов и Брошин уселись у входа, у стены. Они просто сидели и смотрели. Сеанс уже начался. Носов изучающе смотрел, как Артем Ли сидит в позе лотоса и молчит. А десятки человек сидят вокруг него и тоже молчат. Огонь в черепе-светильнике плясал своим захватывающим танцем, тени на стенах двигались, а орнамент из переплетающихся фигур казался живым в этом пляшущем свете.
 
 Потом Артем Ли заговорил.
 
 Очень ровно. С той интонацией, с которой говорят люди, привыкшие, что их слушают, не перебивая. Снова Носову почудился какой-то южноазиатский акцент.
 
 - Вы пришли сюда, потому что там, наверху, вам было тесно, - сказал гуру не открывая глаз. Голос шёл как будто не из него, а из самого зала, из камня, из орнамента на стенах. - Там, наверху, есть часы. Есть расписание. Есть работа. Есть долги. Есть то, что вы должны. Здесь - нет. Здесь есть только вдох. И выдох. И то, что между ними.
 
 Тишина. Никто не шевельнулся. Никто не вздохнул. Просто сидели. Слушали.
 
 - Вы думаете, что пришли сюда искать, - продолжал Артем Ли. - Искать смысл. Искать ответ. Искать то, чего вам не хватает. Но я скажу вам: вы ничего не ищете. Вы уже нашли. Вы нашли это место. Вы нашли друг друга. Вы нашли тишину. И это всё, что нужно. Остальное придёт само.
 
 Носов сидел у стены и слушал. Он слышал подобные речи не раз. Например, в "Астральном Ковчеге" у Демченко. Но здесь было другое. Здесь слова ложились как-то иначе. Не как манипуляция или приманка. Как что-то настоящее. Или как что-то, что очень хорошо притворяется настоящим. Носов не мог определить, и это его настораживало.
 
 Сеанс длился ещё полчаса. Может, больше. Артем Ли говорил. Адепты слушали. Огонь в черепе плясал. Тени на стенах двигались. Носов сидел и смотрел, и чувствовал, как микродиктофон в пуговице куртки пишет. Пишет каждое слово. Каждую паузу. Каждый вздох.
 
 Потом Артем Ли замолчал. Открыл глаза. Посмотрел на сидящих. Медленно. Как смотрит человек, который видит всех сразу и никого в отдельности.
 
 - Идите, - сказал он. Одно слово. Адепты начали вставать. Не торопясь. Не суетливо. Вставали, отряхивали брюки, шли к тоннелю. Носов и Брошин встали у стены и ждали, пока зал опустеет.
 
 Когда последний адепт скрылся в тоннеле, Артем Ли повернул голову. Посмотрел на них обоих. Его узкие глаза были спокойными. Как у человека, который видит то, что видит, и не удивляется.
 
 - Константин, - сказал он мягко. - Ты привёл гостя.
 
 - Привёл, - сказал Брошин. - Михаил. Из России. Маг. Ты его видел вчера.
 
 Артем Ли смотрел на Носова. Долго. Не мигая. Его тёмные усы чуть шевельнулись - не от слов, а от дыхания.
 
 - Маг, - повторил он с интересом. Слово прозвучало в его голосе как оценка. Как человек, который смотрит на предмет и решает, годится ли он. - Садись, Михаил.
 
 Носов сел прямо на каменный пол. Холодный. Гладкий. Отполированный до блеска. Артем Ли спрыгнул с возвышения - легко, без усилия, как спрыгивает человек, который делает это каждый день, - и сел напротив Носова. Скромно. Без пафоса. Без той театральности, которая бывает у подобных гуру на сеансах. Просто сел. Снова скрестил ноги. Положил руки на колени.
 
 - Ты приехал издалека, - протянул Ли.
 
 - Издалека, - сказал Носов.
 
 - Зачем?
 
 Носов молчал секунду. Две. Три. Он знал, что ответить. Знал легенду, слова, необходимую интонацию.
 
 - За Константином, - сказал он. - Серьёзные люди в России попросили меня найти его. Я маг. Одиночка. Работаю за деньги. Выполняю определённые поручения.
 
 Артем Ли смотрел на него долгим, спокойным взглядом. Он изучал собеседника.
 
 - Если тебя послал тот, про кого мне сказал Константин, - сказал он. - То я отпущу его с тобой. На небольшой срок. Это возможно. - Он повернулся к Брошину. Тот стоял у стены, скрестив руки на груди. Его бритая голова блестела в свете огня. Тёмные глаза смотрели на гуру спокойно. Без подобострастия, как смотрят на равного.
 
 - Я сказал ему, что тебе решать, - сказал Брошин.
 
 Артем Ли кивнул. Посмотрел на Носова. Окинул взглядом огонь в черепе и орнамент на стенах. Потом сказал:
 
 - Не торопись. Здесь не торопятся.
 
 Он встал. Пошёл к тоннелю. Уже у входа остановился. Не обернулся.
 
 - Мне надо будет кое-что обсудить с Константином. Завтра поговорим ещё.
 
 И ушёл. Его шаги затихли в тоннеле. Носов поднялся с пола.
 
 - Идём, - поманил его за собой Константин.
 
 ---
 
 Они вернулись в первый зал. Прошли по тоннелю. Вышли на поверхность.
 
 Солнце стояло высоко, и свет в котловине стал гуще и намного теплее, с тем золотистым оттенком, который бывает только в горах, когда воздух чистый и каждый луч виден отдельно. Тайга шумела вокруг лагеря - ровно, бесконечно, с тем звуком, который бывает, когда ветер идёт по вершинам и не спускается вниз. Пахло хвоей. Смолой. Дымом от костровой площадки, где Алим уже готовил ужин - что-то в котелке, густое, пахнущее луком и мясом.
 
 Обед был простым. Каша - гречневая, разваристая, с тушёнкой, которую кто-то привёз из города неделю назад и которая теперь шла в ход по ложке на брата. Чай - крепкий, из жестяного чайника, с привкусом дыма. Носов ел, сидя на бревне у костровой площадки, и смотрел, как лагерь живёт своей вечерней жизнью. Кто-то курил у бункера. Кто-то привычным маршрутом таскал воду от ручья. Кто-то сидел у пирамиды и молчал, как молчал утром, как будет молчать завтра, как молчал, может быть, уже долгое время.
 
 Брошин сел рядом. Не сразу. Через несколько минут после того, как Носов доел кашу и поставил кружку на землю. Сел молча, не спрашивая разрешения, и тоже ел - медленно, не торопясь, как едят люди, которые не знают, когда будет следующий приём пищи, и поэтому не торопятся с этим.
 
 Они молчали. Минуту. Две. Пять.
 
 - Красиво здесь, - сказал Носов. Не потому, что хотел сказать. Потому, что тишина стала такой плотной, что нужно было что-то сказать, так как пауза слишком затянулась.
 
 Брошин кивнул. Не повернулся. Просто кивнул, глядя в кружку.
 
 - Артем искал это место четыре года, - сказал он. - До того, как мы обосновались здесь, мы были в трёх других. В одном - год. В другом - два. В третьем - полгода. А потом нашли это. - Он махнул рукой в сторону, неопределённо, на горы, на тайгу, на всё, что было вокруг. - И поняли, что дальше искать некуда.
 
 - Почему?
 
 - Потому что это место само нас нашло, - туманно сказал Брошин. Но в его голосе не было ни мистики, ни пафоса.
 
 Они помолчали ещё. Потом Брошин поставил кружку на землю, вытер руки о брюки и сказал:
 
 - Пойдём погуляем.
 
 Носов встал. Пошёл за ним. Брошин шёл не торопясь, теперь совершенно нормальной походкой, и Носов шёл за ним, не задавая вопросов. Они прошли мимо бункеров, мимо пирамиды, мимо костровой площадки, и вышли за периметр через лаз в проволоке, узкий, незаметный, который Брошин раздвинул рукой, как раздвигают занавеску.
 
 За проволокой была тайга. Настоящая, когда ты уходишь на десять шагов и деревья смыкаются за спиной. Тропа была узкой, едва заметной, и Брошин шёл по ней уверенно, как идут по дороге, которую знаешь наизусть.
 
 Они шли минут пятнадцать. Может, двадцать. Тайга становилась гуще, темнее, и воздух менялся - становился холоднее, влажнее, с тем запахом, который бывает у воды, если она течёт под землёй и выходит наружу где-то недалеко.
 
 Брошин остановился у ручья. Небольшой, метра два в ширину, с быстрым течением и камнями, из-за которых вода пенилась белым. Он сел на камень у берега. Носов сел рядом.
 
 Они сидели и слушали воду. Снова Константин не торопился с разговором.
 
 - Значит, ты маг, - сказал Брошин наконец. Фиксируя факт.
 
 - Маг, - подтвердил Носов.
 
 - Настоящий?
 
 - Как видишь.
 
 Брошин кивнул. Посмотрел на воду. На то, как она бежит по камням, пенится, разбивается, собирается снова. И сказал:
 
 - Я тоже.
 
 Носов не ответил. Не нужно было. Брошин и так знал, что Носов это понял.
 
 - Я был таким не всегда, - вдумчиво продолжал Брошин. - Не с рождения. Мне было одиннадцать, когда это началось. Да, одиннадцать. Я сидел в классе, на математике, и вдруг увидел. Не глазами. Другим. Как будто кто-то снял с меня очки, которые я носил всю жизнь и не знал, что носил. И я увидел учителя по-другому. Не его лицо. Не его одежду. Его... - Брошин помолчал, подбирая слово. - Его суть. То, что под кожей. То, что делает человека человеком. И это было страшно.
 
 - Почему страшно?
 
 - Потому что я увидел, что он пустой, - сказал Брошин. - Не злой. Не хороший. Пустой. Как комната, из которой вынесли мебель. И я понял, что большинство людей - пустые. Не все. Но большинство. И что я не пустой. И что это значит, что я другой.
 
 Носов молчал. Он знал это. Знал не понаслышке. Знал по себе. По тому самому ощущению, которое было у него в четырнадцать лет, когда он остановил чужую кровь одной мыслью и понял, что никому нельзя об этом говорить.
 
 - Потом пришли они, - продолжал Брошин. - Не сразу. Через год с лишним. Не помню точно. Пришли люди. Не в форме. В гражданском. Но с тем выражением, которое бывает у людей, работающих в определённых местах. Они сказали: "Мы знаем про твои способности. Мы хотим помочь". И я поверил. Потому что мне было только двенадцать, и я не знал, что делать с тем, что видел, а они сказали, что знают.
 
 - Да, сложно, - выжидательно сказал Носов.
 
 Брошин кивнул. Посмотрел обратно на воду. Потом сказал:
 
 - Это была программа "Сверхдети". Так они это называли. Или что-то похожее. Мне было двенадцать, и мне не говорили, что это. Мне говорили: "Тренируйся. Держи поле. Не высовывайся. Границы". - Он произнёс эти слова с той интонацией, с которой повторяют что-то заученное, давно ставшее бессмысленным. - У меня даже был индивидуальный куратор. Семак Ролан Артурович.
 
 Носов никак не изменился в лице. Просто сидел и слушал. Но внутри - внутри что-то щёлкнуло. Тихо. Едва заметно. Как щёлкает замок, когда ключ входит в скважину. Семак.
 
 - Он был хорошим куратором, - вспоминал Брошин. - Не злым. Не жестоким. Но... - он помолчал, - он не понимал. Не понимал, что мне нужно. Он думал, что мне нужно больше тренировок. Больше контроля. Больше границ. А мне нужно было другое. Мне нужно было видеть дальше. Глубже. Сильнее.
 
 - Ты нашёл способ? - Носов выглядел совершенно непринуждённо.
 
 - Нашёл, - подтвердил Брошин. - Через несколько лет. Когда мне стало мало их стандартных упражнений. Наркотики. Сначала - трава. Папироски с анашой. Пых. И мир становился шире. Даже не ярче, а шире. Как будто стены комнаты, в которой ты сидел всю жизнь, раздвигались на метр. На два. На три. И ты видел то, чего раньше не видел. Не потому, что наркотик давал это. А потому, что он убирал то, что мешало. Страх. Контроль. Рамки. Те самые, которые они мне ставили.
 
 Брошин снова замолчал. Посмотрел на воду. На то, как она бежит по камням. Как пенится. Как собирается снова.
 
 - Потом было хуже, - сказал он. - Шприц. "А я сажаю алюминиевые огурцы на серебряном поле". Витя Цой же про это пел. И мир становился не шире - глубже. Как будто ты падал. Не вниз. Вглубь. В себя. В то место, где лежит то, что ты не показываешь никому. И я видел там вещи. Настоящие. Не галлюцинации. Не бред. Настоящие. Те самые, которые потом, в психушке, врачи называли шизофренией. А я знал, что это никакая не шизофрения. Что это правда. Что я видел то, что есть на самом деле. Но доказать не мог.
 
 - Ты лежал в психушке? - спросил Носов.
 
 - Да, ещё одна страница в моей биографии, - сказал Брошин. - Врачи поставили мне диагноз "шизофрения", утрата контроля над собой по причине долгого злоупотребления наркотой. Но те люди вытащили меня. Семак и ещё был такой Ватников, его шеф. Сказали: мы тебя вылечим. Вернули на базу. Усилили контроль, использовали гипноз для излечения. Я продолжил работать в проекте. Старался. Не перечил им. Не высовывался. Не выходил за границы. - Он произнёс это слово с той же интонацией, что и раньше. Заученной. Бессмысленной. - А потом я понял, что не могу. Что стены снова смыкаются. Что границы снова давят. Что я задыхаюсь. И я ушёл. Одиннадцать лет я уже бегаю от проекта.
 
 - Почему решил сбежать именно сюда?
 
 - Главное было покинуть страну, - сказал Брошин. - Я долго скитался, использовал свои способности, чтобы выжить.
 
 Носов молчал. Он слушал. И микродиктофон в пуговице его куртки слушал. Писал. Каждое слово.
 
 - Здесь, в Казахстане, я нашёл Артема, - продолжал Брошин. - Я сам был себе хозяин. Зарабатывал... тебе об этом знать не надо. А потом нашёл Артема.
 
 - Чем он отличался от других? От Семака?
 
 Брошин задумался.
 
 - Он интересный человек, - сказал Брошин. - Не говорил: "Я дам тебе". Не говорил: "Иди за мной". Он говорил: "Сиди. Дыши. Смотри". И я делал всё это. И впервые за много лет не почувствовал границ. Не потому, что их не было. А потому, что он не ставил их. Он просто был рядом. И это было то, что нужно.
 
 Носов кивнул. Надо было, чтобы Брошин продолжал.
 
 ## Глава 10. "Храм Чёрного Света"
 
 Брошин продолжил не сразу.
 
 Он закурил самокрутку - аккуратно свернув её тонкими пальцами, выпустив струю голубоватого дыма. Затягивался редко, глубоко, как человек, для которого сигарета не привычка, а способ держать паузу между словами. Ручей журчал рядом. Тайга шумела где-то выше, над головами. Солнце клонилось к западу, и тени от деревьев ложились на тропу длинные, ровные, как стрелки часов.
 
 - Артем называет наше религиозное движение антикосмическим сатанизмом, - сказал Брошин наконец. Голос был ровным, деловым, как у человека, который пересказывает лекцию, услышанную давно, но запомнившуюся на всю жизнь. - Это не то, что творят на квартирниках в Москве. Здесь другое.
 
 - Какое?
 
 - Материальный космос - творение демиурга, - произнёс Брошин, выпуская дым. - Не Бога в классическом понимании. Демиурга. Ремесленника. Того, кто взял хаос и слепил из него клетку. Звёзды, планеты, люди, время, смерть - всё это стены. Клетка. Красивая, может быть. Уютная. Но клетка. И все, кто внутри неё - рабы. Включая тех, кто думает, что свободен.
 
 Носов молчал. Слушал. Записывал в памяти. Микродиктофон в пуговице джинсовой куртки работал, замаскированный под тёмную металлическую заклёпку.
 
 - Хаос - первоначало, - продолжал Брошин. - То, что было до. То, что будет после. То, что лежит за пределами сотворённого. Не злое, не доброе. Просто - бесконечное. Безграничное. Без порядка, без структуры, без того, что демиург называет законом. Выход за пределы творения. Метафизическое растворение. Не смерть - растворение. Возвращение туда, где нет ни тебя, ни не-тебя.
 
 - И зачем? - спросил Носов.
 
 Брошин затянулся. Посмотрел на Михаила.
 
 - Затем, что космос - боль, - сказал он. - Порядок - насилие. Каждый закон, каждая структура, каждая граница - это насилие над тем, что могло бы быть свободным. Демиург создал мир и сказал: вот так и только так. И всё, что не вписывается - вырезать. Уничтожить. Забыть. - Он стряхнул пепел. - Мы стремимся обратно. В хаос. В то, что было до первого слова.
 
 - А чернокнижие?
 
 - Инструмент, - сказал Брошин. - Обряды - ключи. Не молитвы. Не просьбы. Ключи, которые открывают двери к тем силам, что лежат за космосом. К тем, кто не подчиняется демиургу. К тем, кто помнит хаос. К тем, кто хочет обратно. - Он помолчал. - Пробуждение тёмных сил. Не для поклонения. Для союзничества. Они нам - разрушение порядка. Мы им - дверь.
 
 Носов кивнул. Он понимал логику. Не верил в неё - но понимал. Понимал, как понимают структуру механизма, даже если не собираешься его запускать.
 
 - А зал под горой? - спросил Носов. - Тот, с идолом. С бычьей головой. С черепом-светильником.
 
 Брошин повернулся. Посмотрел на него. В его тёмных глазах мелькнуло что-то новое. Не удивление. Скорее - уважение. То, которое бывает у человека, когда собеседник задаёт правильный вопрос.
 
 - Храм Чёрного Света, - сказал он тише. Не таинственно - просто тише, как говорят о том, что лежит глубже обычного. - Он не наш. Не ордена. Он был здесь задолго до нас. Задолго до казахов, до монголов, до тюрков. Народ жил на этой территории. Много веков назад. Тысячу. Может, две. Может, три. Мы не знаем точно. Они исповедовали ту же религию. Тот же хаос. То же отрицание космоса. И построили храм. С помощью каких технологий - не знаю. Они вырезали его в горе. Выдолбили. Из цельного камня.
 
 - Кто они были?
 
 - Не знаем, - сказал Брошин. - Ли говорил - не осталось имён. Не осталось языка. Только этот храм. Этот орнамент на стенах - те переплетающиеся фигуры. Это их письмо. Буквы, слова, письмена. Никто не умеет прочитать. Может, Ли пробовал. Не говорит.
 
 Носов кивнул. Запомнил.
 
 - Мы официально являемся отделением Мизантропического Люциферианского ордена, - продолжал Брошин. - Центр расположен в Швеции. В Стокгольме. Там сидит Совет. Тринадцать человек. Или не людей. Или не тринадцать. Не знаю. Артем говорит - не важно. Важно то, что мы делаем здесь.
 
 Тишина. Ручей журчал. Тайга шумела. Носов и Брошин сидели на склоне и молчали, и тишина между ними была не неловкой, а той, которая бывает между людьми, сказавшими друг другу то, что не говорят другим.
 
 - А власти? - спросил Носов. - Не было проблем? Чернокнижие, обряды, секта. В Казахстане с этим строго.
 
 Брошин помолчал. Затянулся ещё раз. Посмотрел на долину, на лагерь внизу, на дым костра, поднимавшийся ровной струйкой.
 
 - Разумеется, были, - сказал он. Уклончиво. Неохотно. Как человек, который не хочет вспоминать. - Пришлось перебираться. Несколько раз. Из города в пустыню. Из пустыни в горы. В глушь. В такую глушь, где никто не ходит, никто не смотрит, никто не спрашивает. Долгие годы мы ведём скрытный образ жизни. Не потому, что мы слабые. А потому, что пока нас мало, лучше не светиться.
 
 - А адепты? - спросил Носов. - Все проверенные? Могут донести. Могут поговорить лишнего в городе. Могут просто уйти и рассказать. Ведь даже в столь отдалённый район могут нагрянуть власти.
 
 Брошин усмехнулся.
 
 - Проверенные, - сказал он. - Я уверен в этом. Каждый прошёл через собеседование у Ли.
 
 - И все выдержали беседу?
 
 - А зачем приходить сюда, если не готов? - сказал Брошин. - Сюда не заманивают. Сюда приходят сами. Те, кому тесно в этом мире. Те, кто хочет наружу.
 
 - А если кто-то придёт не сам? - направляюще спросил Носов. - Если кто-то придёт с заданием? От соответствующих структур? Вступить и всё выяснить?
 
 Брошин повернулся к нему. Посмотрел. Долго. Внимательно. С тем же оценивающим выражением, которое Носов видел у него в первый день, у ворот лагеря.
 
 - Полтора года назад, - с ноткой неприязни в голосе продолжал Брошин. - Появился тут один субъект. Молодой, лет тридцати, а то и меньше. Назвался Алексеем Сокольским. Сказал, что изучает антикосмические культы. Что занимался демонологией. Что хочет вступить в орден. Был вежливый. Тихий. Задавал правильные вопросы.
 
 - И?
 
 - И я его раскусил. - Брошин произнёс это спокойно. Буднично. Как говорят: "Я нашёл ошибку в тексте". - Менее чем за неделю. Он слишком много вынюхивал. Слишком много смотрел и записывал. Задавал вопросы, которые не задаёт учёный. Задавал вопросы, которые задаёт тот, кто составляет сводку.
 
 - Полиция? - спросил Носов.
 
 - Конторский, - протянул Брошин. - Из тех, что сидят в кабинетах с пропусками и думают, что их не видно. Я их научился распознавать. - Его слегка передёрнуло. - Не первый раз. Не второй. У меня глаз намётанный.
 
 Носов молчал. Он знал, о ком говорит Брошин. Это был Гуров. Денис Гуров. Аналитик. Который сидел в углу на совещаниях и всё деловито фиксировал. Который поехал в Казахстан и не вернулся.
 
 - И что вы сделали? - безмятежно спросил Носов.
 
 Брошин посмотрел на него. Улыбнулся кривой усмешкой. Как человек, который вспоминает что-то неприятное, но уже сделанное.
 
 - Разоблачили, - сказал Брошин. - Публично. Перед адептами. Показали, кто он, откуда, зачем. Что он не учёный. Что он конторский. Что он пришёл стучать.
 
 - И что стало с ним?
 
 Брошин ухмыльнулся шире. Со злым торжеством.
 
 - Задушил себя, - усмехнулся он. - После публичного разоблачения. Стало настолько стыдно. Нашли утром. В своей палатке. Руки на собственной шее. Сжал. И не отпустил. Тело адепты выкинули где-то в горах. В ущелье. Никто искать не будет.
 
 Носов сидел неподвижно. Смотрел на ручей. Внутри у него всё было холодным и ровным. Он умел владеть собой.
 
 Гуров. Денис Гуров. Асфиксия. Удушение. Тело в горах. Носов помнил слова Семака: "Тело нашли в ущелье. Со следами его рук. Как будто он сам себя задушил. Просто - вцепился себе руками в горло".
 
 А теперь Брошин сидел рядом и рассказывал. Сам. Своими словами. С кривой усмешкой. Как рассказывают о том, что было и что не вернёшь.
 
 - Жалко? - внезапно спросил Брошин. Не зло. Не насмешливо. Но - проверяюще.
 
 - Нет, - сказал Носов. Сейчас никаких трещин в образе не должно было быть. Особенно перед сенсом, который был сильнее и мог "читать" Михаила, как читают книгу.
 
 - Хорошо, - сказал Брошин. - А долго мы с тобой говорили, скоро ужин. Надо поторопиться. Алим, если остынет, второй раз греть не будет.
 
 ---
 
 Ужин был простым. Каша с тушёнкой, чай из жестяного чайника, хлеб, нарезанный неровными ломтями. Ели у костра, на брёвнах, на камнях, на чём попало. Адепты говорили тихо, не торопясь, как говорят люди, у которых нет причин торопиться. Кто-то курил. Кто-то просто сидел и смотрел в огонь.
 
 Носов ел молча. Каша была горячей, густой, с тем привкусом дыма, который бывает у всего, что готовят на открытом огне. Он жевал и думал. О Гурове. О Брошине. О том, что скоро они уедут. О том, что времени мало.
 
 Артем Ли подошёл, когда они уже допивали чай.
 
 Он возник из сумерек за костром - вечерело. Энергичный, спортивный, харизматичный. Чёрные широкие брюки, чёрная рубашка с короткими рукавами. Босой, как днём.
 
 - Константин, - негромко сказал он. - Завтра или послезавтра ты сможешь уехать. Я подготовлю проводника.
 
 - Хорошо, Артем, - сказал Брошин. - Спасибо.
 
 Ли кивнул. Посмотрел на Носова. Коротко. Секунду. Как смотрят на предмет, который стоит на месте и не мешает.
 
 - Мне нужно обсудить с Константином кое-какие дела, - сказал он. - Важные. Вам не обязательно присутствовать.
 
 - Конечно, - сказал Носов. - Я потом пойду пройдусь.
 
 Ли кивнул. Повернулся. Пошёл в темноту, за костёр, в сторону большого бункера. Брошин встал, поставил кружку на камень, посмотрел на Носова.
 
 - Я вернусь, - сказал он. - Может, через час. Может, позже. Меня не жди.
 
 Он ушёл. Его силуэт растворился в темноте за костром, и осталась только тишина.
 
 Носов сидел у костра ещё несколько минут. Пил остывший чай. Смотрел на огонь. На угли, которые тлели красным, густым, живым светом. На дым, который поднимался к небу и растворялся в сумерках.
 
 Адепты постепенно расходились. Кто-то шёл к бункерам. Кто-то оставался у костра. Кто-то курил. Кто-то просто сидел и молчал. Обычный вечер. Только лагерь необычный.
 
 Носов встал. Пошёл к своему бункеру. Не торопясь. Не оглядываясь. Шёл и думал.
 
 Времени мало. Завтра или послезавтра они уезжают. Нужно успеть.
 
 Он вошёл в бункер. Не зажёг фонарь. Сел на матрас. Закрыл глаза.
 
 Не спать. Работать.
 
 ---
 
 Изменённое состояние сознания пришло быстро - быстрее, чем обычно. Может, потому, что он был в горах, где воздух чище и тишина гуще. Может, потому, что он хотел. По-настоящему хотел.
 
 Мир изменился. Не исчез - изменился. Стал другим. Плоским. Прозрачным. Как если бы кто-то снял верхний слой с реальности и показал то, что лежит под ним. Носов видел стены бункера. Видел бетон. Видел землю за бетоном. Видел корни деревьев, уходящие вглубь. Видел ручей, текущий под горой. Видел тропу, по которой ушли Ли и Брошин. Видел костровую площадку, где адепты сидели у огня.
 
 И видел защиты.
 
 Четыре пентакля. Четыре точки. Четыре узла, в которых сходились линии энергетического поля, окутывающего лагерь. Они стояли по периметру - на севере, на юге, на востоке, на западе. Не физические. Не видимые. Но ощутимые. Как камни на дне реки, которые не видишь, но чувствуешь, когда идёшь по воде.
 
 Носов открыл глаза и, выйдя из бункера, пошёл к первому.
 
 Северный пентакль стоял у края лагеря, там, где проволока натягивалась между двумя столбами, и дальше начиналась тайга. Носов подошёл. В изменённом состоянии он видел пентакль ясно - пятиконечная звезда, начерченная не на земле, а в воздухе, в том слое реальности, который виден только тем, кто умеет смотреть. Линии были тёмными, плотными, с тем металлическим блеском, который бывает у старой латуни. В центре звезды - точка. Точка пульсировала. Живая. Тёплая.
 
 Носов протянул руку. Не физическую - ту, другую. Ту, которая видна только в изменённом состоянии. И коснулся пентакля.
 
 Линии дрогнули. Заколебались. Как колеблется паутина, когда в неё попадает насекомое. Носов потянул. Не сильно. Не резко. Просто потянул. Одну линию. Потом другую. Потом третью. И пентакль начал распадаться. Не разрушаться - распадаться. Как распадается узел, когда его развязывают. Линии теряли натяжение. Точка в центре тускнела. Пульсация замедлялась. И через несколько секунд пентакль погас. Просто погас. Как гаснет свеча, когда кончается воск.
 
 Носов пошёл ко второму.
 
 Восточный пентакль стоял у ручья, там, где вода уходила под землю и исчезала в трещине в скале. Носов подошёл. Коснулся. Потянул. Линии дрогнули. Распались. Пентакль погас.
 
 Третий. Южный. У тропы, которая вела вниз, к грунтовке. Носов подошёл. Коснулся. Потянул. Пентакль погас.
 
 И тогда он увидел адепта.
 
 Мужчина лет тридцати, худощавый, в куртке, стоял в двадцати метрах от Носова. Не двигался. Просто стоял и смотрел. Соглядатай от Артема Ли?
 
 Носов не изменился в лице. Не дёрнулся. Не отступил. Просто стоял. В изменённом состоянии. С рукой, протянутой к третьему пентаклю, который только что погас. И смотрел на адепта. И адепт смотрел на него.
 
 И Носов послал раппорт.
 
 Мыслью. Той самой, плотной, направленной, как посылает мысль человек, который умеет это делать. Раппорт. Мягкий, ровный, обволакивающий. Как тёплое одеяло, которое ложится на плечи и говорит: спи. Спи. Спи.
 
 "Я медитирую", - послал Носов. "Перед сном. Обычная практика. Ничего необычного. Просто сижу. Просто дышу. Просто смотрю. Ничего не делаю. Ничего не трогаю. Просто медитирую".
 
 Адепт как будто моргнул. Один раз. Два. Дёрнул головой. Его лицо изменилось. Он посмотрел на Носова ещё секунду. Две. Три. Потом повернулся и пошёл. Не оглядываясь. Просто пошёл. К костровой площадке. К огню. К другим адептам.
 
 Носов выдохнул. Медленно. Полностью. Как выдыхают после нырка, когда лёгкие уже горят. Он направился к четвёртому пентаклю. Западному. Тому, который стоял у пирамиды, в центре лагеря.
 
 Он подошёл. Коснулся. "Потянул". Линии дрогнули. Распались. Пентакль "погас".
 
 Все четыре погасли. Все распадались. Все теряли натяжение. И периметр, который держал лагерь закрытым от посторонних глаз, от посторонних сенсов, от посторонних взглядов, - периметр ослаб. Не рухнул. Не исчез. Но сильно ослаб. Стал тоньше. Намного уязвимее. Как ткань, которую растянули и она стала почти прозрачной.
 
 Носов вышел из изменённого состояния. Медленно. Плавно. Как выходят из воды на берег. Мир стал обычным. Твёрдым. Тёплым. Реальным. Бетонные стены бункера. Дверь.
 
 Он вошёл и сел на матрас. Включил фонарь. Достал из кармана куртки авторучку и клочок бумаги. И начал рисовать.
 
 Север. Пентакль у проволоки. Два столба. Тайга. Расстояние от бункера - двести шагов. Восток. Пентакль у ручья. Трещина в скале. Сто пятьдесят шагов. Юг. Пентакль у тропы. Грунтовка. Триста шагов. Запад. Пентакль у пирамиды. Центр лагеря. Пятьдесят шагов.
 
 Он рисовал быстро. Аккуратно. По памяти.
 
 Носов сложил бумажку. Вчетверо. Сунул в тайник в сумке.
 
 Потом лёг на бок. Закрыл глаза. Не уснул сразу. Просто лежал. С закрытыми глазами. И слушал. Тишину. Потрескивание костра где-то снаружи. Ветер в тайге.
 
 И думал о том, что теперь спецы из его отдела увидят лагерь. Увидят бункеры. Увидят пирамиду. Увидят людей. Потому что защиты больше нет. А остальное - дело техники.
 
 И думал о Гурове. О том, что он не может ничего сделать. Не сейчас. Потом. Когда решится проблема с сестрой. Когда будет время, будет возможность. Когда он вернётся. Если вернётся.
 
 Но сначала нужно было сделать ещё одно.
 
 Носов сел. Достал резервный телефон. Тот самый, с новой сим-картой. Набрал номер Крамаровского.
 
 Гудки шли долго. Семь. Восемь. Потом щёлкнуло.
 
 - Слушаю.
 
 Голос шефа был глухим, низким. Ночь. Москва. Крамаровский не спал. Носов знал это. Знал по долгим годам совместной работы. Шеф не спал, когда ждал. А сейчас он ждал звонка.
 
 - Это Носов, - сказал Михаил тихо. - Товарищ полковник. Передаю координаты защитного контура лагеря. Записывайте.
 
 Он продиктовал. Широту. Долготу. Ту самую точку, к которой матрица привела его через тайгу. Ту, которую он запомнил наизусть, пока ехал по грунтовке, а потом шёл пешком. Точность - до ста метров.
 
 - Записал, - сказал Крамаровский. - Дальше.
 
 - Периметр, - сказал Носов. - Четыре пентакля. Север, восток, юг, запад. Все четыре дезактивированы мной сегодня ночью. Поле размывается. Лагерь виден. Невооружённым глазом виден, если знать, куда смотреть. Спутник увидит. Дрон увидит.
 
 Пауза. Носов слышал, как Крамаровский дышит. Ровно. Спокойно.
 
 - Ты уверен, что все четыре? - спросил Крамаровский.
 
 - Все четыре. Северный у проволоки. Восточный у ручья. Южный у тропы. Западный у пирамиды. Каждый погас. Я проверял.
 
 - Хорошо, - сказал Крамаровский. - Если обмен пройдёт успешно - если ты без проблем заберешь сестру и передашь им Брошина - группа захвата вместе с казахскими коллегами вылетит в указанное тобой место в кратчайшие сроки.
 
 - Понял, - сказал Носов.
 
 - Держим связь. Если что-то изменится - звони сразу.
 
 - Понял.
 
 Носов положил трубку. Вытащил сим-карту. Убрал телефон. Лёг обратно на матрас. Закрыл глаза.
 
 А периметр уже не "держал".
 
 Но об этом больше никто не знал, кроме Носова.
 
 ## Глава 11. "Казнь"
 
 Носов проснулся по внутреннему будильнику.
 
 Некоторое время он лежал неподвижно, смотрел в низкий бетонный потолок бункера и слушал. Снаружи, за дверью, доносился голос Брошина - негромкий, ровный, с той интонацией, которая бывает у человека, разговаривающего с кем-то, кого не считает нужным удостаивать полным вниманием. Носов не разобрал слов. Только ритм. Ровный, методичный, как тиканье часов.
 
 Он сел. Спустил ноги на холодный каменный пол. Потянулся. Посмотрел на часы - шесть сорок семь утра. Солнце ещё не взошло, но свет уже пробивался сквозь щель в двери бункера, тонкий, холодный, серо-голубой, как лезвие ножа. Носов оделся. Джинсовая куртка - та самая, с "начинкой" во второй пуговице. Брюки. Ботинки. Полная готовность ко всему.
 
 Носов вышел из бункера. Брошин стоял у костровой площадки, спиной к нему, и разговаривал с одним из адептов - тем парнем, встретившим Михаила в первый день у ворот. Брошин держал в руках кружку с чем-то дымящимся - чай или кофе, или тот самый отвар, который адепты пили каждое утро. Парень слушал, кивал, смотрел в землю. Брошин что-то сказал - Носов не расслышал, - и парень ушёл. Быстро. Не оглядываясь.
 
 Брошин повернулся. Увидел Носова. Не поздоровавшись, сразу приступил к делу:
 
 - Собирайся потихоньку. Скорее всего, сегодня после полудня уезжаем. Мне нужно кое-что обсудить с Артемом, но в целом всё решено.
 
 - Хорошо, - только и сказал Носов.
 
 Брошин кивнул. Отпил из кружки. Посмотрел на горы, на небо, на тайгу, которая лежала вокруг лагеря тёмная, густая, бесконечная.
 
 - Я отойду, - сказал Брошин. - Артем ждёт. Завтрак готов.
 
 Он ушёл, снова чуть припадая на левую ногу. Носов стоял у костровой площадки и смотрел ему вслед. Две фигуры в утреннем свете - одна высокая, худощавая, с длинными тёмными волосами, другая пониже, бритая, атлетичная. Ли и Брошин. Гуру и правая рука. Учитель и ученик. Или наоборот. Носов не знал. Не знал и не спрашивал.
 
 Он пошёл к машине. Той самой, на которой приехал в лагерь - синяя "Тойота Лэнд Крузер", арендованная в Усть-Каменогорске. Машина стояла у проволоки, за периметром, там, где её оставили. Носов сел за руль. Посмотрел вперёд, на проволоку, на столбы, на тайгу за ними. Потом достал телефон.
 
 Набрал номер Кощея.
 
 Гудки шли три раза. Потом щёлкнуло.
 
 - Слушаю.
 
 Голос Кощея был тихим, сухим, как у человека, который ждал звонка и не сомневался, что он будет.
 
 - Брошин найден, - сказал Носов ровным деловым голосом. Как у человека, который докладывает о выполненном задании. - Я передал ему шифровку. Он прочёл. Согласился лететь.
 
 - Хорошо, - ответил Кощей.
 
 - Теперь сестра, - отчеканил Носов. - Я хочу, чтобы она была в аэропорту. В Питере. Когда мы прилетим. Я хочу видеть её живой и невредимой. И я хочу забрать её сразу. На выходе из терминала. Без посредников. Без задержек. Без ваших игр.
 
 Наступила недолгая пауза.
 
 - Она будет. В аэропорту. В Пулково. Когда вы прилетите. На выходе из терминала. Живая. Здоровая.
 
 - Я могу с ней сейчас поговорить?
 
 - Нет, - сказал Кощей спокойно. - Но мы договорились. Она будет стоять рядом с тем, кто её привезёт. Вы увидите.
 
 - Кто привезёт?
 
 - Это неважно, - сказал Кощей. - Важно другое. Вы выходите из терминала. Забираете сестру. Передаёте Брошина. Всё. Без задержек. Без разговоров. Без попыток обмануть.
 
 - Я не собираюсь обманывать, - сказал Носов.
 
 - Знаю, - сказал Кощей. - Поэтому и говорю. Я тоже не обманываю своих партнёров.
 
 - Понял, - сказал Носов.
 
 - И ещё, - сказал Кощей более тихим тоном. - Брошин. Не нужно никаких фокусов. Просто передайте. И всё закончится. Сестра ваша будет жива. Вы будете живы. Все будут довольны.
 
 - Разумеется.
 
 - Хорошо, - сказал Кощей. - Потом сообщите номер рейса. Я буду ждать.
 
 Он отключился. Носов сидел в машине. Смотрел на телефон. На экран, который погас. На своё отражение в тёмном стекле - бледное, невыспавшееся, с русо-каштановыми волосами, растрёпанными после сна. Тридцать девять лет. Лицо человека, в жизни которого уже произошло столько событий, что хватило бы на жизни нескольких человек.
 
 Он вставил другую сим-карту. Набрал номер Крамаровского.
 
 Гудки снова шли долго. Потом щёлкнуло.
 
 - Слушаю.
 
 Обычный голос шефа.
 
 - Это Носов, - сказал Михаил. - Товарищ полковник. Брошин согласился лететь. Скорее всего мы летим завтра утром. Из Алматы в Петербург.
 
 - Ты уже говорил с Кощеем? - Крамаровский перешёл сразу к делу.
 
 - Кощей сказал: сестра будет в аэропорту. В Пулково. На выходе из терминала. Живая и здоровая. Я забираю её и передаю им Брошина. Всё.
 
 - Хорошо, - сказал Крамаровский. - Правильно. Мы будем готовы. Группа будет в аэропорту. И снаружи. В машинах. На подступах. Если что-то пойдёт не так - мы вмешаемся. Но не раньше, чем ты заберёшь сестру. Ясно?
 
 - Понимаю, - сказал Носов.
 
 - И ещё, - сказал Крамаровский. Голос его стал тише. - Миша, никаких действий в отношении Брошина. Мы потом сами разберёмся. Сестра важнее. Сестра живая - это первое. Брошин обезвреженный - это второе. Как понял?
 
 - Понимаю, - дисциплинированно ответил Носов.
 
 - Хорошо, - сказал Крамаровский. - Держим связь.
 
 - Понял.
 
 Носов положил трубку. Посидел ещё несколько секунд. Потом убрал телефон. Посмотрел в окно. На проволоку. На столбы. На тайгу за ними. На небо, которое светлело, становилось голубым, с теми рваными облаками, за которыми угадывается дождь, но которые не дают ему выйти.
 
 Он выдохнул, вышел из машины и пошёл завтракать.
 
 ---
 
 Неожиданный шум раздался после полудня, когда уже собравший свои вещи Носов сидел у костровой площадки и попивал крепкий чай из жестяной кружки. Крик. Короткий. Резкий. Как кричат, когда видят что-то неожиданное и не знают, как на это реагировать. Носов поднял голову. Посмотрел на площадку.
 
 Адепты быстро собирались. Выходили из бункеров, из пирамиды, из тоннеля. Шли к центру площадки, к тому месту, где стоял большой бункер и где было утоптанное пространство, метра четыре в диаметре. Носов встал. Поставил кружку на землю. Пошёл туда не торопясь, как идут все.
 
 В центре площадки стоял человек.
 
 Молодой. Лет двадцати пяти. Худощавый. В серой куртке и стоптанных кроссовках. Он стоял на коленях. Руки за спиной. Голова опущена. Рядом с ним стояли двое адептов - крепких, широкоплечих, с тем выражением, которое бывает у людей, делающих то, что им приказали, и не думающих о том, зачем.
 
 Перед ним лежали два предмета. Авторучка. Обычная, чёрная, с серебряным зажимом. И мини-фотоаппарат. Крошечный, размером с ноготь большого пальца, с объективом не больше булавочной головки. Носов увидел их и понял. Шпионская аппаратура. Встроенная камера в авторучке. Мини-фотоаппарат. Кто-то нашёл. Кто-то донёс.
 
 Артем Ли вышел из большого бункера.
 
 Он шёл не торопясь. Вышел на площадку и остановился в трёх метрах от стоящего на коленях парня. Посмотрел на него долгим и спокойным взглядом.
 
 - Встань, - сказал Ли негромко.
 
 Парень поднял голову. Посмотрел на Ли. Его глаза были широко открыты. Как у человека, который не понимает, что происходит, и не может поверить, что это происходит с ним.
 
 - Встань, - повторил Ли.
 
 Парень попытался встать. Ноги его не слушались. Двое адептов, стоявших рядом, подхватили его под руки и поставили на ноги. Парень стоял. Шатался. Смотрел на Ли. На авторучку и фотоаппарат, лежащие на земле. На толпу адептов, собравшихся вокруг.
 
 - Ты знаешь, что это? - спросил Ли, указав на предметы.
 
 Парень молчал. Его губы дрожали. Носов видел это. Видел, как дрожат губы. Видел, как он пытается сказать что-то, но не может. Не находит слов.
 
 - Это камера, - сказал Ли утвердительно. - Встроенная в авторучку. И мини-фотоаппарат. Ты снимал, фотографировал, записывал. Наверняка передавал. Кому?
 
 Парень молчал. Его глаза метались. Как мечутся глаза человека, который ищет выход и не находит.
 
 Ли шагнул вперёд. Остановился в полуметре от парня. Посмотрел на него. Долго. Внимательно. С тем выражением, которое бывает у человека, который уже принял решение.
 
 - Ты предал, - сказал Ли коротко.
 
 И ударил.
 
 Ребром стопы. Коротко. Точно. В коленный сустав. Носов услышал звук - не хруст, не треск, а что-то среднее, как ломается сухая ветка, только гуще, плотнее, с тем звуком, который бывает, когда что-то живое ломается. Нога парня выгнулась назад. Коленный сустав вывернулся. Парень закричал. Коротко. Резко. Как кричат, когда боль настолько сильная, что голос не может быть громким.
 
 Ли не остановился. Схватил парня за плечо. Дёрнул. Парень упал. На землю. С вывернутой ногой. Крик оборвался на полуслове. Ли стоял над ним. Смотрел. Как смотрят на то, что сделали, и не чувствуют ничего.
 
 И тогда Брошин вышел из толпы.
 
 Он присел на корточки рядом с парнем. Посмотрел ему в глаза с тем выражением, которое бывает у человека, который читает человека и видит то, что внутри.
 
 - Смотри на меня, - сказал Константин. - Только на меня. Ни на кого больше. Только на меня.
 
 Парень смотрел. Он испытывал сильную боль, но он смотрел. На Брошина. Не мог отвести взгляд. Не мог моргнуть или закрыть глаза.
 
 - Ты виноват, - сказал Брошин безапелляционно. - Ты предал. Ты заслужил это. Ты чувствуешь это. Ты согласен.
 
 Парень молчал. Его губы шевелились. Не произносили слов. Просто шевелились. Как шевелятся губы человека, который пытается сказать что-то, но не может.
 
 - Ты хочешь умереть, - утверждающе сказал Брошин. - Ты хочешь умереть, потому что ты виноват. Потому что ты предал. Потому что ты не можешь жить с этим. Ты хочешь умереть. Сейчас. Ты сделаешь это. Сам. Никто тебе не поможет. Никто не остановит. Ты сам. Своими руками.
 
 Руки парня дёрнулись. Не сильно. Едва заметно. Пальцы сжались. Разжались. Сжались. Он поднял руки. Медленно. Как поднимают руки те, кто не знает, зачем их поднимает, но поднимает. И положил их себе на горло.
 
 Носов смотрел. Не отводил взгляд. Смотрел и понимал. Понимал, как погиб Гуров. Теперь понимал, что написано в сводке: "асфиксия, следы его собственных рук на горле". Понимал, что Брошин не душил Гурова своими руками. Брошин заставил Гурова задушить себя. Своими руками. Гипнозом. Внушением. Тем самым, мягким, ровным, обволакивающим голосом, который входит в голову и не выходит. Который говорит: "Ты хочешь умереть. Ты сам. Своими руками". И ты делаешь. Потому что не можешь не делать. Потому что голос внутри тебя громче, чем голос снаружи. Потому что голос внутри тебя - это ты. И ты сам себе приказываешь. И сам себе подчиняешься. И сам себя убиваешь.
 
 Пальцы парня сжались на горле. Сначала не сильно, едва заметно. Потом сильнее. Потом ещё. Его лицо начало меняться. Краснеть, затем синеть. Глаза выпучились. Рот открылся. Вырвался не то крик, не то стон. Просто воздух, который не мог войти. Который не мог выйти. Который застрял где-то между вдохом и выдохом. Между жизнью и смертью. Между тем, что есть, и тем, что будет.
 
 Парень на земле дёрнулся. Один раз. Два. Три. Его пальцы сжимались на горле всё сильнее. Его лицо уже было синим, глаза выпучены. Его рот был открыт. И воздух не входил. Его жизнь уходила. Медленно. Ровно. Как уходит вода из стакана, который перевернули.
 
 Потом он затих. Просто затих. Пальцы разжались. Руки упали на землю. Голова запрокинулась. Глаза закрылись. Рот закрылся. Грудь не поднималась. Дыхание не было. Пульс не бился. Наступила тишина.
 
 Ли подошёл. Посмотрел на тело. Потом повернулся к толпе. К адептам, стоявшим вокруг.
 
 Потом он достал небольшую цифровую видеокамеру, с маленьким экраном на задней панели. Включил. Посмотрел на тело, затем на толпу. Нажал кнопку записи.
 
 - Подойдите, - сказал Ли. - Все. Подходите и посмотрите. Запомните. Это то, что бывает с теми, кто предаёт. Это то, что бывает с теми, кто доносит. Запоминайте.
 
 Адепты подошли. Не торопясь окружили тело. Сначала они смотрели молча. Однако Носов видел, как их глаза менялись. Как меняется взгляд у человека, словно он не может отказаться от чего-то. Действие снадобья, которое им сегодня утром дал Артем?
 
 Один из адептов наклонился. Взял тело за руку. Потянул. Другой наклонился. Взял за ногу. Третий. Четвёртый. Пятый. Они стали рвать тело на части. Руками, зубами, ногтями. Как рвут бумагу или тряпку. Как рвут то, что не живое. Что уже не живое. Что уже просто кусок мяса, который нужно разорвать.
 
 Но Ли снимал. Камера гудела, записывая. Ли ходил вокруг. Медленно. Не торопясь. Снимал с разных углов. Сверху. Снизу. Сбоку. Крупным планом. Общим планом. Как снимают документальный фильм. Как снимают урок. Как снимают то, что нужно показать потом. Тем, кто не был здесь. Тем, кто не видел. Тем, кто не знает.
 
 Носов стоял в толпе. Смотрел. Думал, что это за препарат, когда люди теряют то, что делает их людьми. Когда они становятся послушными и покорными, готовыми рвать, убивать, уничтожать. Об этом тоже надо будет сообщить в Центр.
 
 Внезапно Брошин подошёл к нему.
 
 - Нам пора ехать, - сказал он тихо. - Пойдём.
 
 Носов повернулся. Посмотрел на Брошина. Бросил последний взгляд на площадку. На тело, которое рвали. На гуру Ли, который снимал. На адептов, которые молча рвали тело.
 
 Он кивнул и пошёл за Брошиным. Не оглядываясь.
 
 ---
 
 Они выехали из лагеря через двадцать минут.
 
 За руль сел тот самый высокий парень, с которым Брошин разговаривал утром. Он невозмутимо преодолевал на "Тойоте" трудные участки грунтовки и молча ехал на запад. К Усть-Каменогорску.
 
 Брошин сидел на переднем пассажирском сиденье. Носов - на заднем. Между ними было пустое пространство. Они ехали молча, слушая гул мотора и скрип подвески на ухабах. Мимо проносились горы за окном. Поросшие лесом. Тяжёлые. Бесконечные.
 
 - Этот путь ближе? - спросил Носов, вернув всех к жизни.
 
 - Всё равно часа три, - сказал Брошин, не оборачиваясь, а смотря вперёд, на дорогу. - Может и больше. Дорога не очень.
 
 Носов кивнул. Тайга мелькала за стеклом. Стена сосен, елей, пихт. Солнце, которое стояло высоко и грело, но не слишком.
 
 Они снова ехали молча. Так прошёл час, другой, третий. Брошин не говорил. Носов ничего не спрашивал. Водитель молчал, просто спокойно вёл машину по начавшейся равнине. Здесь тайга кончалась и начиналась степь. Горы уходили за горизонт и небо становилось выше, шире, бесконечнее.
 
 Усть-Каменогорск встретил их промышленным гулом и запахом угля. Носов вышел из машины. Посмотрел на город. На трубы. На дым. На небо, которое было серым от выбросов. И подумал о том, что Балаково было таким же. Промышленным. Серым. С трубами и дымом. И что все промышленные города похожи друг на друга. Как похожи люди, которые в них живут. Серые, уставшие, молчаливые.
 
 Они пересели в другую машину - старую белую "Ауди". С трещинкой на лобовом стекле и небольшой ржавчиной на крыльях. Брошин сам сел за руль. Носов пересел на переднее пассажирское. Водитель из лагеря остался в Усть-Каменогорске. Он просто вышел из машины и ушёл. Не оглянулся. Не сказал ни слова.
 
 - Куда теперь? - спросил Носов.
 
 - В Алматы, - сказал Брошин. Завёл мотор. Посмотрел в зеркало заднего вида. Посмотрел на Носова. - Есть там у меня один надёжный человечек. Поможет с документами. С билетами. Со всем, что нужно для перелёта.
 
 - Кто?
 
 - Не важно, - сказал Брошин. - Важно, что он поможет.
 
 Они выехали из Усть-Каменогорска на юг. Здесь была степь. Бесконечная. Ровная. Серо-зелёная. С редкими кустами и тем ветром, который не прекращается ни на секунду. Носов смотрел в окно. На степь. На небо. На дорогу, которая уходила вперёд и не кончалась. И думал о том, что завтра он будет в Питере и что этот этап операции закончится. Или не закончится. А возможно закончится иначе, чем он думает.
 
 Брошин вёл машину молча и спокойно - чувствовался опыт. Так водят те, кто знает дорогу и знает, что торопиться незачем. Его руки лежали на руле. Длинные. Тонкие. С обкусанными ногтями. Те самые руки, которые сегодня заставили человека задушить себя. Те самые руки, которые когда-то распылили газ в прачечной в Алматы.
 
 Носов иногда смотрел на них. Он думал о том, что Крамаровский сказал: "сестра важнее" и что это правда. А Брошин будет обезврежен - не сегодня, не завтра, но скоро.
 
 ---
 
 Алматы встретил их вечером.
 
 Город лежал в предгорьях, зелёный, тёплый, с тем запахом, который бывает в южных городах, - запахом цветов, пыли и нагретого асфальта. Брошин вёл машину по улицам, не торопясь, не оглядываясь, как человек, который знает город и знает, куда едет. Носов смотрел в окно. На дома, на людей. На голубое небо, ещё яркое.
 
 Они остановились у небольшого дома в старом районе. Одноэтажного. Белёного. С забором из дикого камня и крепкими воротами. Брошин вышел. Позвонил. Ворота со скрипом открылись. Вышел человек - невысокий, полный, европейского вида, лет пятидесяти, с круглым лицом и тёмными глазами. Посмотрел на них обоих и кивнул. Сказал что-то на казахском. Константин ответил. Они вошли. Носов - за ними.
 
 Внутри пахло чаем и чем-то пряным. На столе стоял чайник, чашки, тарелка с лепёшками. Брошин сел. Носов сел. Человек налил чай. Поставил чашки. Сел. И начал говорить с Брошиным. Тихо. На казахском. Носов не понимал слов. Понимал только интонацию. Ровную. Деловую. Как у человека, который обсуждает работу. Который делает то, что должен. Который не задаёт вопросов.
 
 Затем Брошин повернулся к Носову.
 
 - У тебя документы в порядке?
 
 - Да.
 
 - Мои документы будут завтра утром, - сказал он. - Вместе с нашими билетами. Рейс из Алматы в Петербург. Завтра в одиннадцать сорок.
 
 - Хорошо, - сказал Носов.
 
 - Переночуем здесь, - сказал Брошин. - Завтра утром заберём документы. Поедем в аэропорт с некоторым запасом времени.
 
 Носов кивнул. Он пил чай. Смотрел на чашку. На тёмную жидкость. На то, как пар поднимается и растворяется в воздухе. И думал о том, что завтра он будет в Питере. В Пулково. На выходе из терминала будет Елена. Живая и здоровая. Кощей получит Брошина. Интересно, для чего?
 
 Он неторопливо допил чай и спокойно поставил чашку. Украдкой посмотрел на Брошина. На бывшего "сверхребёнка", ставшего опасным сверхсенсом. И подумал о том, что Крамаровский сказал: "сестра важнее" и что он вынужден подчиниться приказу и доставить Брошина в Питер.
 
 Но потом...
 
 Вечер вступил в свои права. Носову подготовили раскладушку в маленькой комнате с закрытыми наглухо окнами. Было тихо, но это была не тишина, а дыхание. Дыхание города. Дыхание южной ночи.
 
 Надо будет сообщить о времени прибытия шефу, думал Михаил, открывая ноутбук.
 
 А ещё проинформировать Кощея.
 
 Завтра. Днём. В Пулково.
 
 Обмен.
 
 Он надеялся, без осложнений.
 
 ## Глава 12. "Обмен"
 
 Самолёт "Алматы - Санкт-Петербург" был боингом, не новым, с тем налётом усталости, который появляется на машинах, прошедших не одну тысячу часов в воздухе: потёртые подлокотники, царапины на пластиковых столиках, пятна на обивке сидений, которые не отстирываются, сколько их ни три. Носов сидел у окна, Брошин - рядом, в среднем ряду, между Носовым и мужчиной лет пятидесяти в клетчатой рубашке, который спал всю дорогу, привалившись к спинке кресла, и храпел ровно, монотонно, как гудит трансформатор.
 
 Брошин не спал.
 
 Он сидел прямо, держа руки на коленях, и смотрел вперёд, на спинку кресла перед ним, и одновременно не смотрел никуда. Его бритая голова блестела в тусклом свете салона. Щетина на лице полностью исчезла, только виднелся маленький порез на скуле. Тёмные глаза смотрели спокойно, как у человека, готового принять любое развитие событий.
 
 Носов смотрел в окно. За стеклом было небо - высокое, синее, с теми рваными облаками, за которыми угадывается земля, но которые не дают её увидеть. Под ними, где-то внизу, проплывали горы, степи, реки - Казахстан, потом Россия, потом снова Россия, бесконечная, ровная, серо-зелёная, с редкими нитками дорог и точками городов, которые отсюда казались игрушечными.
 
 - Долго ещё? - спросил Брошин. Не поворачивая головы. Голос был ровным. Не любопытным. Просто вопросом.
 
 - Часа три, - сказал Носов.
 
 - Три, - повторил Брошин. Кивнул. Посмотрел вперёд. Замолчал.
 
 Они молчали какое-то время. Каждый думал о своём. Носов - о Елене. О том, как она выглядит, что скажет при встрече. О том, что не скажет. О том, что с ней происходило в эти дни. О том, что она пробыла в плену всего неделю. Неделю. И что неделя - это тоже много, если ты не знаешь, что с тобой будет.
 
 Брошин просто расслабленно сидел и смотрел в спинку кресла и, возможно, просто ждал, когда самолёт сядет.
 
 Носов смотрел в окно. Потом повернулся к Брошину.
 
 - Константин, - сказал он с интересом. - Ты веришь в это?
 
 Брошин повернул голову. Посмотрел на Носова с не меньшим интересом.
 
 - В что? - спросил он.
 
 - В орден. В Мизантропический Люциферианский. В учение Ли. В антикосмос. В Хаос. В то, что демиург - ремесленник, а космос - тюрьма. В то, что однажды всё это растворится и вернётся к первозданному ничто. - Носов помолчал. - Ты в это веришь?
 
 Брошин задумался. Надолго. Смотрел в принесённый от стюардессы стаканчик с водой. На прозрачную жидкость, которая чуть покачивалась от вибрации двигателей. Потом отпил. Поставил стаканчик обратно на столик. Посмотрел в окно. На степь. На небо. На облака, которые лежали внизу, как вата.
 
 - Я неоднократно ходил за границу, - сказал он наконец. - И каждый раз, когда я был там, в том мире, в сером войлоке, среди кристаллических наростов и прибойного гула, - каждый раз я смотрел на тех, кто там живёт. На Астарота. На Вельзевула. На Люцифера. На тех, кого мы не знаем. На тех, кто старше всех, кого мы знаем. И я думал: вот они. Вот те, кто, возможно, был до космоса. Вот те, кто, возможно, помнят Хаос.
 
 Он замолчал. Посмотрел на Носова. Его тёмные глаза излучали спокойствие.
 
 - И я понял, - продолжал Брошин, - что у ордена ничего не получится. Не потому, что мы слабые. Не потому, что Ли плохой учитель. Не потому, что обряды неправильные. А потому, что те, кто там, - он кивнул в сторону окна, неопределённо, в ту сторону, где за облаками, за степью, за горами, за границей видимого лежал тот мир, - те, кто там, не хотят того, чего хотим мы. Они не хотят растворения. Они не хотят Хаоса. Они хотят власти. Они хотят порядка. Своего порядка. Того, который они строили тысячелетиями, а то и больше. Того, который они не отдадут никому. Никому, это однозначно.
 
 Носов слушал, не перебивая.
 
 - Антикосмический сатанизм, - продолжал Брошин, - это красивая идея. Философски стройная. Метафизически обоснованная. Артем умеет говорить. Он умеет убеждать. Он умеет строить системы, в которых всё сходится, всё логично, всё на своих местах. И адепты верят. Потому что им нужна вера. Им нужна система. Им нужно объяснение, почему мир такой, какой он есть, и почему они в нём страдают. И Артем даёт им это. Красиво. Стройно. Убедительно.
 
 Он помолчал. Отпил ещё воды. Посмотрел на стаканчик. Поставил обратно.
 
 - Но это не сработает, - сказал он. - Не потому, что идея плохая. А потому, что те, кто должен был бы её осуществить, - не хотят. Они хотят не растворения. Они хотят править. Вечно. В своей иерархии. В своей системе долгов и обязательств. И они не отдадут это ради чьей-то красивой философии. Даже ради философии, которая им льстит.
 
 Носов кивнул. Медленно. Задумчиво.
 
 - Тогда зачем ты там? - спросил он. - Если не веришь. Если знаешь, что не сработает. Зачем ты помогаешь Ли? Зачем ты делаешь то, что он говорит?
 
 Брошин повернулся к нему. Посмотрел. Долго. Внимательно. С тем выражением, которое Носов видел у него в первый день, у ворот лагеря. Не доверия, а скорее дружелюбия.
 
 - Потому что там мне хорошо, - только и сказал Константин. - Там у меня власть, уважение, безопасность. Возможность экспериментировать - я Мастер, а не "перспективный участник Проекта".
 
 Он умолк. Посмотрел в окно. На облака. На небо, которое было высоким, синим, бесконечным.
 
 - Пребывание в ордене меня полностью устраивает, - добавил он. - На данный момент. Я не верю в конечную цель. Но мне нравится путь. С его помощью и с помощью своих техник я попытаюсь навести шороху и там, за границей этого мира.
 
 - А что будет, если орден развалится? - спросил Носов.
 
 Брошин усмехнулся. Криво. Коротко. Как усмехается человек, который слышит наивный вопрос, но не злится на него.
 
 - Орден не развалится, - сказал он. - Мы всего лишь одно из отделений ордена. И потом, те, кто реально мог бы нас развалить, давно уже разучились это делать.
 
 Носов кивнул. Не потому, что понял. А потому, что микродиктофон в пуговице писал. И каждое слово Брошина ложилось в память устройства. И вскоре эта запись ляжет на стол Крамаровскому. А тогда шеф решит, что со всем этим делать.
 
 Мужчина в клетчатой рубашке храпел. Стюардесса прошла по рядам, снова раздавая пластиковые стаканчики с водой. Теперь Носов взял, а Брошин не взял. Мужчина в клетчатой рубашке не проснулся.
 
 ---
 
 Пулково встретило их серым небом и запахом авиационного керосина.
 
 Самолёт сел мягко, без толчка, и пассажиры зааплодировали - не все, но те, кто летел впервые или те, кто устал в полёте. Носов не аплодировал. Брошин не аплодировал. Мужчина в клетчатой рубашке проснулся, посмотрел в окно и сказал: "О, Питер". И снова закрыл глаза.
 
 Они вышли из самолёта последними. Не торопились. Не оглядывались. Просто шли по рукаву, мимо стюардесс, мимо других пассажиров, мимо того гула, который бывает в аэропортах, когда сотни людей одновременно двигаются в разных направлениях и почти все они куда-то спешат.
 
 Терминал был большим, отремонтированным, стеклянным. Свет лился отовсюду - сверху, сбоку, из окон, из ламп, из экранов, на которых мигали номера рейсов и время. Люди шли с чемоданами, с рюкзаками, с детьми на руках, с телефонами у ушей. Говорили на разных языках. Смеялись. Ругались. Обнимались. Прощались. Жили.
 
 Носов шёл рядом с Брошиным. Двое мужчин самого обычного вида. Один с рюкзаком. Другой с лёгкой сумкой. Повседневные незаметные пассажиры.
 
 Оба без проблем прошли паспортный контроль и вышли в зал прилёта.
 
 И Носов увидел их.
 
 ---
 
 Они стояли у выхода из терминала. На площадке, где встречают тех, кто прилетел. Где стоят многочисленные люди с обязательными табличками на разных языках, с цветами, даже порой с воздушными шариками. Где обнимаются, плачут, смеются. Где жизнь.
 
 Лысый старик с тростью стоял чуть впереди. Тот самый гость на семинаре Носова в Москве. Тот самый, который сидел в кофейне на Чистых прудах и смотрел на Татьяну.
 
 Носов вгляделся в него. Это был высокий, сухой старикан. В тёмном летнем плаще, длинном, до колен, с поднятым воротником. Голова - длинная, узкая, с резко очерченными скулами. Лысая, с тем характерным блеском, который появляется на коже, когда волосяные фолликулы давно перестали работать. Глаза - глубоко посаженные, изучающий взгляд. В правой руке, опущенной вдоль тела, - трость из тёмного дерева с металлическим набалдашником.
 
 Рядом с ним стояла Елена.
 
 Носов увидел её и остановился.
 
 Она была в лёгкой куртке - серой, неприметной. Джинсы. Кроссовки. Тёмные волосы растрёпаны. Лицо - бледное, как бывает, когда человека держат где-то, где нет солнца. Где нет окон. Где не знаешь, день сейчас или ночь. Под глазами - темноватые круги.
 
 Она стояла прямо. Старик легонько поддерживал её под руку. Она смотрела на Носова через толпу. Через всё, что было между ними. И смотрела так, как смотрят на того, кого не видели долгое время. Кого не ждали и ждали одновременно.
 
 ---
 
 Носов пошёл к сестре спокойно, не торопясь. Брошин невозмутимо шёл рядом.
 
 Они остановились в пяти метрах друг от друга.
 
 Старик смотрел на Брошина. Долго. Внимательно. С тем выражением, которое бывает у человека, который оценивает и решает, годится ли то, что ему принесли.
 
 - Константин, - наконец произнёс старик удовлетворённым тоном.
 
 - Аркадий Львович, насколько я понимаю, - ответил Брошин, кивнув коротко один раз.
 
 Старик повернулся к Носову, внимательно оглядывая его.
 
 - Михаил Андреевич, - сказал он. - Вы выполнили свою часть.
 
 - Выполнил, - с напором произнёс Носов. - Брошин здесь. Я привёз его.
 
 - Вижу, - сказал старик. Посмотрел на Брошина. Посмотрел на Носова. - Теперь моя часть.
 
 Он повернулся к Елене.
 
 - Елена Андреевна, - сказал Аркадий Львович. - Вы свободны. Идите к брату.
 
 Елена не двинулась сразу. Посмотрела на старика. Посмотрела на Носова. Посмотрела на скучавшего Брошина.
 
 Она сделала шаг. Потом ещё один. Потом пошла к Носову. Медленно. Как ходят те, кто не уверен, что можно. Кто не уверен, что сейчас не скажут: "Подожди. Ещё рано".
 
 Носов пошёл ей навстречу. Три метра. Два. Один. Елена остановилась в полуметре от него. Посмотрела на него. Снизу вверх. Она была ниже его на голову.
 
 Носов вгляделся в Елену. У неё было какое-то мятое, опухшее лицо. От того, что бывает, когда человек долго спал в неудобном положении. Или когда плакал. Или когда не спал вообще.
 
 - С тобой всё в порядке? - спросил он с тревогой. - Ты что, плакала?
 
 - Нет, - ответила она и зевнула, прикрыв рот ладошкой. - Я спала.
 
 У Михаила не нашлось слов.
 
 Он смотрел на неё. На её мятое лицо. На тёмные круги под глазами.
 
 - Лена, - сказал он. Протянул руку. Коснулся её плеча лёгким движением. Как касаются того, что хрупкое и что может рассыпаться. - Пойдём.
 
 Она кивнула. Не сказала ничего. Просто кивнула. И Носов обнял её, как обнимают сестру, которую держали в заложниках. Которую не знаешь, как утешить, потому что утешать нечем. Потому что слова не помогут. Потому что важны только руки, только присутствие.
 
 Елена уткнулась лицом в его куртку и дышала. Ровно. Глубоко. Как дышит человек, который наконец может дышать.
 
 ---
 
 Обмен занял тридцать секунд.
 
 Носов отпустил Елену. Повернулся к Аркадию Львовичу. Посмотрел на равнодушно взиравшего на эту сцену Брошина. Тот, явно скучая, стоял рядом со стариком.
 
 - Прошу, - сказал Носов. Кивнул на Брошина. - Он ваш.
 
 Старик коротко кивнул. Посмотрел на Брошина. Константин кивнул в ответ.
 
 - Спасибо, Михаил Андреевич, - сказал Аркадий Львович формальным тоном. Ритуал. То, что говорят, потому что так принято.
 
 Носов не ответил, а просто повернулся. Взял Елену за руку. Пошёл. Не торопясь, не оглядываясь. К выходу из терминала. К машине. Туда, где его ждали.
 
 Он сделал три шага. Четыре. Пять.
 
 И остановился.
 
 Потому что почувствовал. Тот самый щелчок. В основании черепа. Тот самый холодок на затылке. То самое изменение давления, которое бывало, когда что-то менялось. Когда что-то происходило. Когда что-то уходило.
 
 Он обернулся.
 
 Старика не было.
 
 Брошина не было.
 
 Там, где они стояли три секунды назад - у выхода из терминала, на площадке, где встречают тех, кто прилетел, - было пусто. Они исчезли. Как исчезает дым, когда ветер его разгоняет. Как исчезает тень, когда солнце уходит за облако. Как исчезает то, чего не было.
 
 Носов потрясённо смотрел на пустое место. Это были же три секунды. Пусть пять. Ну хорошо, семь. И теперь никого. Никаких следов этих двоих. Только люди. Только толпа. Только те, кто встречал, кто обнимался, кто плакал, кто смеялся. Это было невозможно, но это было фактом.
 
 - Миша? - сказала Елена тихо. - Что случилось?
 
 Носов не ответил. Он достал телефон. Набрал номер Крамаровского.
 
 Гудки. Один. Два. Три.
 
 - Крамаровский.
 
 - Это Носов, - шёпотом произнёс Михаил. - Я в Пулково. Обмен состоялся. Сестра у меня. Брошин передан.
 
 - Хорошо, - сказал Крамаровский. - Забирай сестру. Выходи из терминала. Машина у северного выхода. Серый "Ларгус". Громов за рулём под видом таксиста.
 
 - Товарищ полковник. Брошин и старик исчезли. Прямо сейчас. На площадке у выхода. Три секунды назад они были. Сейчас их нет.
 
 - Понял, - произнёс Крамаровский после паузы. - Выходите из аэропорта спокойно и непринуждённо, за вами могут следить. Повторяю: северный выход. Серый "Ларгус". Громов.
 
 - Понял.
 
 Носов отсоединился. Посмотрел на Елену. Она тихо стояла рядом. Смотрела на него. Ждала. Ничего не спрашивала, не торопила. Просто ждала.
 
 - Пойдём, - сказал Михаил.
 
 - Куда? - спросила Елена.
 
 - Домой.
 
 ---
 
 Они вышли из терминала через северный выход. Серый "Ларгус" стоял там, где сказал Крамаровский, у бордюра, с работающим мотором. Громов сидел за рулём - такой же моложавый, как и шесть лет назад, с короткой стрижкой и тяжёлым подбородком, в простой куртке и джинсах. Он увидел Носова, кивнул, открыл заднюю дверь.
 
 Носов посадил Елену. Сел рядом. Дверь закрылась. Громов тронулся.
 
 - Куда? - спросил Громов, глядя в зеркало заднего вида.
 
 - В город, - сказал Носов. - Васильевский остров.
 
 Громов кивнул. Выехал на трассу. "Ларгус" пошёл по Пулковскому шоссе, мимо полей, мимо рекламных щитов, мимо машин, которые ехали в обе стороны, и все они куда-то спешили.
 
 Елена молча сидела рядом с Носовым.
 
 - Лена, - сказал Носов.
 
 - М?
 
 - Как ты?
 
 Елена повернула голову. Посмотрела на брата с тем выражением, которое бывает у человека, который не знает, как ответить на простой вопрос. Который не знает, с чего начать. Который не знает, что сказать.
 
 - Не знаю, - сказала она. - Ко мне пришли в офис. Двое. Назвались твоими давними друзьями. А потом я как-то отключилась. Я не знаю, что было потом, всё было как в тумане. Помню только, что я сидела в какой-то комнате, ходила по помещению, как лунатик. А может, это был сон? Сколько это длилось? День? Два? Я не знаю. Там не было окон. Я не видела солнца. Не слышала улицы. Только тишина и запах чего-то старого. Как в бабушкином шкафу. А потом - аэропорт. И старик. И ты.
 
 Носов кивнул.
 
 - Кто этот очаровательный старикан? - спросила его Елена. - Я пришла в себя только в аэропорту, а он меня так ласково под руку держит...
 
 Носов посмотрел на неё. На её помятое лицо. На тёмные круги под глазами.
 
 - Демон, - усмехнувшись, ответил Михаил.
 
 Елена посмотрела на него с тем выражением, которое бывает у человека, который слышит что-то, что не понимает, но что звучит как шутка, и не знает, шутка ли это.
 
 - Шутишь, - сказала она. Не вопрос. Не утверждение. Просто слово, брошенное в воздух, как камень в воду. Чтобы услышать всплеск. Чтобы убедиться, что вода настоящая.
 
 Носов молчал. Секунду. Две.
 
 - Не шучу, - сказал он. Тихо. Ровно. Без улыбки.
 
 Елена смотрела на него ещё секунду. Потом отвернулась. Посмотрела в окно. На небо. На город, который приближался. И больше ничего не спрашивала. Просто смотрела в окно.
 
 А Носов смотрел на неё. На её профиль. Потому что "демон" - это было единственное слово, которое он мог сказать. Единственное правдивое слово. Единственное, которое не было ни ложью, ни полуправдой, ни маской. Просто - демон.
 
 И Елена приняла это. Не потому, что поверила. А потому, что была слишком устала, чтобы не верить. И это было нормально. Это было то, что нужно было сейчас. Иногда правда звучит, как самая безумная ложь.
 
 Они ехали молча. По Пулковскому шоссе. По Московскому проспекту. Вырулили на Васильевский остров. Мимо домов. Мимо деревьев. Мимо людей, которые шли по тротуарам и не знали, что в сером "Ларгусе" едут два человека, которые совсем недавно были частью чего-то, чего не должно быть. Чего не существует. Чего никогда не будет ни в каких сводках.
 
 Всё было кончено.
 
 И всё продолжалось.
 
 КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ
 
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"