Салов Юрий Борисович
Корреспондент

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками Юристы. Круглосуточно
  • Аннотация:
    Почтальон Лена Чудинова получает письма от таинственного Корреспондента, который убивает всех, кто её обидел. Все улики указывают на неё, а наследственное психическое расстройство и провалы в памяти заставляют сомневаться в собственной невиновности. Кто же настоящий убийца - таинственный поклонник или она сама? Психологический триллер о грани между творчеством и безумием.
  Пролог
  
  Лето в Красново наваливалось на город исподволь, как пьяный сосед, который сперва просто дышит в затылок, а потом кладёт тяжёлую ладонь на плечо. К середине июня жара уже пропитала асфальт, выгнала из подъездов старух с раскладными стульями и загнала молодёжь в тень тополей. Парк культуры и отдыха, разбитый ещё в те времена, когда отдых понимали как массовое действо с духовым оркестром и мороженым, к вечеру наполнялся гулом - не тем, что бывает от многолюдья, а тем, что рождается из смеси зноя, пыли и общего недовольства жизнью.
  
  Летняя эстрада стояла в глубине парка, за клумбами, которые уже потеряли парадный вид и напоминали скорее ботанический эксперимент по выживанию. Дощатый настил, выкрашенный когда-то в зелёный цвет, облупился, и сквозь краску проглядывала серая, рассохшаяся древесина. По бокам - две фанерные колонны, на которых держался покосившийся козырёк. Над сценой висел транспарант, выцветший до такой степени, что буквы читались с трудом: "КУЛЬТУРА - В МАССЫ!". Впрочем, масс в этот вечер собралось немного: десятка два пенсионеров, несколько мамаш с колясками, пара подвыпивших мужиков, которые расположились на задней скамейке и негромко обсуждали цены на запчасти, да вездесущие подростки, слонявшиеся поодаль.
  
  Лена Чудинова стояла за кулисами - если можно было так назвать щелястый закуток за фанерной перегородкой, - и нервно перебирала листки с напечатанными стихами. Ей было тридцать, но выглядела она моложе: худенькая, с русыми волосами, собранными в небрежный хвост, и серо-зелёными глазами, в которых, по замечанию одной сердобольной соседки, "навсегда поселилась какая-то нездешняя грусть". Одета она была в светлую блузку и тёмную юбку до колен - наряд, который казался ей одновременно и приличным, и не слишком претенциозным. На ногах - старые босоножки, застёжки которых она машинально поправляла уже в десятый раз.
  
  Организаторша, женщина лет пятидесяти с лицом, хранившим следы многолетней борьбы с равнодушием масс, выглянула из-за перегородки и прошептала:
  
  - Ну, Чудинова, давай. Только не тяни, а то публика разбежится.
  
  Лена кивнула, сделала глубокий вдох и вышла на сцену. Доски скрипнули под ногами. Солнце, клонившееся к закату, било прямо в глаза, и ей пришлось прищуриться. Зрители, сидевшие на деревянных скамейках, лениво повернули головы. Кто-то продолжал разговаривать, не понижая голоса. Женщина с коляской покачивала ребёнка и смотрела в сторону, где продавали сахарную вату. Пенсионеры обмахивались газетами, как веерами.
  
  - Добрый вечер, - начала Лена, и голос её, усиленный стареньким микрофоном, разнёсся над парком с лёгким дребезжанием. - Я прочитаю вам стихи.
  
  Она откашлялась, поднесла листки ближе к глазам. Первые строки давались тяжело - язык словно прилипал к нёбу. Но постепенно она втянулась, и слова полились ровнее. Стихи были тихие, чуть старомодные - о городе, о пыльных улицах, о тополином пухе, что забивается в форточки, как непрошеные мысли. В них не было ни гражданского пафоса, ни любовной лирики в привычном понимании. Скорее - попытка удержать ускользающее тепло, разглядеть красоту в обшарпанных фасадах и разбитых тротуарах.
  
  Публика слушала вполуха. Пенсионеры переглядывались, кто-то одобрительно кивал. Подростки, напротив, перешёптывались и хихикали, тыча пальцами в экраны телефонов. Лена не видела их - она читала, глядя поверх голов, туда, где над деревьями догорал закат.
  
  Он поднялся, когда она уже перешла ко второму стихотворению. Мужчина лет шестидесяти, в застиранной тельняшке, из-под которой торчали жилистые, обгоревшие на солнце руки, и в военных брюках с пузырями на коленях. Он сидел на крайней скамейке, и до сих пор казалось, что он дремлет, уронив голову на грудь. Но теперь он встал - неловко, покачнувшись, ухватившись за спинку скамейки, - и уставился на сцену мутными, налитыми кровью глазами.
  
  - Чё ты там бормочешь? - выкрикнул он, и голос его, сиплый, пропитый, перекрыл Ленин микрофон. - Чё ты нам тут стишки свои... ссаные читаешь?
  
  Лена запнулась. Листки дрогнули в руках. Она попыталась сделать вид, что не слышит, и продолжила, но голос предательски сорвался.
  
  - Я спрашиваю, чё ты нам втираешь! - мужик сделал шаг вперёд, и его качнуло. - Люди отдыхать пришли, а ты тут... тоска зелёная! Кому это надо? Кому?
  
  С задних рядов кто-то засмеялся. Женщина с коляской испуганно подхватила ребёнка и отодвинулась. Пенсионеры зашептались, но никто не вмешался. Организаторша за кулисами развела руками и что-то зашептала, но было поздно.
  
  - Ты кто такая вообще? - мужик подошёл ближе, и теперь Лена видела его лицо: обветренное, с глубокими морщинами, щетиной и жёлтыми от табака зубами. От него за версту разило перегаром и дешёвой махоркой. - Поэтесса, блин! Дома сиди, если писать умеешь! А сюда не лезь! Здесь люди культурного отдыха хотят, а не... не эту херню!
  
  Он сплюнул под ноги, развернулся к публике, ища поддержки, и, не найдя её, снова повернулся к Лене:
  
  - Вали отсюда! Чтоб духу твоего тут не было!
  
  Лена стояла, вцепившись в листки, и чувствовала, как краска заливает лицо. В ушах звенело. Она открыла рот, чтобы ответить, но из горла вырвался только сдавленный всхлип. Слёзы - жгучие, неожиданные - брызнули из глаз. Она резко повернулась и, спотыкаясь, бросилась за кулисы.
  
  За спиной слышался гогот подростков и недовольный ропот пенсионеров. Кто-то крикнул: "Совести у тебя нет, алкаш!" - но голос потонул в общем шуме. Мужик, довольный произведённым эффектом, ещё что-то выкрикивал, размахивая руками, пока организаторша не подошла и не стала успокаивать его, хватая за рукав.
  
  Лена выбежала за фанерную перегородку, уткнулась лицом в грубую дощатую стену и разрыдалась - беззвучно, содрогаясь всем телом. В голове стучало: "Ничтожество, бездарность, зачем ты вообще вышла?" Она слышала, как где-то рядом переговариваются люди, как шумит парк, как хлопает крыльями голубь, севший на козырёк. И сквозь этот шум, сквозь собственные всхлипы - фанера отличный проводник звука - раздался негромкий, почти равнодушный голос, раздавшийся как-будто совсем близко, слева от неё:
  
  - Обидеть поэта может каждый.
  
  Лена вздрогнула и высунула голову из-за перегородки. Сквозь пелену слёз она разглядела силуэт: среднего роста человек стоял сбоку, совсем рядом с краем сцены, в тени, набросив на плечи лёгкую куртку с капюшоном. Лица не было видно - только смутный овал, который прикрывал капюшон. Он не смотрел на неё. Он смотрел в сторону, туда, где пьяный мужик всё ещё размахивал руками, требуя продолжения какого-то другого, "настоящего" концерта.
  
  - Запомни, девочка, - добавил голос так же тихо, - обидеть может каждый. А вот сделать так, чтобы больше не обижали, - это уже искусство.
  
  И, не дожидаясь ответа, человек повернулся и неторопливо пошёл прочь, растворившись в тени тополей. Лена осталась одна, прижавшись к тёплой фанерной стене, и только сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Она не знала, кто это был.
  
  Она не знала, что эти слова станут пророчеством.
  
  А пока был июнь, парк, слезы на щеках и странный, чужой голос, который она не могла забыть.
  
  Глава 1
  
  Почти год спустя
  
  Июнь в Красново - время глухой, беспросветной зелени. Она лезет из каждой трещины в асфальте, забивает тополиным пухом форточки, и в этой вязкой духоте даже бабки у подъездов перестают судачить, лишь молча обмахиваются газетами, разморенные солнцем.
  
  Лена Чудинова проснулась оттого, что в соседней комнате с надрывом, в два голоса, умирали на испанском. Телевизор орал на полную мощь - мать по обыкновению посеяла пульт, а вставать с дивана и выключать с кнопки было выше её сил. Судя по истерике в динамиках, внебрачный сын герцогини подсыпал яд в бокал сопернику, а реклама стирального порошка безжалостно вклинилась в самую душещипательную сцену.
  
  Лена приоткрыла один глаз. Потолок её комнатушки напоминал карту боевых действий. Трещины, разрисованные зимними морозами, расходились от люстры к углам паутиной. Третий год она давала себе слово замазать их, купить краску, привести жильё в божеский вид. Третий год руки не доходили.
  
  К половине седьмого солнце вставало уже высоко и било сквозь щели в гардинах, высвечивая убожество старого дивана. Спальное место было не ахти - пружины вылезли, и каждое утро на боку отпечатывалась металлическая сетка, словно клеймо.
  
  Лена натянула халат, выцветший до неопределённо-серого, и прошлёпала в коридор. Ламинат, уложенный ещё отцом лет пятнадцать назад, вздулся горбом, и она привычно перешагнула опасное место.
  
  В гостиной царила мать. Тамара Петровна сидела на диване, поджав под себя ноги и зябко обхватив плечи тонкими руками, несмотря на июньскую духоту. Вечная мёрзлявость. На коленях стояла тарелка с почти нетронутыми вчерашними пельменями. Мать в последнее время ела плохо, больше гоняла чаи.
  
  - Лен, - сказала она, не оборачиваясь, и в голосе её звучало праведное возмущение, - этот гад, который притворялся её братом, оказался её мужем. И он приёмный отец собственного сына! Нет, ты представляешь уровень подлости?
  
  - Трагедия, - согласилась Лена, проходя на кухню.
  
  - Ты не слушаешь! - крикнула мать ей в спину.
  
  - Слушаю. Узурпатор, инцест, фиктивное отцовство. Всё запомнила. Чай будешь?
  
  - Буду. И положи мне вчерашнюю ватрушку. Хотя нет, не клади. Я на диете.
  
  - Ты уже три года на диете, - заметила Лена, включая старый, дребезжащий чайник.
  
  - Вот и худею.
  
  Чайник зашумел. Лена достала две кружки - мамину, с гербом города, и свою, простую, белую, с чуть отбитым краем. Заварила дешёвого грузинского чая, бросила на блюдце две ватрушки, потому что знала: мать съест обе, диета не диета.
  
  Кухня была метров пять, не больше, но в утреннем золотистом свете, заливавшем дешёвые занавески, казалась почти уютной. Она поставила чашки на журнальный столик и села напротив. Тамара Петровна оторвалась от телевизора, и Лена поймала её взгляд - быстрый, цепкий, несмотря на вечную полудрёму.
  
  - Опять под глазами синяки. Как у панды. Не спала?
  
  - Спала. У меня всегда синяки, мам. Генетика.
  
  - Это ты мало ешь. Или много думаешь. Ты думаешь слишком много для человека с такой зарплатой.
  
  Лена усмехнулась. Крыть было нечем. Двадцать восемь тысяч почтальонской зарплаты плюс три-четыре за разнос пенсий. Из этого вынь да положь за квартиру, за продукты, за таблетки от давления. Лена держалась. Работа давала ей главное - время. Время для текстов.
  
  - Сегодня разнос большой? - спросила мать, жуя ватрушку.
  
  - Понедельник. Квитанции за свет и газ. И заказные.
  
  - Заказное мне будет? Я от Социального жду.
  
  - Посмотрю.
  
  Она допила чай, сполоснула кружку и пошла одеваться. В шкафу, в заедающей дверце, висело всё её приданое: пара джинсов, три футболки, одна приличная кофта и парадное платье, которое ждало своего выхода уже второй год. Надев джинсы и лёгкую серую футболку, Лена сунула ноги в разношенные кроссовки и глянула в зеркало в прихожей. Зеркало было кривое, купленное на рынке за двести рублей. Оно безжалостно увеличивало левую половину лица, делая Лену похожей на инопланетянку. Но она привыкла.
  
  Тридцать один год. Русые волосы, собранные в хвост. Серо-зелёные глаза, в которых, по словам бывшего мужа, "всегда стояла какая-то грусть, даже когда ты смеёшься". Лена тогда ответила, что это не грусть, а близорукость. Он не поверил.
  
  Она взяла с тумбочки старый рюкзак, служивший и сумкой, и пакетом, и иногда подушкой на вокзале. Внутри лежал потрёпанный блокнот и две ручки. Синяя кончалась быстрее.
  
  - Я ушла! - крикнула она в сторону зала.
  
  - Заказное не забудь! И если есть журналы с кроссвордами, возьми парочку. Для мозгов.
  
  - Для мозгов надо судоку решать, а не кроссворды.
  
  - В кроссвордах тоже буквы складывать надо, это развивает.
  
  Лена усмехнулась и вышла в подъезд. На лестничной клетке пахло старой краской и кошками. У соседей Петровых жили три твари, метившие углы, и ни хлорка, ни уксус не брали этот запах. Она толкнула тяжёлую дверь и вышла на улицу.
  
  Солнце ударило в лицо. Районный центр, зажатый между лесами и картофельными полями, на короткий миг июня становился почти красивым. Берёзы во дворах зеленели так густо, что не видно неба, в палисадниках цвели пионы. Где-то за гаражами брехала собака. Город только просыпался. У ларька с шаурмой уже стояла очередь водителей междугородних автобусов, тётки у "Весны" выгружали ящики с помидорами и огурцами. На лавочке сидел дед Вася с палкой для собак, хотя собаки его боялись куда больше, чем он их.
  
  Почта находилась в двухэтажном здании из красного кирпича, помнившем ещё советские времена. Буква "А" с таблички "Почта России" отвалилась ещё в прошлом году, и теперь учреждение гордо именовалось "Почт России". Внутри пахло казённым: бумагой, картоном, мастикой для печатей и лёгкой затхлостью бюджетного учреждения.
  
  Отделение открывалось в восемь, но Лена приходила за полчаса, чтобы спокойно разобрать корреспонденцию и выпить чашку чая до прихода начальника.
  
  Её стол был завален бумагами. Компьютер, гудящий как трактор, стул на колёсиках, три из которых крутились, а четвёртый застрял, и потому Лена постоянно норовила уехать вбок. Сумка - чёрная, дерматиновая, с длинным ремнём - висела на крючке.
  
  - Чудинова! Ты опять раньше всех, - рявкнул из-за двери начальник Виталий Сергеевич. Это был лысеющий мужик лет сорока пяти с пузом, которое никак не хотело уходить, несмотря на ежеутреннюю зарядку. - Надорвёшься с таким энтузиазмом, пенсию не досидишь.
  
  - Доброе утро, Виталий Сергеевич. Квитанции уже привезли?
  
  - Вчера вечером. Лежат на твоём столе. И заказные - штук семь. Одно на твою мать, из Социального.
  
  - Спасибо.
  
  - Спасибо в карман не положишь. Ты план по подписке давай. У тебя подписчиков раз, два и обчёлся. Если ты не вытянешь, вся команда без премии останется. Не подводи коллектив.
  
  - Постараюсь.
  
  Она прошла в операционный зал и увидела Иру. Ирина Суденко, двадцати восьми лет, работала в отделении чуть более года. Свежая, розовощёкая, с вечным маникюром, который она обновляла каждую неделю, несмотря на копеечную зарплату. Виталий взял её по блату - она приходилась какой-то дальней роднёй его жене, и теперь Ира добросовестно изображала трудовой энтузиазм. Получалось плохо, но старательно. Сейчас она разбирала пачки с рекламными буклетами из "Светофора", которые все выбрасывали не глядя.
  
  - Доброе утро, - пропела она, увидев Лену. - Сегодня жару обещают. Я утоплюсь.
  
  - Это вряд ли, - ответила Лена, раскладывая корреспонденцию. - Утонуть можно в реке, а у нас тут даже лужи не осталось.
  
  - Злая ты, Лен. А я тебе булочку принесла. С корицей.
  
  - Спасибо, Ир. Я позже.
  
  Нина, двадцать лет сидевшая на почте и знавшая всех жителей Красново в лицо, даже не поднимая головы, хмыкнула:
  
  - Ирка, сдай ты эти макулатурные листовки в макулатуру. Их всё равно никто не читает. Ты лучше займись подпиской, пока Виталий не начал метать икру.
  
  - Я пыталась, - вздохнула Ира, сдувая с лица чёлку. - Они говорят, что им интернет дешевле газеты.
  
  - Народ совсем обнаглел, - подвёл итог Виталий, выходя из кабинета с кружкой "Лучший начальник". - Никакой сознательности. Чудинова, у тебя сегодня двое должников за прошлый месяц. Зайдёшь к ним, напомни. Вежливо. Без скандалов.
  
  Лена только кивнула.
  
  К восьми отделение открылось. Первыми, как всегда, пришли пенсионеры. Они не торопились, просто вставали в пять утра и не знали, куда себя деть. Старушка в цветастом платке допытывалась у Иры, пришла ли пенсия на карту, и не могла найти ни карту, ни паспорт. Ира терпеливо улыбалась застывшей дежурной улыбкой.
  
  В половине девятого Лена надела сумку на плечо - килограммов семь - и вышла на маршрут. Улица Советская. Дома сталинской постройки с осыпающейся лепниной. Она знала здесь каждый подъезд, каждую трещину в асфальте, каждую бабку на лавочке.
  
  - Здравствуйте, тёть Кать.
  
  - Здорово, Лен. Газет нет?
  
  - Только квитанции. Газеты будут в четверг.
  
  - А. Ну тогда не надо.
  
  Лена поднялась на второй этаж, сунула синий конверт в щель почтового ящика и двинулась дальше. Три дома, десять подъездов, сорок две квартиры - её норма на утро. На Ленина было потише. Частный сектор, крашеные заборы, злые собаки. Дом номер сорок, крайний. Тот самый должник. Калитка скрипнула, во дворе стояла ржавая "копейка" без колёс. На крыльце сидел мужик в майке-алкоголичке и курил.
  
  - Здрасьте. Вам квитанция за свет. За прошлый месяц не оплачено.
  
  - А мы в этом не платим. Свет отключат - будем свечками.
  
  - Свечки дороже.
  
  - Ничё, перебьёмся.
  
  Лена положила квитанцию на ступеньку. Мужик даже не пошевелился. Ко второму должнику повезло больше: женщина лет сорока, с лицом, уставшим от жизни, извинилась и пообещала завтра же оплатить. Лена не поверила, но кивнула.
  
  К полудню жара усилилась. Тополиный пух летел белой метелью, лез в глаза и в нос. Лена присела на лавочку в сквере между пятиэтажками. Достала блокнот и ручку. Творческий перерыв.
  
  В последнее время она писала роман про почтальона-детектива. Идея была простая: девушка разносит письма и невольно впутывается в историю с убийством. Но сегодня текст не шёл. Диалоги выходили плоскими, герои - картонными. Она написала несколько фраз, зачеркнула, написала снова. "Она толкнула дверь. Внутри было темно. Пахло пылью и чем-то ещё, неуловимым, страшным..." Лена остановилась. Шаблон. Она захлопнула блокнот и убрала в рюкзак. Не сегодня.
  
  На Заречной было пустынно. Дома поновее, но ни магазина, ни аптеки, ни остановки. На углу, возле мусорных баков, сидела рыжая дворняга с облезлым ухом.
  
  - Привет, - сказала Лена. - Колбасы нет. Хлеба тоже.
  
  Собака вздохнула и положила голову на лапы. Лена, испытывая неловкость, прошла мимо.
  
  Она занесла квитанции в три дома и на обратном пути снова наткнулась на этот умный, укоризненный взгляд.
  
  - Завтра принесу. Честно.
  
  К часу дня она вернулась в отделение. Ноги гудели, плечо ныло. Ира раскладывала на витрине открытки, Нина пила чай.
  
  - Устала? - спросила Нина. - А завтра подписка. Будешь ходить по квартирам и впаривать "Аргументы и Факты".
  
  - Премию дадут?
  
  - Если повезёт - дадут три рубля. Но ты не раскисай. Деньги не главное.
  
  - А что главное?
  
  - Перерыв на обед, - вставила Ира, не отрываясь от открыток. - Идите ешьте, пока начальство не видит.
  
  Лена скинула кроссовки под столом, достала контейнер с гречкой и половинкой вчерашней котлеты. Из кабинета доносился голос Виталия - он кому-то звонил и жаловался на план и на то, что "молодёжь не читает газет".
  
  Она не знала, что конверт, который она обнаружит вечером в своём почтовом ящике, будет не похож на все остальные. Но это будет потом. А пока было первое июня, тёплый день, гречка с котлетой и размеренная жизнь почтальона в маленьком городе Красново. Жизнь, за которой уже кто-то наблюдал.
  
  Глава 2
  
  После работы Лена не пошла сразу домой. Ноги сами свернули к городскому рынку - мать вчера обмолвилась, что хочет испечь пирог с капустой, а мука и яйца кончились. "У тебя всё равно смена сегодня короткая, успеешь", - сказала она тоном, не терпящим возражений, и Лена привычно подчинилась этой нехитрой домашней тирании.
  
  Рынок к вечеру затихал. Утренняя суета спала, продавцы сворачивали палатки, увозили оставшиеся ящики с овощами. Воздух здесь был густым, многослойным: пахло скошенной травой, дешёвой парфюмерией и чуть подгнившими фруктами. Какая-то цыганка, торговавшая трикотажем, вылила на себя, казалось, полфлакона духов - аромат стоял такой, что хоть противогаз надевай.
  
  Лена прошла между рядами, купила у знакомой тёть Гали муку - свою, красновскую, грубого помола, килограмм за пятьдесят два рубля - и полдюжины яиц у мужика в заляпанном фартуке. Яйца, как и по всей стране, подешевели: десяток в розницу отдавали рублей за шестьдесят, и то покупатели морщились. Деньги она выгребла мелочью - крупные купюры в кошельке водились редко.
  
  На обратном пути она замедлила шаг у автовокзала. Одноэтажное строение с облупившейся плиткой на полу, вечно пахнущее соляркой и пирожками. На лавочке у входа сидели несколько человек - ждали последний рейс на Москву, который уходил в одиннадцать. Лена иногда завидовала этим людям: сел в автобус, три часа - и ты в столице, где огни, метро, книжные магазины, где её романы может купить кто угодно, где есть шанс, что их заметят. Но автобус уходил, а она оставалась.
  
  Она свернула в переулок, где стоял особняк - бывшая гостиница "Русалка", собственность Вадима, мужа старшей сестры Даши. Вечером здание выглядело особенно мрачно: тёмные окна-глазницы, сорванная кем-то вывеска, табличка "Продаётся" с имейлом и телефоном, прикрученная проволокой к входным дверям. Лена каждый раз, проходя мимо, думала: сколько же сил и денег Вадим сюда вбухал, сколько надежд - и всё прахом. Кризис, СВО, санкции, сумасшедшие проценты по кредитам. Кому сейчас нужна гостиница в городе, где даже асфальт положить не могут? Даша в последнее время стала дёрганая, срывалась на пустом месте. Вчера, например, прошлась по Лениной зарплате - и хотя было обидно, Лена понимала: старшая сестра просто выплёскивает тревогу.
  
  Она ускорила шаг, миновала гаражи, затем пятиэтажку, в подъезде которой всегда пахло кошками, и вот уже её дом - серая хрущёвка из силикатного кирпича, с облупившейся краской и кнопкой домофона, работавшей через раз.
  
  Лена набрала код - четыре цифры, которые знал каждый жилец, а заодно и, наверное, весь район, потому что код не меняли лет пять. Замок щёлкнул, дверь с глухим стуком отошла, и Лена шагнула в темноту. Лампочка на первом этаже перегорела ещё неделю назад, управляющая компания не торопилась. Лена нашарила перила и стала подниматься на свой второй этаж, стараясь не наступить на кошачьи следы, которыми был усеян бетонный пол.
  
  На лестничной клетке, перед самой дверью, она заметила конверт.
  
  Он лежал прямо на полу, белый, чуть мятый, без марок и без обратного адреса. Не счет за свет, не рекламный буклет из "Магнита". Обычный почтовый конверт формата С6 - такие продаются в любом киоске по три рубля штука. На лицевой стороне красовалась наклейка из плотной бумаги, вырезанная неровно, будто вручную, с напечатанным на принтере текстом: "ЛЕНЕ ЧУДИНОВОЙ". Печатные буквы, стандартный шрифт, никаких завитушек. Адрес отправителя отсутствовал. Лена провела пальцем по наклейке - край чуть отставал, приклеили второпях, не сильно прижимая. Она перевернула конверт. С обратной стороны - ничего, только место склейки, чуть отогнутое, как будто письмо вынимали и засовывали обратно не один раз.
  
  Она поднесла конверт к глазам. Бумага пахла пылью и чем-то ещё - может, табачным дымом, может, старым деревом. Внутри что-то было - не письмо, скорее сложенный вдвое листок.
  
  Лена хотела открыть его прямо там, в подъезде, но передумала. За соседней дверью кто-то громко разговаривал, сверху спускался сосед с собачкой - та уже навострила уши и повизгивала. Не место для тайн.
  
  Она вставила ключ в замок - тот скрипел ещё со времён отца, и Лена каждый месяц обещала себе смазать его маслом, да руки не доходили - и вошла в квартиру.
  
  Мать сидела на диване, зябко обхватив плечи руками, хотя на улице было плюс двадцать пять. Телевизор орал - очередная бразильская страсть, где любовники выясняли отношения на фоне океана. Тамара Петровна смотрела на экран с выражением судьи, выносящего приговор.
  
  - Ты пришла? Муку купила?
  
  - Купила.
  
  - А яйца?
  
  - И яйца.
  
  - Молодец. Поставь чайник, я сейчас рекламу досмотрю.
  
  Лена прошла на кухню, положила пакеты на стол. Конверт она всё ещё держала в руке. Мать не заметила - или сделала вид, что не заметила, но скорее первое. Чайник зашумел. Лена достала кружки, заварку, сахарницу - старую, с трещиной, которую мать отказывалась выбрасывать, потому что "эту сахарницу мне мама подарила". Насыпала заварки, налила кипятку, помешала ложечкой. Потом взяла конверт и вскрыла его.
  
  Внутри лежал сложенный вдвое листок из обычного тетрадного блокнота - в клетку, с выдранными неровными краями. Текст был напечатан на компьютере, стандартным шрифтом, без подписи. Лена пробежала глазами:
  
  > "Уважаемая Лена.
  >
  > Читал ваш роман "Слепая зона". Героиня мстит обидчикам через почту. Умно. Я тоже кое-что смыслю в письмах.
  >
  > Предлагаю переписку. Не бойтесь. Я не кусаюсь.
  >
  > Ваш Корреспондент".
  
  Она перечитала трижды. Потом ещё раз, уже шёпотом, словно пробуя слова на вкус. "Я тоже кое-что смыслю в письмах". Что это значит? Работает на почте? Или просто пишет? Или имеет дело с чужими письмами? "Предлагаю переписку". С кем? С ней? Почему?
  
  - Лен, ты чего там бормочешь? - раздалось из зала.
  
  - Так, ничего. Письмо какое-то странное.
  
  - От кого?
  
  - Не подписано.
  
  - Выброси, - посоветовала мать, не отрываясь от экрана. - Спам. Или мошенники. Мне вчера звонили, говорили, что я выиграла машину. А я не участвовала.
  
  - Это не спам, мам. Тут про мой роман.
  
  - Какой роман?
  
  - "Слепая зона". Ну, главы из которого я выложила недавно.
  
  Мать помолчала, потом изрекла:
  
  - А, ну тогда тем более выброси. Кто его читал, тот и написал. Чокнутый какой-нибудь. У тебя вон на сайте все анонимные, шифруются. Может, псих.
  
  Лена не стала спорить. Она убрала письмо обратно в конверт и сунула в карман джинсов. Потом принесла чай в зал, поставила на столик перед матерью, а сама села напротив, на табуретку. Не на диван - диван был мамин.
  
  - Мам, а ты помнишь, что отец иногда письма получал? Странные?
  
  Тамара Петровна на секунду оторвалась от экрана, перевела взгляд на дочь. В глазах мелькнуло что-то - нежелание вспоминать, боль пополам с раздражением.
  
  - Получал. Он же психиатром был. Всякие пациенты писали. Благодарности, угрозы. Бывало.
  
  - А ты читала?
  
  - Нет. Он не давал. Говорил - профессиональная тайна. Хотя какая тайна, когда человек пишет "я тебя убью, доктор"? Тайна.
  
  Мать отвернулась к телевизору. Разговор был окончен. Отец умер восемь лет назад, и мать до сих пор не могла говорить о нём спокойно. Не потому, что любила - хотя любила, наверное. А потому, что не понимала, что с ним случилось. Диагноз "диссоциативное расстройство" для Тамары Петровны был тем же, что и "порча" или "сглаз", - что-то непонятное, пугающее, стыдное. Соседкам она не рассказывала. Только Лене иногда, под настроение, роняла: "В нём кто-то другой жил. Я его знала, а кого-то другого - нет".
  
  Лена допила чай, встала. На кухне убрала продукты, помыла чашки. Потом вернулась в свою комнату, закрыла дверь - мать не обижалась, она знала, что дочери иногда нужно побыть одной.
  
  Она достала конверт снова. Разглядела его при свете настольной лампы - дешёвой, китайской, с пластиковым абажуром, который когда-то был белым, а теперь пожелтел. Наклейка с адресом - распечатана на обычном принтере, бумага офисная, дешёвая. Вырезана ножницами, но не слишком аккуратно - края чуть косые. Кто-то старался, но торопился. Зачем вообще наклейка? Чтобы не писать от руки? Или чтобы нельзя было узнать почерк?
  
  Текст внутри напечатан - стандартный шрифт, без засечек. "Читал ваш роман "Слепая зона"". Значит, человек заходил на "Автор.Тудей" или на её канал в Дзене. Нашёл фрагмент. Запомнил название. И решил написать. "Я тоже кое-что смыслю в письмах". Фраза двусмысленная, тревожная. "Предлагаю переписку". Без подписи. Без намёка на личность.
  
  Лена положила письмо на стол, рядом с ноутбуком. Экран был тёмным, но она знала: там, внутри, лежат десятки недостроенных глав, заброшенных идей, черновиков, которые никогда не увидят свет. И её последний роман - "Слепая зона" - про девушку-почтальона, которая начинает получать странные письма и в итоге распутывает убийство.
  
  Совпадение? Слишком похоже. Слишком нагло.
  
  В дверь постучали - мягко, нерешительно. Мать. У неё была такая манера: стучать, даже если дверь открыта. Лена сунула конверт под подушку - не то чтобы мать стала читать, но всё равно.
  
  - Войдите.
  
  Тамара Петровна просунула голову в щель.
  
  - Лен, у нас соль кончилась. А я пирог хотела. Сходи до магазина. Там до девяти работает.
  
  - Мам, девятый час уже.
  
  - А ты быстро. Магазин за углом. Я бы сама сходила, но у меня давление.
  
  Лена вздохнула. Давление у матери было всегда, когда нужно было что-то сделать. Спорить - только нервы трепать.
  
  - Хорошо. Схожу.
  
  Она надела кроссовки, накинула ветровку - вечером посвежело - и вышла из квартиры. В подъезде снова было темно. Лена спустилась, толкнула дверь, вышла на улицу.
  
  Город затихал. Редкие прохожие спешили по домам, машины парковались на ночь у тротуаров. Фонари горели через один - экономия. Лена прошла мимо уже закрытого "Светофора", мимо пустыря, где подростки днём гоняли на велосипедах. Магазин "Продукты" ютился в пристройке к жилому дому. Внутри горел тусклый свет, продавщица с усталым лицом перекладывала товар с витрины в коробку - готовилась к закрытию.
  
  - Соль есть?
  
  - Есть. Синяя пачка, двадцать рублей.
  
  - Давайте.
  
  Лена взяла соль, расплатилась мелочью. На выходе столкнулась с соседкой - тётей Зоей из тридцать пятой квартиры.
  
  - О, Лена, привет. Мать как?
  
  - Нормально. Сериалы смотрит.
  
  - А ты всё на почте? Пенсию мне когда принесут? Говорили в пятницу, но мне на пятницу не надо, мне надо в четверг.
  
  - Тёть Зой, пенсии приносят по графику. Если вам надо в четверг, подойдите на почту, напишите заявление.
  
  - Ох, это всё бумажки. Ладно, приду.
  
  Тётя Зоя пошла дальше, а Лена побрела домой. Соль шуршала в пакете. Конверт лежал под подушкой, ждал. Она думала о нём всю дорогу, но ничего не могла придумать.
  
  Дома она отдала соль матери, помогла замесить тесто - мать, конечно, сказала, что сама, но через пять минут позвала: "У меня руки не слушаются". Потом ушла в комнату.
  
  Села за стол, открыла ноутбук. Заставка - фотография леса, прошлогодняя. Лена открыла электронную почту. Среди спама, рассылок и уведомлений - ничего. Никаких странных писем. Был только реальный конверт, который лежал под подушкой. Тот, кто его принёс, знал её адрес. И, кажется, знал, что она работает на почте.
  
  Лена достала конверт, снова посмотрела. Название романа "Слепая зона" мог прочитать кто угодно - он был в открытом доступе. Но её домашний адрес? Она не публиковала его никогда. Ни в соцсетях, ни на сайтах. Значит, тот, кто написал, либо знал её лично, либо вычислил. Либо это кто-то из знакомых. Но кто? И почему "Корреспондент"?
  
  Она вспомнила, как сегодня на почте Ира, разбирая завалы рекламных буклетов, вдруг спросила: "Лен, а ты не боишься, что твои читатели тебя выследят? У тебя же в произведениях всё так реалистично". Лена тогда отшутилась. А теперь слова Иры прозвучали почти пророчески.
  
  Она сунула конверт в ящик стола - на будущее. Если это важно - автор напишет снова. Если нет - значит, глупая шутка, о которой можно забыть.
  
  Но заснуть она не могла долго. Ворочалась на диване, слушала, как мать смотрит ночной сериал - теперь какой-то британский детектив, где все ходят в твидовых пальто и говорят сдержанными голосами, а убийства происходят в идеально подстриженных садах. Потом мать выключила телевизор, и стало тихо.
  
  Лена лежала в темноте, глядя на потолок, и думала о конверте, о напечатанных строчках, о том, кто мог их написать и зачем подбросил под дверь. И почему-то ей казалось, что это только начало.
  
  За стеной было тихо, только холодильник гудел на кухне да где-то далеко, за окном, изредка проезжали машины. Лена Чудинова, почтальон из Красново, заснула под утро, так и не поняв, кто прислал ей это странное письмо и что значила загадочная подпись - "Ваш Корреспондент".
  
  Глава 3
  
  Лену разбудил не будильник и не солнце. Разбудил её мат - густой, трёхэтажный, с чувством выстроенный мат, доносившийся снизу, от первого этажа. Голос принадлежал дяде Грише, соседу-алкоголику с пожизненной обидой на почтовую службу. Дядя Гриша каждое утро искал свою газету и каждое утро не находил её в том месте, куда, по его убеждению, почтальон обязана была класть. "Куда, сука, кинули? В лужу! Опять эта Чудинова, чтоб ей..." - дальше шли обороты, которые Лена предпочла не дослушивать.
  
  Она села на диване, хрустнув шеей. Пружины впились в бок, спина затекла - обычное дело. За тонкой стеной уже гремел телевизор: мать смотрела "Великолепный век", и султан, судя по звукам, в очередной раз казнил неверную наложницу. Шесть утра, а она уже у экрана. Болезнь, не иначе.
  
  Лена натянула халат, прошлёпала на кухню. Вчерашний конверт лежал в ящике стола. Она проверила - машинально, как проверяют, на месте ли кошелёк или ключи. Конверт был там. Наваждение не рассеялось.
  
  - Ты чего не спишь? - мать возникла на пороге, кутаясь в халат. - Раньше меня встала. Заболела?
  
  - Нормально, мам. Не спится.
  
  - Из-за того письма?
  
  Лена промолчала. Мать села на табурет, поджала ноги. Волосы спутаны, лицо помятое, но глаза - цепкие, всё видят, всё фиксируют. Тамара Петровна относилась к той породе женщин, которые чуют неприятности за версту, как собака чует дичь.
  
  - Я ж тебе говорила: выброси. Нечего хранить. Ещё привяжется какой-нибудь... псих.
  
  - Не привяжется.
  
  - Ага, как же. Ты у меня наивная, вся в отца. Отец тоже сперва посмеивался, а потом... - она махнула рукой, не договорила.
  
  Лена поставила чайник, достала пачку печенья - "Юбилейного", которое в прошлом году стоило девяносто, а теперь сто тридцать, и то по акции. Цены лезли вверх с методичностью хорошо отлаженного механизма, и Лена давно перестала считать, что можно купить, а что нельзя. Покупала самое необходимое, и точка.
  
  - Мам, а ты помнишь, кто-нибудь из пациентов отца ему странные письма писал?
  
  - Да все писали. Он же психиатр. Ненормальные - они письма любят. Им кажется, что врач их единственный, кто поймёт. А потом обижаются, если он их в больницу кладёт. Один даже угрожал: убью, мол, тебя, доктор. Но это так, слова.
  
  - А что с ним стало?
  
  - С кем?
  
  - С тем, кто угрожал.
  
  Мать почесала подбородок, уставилась в стену. На секунду лицо её стало отсутствующим, как у человека, который пытается вытащить из памяти что-то ненужное, давно похороненное.
  
  - Да кто ж его знает. Отец не рассказывал. Сказал только: "С ним разобрались". Не знаю, что это значило. Может, в дурку положили, может, ещё куда.
  
  Чайник вскипел. Лена заварила чай, разлила по кружкам. Печенье хрустело, крошки сыпались на стол. Мать, забыв про диету, съела три штуки, запила чаем и снова уставилась в телевизор.
  
  Лена оделась, собрала рюкзак. Конверт из ящика переложила в карман куртки - сама не зная зачем. Может, чтобы показать кому-то на почте. Может, чтобы перечитать и понять, что он значит. Погода стояла солнечная, но ветреная - тополиный пух летел белыми клочьями, забивался в глаза, лез в нос. Она натянула ветровку, застегнулась до подбородка и вышла.
  
  В подъезде сегодня горел свет - наконец-то поменяли лампочку. Лена набрала код, толкнула дверь. Город просыпался. У ларька с шаурмой уже мялся первый покупатель - дальнобойщик с красными от недосыпа глазами. На лавочке у подъезда напротив сидели две бабки и пережёвывали вечную тему: "Вчера кардиомагнил был шестьсот, а сегодня уже шестьсот пятьдесят". - "Всё дорожает, хоть ложись и помирай".
  
  Лена прошла мимо, кивнула. Вступать в разговор не хотелось. Бабки могли мусолить одну тему часами, а ей надо было на почту.
  
  В отделении было тихо. Нина уже сидела на своём месте, пила растворимый кофе из пластикового стаканчика и курила в форточку, пользуясь отсутствием начальника.
  
  - Здорова, - бросила она, выпуская дым в щель. - Ты чего такая сонная? Опять не спалось?
  
  - Письмо.
  
  Нина подняла бровь. Её ярко-красная помада делала лицо кукольным, но глаза смотрели живо, с интересом профессионального сплетника.
  
  - Какое ещё письмо?
  
  Лена вытащила из кармана конверт, протянула. Нина взяла, повертела, зачем-то понюхала, потом вытащила листок и прочла вслух, шёпотом, косясь на дверь кабинета Виталия.
  
  - "Уважаемая Лена. Читал ваш роман..." Это кто ж такой? Читатель? Поклонник?
  
  - Не знаю. Поэтому и не спалось.
  
  - А ответила?
  
  - Нет. А как отвечать? Он анонимный.
  
  - Положи письмо на то место, откуда взяла. Или приколи на дверь записку: мол, получила, пиши ещё.
  
  - Нина Пална, вы серьёзно?
  
  - А почему нет? Тебе интересно, мне интересно. Всё лучше, чем квитанции разносить.
  
  Лена улыбнулась. У Нины был талант превращать любую проблему в приключение. За двадцать лет на почте она перевидала всякого: и любовные письма с угрозами, и доносы, и признания в вечной любви от одиноких пенсионеров. Её ничем нельзя было удивить.
  
  Пришёл Виталий - в помятой рубашке, с кружкой и злым лицом. С порога начал: "Опять план по подписке провален, опять у вас квитанции не разнесены, опять сидите и чаи гоняете". Лена сделала вид, что слушает, а сама разбирала корреспонденцию. Заказных сегодня было много - штук десять. И одно - на имя матери, из Социального фонда. Тамара Петровна ждала его вторую неделю.
  
  В половине девятого Лена вышла на маршрут. Советская улица встретила её знакомыми дворами, старушками у подъездов и вездесущим тополиным пухом. Она заносила квитанции, получала "спасибо" и "отвали", один раз ей подмигнул дедок в семейных трусах, и она ускорила шаг.
  
  На углу Советской и Ленина её перехватила тётя Катя - та самая, что поливала цветы. Сегодня она была возбуждена сверх обычного. Вцепилась Лене в рукав и, понизив голос до трагического шёпота, сообщила:
  
  - Девонька, ты слышала? У нас в городе человека убили!
  
  Лена замерла. Сердце ёкнуло.
  
  - Кого?
  
  - Мужика какого-то. Задушили ремнём. Вон, следователи вчера весь вечер у дома стояли.
  
  - На какой улице?
  
  - На Парковой, за гаражами. И, говорят, рядом конверт нашли. Пустой. Странное дело.
  
  Конверт в кармане куртки вдруг стал тяжёлым, словно налился свинцом. Пустой конверт. Как у неё - но у неё не пустой. У неё внутри письмо.
  
  - А кто убитый? - спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
  
  - Да кто ж его знает. Говорят, не наш. Приезжий. То ли из Москвы, то ли из области.
  
  Тётя Катя ещё что-то говорила - про собак, про полицию, про то, что "времена нынче такие, никому верить нельзя", но Лена уже не слушала. Она кивнула, попрощалась и пошла дальше, хотя ноги вдруг стали ватными.
  
  Она занесла ещё несколько квитанций, управилась с двумя заказными - в одной квартире спали, и она сунула уведомление под дверь, - а потом свернула в сквер, села на лавочку и достала конверт.
  
  "Уважаемая Лена. Читал ваш роман..."
  
  Может, это тот самый убийца? Может, он пишет ей, потому что она почтальон? Или потому что она пишет детективы? Лена не знала. Но паника, первая, животная, уже проходила, уступая место холодному, почти исследовательскому интересу.
  
  Она подумала: а что, если ответить? Не по электронной почте - её адрес он, скорее всего, не знает, раз бросил письмо под дверь. А по-настоящему: написать на бумаге, положить в конверт и оставить в том же месте, где нашла. Если он вернётся за ответом - значит, он где-то рядом. Может, даже наблюдает.
  
  Лена достала из рюкзака блокнот и ручку. Рука чуть дрожала, но она заставила себя писать разборчиво:
  
  "Кто вы? Почему пишете мне?"
  
  Подумала и добавила:
  
  "Я не боюсь. Просто интересно".
  
  Сложила листок, сунула в конверт. Конверт был уже вскрыт - она заклеила его кусочком скотча, найденным в рюкзаке. На лицевой стороне вывела печатными буквами:
  
  КОРРЕСПОНДЕНТУ
  
  Без адреса. Без марки. Просто оставить там, где его можно найти.
  
  До конца маршрута она шла быстро, не глядя по сторонам. На Заречной её ждала та самая рыжая дворняга. Лена вспомнила, что обещала принести хлеб, но забыла. Собака посмотрела с укором, вздохнула и отвернулась.
  
  - Прости. В следующий раз. Честно.
  
  Собака не поверила, но хвостом вильнула.
  
  К обеду Лена вернулась на почту. Нина курила у входа. Увидев Лену, помахала рукой.
  
  - Ну что? Надумала?
  
  - Написала ответ.
  
  - Да ладно? И что там?
  
  - Спросила, кто он и зачем пишет.
  
  - А вдруг маньяк? Ты чего творишь, Чудинова?
  
  - А вдруг читатель? - парировала Лена. - Кто-то, кому понравился мой роман.
  
  - Читатели обычно на сайтах пишут, а не под двери конверты суют. - Нина затушила сигарету, бросила в урну. - Ладно, твоё дело. Только осторожнее. И собаке завтра хлеба принеси, а то она на тебя обиделась, я видела.
  
  - Откуда вы знаете?
  
  - А я всё знаю. Двадцать лет на почте - тут таким вещам учишься, каким в институтах не учат.
  
  Лена вошла внутрь, пообедала гречкой с котлетой, запила чаем. Виталий сегодня был на удивление спокоен - может, давление пришло в норму. Даже похвалил за то, что напомнила должникам о квитанциях. "Вот так, Чудинова, работать надо. А не книжки свои писать".
  
  В пять отделение закрылось. Лена помогла Нине с кассой, подмела пол, выключила компьютер. На выходе они столкнулись с Виталием.
  
  - Чудинова, ты завтра пораньше приходи. Подписка начинается, надо план выполнять.
  
  - Хорошо, Виталий Сергеевич.
  
  - И принеси... ну, не знаю, шоколадку, что ли. Коллектив надо сплачивать.
  
  Лена кивнула и вышла.
  
  Домой она шла медленно, обдумывая, куда положить ответное письмо. На лестничную клетку? Соседи. В почтовый ящик? Он заперт, ключ только у неё. Оставить наверху ящика, зажав между железом и стенкой? Так делают многие, когда хотят передать что-то без посредников. Щель была узкая, конверт входил туда с трудом - пришлось засунуть поглубже, чтобы край не торчал и не привлекал внимания.
  
  В подъезде она присела на корточки перед рядами почтовых ящиков. Её ящик - предпоследний в нижнем ряду, слева. Лена просунула конверт в щель, убедилась, что он не выпадет, но что тот, кто знает, сможет его достать.
  
  - Ты что делаешь? - раздался голос сверху.
  
  Лена вздрогнула. На лестнице стояла тётя Зоя - та самая, с которой она вчера говорила про пенсию.
  
  - Так... письмо положила.
  
  - Кому?
  
  - Знакомому.
  
  Тётя Зоя подозрительно сощурилась, но ничего не сказала. Прошла мимо, гремя ключами. Лена выпрямилась, отряхнула колени и вошла в квартиру.
  
  Мать уже готовила ужин - стояла у плиты, помешивая кашу.
  
  - Лен, а ты знаешь, у нас человека убили. По телевизору сказали.
  
  Лена подошла к экрану. Показывали съёмку с места преступления: дом на Парковой, полицейские ограждения, скорая. Диктор говорил: "В Советском районе обнаружено тело мужчины с признаками насильственной смерти. Полиция рассматривает все версии случившегося".
  
  - Вот, - сказала мать. - А ты говоришь, письма. Может, это тот самый убийца тебе написал? А ты ему ответила?
  
  - Не ответила, - соврала Лена. - Выбросила.
  
  - И правильно.
  
  Лена села за стол, но есть не могла. Каша стояла в горле. Она думала о конверте, зажатом между ящиком и стенкой. О том, что кто-то скоро его заберёт. И о том, что этот кто-то, возможно, убийца.
  
  После ужина она помыла посуду, помогла матери принять таблетки и ушла в комнату. Села за ноутбук, открыла страницу "Автор.Тудей". Роман "Слепая зона" скачали ещё три раза. Отзывов не было. Электронная почта пуста.
  
  В десять мать выключила телевизор. Лена легла на диван, но не спала. Слушала, как за стеной тихо, как где-то на лестнице хлопнула дверь, как кто-то прошёл мимо её квартиры. Она вскочила, подошла к двери, прильнула к глазку. Никого. Только тёмный коридор и слабый свет лампочки на лестничной клетке.
  
  Ещё через час она тихонько приоткрыла дверь, выглянула в щёлку. Ряды почтовых ящиков внизу были видны плохо - но она заметила, что щель, куда она засунула конверт, пуста.
  
  Кто-то забрал его. Пока она сидела в комнате. Пока мать смотрела телевизор. Кто-то бесшумно набрал код на входной двери, вошёл в подъезд, вытащил конверт и ушёл.
  
  Она захлопнула дверь, заперла замок. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём подъезде. Ей стало страшно - не так, как бывает от грозы или от плохих новостей, а по-настоящему, когда понимаешь: за тобой наблюдают.
  
  Лена вернулась в комнату, села на диван, обхватила колени руками. Завтра она пойдёт на почту, разнесёт квитанции, покормит собаку. И будет ждать. Потому что Корреспондент ответит. Она чувствовала это.
  
  За окном город Красново затихал. Где-то на Парковой ветер трепал жёлтую полицейскую ленту. А в тени, под фонарём, кто-то стоял и смотрел на её окна. Но Лена этого не видела. Она сидела в темноте и думала, правильно ли поступила, написав ответ. И не совершила ли самую большую ошибку в своей жизни.
  
  Глава 4
  
  Лена проснулась затемно, хотя за окном давно должно было светать. Июньское утро выдалось пасмурным - тяжёлые серые тучи висели над Красново, обещая дождь, но пока только давили духотой. Она полежала несколько минут, глядя в потолок и прислушиваясь к себе. Сердце стучало ровно, но где-то под ложечкой поселился холодный комок - не то голод, не то тревога. Последнее было вероятнее.
  
  Она тихо встала, чтобы не разбудить мать, натянула джинсы и вышла в коридор. У двери замерла, прильнула к глазку. Никого. Тогда она набралась смелости, приоткрыла дверь и выглянула на лестничную клетку.
  
  Под дверью было пусто. Почтовые ящики темнели в углу. Её ящик - предпоследний в нижнем ряду. Щель между ним и стенкой пустовала. Никакого нового конверта. Лена выдохнула - то ли с облегчением, то ли с разочарованием. Она сама не могла бы сказать точно.
  
  - Чего встала ни свет ни заря? - мать появилась в коридоре, кутаясь в халат. - Опять из-за того письма?
  
  - Да нет. Просто не спится.
  
  - А я говорила: выбрось его, и делу конец. А ты хранишь.
  
  Лена закрыла дверь, прошла на кухню. Чайник вскипел, заварка кончилась - пришлось открыть пачку, которую мать берегла "для гостей". Лена плеснула кипятку, отпила обжигающий напиток. Вкус был бумажный, но пить можно.
  
  - Лен, а ты сегодня к Даше зайдёшь? - спросила мать, жуя печенье. - Она звонила вчера, говорила, что Вадим опять психует. Особняк этот его, гостиница... никто не покупает, а проценты платить надо.
  
  - Зайду, - пообещала Лена. - После работы.
  
  - И скажи ей, чтобы не переживала. Деньги - дело наживное. Были бы здоровы.
  
  Мать произнесла эту фразу с таким видом, будто сама в неё верила, хотя Лена знала: мать уже год не была у врача, потому что на платного денег нет, а к бесплатному запись за три месяца.
  
  На почту Лена пришла за полчаса до открытия. Нина уже сидела на своём месте - в ярко-красной кофте, с сигаретой в руке. В форточку дул ветер, и дым вытягивало на улицу.
  
  - Ну что, - спросила Нина, не здороваясь, - ответ пришёл?
  
  - Нет. Я проверила.
  
  - Значит, не сегодня. Может, завтра. А может, он испугался, что ты полицию позовёшь.
  
  - Какую полицию? Я даже не знаю, кто это.
  
  - А ты не думала, что он может быть опасным? Вон, человека убили. И конверт нашли. У тебя конверт. У него конверт. Совпадение?
  
  Лена промолчала, потому что сама думала о том же.
  
  Виталий появился ровно в восемь - в рубашке с коротким рукавом, с дипломатом и зелёным галстуком, который делал его похожим на продавца в магазине "Охота и рыбалка".
  
  - Чудинова, ты сегодня на подписку пойдёшь. Обзвони старых клиентов, предложи продлить. У нас отток, надо удержать.
  
  - Хорошо, Виталий Сергеевич.
  
  - И не "хорошо", а сделай. В прошлом месяце ты план провалила.
  
  Виталий скрылся в кабинете. Нина сморщила нос:
  
  - Галстук новый купил. Видно, на распродаже. Цвет - не приведи господь.
  
  Лена села за компьютер, открыла базу подписчиков. Список был короткий - человек тридцать. В основном пенсионеры, которые выписывали "Аргументы и факты" и "Вестник ЗОЖ". Лена начала обзванивать. Первый клиент, дядька с грубым голосом, сказал: "Не надо мне ваших газет, я интернет купил". Второй - старушка, которая ничего не поняла и попросила перезвонить внуку. Третий согласился, но сказал, что денег нет до пенсии. Лена записала его в список "перезвонить через неделю".
  
  К половине одиннадцатого она устала и попросила Нину подменить её - выпить кофе в сквере.
  
  - Иди, - разрешила Нина. - Только собаку покорми. Я тебе хлеба положила.
  
  Лена взяла ломоть серого хлеба, завернутый в газету, и вышла на улицу.
  
  Но вместо сквера она свернула к автовокзалу. Села на скамейку, достала телефон. Странное письмо не выходило из головы. Она открыла браузер и начала искать. Новости Красново за последние дни.
  
  Пальцы сами забили запрос: "убийство Парковая Красново". Выскочило сразу несколько ссылок. Первой шла свежая статья на портале "Красново сегодня" - она открыла её.
  
  Заголовок крупными буквами: "КОЛЛЕКТОР МЕСТНОГО БАНКА НАЙДЕН НА ПУСТЫРЕ ЗА ГАРАЖАМИ". Лена начала читать. Статья была подробной - видно, журналист не поленился и нарыл информацию.
  
  Тело тридцатисемилетнего Дмитрия Кузнецова, сотрудника отдела взыскания "Кредит-Сервис", обнаружили случайные прохожие вчера утром. Пустырь за гаражами на улице Парковой - место глухое, туда редко кто заходит, но двое подростков, игравших в футбол, заметили что-то подозрительное. Молодые люди сначала приняли тело за манекен - оно лежало лицом вниз, в спортивном костюме. Подбежали ближе и вызвали полицию.
  
  Причина смерти - удушение бельевой верёвкой. Следов борьбы не обнаружено. Эксперты предполагают, что жертву оглушили, а потом добили. Рядом с телом лежал белый почтовый конверт без марок. Что внутри - полиция не раскрывает.
  
  Кузнецов работал в банке пять лет, занимался выбиванием долгов. Коллекторы, как пояснял автор статьи, в городе - народ нелюбимый. На вопросы журналиста соседи Кузнецова отвечали уклончиво: "Хороший был человек, семья, дети", "На работе, говорят, у него конфликт был с кем-то", "Не знаем, не знаем".
  
  Лена пролистала до комментариев. Их было много - кто-то писал, что "сам виноват, людей доводил", кто-то соболезновал родным, кто-то предлагал "повесить всех коллекторов на одном столбе". Ниже один из пользователей по имени Сергей_47 спросил: "А это не связано с теми убийствами, которые раньше были? Тоже конверты находили". Ему никто не ответил.
  
  Лена закрыла статью, но не убрала телефон. Если это уже не первое убийство, если везде были конверты, значит, тот, кого называют Корреспондент, убивал и раньше. Она нашла архив сайта "Красново сегодня" и начала копать.
  
  Сначала не было ничего. Два месяца назад новости были скучными - открытие нового магазина, ремонт дороги, скандал в ЖКХ. Потом - заголовок, от которого у Лены замерло сердце.
  
  "На улице Дубравной обнаружено тело военного пенсионера".
  
  Она открыла статью. Тело нашли в канализационном люке - в Заводском районе, в тихом переулке. Люк был открыт, прохожий в сумерках едва не упал в него. Внутри, на дне, он обнаружил труп мужчины. Причина смерти - удушение. Полиция подтвердила, что рядом был найден пустой почтовый конверт. Личность погибшего быстро установили - местный житель, шестьдесят два года, бывший военный, давно на пенсии. Статья была короткой, без подробностей, зато комментариев оказалось предостаточно.
  
  "Это ж Серёга был, царствие небесное, - писал кто-то из соседей. - Он пил горькую последние годы, никто с ним дела не имел. Кому он помешал?" Другой добавлял: "Вечно под окнами орал, участковый его боялся. Но чтоб убить - за что?" Третий комментатор заметил: "А конверт - это странно. Прямо как в детективах".
  
  Лена пролистала дальше. Первое убийство - это то, про которое ей рассказывала коллега по работе. Она не стала вникать в детали, только краем уха слышала, что нашли какого-то приезжего, задушенного ремнём, и тоже с конвертом. Но подробностей она не знала - не до того было.
  
  Три жертвы за два месяца. Первая - приезжий. Вторая - военный пенсионер в люке. Третья - коллектор на пустыре, бельевая верёвка. И везде - конверты.
  
  Лена закрыла телефон, сунула в карман. Руки немного дрожали. Собака на Заречной ждала хлеба - Нина положила, Лена хлеб не забыла. Но мысли были не о собаке.
  
  Она заставила себя встать, поправить лямку сумки и пойти на Заречную. Рыжая собака сидела на своём обычном месте - у мусорных баков. Увидела Лену, насторожилась, но не убежала.
  
  - Здравствуй, - сказала Лена, протягивая хлеб. - Я обещала. Держи.
  
  Собака осторожно взяла хлеб, отбежала в сторону и начала есть, поглядывая на Лену одним глазом. Лена присела на корточки, сцепила пальцы в замок. Она не курила, поэтому просто сидела и смотрела на пустырь за гаражами. Там, вдали, виднелось место, где нашли коллектора. Ей стало не по себе. Корреспондент - если это тот же человек, который убивает людей. И которому она написала ответ.
  
  Вдалеке виднелся особняк - гостиница "Русалка", бывшая надежда Вадима и Даши. Здание выглядело тоскливо даже днём. Окна почему-то заклеены газетами, крыша выглядела обшарпанной, табличка "Продаётся" сиротливо слегка качалась на ветру. Лена подумала: а что, если кто-то живёт там? Без света, без отопления? Нелегалы? Или тот самый Корреспондент?
  
  Она тряхнула головой, отгоняя глупые мысли.
  
  - На завтра хлеба не обещаю, - сказала Лена собаке. - Но постараюсь.
  
  Собака вильнула хвостом.
  
  Она вернулась на почту, разнесла оставшиеся квитанции. На Советской встретила тётю Катю, которая спросила, не слышала ли она новостей про убитого. Лена сказала, что слышала. Тётя Катя огорчилась и пошла дальше.
  
  К трем часам Лена закончила маршрут, сдала сумку и пошла к Даше.
  
  Сестра жила в коттедже за автовокзалом. Лена прошла через дворы, мимо гаражей, мимо пустыря, где нашли коллектора - сейчас там никого не было, только жёлтая лента полиции всё ещё трепыхалась на ветру. У калитки Дашиного дома она задержалась, поправила волосы и нажала на звонок.
  
  Даша открыла не сразу - через минуту, в домашнем спортивном костюме, без макияжа, с уставшим лицом.
  
  - Заходи, - сказала она. - Чай будешь?
  
  - Буду.
  
  Дом у Даши был чистый, но какой-то неуютный - слишком много глянца, слишком мало жизни. На стенах висели картины, купленные на распродаже, на полках - статуэтки, которые никто никогда не трогал. Лена села на диван, взяла в руки чашку - фарфоровую, тонкую, с золотым ободком. Таких у неё дома не было.
  
  - Мать сказала, у Вадима проблемы? - спросила Лена.
  
  - Каждый день проблемы, - Даша села напротив, поджала ноги. - Особняк не продаётся. Мы уже цену ниже себестоимости опустили - никто не берёт. Кризис, СВО, ты же знаешь. И кредиты - банки давят, проценты выросли. Говорят, ипотека сейчас под двадцать два процента годовых, а то и выше. А у нас бизнес-кредиты, там ставки ещё злее.
  
  - А ты не можешь сама... ну, открыть там что-то?
  
  - С чего? Денег нет. Вадим уже закладывал машину, чтобы расплатиться. А теперь и машину не продать - никто не покупает.
  
  Даша говорила быстро, зло, будто Лена была виновата во всех её бедах. Лена молчала, пила чай, смотрела в окно. В саду цвели пионы - красные, махровые, тяжелые. Их запах доносился через открытую форточку.
  
  - Ты к Вадиму не ходи, - вдруг сказала Даша. - Он в последнее время сам не свой. Злой, подозрительный. Вчера орал на меня, что я его разоряю. Хотя разоряется он сам, своими проектами.
  
  - Я только к тебе.
  
  - И то хорошо.
  
  Даша замолчала, отвернулась к окну. Лена смотрела на сестру и думала: как мы похожи и как разные. Даша - старшая, сильная, всегда знающая, что делать. А сейчас - растерянная, злая, уставшая. И Лена вдруг поняла, что ей жалко сестру.
  
  - Держись, - сказала она, вставая. - Я пойду. Мать одна.
  
  - Спасибо, что зашла. - Даша тоже встала, чмокнула Лену в щеку. - Приходи ещё. И не бойся Вадима - он не кусается.
  
  Лена вышла на улицу, вздохнула полной грудью. Воздух пах грозой - тяжёлые тучи наконец-то собрались и начали ронять первые капли. Лена прибавила шагу, чтобы успеть домой до ливня.
  
  Дома мать смотрела новости. Опять показывали полицейские ограждения - на этот раз пустырь за гаражами. Диктор сухо сообщил, что "расследование продолжается, подозреваемых пока нет". Мать охнула, перекрестилась.
  
  - Господи, какой ужас. И ведь в нашем городе, тихом, спокойном. Раньше такого не было.
  
  - Раньше не было кризиса, - машинально ответила Лена.
  
  - При чём тут кризис? Маньяк - он и в кризис маньяк.
  
  Лена не стала спорить. Она прошла в свою комнату, закрыла дверь, села на диван. В голове шумело. Слишком много событий за два дня: странное письмо, убийства, разговор с Дашей. Всё смешалось, перепуталось, и она не могла понять, где реальность, а где её больное воображение.
  
  Вспомнила отца. Он тоже по ночам не спал, писал что-то в блокноте, а потом не помнил, что написал. Мать тогда плакала, говорила: "В нём кто-то другой живёт". Лена тогда не понимала. А теперь?
  
  Она открыла ноутбук, проверила почту. Ничего. Зашла на страницу "Автор.Тудей" - два новых отзыва. Один положительный: "Интересный сюжет, жду продолжения". Второй: "Героиня плоская, убийцу видно за версту". Лена вздохнула, закрыла вкладку.
  
  Дождь барабанил по крыше, по подоконнику, по стеклу. В комнате стало темно, и Лена включила настольную лампу. Жёлтый свет выхватил из темноты стол, ноутбук, стопку книг - старых, потрёпанных, купленных на распродаже. Она провела пальцем по корешкам, вытащила одну - детектив Агаты Кристи, "Убийство в Восточном экспрессе". Открыла на первой странице, но читать не стала.
  
  Она думала о том, что ответ Корреспонденту она оставила между почтовым ящиком и стенкой ещё вчера вечером, но сегодня утром ответа не было. Может, он не нашёл? Может, письмо взял кто-то другой? А может, Корреспондент просто ещё не успел ответить?
  
  Лена подошла к двери, выглянула в глазок. В подъезде было тихо и пусто. Она не стала выходить. Вместо этого вернулась к столу, выключила лампу и легла на диван.
  
  Дождь стихал, за окном темнело. Она вдруг подумала: а что, если этот Корреспондент - не чокнутый фанат? Что, если он убийца? Тот самый, которого ищет полиция? И что, если она - следующая жертва?
  
  Но страх смешивался с любопытством. Ей хотелось узнать, кто он. Ей хотелось продолжить игру. Даже если ответа сегодня нет, может быть, он появится завтра.
  
  Лена накрылась пледом и закрыла глаза. Завтра снова на работу. Завтра снова разносить квитанции. И, может быть, завтра она получит ещё одно письмо.
  
  За окном, в темноте, кто-то стоял и смотрел на её окна. Но Лена этого не видела. Она уже спала, утомлённая мыслями, и ей снилась рыжая собака, которая бежала за ней по пустырю, а за собакой, в тумане, маячила чёрная фигура. Лена бежала, но не могла убежать. И когда фигура приблизилась, она проснулась в холодном поту - за окном был уже рассвет, и новый день начинался. Корреспондент всё ещё молчал.
  
  Глава 5
  
  Утро выдалось таким, будто кто-то накрыл город мокрым ватным одеялом. Низкие серые тучи висели над Красново, обещая затяжной дождь, но пока только моросили - мелко, противно, по-осеннему, хотя календарь показывал начало июня. Тополиный пух, ещё вчера летавший белыми хлопьями, прибило к земле, и он лежал на асфальте мокрыми комками, похожими на старый снег.
  
  Лена натянула капюшон и быстрым шагом направилась к почте. Настроение было под стать погоде - серое, тягучее, без просвета. Ночью она спала плохо, ворочалась, просыпалась от каждого шороха. Ей всё казалось, что кто-то ходит по лестничной клетке. Она вставала, смотрела в глазок - никого. Лампочка горела ровно, стены пустовали. Но чувство, что за ней наблюдают, не проходило.
  
  В отделении было тихо и пусто. Нина уже сидела на своём месте - сегодня в синей кофте, с неизменной сигаретой в зубах и чашкой растворимого кофе на столе. Увидев Лену, она выпустила дым в форточку и хмыкнула:
  
  - Здорова. Ты чего такая зелёная? Опять письмо?
  
  - Нет, - Лена стянула капюшон, повесила куртку на крючок. - Просто выспалась плохо.
  
  - А я вчера на сайте читала. Про того коллектора. Пишут, что он не первый. Что уже три трупа за два месяца. И везде конверты. Маньяк, говорят.
  
  - Слышала, - кивнула Лена, разбирая стопку квитанций. Голос у неё был ровный, но пальцы чуть подрагивали.
  
  - Ты осторожнее, по дворам ходишь. Вдруг он тебя выследит.
  
  - Зачем ему я? Я же не коллектор и не военный пенсионер.
  
  - А кто его знает, чего маньякам надо, - Нина затушила сигарету о край пепельницы. - Может, почтальонов они любят.
  
  Лена усмехнулась, но на душе было тревожно.
  
  В половине девятого зазвонил старый дисковый телефон, висевший на стене у входа. Лена сняла трубку.
  
  - Отделение связи Красново-три, слушаю вас.
  
  - Лена? Привет. Это Дмитрий.
  
  Она узнала голос сразу - низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. Таким он был и десять лет назад, когда они только познакомились. Таким остался и сейчас. Только интонация изменилась: раньше в ней звучала уверенность, теперь - что-то похожее на сдерживаемую тревогу.
  
  - Привет, - сказала Лена, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Ты чего звонишь?
  
  - Соскучился.
  
  - Соскучился - приходи в гости. Я чай поставлю.
  
  - Я в командировке. В Москве. Неделю уже. - Он помолчал. - Как ты? Как мать?
  
  - Нормально. Живём потихоньку. А ты как?
  
  - Да тоже. Работы много. Вчера до двух ночи бумаги разбирал.
  
  Лена прижала трубку к уху, прикрыла глаза. Дмитрий. Бывший муж. Странная история их жизни.
  
  Они познакомились ещё в школе - он был на два года старше, играл в футбол и курил за гаражами, она носила косички и зачитывалась детективами. Случайно столкнулись в школьной библиотеке, разговорились, через неделю он уже провожал её после уроков. Потом были первые поцелуи на скамейке в сквере, ссоры, долгие примирения. После школы Дмитрий уехал в Москву - поступать в юридическую академию. Лена осталась в Красново, закончила одиннадцать классов, поступила заочно на филологический. Они переписывались, иногда встречались - он приезжал на выходные, она сходила с ума от счастья.
  
  Поженились через пять лет. Свадьба была скромной, почти нищенской - мать Дмитрия настояла на ресторане, но денег хватило только на водку и столы. Лена была в простом белом платье с рынка, Дмитрий - в тёмном костюме, одолженном у старшего брата. Два свидетеля, десяток гостей, тихий вечер в съёмной квартире на Ленина.
  
  Прожили вместе четыре года. Лена работала на почте уже тогда, Дмитрий начинал стажёром в районном отделе полиции. Вставал рано, приходил поздно, иногда ночевал на работе. Лена ждала, готовила ужин, пыталась писать рассказы, но сил почти не оставалось.
  
  Дмитрий был ревнивым - болезненно, патологически ревнивым. Не любил, когда она задерживалась, не доверял коллегам-мужчинам. Однажды устроил скандал из-за записки с комплиментом её глазам, оставленной кем-то на столе. "Ты моя, поняла? - орал он тогда. - Я ни с кем тебя делить не собираюсь". - "Ты и не делишь, - спокойно ответила Лена. - Ты меня душишь".
  
  Но была в нём и другая сторона. Дмитрий считал Лену странной, не от мира сего - с её книжками, с её уходом в свои тексты, с привычкой подолгу молчать и смотреть в одну точку. После того как умер её отец - психиатр, покончивший с собой, не выдержав собственных диагнозов, - Дмитрий стал относиться к ней ещё более настороженно. Он часто говорил: "Ты ранимая, Лена. Ты не такая, как все. Я за тебя в ответе". Лена тогда отмахивалась, но в глубине души понимала - он прав. Она была другой. Может, отцовская кровь сказывалась. Может, просто характер.
  
  Развод случился тихо. Без громких скандалов, без дележа имущества - делить было нечего. Дмитрий собрал чемодан и переехал к матери. Лена осталась одна - если не считать мать и кота, который вскоре умер от старости.
  
  Они не общались почти год. Потом случайно встретились в магазине. Поздоровались. С тех пор иногда перезванивались - на дни рождения, под Новый год, а иногда и просто так, без повода. Дмитрий спрашивал, не случилось ли чего, не нужна ли помощь. В последнее время звонки участились - может, он и правда считал себя в ответе за эту странную, ранимую женщину.
  
  - А у вас что нового? - спросил Дмитрий. - В городе?
  
  - Да ничего. Кризис, цены растут, пенсионеры жалуются.
  
  - А у нас тут... - он запнулся. - Ладно, неважно.
  
  - Что неважно?
  
  - Так, мелочи. Ты лучше скажи, здоровье у матери как?
  
  - Давление скачет. Таблетки дорожают.
  
  - Денег прислать? Я могу...
  
  - Не надо, - перебила Лена. - Мы сами справимся.
  
  Она не любила брать у него деньги. Даже когда разводились, ничего не просила. Дмитрий оставил ей стиральную машину и микроволновку - и на том спасибо.
  
  - Упрямая ты, - вздохнул он. - Ладно. Я позвоню ещё. Береги себя.
  
  - И ты.
  
  Он повесил трубку. Лена посмотрела на аппарат. Странный звонок. Ничего особенного, но что-то в голосе Дмитрия было - какая-то осторожность, даже тревога. Словно он что-то не договаривал. Может, он действительно боялся за неё. Может, знал больше, чем говорил.
  
  - Кто звонил? - спросила Нина, высовываясь из-за стойки.
  
  - Бывший.
  
  - Ого. Мириться будет?
  
  - Не знаю. Спросил, как дела.
  
  - Мужчины просто так не звонят, - наставительно сказала Нина. - Значит, что-то хочет.
  
  Лена пожала плечами и взялась за сумку.
  
  К трём часам она закончила маршрут, сдала сумку и пошла домой. Мать, как обычно, сидела перед телевизором. На этот раз шёл британский детектив - судя по акценту и твидовым пальто, очередная экранизация Агаты Кристи.
  
  - Ты чего рано? - спросила Тамара Петровна, не отрываясь от экрана.
  
  - Работу сделала. А ты почему свет не включила? Темно уже.
  
  - А я и так вижу.
  
  Лена прошла в свою комнату, села за стол. В голове крутился звонок Дмитрия. Странно. Зачем он звонил? Просто так? Не похоже на него. Он всегда звонил с какой-то целью - проверить, всё ли в порядке, убедиться, что она не натворила глупостей. После развода Дмитрий продолжал считать себя в ответе за неё. "Ты странная, Лена, - говорил он в последнюю их встречу. - Ты ранимая. Я боюсь, что ты сломаешься без меня". Она тогда усмехнулась, но внутри кольнула обида.
  
  Мысли сами собой переключились на конверт. Тот, первый. Который она оставила между почтовым ящиком и стенкой. Забрал ли его Корреспондент? Или кто-то другой? Может, конверт всё ещё там - завалился за батарею или упал на пол?
  
  Она вдруг решила: пойду проверю. Она накинула ветровку, вышла в коридор.
  
  - Я на лестницу, - сказала она матери. - Слышу, там кто-то ходит.
  
  - Не ходи, - не оборачиваясь, ответила та. - Маньяки по лестницам не ходят, они по квартирам лазают.
  
  Лена вышла. В подъезде было тихо. Лампочка на втором этаже горела ровным белым светом. Она спустилась к почтовым ящикам, присела на корточки. Щель между её ящиком и стенкой - пуста. Заглянула за батарею, под ящики - ничего. Обернулась - и замерла.
  
  На полу, в метре от неё, лежал конверт. Белый, чистый, без марок. На лицевой стороне - наклейка с напечатанным текстом: "ЛЕНЕ ЧУДИНОВОЙ".
  
  Сердце бухнуло и замерло. Лена огляделась по сторонам - никого. Только запах борща с верхнего этажа и тихое жужжание лампочки.
  
  Она схватила конверт, разорвала край. Внутри - сложенный вдвое листок из того же тетрадного блокнота. Текст был напечатан:
  
  > "Здравствуйте, Лена.
  >
  > Спасибо за ответ. Я знал, что вы не испугаетесь.
  >
  > Вы спрашиваете, кто я. Пока не могу сказать. Но обещаю: когда придёт время - вы всё узнаете.
  >
  > А пока давайте просто переписываться. Мне нравится, как вы пишете. Ваши героини - живые. Особенно та, из "Слепой зоны". Она похожа на вас.
  >
  > Как прошёл ваш день? Надеюсь, вы покормили собаку.
  >
  > Ваш Корреспондент"
  
  Лена перечитала письмо три раза. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём подъезде. Он знает про собаку. Он видел её сегодня на Заречной. Или следил за ней. Или...
  
  Она сунула конверт в карман и быстро поднялась к себе. Захлопнула дверь, заперла замок. Мать удивилась:
  
  - Ты чего? Бледная вся.
  
  - Да так. Показалось.
  
  Она прошла в комнату, села за стол, достала письмо. Прочитала ещё раз. "Как прошёл ваш день? Надеюсь, вы покормили собаку". Он был там. Он видел. Значит, он где-то рядом - в городе, может, даже в этом доме.
  
  Лена взяла ручку, блокнот. Написала:
  
  > "Вы следите за мной? Это нечестно. Я не знаю, кто вы, а вы знаете всё обо мне.
  >
  > И да, собаку я покормила. Не надо было за ней следить, чтобы это узнать.
  >
  > И ещё. Я прочитала про того коллектора. Которого убили на пустыре за гаражами. И про военного пенсионера - того, которого нашли в люке. И про первого, приезжего. И про конверты. Вы знаете что-то об этом? Или это вы? Ответьте.
  >
  > Лена"
  
  Сложила листок, вложила в новый конверт, заклеила скотчем. На лицевой стороне написала печатными буквами: "КОРРЕСПОНДЕНТУ".
  
  Она вышла в коридор, спустилась к почтовым ящикам, огляделась. Никого. Сунула конверт в щель между своим ящиком и стенкой - так же, как в прошлый раз. Развернулась и ушла.
  
  Вернувшись в комнату, Лена долго сидела неподвижно, глядя в одну точку. Мать за стеной смотрела детектив, дождь за окном перестал, выглянуло солнце - низкое, красноватое, уже готовое к закату. Она вдруг подумала: а что, если этот Корреспондент - не чокнутый фанат? Что, если он убийца? Тот самый, которого ищет полиция? И что, если она - следующая жертва?
  
  Но страх смешивался с любопытством. Ей хотелось узнать, кто он. Ей хотелось продолжить игру.
  
  Лена легла на диван, накрылась пледом и закрыла глаза. Завтра снова на работу. Завтра снова разносить квитанции. И, может быть, завтра она получит ещё одно письмо.
  
  За стенкой мать выключила телевизор. Стало тихо - только холодильник гудел на кухне да за окном изредка проезжали машины. Лена провалилась в сон, и ей снова приснилась рыжая собака, которая бежала по пустырю, а за ней, не отставая, шёл человек в тёмной одежде. Она хотела окликнуть его, но язык не слушался. Она хотела побежать, но ноги приросли к земле. А человек приближался, и в свете уличного фонаря она увидела его лицо.
  
  Это было её собственное лицо.
  
  Глава 6
  
  Спала Лена плохо - снилась какая-то чушь: рыжая собака, пустырь, собственное лицо в темноте. Проснулась она в шесть утра оттого, что за окном, не сговариваясь, заорали воробьи и включился телевизор в комнате матери. День обещал быть долгим.
  
  Она полежала, глядя в потолок, потом встала. Шея затекла, спина болела - диван, старая сволочь, пружинил так, будто каждая пружина мечтала о сепаратизме. Лена потянулась, хрустнула позвонками и прошлёпала на кухню. Чайник, печенье, пачка "Юбилейного", которое вчера ещё стоило сто тридцать, а сегодня, кажется, должно было подорожать до ста сорока - инфляция не дремлет. Мать уже сидела на диване, закутанная в халат, и смотрела сериал без звука - видно, чтобы не пропустить ни одного движения губ страдающих героев.
  
  - Доброе утро, - сказала Лена, проходя мимо.
  
  - Доброе, - отозвалась мать, не оборачиваясь.
  
  Она заварила чай, выпила, натянула джинсы и футболку, собрала рюкзак. Со стола взяла распечатанные листы - первые главы романа "Слепая зона", двенадцать страниц, скреплённых степлером. Правки красной ручкой. Она переписывала начало трижды и теперь решилась вынести рукопись на люди. Страха не было - скорее, холодное любопытство: что скажут коллеги? Нина - понятно, она человек прямой, скажет как есть. Виталий обложит матом, но это тоже обратная связь. И Ира - двадцативосьмилетняя дурочка с вечным маникюром, которая, впрочем, иногда выдавала неожиданно точные суждения, сама того не замечая.
  
  На почту она пришла за пятнадцать минут до открытия. В операционном зале горел свет, пахло растворимым кофе и сигаретным дымом - Нина уже сидела на своём месте, в сиреневой блузке, и курила в форточку. Увидев Лену, она выпустила струю дыма и хмыкнула:
  
  - Здорова. Ты чего сегодня раньше? Случилось что?
  
  - Хотела кое-что показать.
  
  Лена достала из рюкзака листы, протянула Нине. Та взяла, пробежала глазами первую страницу, хмыкнула ещё раз, но уже с интересом. Ира как раз вышла из подсобки с чашкой кофе и, заметив, что Нина читает, подошла поближе.
  
  - Что это? - спросила она, кивая на листы.
  
  - Роман, - коротко ответила Лена. - Мой. Хочу услышать мнение.
  
  - О, давай я тоже послушаю, - Ира поставила чашку на стол и приготовилась внимать, сложив руки на груди. Нина тем временем читала про себя, шевеля губами. Лена стояла, затаив дыхание. На пятой странице Нина подняла бровь, на седьмой - улыбнулась. Закончив, аккуратно положила листы на стол.
  
  - Здорово, - сказала она. - Прям как в кино. Эта девушка-почтальон - она как ты?
  
  - Нет, выдуманная.
  
  - А похожа. И ходит так же, и разговаривает. И сумка у неё тяжёлая. - Нина затянулась сигаретой. - Только вот убийств у нас в городе не было - тьфу-тьфу-тьфу.
  
  - Были, - тихо сказала Лена. - Убили коллектора, военного пенсионера.
  
  - Это другое. А у тебя в романе убийца - кто?
  
  - Не скажу. Испорчу сюрприз.
  
  Тут вмешалась Ира. Она взяла один лист, пробежала глазами. Лена заметила, что взгляд у неё был рассеянный, как у человека, который смотрит в расписание электричек, думая о своём.
  
  - Почитай вслух, Лен, - попросила Ира, возвращая лист. - Интересно же.
  
  Лена взяла рукопись и начала читать. Она старалась читать с выражением, но без актёрства - так, как, по её мнению, должен звучать текст. Ира слушала, периодически кивая, и на лице её застыло выражение вежливого внимания. Когда Лена закончила первый эпизод, Ира быстро закивала, сказала: "Очень хорошо, Лен, прямо захватывает", - но Лена видела, что в глазах у неё ни проблеска настоящего интереса. Ира думала о чём-то своём: может, о том, что лак на ногте указательного пальца чуть облупился, или о том, что вчера в "Магните" выбросили турецкий кофе по акции. Она ещё раз кивнула, пробормотала "Молодец" и отошла к своему столу, где её ждала стопка рекламных буклетов. Лена смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри что-то сжимается - не обида, а скорее понимание: она одна со своими текстами, и никто, кроме Нины, не проявил искреннего любопытства. Впрочем, Нина - та сама по себе была явлением природы, ей палец в рот не клади.
  
  - Ирка у нас девочка простая, - прокомментировала Нина, словно прочитав мысли Лены. - Ей бы замуж да в магазин. А ты пиши, Чудинова. Не слушай никого.
  
  Пришёл Виталий - в мятой рубашке, с дипломатом и неизменной кружкой. Увидел листы на столе и сразу набычился.
  
  - Что это? Опять твои писульки, Чудинова?
  
  - Рукопись, Виталий Сергеевич.
  
  - А работать когда будешь? План по подписке - ноль. Ты мне лучше квитанции разнеси.
  
  Лена убрала листы в рюкзак. Виталий скрылся в кабинете, но через минуту высунул голову и добавил:
  
  - И чтоб без фокусов. Вечером мне отчёт нужен.
  
  К половине одиннадцатого Лена закончила с заказными письмами и вышла на маршрут. Сумка оттягивала плечо, солнце уже припекало - дождь, обещанный вчера, обошёл Красново стороной. Она прошла Советскую, потом Ленина, потом свернула в переулок, где стояла гостиница "Русалка". Сегодня здание выглядело особенно мрачно - тени от облаков бежали по фасаду, и казалось, что окна-глазницы следят за ней. Лена ускорила шаг.
  
  На Заречной рыжая собака спала на солнце, свернувшись калачиком. Лена достала хлеб - не забыла - положила рядом. Собака открыла один глаз, понюхала, вильнула хвостом, но есть не стала - может, не голодна.
  
  Ровно в час Лена закончила с документами и собралась домой перекусить. Она вышла из здания почты, зажмурилась от яркого солнца - и тут же нос к носу столкнулась с Дашей и Вадимом.
  
  - Лена! - Даша улыбнулась. - Какая встреча! Ты куда?
  
  - Домой, перекусить.
  
  - А мы как раз в кафе "Уют" через дорогу. Пойдём с нами. Поговорим.
  
  Лена не стала отказываться. Они прошли в кафе и уселись за столик у окна. Пахло выпечкой и растворимым кофе. Вадим заказал три чашки кофе и три куска наполеона.
  
  - Ну, как дела? - спросила Даша, помешивая кофе. - Слышала, у вас на почте аврал?
  
  - Да так, - ответила Лена. - План по подписке не выполняем. Виталий ругается.
  
  - А в городе что слышно? - спросил Вадим. - Цены опять подняли?
  
  - Конечно, - кивнула Лена. - Молоко уже под сто рублей, хлеб за пятьдесят. А пенсии не растут.
  
  - По всей стране так, - вздохнула Даша. - По телевизору говорят - кризис, санкции, СВО. А мы расхлёбывай.
  
  - Вадим, ты как? - спросила Лена. - Бизнес?
  
  - Да никак, - Вадим махнул рукой. - Стройматериалы никто не берёт. Кредиты давят. Этот особняк - гостиница - висит мёртвым грузом. Никто не покупает, даже цену сбросили в пол.
  
  - Кризис, - повторила Даша. - Теперь не до гостиниц. Люди бы съестное купить могли.
  
  Они помолчали. Лена отпила кофе, положила в рот кусочек наполеона. Крем таял на языке, и на секунду она забыла обо всём на свете.
  
  - Лен, - Даша вдруг посмотрела на неё внимательно. - А ты таблетки принимаешь?
  
  Лена замерла с вилкой в руке.
  
  - Какие таблетки?
  
  - Ну, те, которые тебе выписывали. После отца. Ты же говорила, что врач рекомендовал.
  
  Лена опустила глаза. Даша имела в виду курс поддерживающей терапии - антидепрессанты и лёгкие транквилизаторы, которые психиатр назначил ей после смерти отца. С тех пор прошло больше десяти лет, но Даша иногда вспоминала, проверяла.
  
  - Нет, - сказала Лена твёрдо. - Сейчас всё хорошо. У меня нет необходимости. Я чувствую себя нормально.
  
  - Уверена? - Даша не отводила взгляда. - Ты иногда странно себя ведёшь. Мать говорила, ты по ночам не спишь, письма какие-то находишь...
  
  - Мать преувеличивает. Я сплю нормально. Всё в порядке.
  
  - Ладно, - Даша откинулась на стуле. - Ты взрослая, сама решишь. Но если что - не запускай. Помнишь, что с отцом было.
  
  Лена кивнула, хотя внутри всё сжалось. Она не любила эти разговоры. Не любила, когда её проверяли.
  
  - А я, кстати, новый роман пишу, - сказала она, чтобы сменить тему. - Первую часть, считай, закончила. Хотите послушать?
  
  - Давай, - неожиданно оживился Вадим. - Интересно, что ты там насочиняла.
  
  Даша только кивнула, равнодушно отломив кусочек пирожного.
  
  Лена достала распечатанные листы, откашлялась и начала читать вслух. Сюжет захватывал - почтальон находит странное письмо, едет по адресу, обнаруживает убийство. Её начинают преследовать, и она вынуждена скрываться в заброшенных домах, используя знание города.
  
  Вадим слушал внимательно, не перебивал, иногда кивал. Когда Лена закончила, он хлопнул ладонью по столу.
  
  - Здорово, Лена! Прям захватывает. И язык живой, и героиня - настоящая. Ты молодец. Я бы купил такую книгу.
  
  Даша посмотрела на мужа, потом на Лену.
  
  - Неплохо, - сказала она ровным голосом. - Но, по-моему, слишком мрачно. Всё эти убийства, подозрения... И так жизнь тяжёлая, а ты ещё это в романах описываешь.
  
  - Мне нравится, - повторил Вадим. - Ты пиши, Лена. Может, издашь когда-нибудь.
  
  - Спасибо, - ответила Лена, пряча листы.
  
  Они допили кофе, попрощались. Лена вышла из кафе и направилась домой, а Даша с Вадимом остались сидеть, о чём-то тихо переговариваясь.
  
  В отделении после обеда было тихо. Нина вернулась, сидела за стойкой и перебирала квитанции. Лена села за свой стол, достала рукопись. Странный разговор. Вадим хвалил, но как-то тревожно, словно хотел ей угодить. Даша была равнодушна - даже не посмотрела на неё, когда читала. И этот вопрос про таблетки. Лена передёрнула плечами. Всё хорошо. Она нормальная.
  
  А в это время в районном отделе полиции Дмитрий сидел за своим столом и изучал материалы дела. Перед ним лежали фотографии с места преступления - пустырь за гаражами, жёлтая лента, тело коллектора, закрытое простынёй. Рядом - конверт. Старомодный, белый, без марок. На лицевой стороне - ничего, только пометка эксперта: "Найден рядом с телом. Отпечатков не обнаружено".
  
  Он взял лист с текстом письма: "Не отдал долг жизни - заплатил сполна". Перечитал. Шрифт печатный, безликий, стандартный. Эксперты сказали: принтер обычный, сорт бумаги самый массовый, такие блокноты продаются в любом канцтоварах.
  
  Дмитрий откинулся на спинку стула. Три убийства. Три конверта. Первый - приезжий, личность не установлена. Второй - военный пенсионер, найденный в канализационном люке. Третий - коллектор, на пустыре за гаражами. И везде - послания. Корреспондент - так прозвали маньяка в соцсетях. Корреспондент, который пишет письма убитым. Или убийца, который оставляет послания.
  
  Дмитрий вспомнил разговор с Леной несколько месяцев назад. Она жаловалась на звонки коллекторов из какого-то банка, требовали вернуть чужой долг. Он тогда посоветовал написать заявление. Лена отмахнулась: "Сама разберусь". Он не настаивал.
  
  А теперь коллектор - из того самого банка? Дмитрий полистал бумаги. Жертва - сотрудник отдела взыскания "Кредит-Сервис". Тот самый банк, который донимал Лену. Он взял ручку, записал название в блокнот - надо будет проверить, действительно ли этот коллектор звонил Лене. Совпадение или нет - покажет работа с документами.
  
  К вечеру Лена вернулась домой. Мать сидела в зале, телевизор работал на полную мощность - какой-то российский детектив, где оперативники ловили банду.
  
  - Ты чего такая задумчивая? - спросила Тамара Петровна, отрываясь от экрана. - Опять письмо от того ненормального?
  
  - Нет. Просто так.
  
  - А что с лицом? Бледная вся.
  
  - Устала, мам.
  
  - Есть будешь? Я суп сварила.
  
  - Позже.
  
  Лена прошла в свою комнату, закрыла дверь. Села на диван, обхватила колени руками. В голове крутились обрывки сегодняшнего дня: реакция Нины на роман, формальное одобрение Иры, странный разговор с Дашей и Вадимом, их взгляды.
  
  Мать заглянула в комнату через полчаса.
  
  - Лен, ты почему не ешь? Я звала тебя.
  
  - Не хочется.
  
  - А что случилось? Ты можешь мне сказать?
  
  Лена посмотрела на мать. Старая, уставшая, с вечно включённым телевизором, который заменяет ей жизнь. Как ей объяснить, что происходит?
  
  - Всё хорошо, мам. Просто... - Лена вздохнула. - Пишется плохо. Роман не идёт.
  
  - А, - мать кивнула. - Это бывает. У отца тоже так бывало. Сидел, смотрел в одну точку, а потом раз - и написал. Ты не переживай. Отдохни, чай попей. Завтра напишется.
  
  Она вышла, прикрыв дверь. Лена осталась одна.
  
  Она достала ноутбук, открыла файл с романом. Посмотрела на последнюю фразу: "Она знала, что следующее письмо принесёт ей смерть". Слишком пафосно. Она удалила её, написала заново: "Она открыла конверт и поняла - пути назад нет".
  
  Лена сохранила файл, закрыла ноутбук. За окном темнело. Где-то в городе кто-то убивал. Кто-то писал письма. Кто-то знал про неё слишком много. И где-то там, в этом самом городе, ее молодая коллега Ирина Суденко, которая сегодня смотрела на рукопись Лены пустыми глазами и говорила "Очень хорошо, Лен, прямо захватывает", сейчас, скорее всего, красила ногти и думала о том, что лак опять облупился. И Лене вдруг стало спокойно от этой мысли - значит, мир ещё не сошёл с ума окончательно.
  
  Она легла на диван, укрылась пледом. Завтра снова на работу. Завтра снова разносить квитанции. И, может быть, завтра она получит ещё одно письмо от Корреспондента. Или не получит. Но это будет завтра. А пока Лена Чудинова, почтальон из Красново, заснула под мерный гул телевизора, убаюканная голосами чужих героев.
  
  Глава 7
  
  Утро обрушилось на Красново духотой - плотной, стоячей, какой не бывает даже в середине июля, а тут всего-то начало июня. Лена проснулась в липкой испарине, с ощущением, что кто-то выпил из неё все силы ещё до рассвета. Градусник на кухне, старый, с облупившейся шкалой, показывал двадцать шесть в тени, хотя за окном только-только занимался день. Она налила стакан воды из-под крана - вода была тёплая, почти горячая, потому что трубы прогрелись за ночь, - и выпила залпом.
  
  Мать появилась на пороге через несколько минут, в ночной рубашке, с взлохмаченными волосами, и с порога объявила:
  
  - Лен, ты воды оставила? У меня горло пересохло.
  
  - Пей.
  
  Мать выпила, вытерла губы рукавом. Потом посмотрела в окно, за которым уже плавился асфальт, и изрекла:
  
  - Говорят, до тридцати пяти поднимется. Ты на работу пойдёшь?
  
  - Пойду. Куда деваться.
  
  - Может, останешься? Скажешь, голова болит.
  
  - Скажу - Виталий уволит. У меня и так план по подписке не выполнен.
  
  Мать вздохнула, но спорить не стала. Кризис, безработица, сокращения - эти слова за последние годы въелись в лексикон каждой семьи похлеще, чем названия лекарств от давления.
  
  Лена оделась в самое лёгкое, что нашлось в шкафу, - старые джинсовые шорты, белую хлопковую футболку и кеды на тонкой подошве. Волосы собрала в высокий хвост. В зеркале прихожей отразилась загоревшая за последние дни женщина с веснушками на носу и усталыми глазами - взгляд человека, который уже с утра знает, что день будет долгим и безрадостным.
  
  В отделении было немногим прохладнее, чем на улице, - окна выходили на север, и солнце не пекло напрямую, но воздух стоял спёртый, как в предбаннике. Нина сидела за стойкой в лёгкой блузке и обмахивалась газетой. Увидев Лену, она отложила своё опахало и констатировала:
  
  - Здорова. Час от часу не легче. К обеду тридцать семь обещают.
  
  - Умрём, - согласилась Лена, садясь на своё место.
  
  - Не умрём. Мороженое будем есть. Я вчера купила "Сан-Крем" по семьдесят рублей. Дороже, чем в прошлом году, но вкусно.
  
  Виталий пришёл злой - в жару он всегда злился, потому что потел, а потел он обильно и шумно. Осмотрел операционный зал, буркнул что-то про вентиляцию, которая не работает с позапрошлого года, и скрылся в кабинете. Лена разобрала корреспонденцию. Квитанции, заказные письма, реклама - ничего необычного. И никаких конвертов от Корреспондента. Она поймала себя на том, что испытывает нечто вроде разочарования, и сама себе удивилась: когда это она начала ждать писем от человека, который, возможно, убивает людей?
  
  Маршрут сегодня лежал в Заводской район, на улицу Чкалова. Лена не любила этот район. Он был старым, запущенным, словно городская администрация вычеркнула его из списка живых и оставила гнить. Бараки довоенной постройки, обшарпанные "хрущёвки" с осыпающейся штукатуркой, покосившиеся заборы, вечные лужи, которые не высыхали даже в такую жару. Воздух здесь был тяжелее, насыщен запахами пыли, кислых щей и дешёвого табака. Но маршрут есть маршрут - его не выбирают.
  
  Она вышла из отделения около девяти. Солнце уже стояло высоко, тени от домов были короткими и совершенно бесполезными. Сумка оттягивала плечо, по спине тёк пот. Лена прошла мимо автовокзала, свернула за гаражи и вышла на улицу Чкалова.
  
  Здесь было ещё жарче. Асфальт местами провалился, из трещин торчала пожухлая трава. Лена заходила в подъезды, поднималась на этажи, опускала квитанции в ящики или совала под двери, если ящика не было. В одном из подъездов, на втором этаже, она услышала за дверью надсадный старческий кашель - долгий, рвущий лёгкие. В другом пахло мочой и кошками. Лена шла дальше, машинально перекидывая сумку с плеча на плечо.
  
  Дом семнадцать по Чкалова встретил её особенно мрачно. Окна на первом этаже забраны ржавыми решётками, дверь подъезда держалась на одной петле, домофон давно сломан и вырван с мясом. Лена толкнула дверь, шагнула внутрь и сразу попала в полумрак - лампочка не горела, видимо, ещё с зимы, а немытые окна на лестничных клетках почти не пропускали свет. Она начала подниматься по лестнице.
  
  На втором этаже остановилась перевести дух. Сумка казалась тяжелее обычного, и она перекинула её на другое плечо. В этот момент сзади послышались шаги. Лена обернулась - никого. Только тени на стенах от перил. Она пожала плечами и пошла дальше. На третьем этаже шаги повторились. Теперь они были отчётливее - кто-то поднимался следом, быстро и почти бесшумно, как умеют ходить люди, привыкшие не привлекать к себе внимания.
  
  Лена резко обернулась - и в тот же миг чья-то рука обхватила её сзади, прижав локти к туловищу. Хватка была железная, профессиональная - не рывок, не толчок, а точный, выверенный захват, лишающий возможности дёрнуться. Лена открыла рот, чтобы закричать, но вторая ладонь легла ей на затылок, фиксируя голову. В плечо - короткое, почти безболезненное давление, как укус комара. Игла. Она ещё успела подумать: "Шприц", - а потом тело перестало слушаться.
  
  Ноги сделались чужими. Пол ушёл из-под колен, и мир расплылся, как акварель под дождём. Лена видела себя как бы со стороны - маленькую, в джинсовых шортах и белой футболке, с нелепо раскинутыми руками, - и это зрелище не вызывало страха, только далёкое, отстранённое удивление. Сумка с грохотом упала на бетонный пол. Телефон выскользнул из кармана шорт и с хрустом ударился о ступеньку - экран покрылся паутиной трещин и тут же погас. Последнее, что она видела, - свои собственные пальцы, разжимающиеся на чужом предплечье. А потом - темнота. Густая, ватная, без снов.
  
  ---
  
  Очнулась она оттого, что кто-то тряс её за плечо. Голоса звучали глухо, словно сквозь толстый слой воды.
  
  - Девушка! Девушка! Вы слышите меня?
  
  Она открыла глаза. Над ней склонились две женщины: одна пожилая, в застиранном халате, другая помоложе, в спортивных штанах и растянутой футболке. Лица испуганные, встревоженные - обычные лица случайных прохожих, которые не ждали найти на лестничной клетке бесчувственное тело.
  
  - Очнулась! Слава богу! - сказала пожилая. - А мы уж думали, солнечный удар. Жара такая, мало ли, а вы на лестнице лежите.
  
  - Где... - Лена попыталась сесть. Голова кружилась, во рту стоял горьковатый, химический привкус, будто она жевала таблетку без воды. Мысли ворочались медленно, как шестерёнки в загустевшем масле. - Где сумка?
  
  - Какая сумка? - спросила молодая. - Мы вас на площадке между третьим и четвёртым нашли, лежите. Сумки рядом нет. Только разбитый телефон вот. - Она протянула Лене останки. Экран был расколот, корпус треснул.
  
  Лена огляделась. Площадка между третьим и четвёртым этажом. Сумки нет. Только разбросанные по полу квитанции - кто-то вытряхнул их из карманов и небрежно разбросал. Она машинально потянулась к плечу - тому самому, куда вошла игла. Пальцы нащупали крошечную точку, не больше комариного укуса, чуть покрасневшую по краям. Лена нажала на неё - не больно, просто странно. Как будто это место принадлежало не ей.
  
  - Помогите встать, - попросила она.
  
  Женщины подхватили её под руки, подняли. Ноги дрожали, голова гудела. Перед глазами всё плыло - стены лестничной клетки, облупленная краска, ржавые перила - всё казалось чуть нереальным, словно нарисованным на картоне.
  
  - Вам в больницу надо, - сказала пожилая. - Жара, обезвоживание, это не шутки. Вы бледная как бумага.
  
  - Не надо. Я сама. Мне на работу.
  
  - Какая работа? Вы еле стоите!
  
  Но Лена упрямо выпрямилась, опёрлась о стену, собрала разбросанные квитанции и сунула их в карманы шорт. Сумки не было - ни старой, потёртой, с длинным ремнём, ни содержимого. Ключи, кошелёк, рукопись - всё пропало. Телефон разбит, не работает.
  
  - Спасибо, - сказала она женщинам и начала спускаться вниз, держась за перила.
  
  Она вышла на улицу. Жара ударила с новой силой - или это были последствия укола. Лена побрела к почте, шатаясь, как пьяная. Хорошо, что Заводской район находился недалеко от отделения - минут двадцать пешком, если не спешить. По дороге она то и дело ощупывала плечо - точка на месте, маленькая, аккуратная. Кто-то сделал это профессионально. Не ткнул наугад, не поцарапал - вошёл точно, под нужным углом, и тут же вышел. Ни синяка, ни крови. Только эта точка и привкус химии на языке.
  
  Нина увидела её издалека и выбежала на крыльцо.
  
  - Лена! Ты чего? Белая как стена!
  
  - На меня напали, - сказала Лена, опускаясь на ступеньку. - В подъезде на Чкалова. Укол сделали. Сумку забрали. И телефон разбили - вон. - Она показала останки.
  
  - Какой укол? - Нина присела рядом, и её вечная сигарета погасла сама собой. - Кто? Что вкололи?
  
  - Не знаю. Сзади схватили, держали крепко. В плечо - игла. И всё. Я отключилась. - Лена потёрла плечо. - Проснулась на лестнице. Сумки нет.
  
  - Господи, - Нина перекрестилась. - А что ты там делала?
  
  - Квитанции разносила. Дом семнадцать.
  
  - Это который с разбитыми окнами? - Нина всплеснула руками. - Я всегда говорила: туда опасно ходить. Виталий, гад, специально тебя туда гоняет, потому что больше никто не соглашается. Идём, - она помогла Лене подняться. - Полицию вызовем.
  
  В отделении Лена выпила стакан воды, потом второй. Голова постепенно прояснялась, но горьковатый привкус не уходил, и перед глазами то и дело всё чуть расплывалось, как в расфокусированной фотографии. Виталий, узнав о случившемся, набрал в полицию - не из сочувствия, а потому что "нападение на почтальона в рабочее время - это ЧП, начальство спросит, а у нас и так показатели ниже плинтуса".
  
  Приехали двое - молодой лейтенант с прыщавым лицом и пожилой сержант, похожий на усталого бульдога. Задали вопросы - когда, где, при каких обстоятельствах. Записали показания. Лена показала точку на плече - крошечную, едва заметную. Сержант наклонился, прищурился, потрогал кожу грубыми пальцами.
  
  - След от инъекции, - констатировал он без энтузиазма. - Но без экспертизы не скажешь, что вкололи. А экспертиза - это к врачу ехать, анализы сдавать. Вы поедете?
  
  Лена покачала головой. Ей не хотелось никуда ехать. Ей хотелось сесть, закрыть глаза и проснуться в другом дне.
  
  - Тогда записываем как нападение с целью ограбления, - сказал сержант, пряча блокнот. - Сумка, кошелёк, ключи, рукопись. Если что-то из этого найдём - сообщим.
  
  Они уехали. Нина проводила их взглядом, полным застарелого презрения.
  
  - Не вернут, - сказала она, когда полицейские скрылись за дверью. - Подарки себе заберут, а тебе скажут - не нашли. Я эту кухню знаю.
  
  - Мне ключи жалко, - сказала Лена. - И рукопись. Я её не сохранила.
  
  - Как не сохранила? У тебя же ноутбук.
  
  - На ноутбуке черновик. А эта распечатка была с правками. Я от руки поправляла. Полглавы переписала.
  
  Нина покачала головой, но ничего не сказала.
  
  До конца рабочего дня Лена просидела за столом - квитанции разносить уже не могла, не было ни сумки, ни ключей от почтовых ящиков. Виталий разрешил уйти пораньше, но предупредил: "Завтра чтоб была новая сумка. И ключи восстановить".
  
  Домой она шла пешком, хотя могла бы позвонить Даше и попросить подвезти - но телефон был разбит, а звонить с почтового не захотела. Вечером мать, узнав о нападении, всплеснула руками, полезла обниматься, заставила выпить валерьянки и накормила ужином. Лена сидела за столом, жевала пюре с котлетой и чувствовала, как постепенно возвращаются силы.
  
  - Укол, говоришь? - мать поставила перед ней вторую чашку чая. - А что вкололи?
  
  - Не знаю. Я отключилась сразу. Секунд через десять.
  
  - Десять секунд, - повторила мать, и лицо её стало тем особенным, каменным, каким оно бывало, когда она вспоминала отца. - Отец тоже так говорил. "Укол - и всё, как выключили свет". Когда его в больницу увозили.
  
  Лена не ответила. Она слишком устала, чтобы реагировать на каждое мамино сравнение с отцом.
  
  - Завтра пойдёшь в полицию, - сказала мать. - Напишешь заявление.
  
  - Уже написала.
  
  - А толку? Ничего не найдут. У нас полиция только протоколы писать умеет.
  
  Лена не спорила. Она слишком устала, чтобы спорить.
  
  Ночью она спала плохо - ворочалась, просыпалась, прислушивалась к шорохам. Ей всё казалось, что кто-то ходит по лестничной клетке. Она вставала, смотрела в глазок - никого. Лампочка горела ровно, стены пустовали. Но чувство, что за ней наблюдают, не проходило. И плечо ныло - не болью, а каким-то далёким, глухим эхом, будто игла всё ещё сидела под кожей.
  
  Утром она встала разбитая, но решительная. Мать дала ей запасные ключи от квартиры - у неё были ещё одни - и Лена пошла на почту пешком, без сумки, с пустыми руками.
  
  На крыльце отделения она остановилась как вкопанная.
  
  Рядом с дверью, прислонённая к стене, стояла её сумка. Старая, потёртая, с длинным ремнём. Та самая.
  
  Лена огляделась - никого. Раннее утро, улица пуста, только воробьи копошатся в пыли. Она подошла, взяла сумку - тяжёлая, как и прежде. Открыла. Внутри лежал кошелёк, ключи. Всё на месте. И ещё - большой конверт, формата А4.
  
  Она вытащила его. Конверт был плотный, заклеенный, без марок и без надписей.
  
  Лена разорвала край. Внутри лежала распечатка - её роман, "Слепая зона". Те самые листы, которые она переписывала от руки. На полях - её правки, её почерк. Но не только.
  
  На первой странице, прямо поверх текста, кто-то написал красным фломастером, крупными печатными буквами:
  
  ВЕЛИКОЛЕПНО
  
  На второй:
  
  МАСТЕРСКИ
  
  На третьей:
  
  ГЕНИАЛЬНО
  
  Лена перелистала страницы. Отзывы были на каждой - вверху, внизу, на полях. Без подписи. Только слова. Красный фломастер, печатные буквы.
  
  Она проверила конверт ещё раз. Ни обратного адреса, ни подписи "Корреспондент". Только её рукопись и эти странные, тревожные похвалы.
  
  Лена стояла на крыльце, сжимая конверт в руках. Сердце колотилось. Это был он. Корреспондент. Тот, кто писал ей письма. Он украл её сумку, сделал ей укол, забрал рукопись - и вернул с отзывами. Зачем?
  
  Она вспомнила предыдущие письма. "Мне нравится, как вы пишете". "Ваши героини - живые". А теперь - "великолепно", "мастерски", "гениально".
  
  Он следил за ней. Он знал её маршрут. Он знал, где она будет разносить квитанции. Он напал на неё, чтобы забрать рукопись. И вернул её, ничего не украв.
  
  - Это ты, - прошептала Лена. - Я знаю, что это ты.
  
  Она убрала конверт в сумку и зашла в отделение. Нина уже сидела на месте, пила кофе.
  
  - О, сумка нашлась? - спросила она. - Я говорила, воры не вернут. А ты смотри - вернули.
  
  - Не воры, - сказала Лена, садясь на стул. - Корреспондент.
  
  Нина выронила сигарету.
  
  - Чего?
  
  - Он вернул. И рукопись. И отзывы оставил.
  
  Лена достала конверт, показала. Нина взяла, повертела, прочла надписи.
  
  - "Великолепно", "мастерски". Он что, редактор?
  
  - Он маньяк.
  
  - А пишет как критик. - Нина положила конверт на стол. - Ты в полицию заявишь?
  
  - Заявлю. Но они ничего не сделают. Отпечатков наверняка нет. Он в перчатках был.
  
  - И что теперь делать будешь?
  
  Лена посмотрела в окно. За стеклом начинался новый день - жаркий, душный, как и вчера. Где-то в городе ходил человек, который следил за ней. Который знал, где она живёт, где работает, куда ходит. Который умеет делать инъекции так, что человек отключается за десять секунд.
  
  - Буду ждать, - сказала она. - Он ещё объявится.
  
  Нина перекрестилась.
  
  - Чтоб тебя, Лена. Ты как героиня своего романа - сама на рожон лезешь.
  
  - А что мне делать? Сидеть и бояться?
  
  - Да хотя бы оружие какое заведи. Перцовый баллончик.
  
  - Заведу.
  
  Лена спрятала конверт в сумку. Сегодня она купит баллончик. И будет смотреть в оба. Потому что Корреспондент показал, что он может всё. Взять её рукопись - и вернуть. Усыпить уколом - и оставить в живых.
  
  Но зачем? Что ему нужно?
  
  Она не знала ответа. Но знала, что игра продолжается. И следующее письмо обязательно придёт.
  
  Весь день она перебирала квитанции, а сама то и дело возвращалась мыслями к надписям на полях. "Великолепно". "Мастерски". "Гениально". Кто бы это ни был, он действительно читал её текст. Не просто листал - читал. Правки, черновики, невычитанные страницы.
  
  И ему понравилось.
  
  От этой мысли Лене стало не по себе - не от страха, а от странного, почти болезненного удовлетворения. Её кто-то читал. Кто-то оценил. Даже если этот кто-то - маньяк.
  
  Она тряхнула головой, отгоняя эти мысли, и взялась за работу. В конце концов, кто бы ни был Корреспондент, жизнь на почте не ждёт. Заказы, пенсии, квитанции. И новая сумка, которую надо получить у Виталия, потому что старая уже не выдерживает.
  
  Но где-то глубоко внутри Лена уже знала: это только начало. Корреспондент не остановится. И её роман - та самая "Слепая зона" - станет не просто вымыслом, а пророчеством.
  
  Она боялась этого. И в то же время - ждала.
  
  Глава 8
  
  Утро выдалось не таким душным, как накануне, но жара никуда не ушла - просто спряталась за тонкой пеленой облаков, которые висели над Красново низко и неподвижно, словно приклеенные. Лена вышла из подъезда с новой сумкой, ремень непривычно натирал плечо.
  
  Телефон она купить не успела - денег не было, до зарплаты ещё неделя. Мать дала старый кнопочный, который нашёлся в ящике комода. "Звонить можно, большего не надо". Лена сунула его в карман и пошла на работу, надеясь, что сегодня обойдётся без происшествий.
  
  На почте её уже ждал сюрприз. Когда Лена вошла в операционный зал, Нина подняла голову от газеты и кивнула в сторону окна.
  
  - Там тебя ждут. Вон, машина у входа.
  
  Лена выглянула. У крыльца стоял тёмно-синий "седан" - не полицейский, но почти. Дмитрий. Она узнала машину, хотя не видела её больше года. Низкая, с затемнёнными стёклами, чуть пыльная после дороги. Лена вышла на крыльцо как раз в тот момент, когда Дмитрий открывал дверь.
  
  Он был в штатском - тёмных брюках, светлой рубашке с закатанными рукавами и дешёвых кожаных ботинках, которые носил уже лет пять. Выглядел уставшим: под глазами залегли тени, щетина гуще обычного, волосы взлохмачены. Но улыбнулся тепло, по-своему.
  
  - Привет, Лена. Я слышал, на тебя напали.
  
  - Дмитрий! Ты уже приехал? Ты же в Москве был.
  
  - Вернулся на днях. Узнал от коллег, что произошло. - Он оглядел её с ног до головы. - Ты как? Рассказывай.
  
  Лена вздохнула, села на ступеньку. Дмитрий присел рядом. Жара уже начинала давить, и бетон крыльца нагрелся, несмотря на ранний час. Из открытого окна почты доносился голос Нины - она кому-то объясняла, что "наша Лена вчера чуть не погибла, и вообще, в городе маньяк".
  
  - Не погибла, - сказала Лена. - Сделали укол. Отключилась. Сумку забрали, потом вернули. Телефон разбили. И рукопись.
  
  - Какую рукопись?
  
  - Моего романа. "Слепая зона". Я распечатала, правки от руки сделала. Он её забрал, а через ночь вернул - с отзывами. "Великолепно", "мастерски", "гениально". На каждой странице.
  
  Дмитрий нахмурился. Он смотрел на неё внимательно, как тогда, когда они были женаты - изучал лицо, искал признаки того, что она преувеличивает или выдумывает. Но Лена сидела спокойно, только теребила лямку новой сумки.
  
  - Укол? - переспросил Дмитрий. - Какой укол? Что вкололи?
  
  - Не знаю. Сзади схватили, держали крепко. В плечо - игла. И всё. Секунд через десять я отключилась. - Лена машинально потёрла плечо - то самое, где до сих пор виднелась крошечная розовая точка, не больше комариного укуса. - Проснулась на лестнице. Сумки нет. Квитанции разбросаны. Телефон вдребезги.
  
  - След от иглы остался?
  
  - Точка. Маленькая. Почти незаметная. Полицейские посмотрели, но сказали - без экспертизы не определишь, что вкололи. А экспертиза - это к врачу ехать, анализы сдавать. Я не поехала.
  
  Дмитрий помолчал, переваривая. Потом спросил:
  
  - Ты в полицию заявила?
  
  - Да. Приезжали, записали. Сказали, разберутся.
  
  - Я поговорю с ними.
  
  - Не надо. Толку всё равно не будет.
  
  Дмитрий помолчал. Потом спросил:
  
  - А странных писем тебе не приходило? В последнее время?
  
  Лена на секунду замерла. Письма Корреспондента - те самые, с наклейками и напечатанными строчками - лежали у неё дома в ящике стола. Она никому о них не рассказывала, даже матери. Но Дмитрию? Он бы понял. Он же следователь. Но она почему-то не хотела делиться. Стыдно было, что ли? Или страшно?
  
  - Нет, - ответила она. - Ничего странного. Только квитанции и реклама.
  
  - Если придут какие-то письма - необычные, без обратного адреса, с какими-то странностями - ты сразу мне звони. Поняла? Я дам свой личный номер. - Он достал визитку, протянул. - Не на почту, а сразу мне. Ладно?
  
  - Ладно, - Лена взяла визитку. Картон плотный, шрифт строгий: "Дмитрий Валерьевич Туманов, старший следователь". Она сунула её в карман шорт. - А что за письма? Ты что-то знаешь?
  
  - Рабочие моменты. Неважно. Просто пообещай, что позвонишь.
  
  - Обещаю.
  
  Дмитрий встал, отряхнул брюки. Он был выше Лены на голову и шире в плечах - казалось, что он занимает слишком много места на маленьком почтовом крыльце. Лена тоже поднялась.
  
  - И ещё, Лена. - Он вдруг посмотрел на неё с той же осторожностью, что и Даша в кафе. - Ты таблетки принимаешь? Которые тебе выписывали?
  
  Лена внутренне передёрнулась. Опять этот вопрос. Сначала Даша, теперь Дмитрий. Словно все вокруг считали её ненормальной, нуждающейся в лекарствах.
  
  - Нет, - сказала она резче, чем хотела. - Мне не нужны таблетки. Я здорова.
  
  - Я не говорю, что ты больна. Просто после истории с отцом... ты знаешь, врачи рекомендовали поддерживающую терапию. Для профилактики.
  
  - Профилактика того, чего нет? - Лена скрестила руки на груди. - Дим, я нормальная. Правда. Я сплю, ем, работаю, пишу. Всё хорошо.
  
  - Ладно, - он поднял руки, как бы сдаваясь. - Не буду лезть. Но если что - ты знаешь, я рядом.
  
  Он ушёл к машине, открыл дверь, но перед тем как сесть, обернулся.
  
  - Береги себя, Лена. И звони, если что.
  
  - Позвоню.
  
  "Седан" отъехал, вырулил на проезжую часть и скрылся за поворотом. Лена постояла ещё минуту, глядя вслед, потом зашла в отделение.
  
  - Что хотел? - спросила Нина, не поднимая головы от газеты.
  
  - Так. Проведать.
  
  - Ага, проведать. Бывшие не приезжают просто так проведать. У него что-то случилось.
  
  - Работа у него. Странные письма, говорит, если придут - звонить.
  
  Нина отложила газету, посмотрела на Лену.
  
  - А ты ему про те письма рассказала?
  
  - Нет.
  
  - И правильно. Мужчинам нельзя всё рассказывать. Особенно бывшим.
  
  Лена не стала спорить. Она прошла на своё место, достала из сумки конверт с рукописью - тот самый, с отзывами. Перечитала надписи. "Великолепно". "Мастерски". "Гениально". Кто бы ни был Корреспондент, он не просто читал - он оценивал. Как редактор. Как критик. Или как маньяк, который примеряет на себя роль литературного судьи.
  
  Она спрятала конверт обратно и взялась за квитанции.
  
  ---
  
  А в это время в районном отделе полиции Дмитрий сидел за своим столом и пытался сосредоточиться на бумагах. Кабинет был маленьким, с одним окном, выходящим на зарешеченный двор. Стол завален папками, на стенах - портреты президентов и плакаты "На страже порядка". В углу гудел кулер, но вода в нём давно нагрелась.
  
  Дмитрий пролистал материалы дела - фотографии, протоколы осмотра, заключения экспертов. Три убийства. Три конверта. Три жертвы - совершенно разных, не связанных между собой, на первый взгляд. И везде - пустые конверты или с короткими фразами.
  
  Он взял папку с пометкой "Корреспондент" и пошёл к начальству.
  
  Полковник Греков - грузный мужчина лет пятидесяти пяти, с красным лицом и вечно мокрыми от пота ладонями - сидел за большим столом в угловом кабинете. Увидев Дмитрия, он отложил телефон и кивнул на стул.
  
  - Садись, Туманов. Что у тебя?
  
  - По убийствам, товарищ полковник. Есть версия.
  
  - Какая?
  
  - Серийный убийца. Один и тот же почерк - конверты. Три жертвы за два месяца.
  
  Греков откинулся на спинку кресла, сложил руки на животе. Смотрел на Дмитрия с лёгкой усмешкой.
  
  - Серийный, говоришь? В Красново? Где у нас одно убийство за год и то по пьянке?
  
  - Убийство есть убийство. Почерк совпадает.
  
  - Давай разберёмся. - Греков вытащил из папки фотографии, аккуратно разложил на столе. - Вот первая жертва - приезжий, личность не установлена. Тело в машине, задушен ремнём. Конверт. Ты знаешь, что мы выяснили про него?
  
  - Что?
  
  - Документы на машину - на фирму-однодневку. Сам он, по оперативным данным, занимался контрабандой. Товар санкционный, через границу возил. Конкуренты у него были - и в Москве, и в области. Могли и убрать. А конверт - отвлекающий манёвр.
  
  - Но конверт на месте преступления - это не типично для заказного убийства.
  
  - А кто сказал, что типично? Может, кидалово какое. Долги, расписки. - Греков отложил фото первой жертвы. - Вторая жертва. Военный пенсионер, шестьдесят два года, ветеран, хронический алкоголик. Тело нашли в канализационном люке. Конверт валялся там же. Ты знаешь, что он трижды привлекался за мелкие кражи? Что жил в подвале, потому что квартиру давно проиграл в карты? Что его бомжи боялись, потому что он их же и метелил?
  
  - Знаю.
  
  - Какая там серийность? Наверняка пьяная разборка. Скорее всего, прикончили по пьянке, потом в люк скинули. А конверт, кстати, нашли в люке. Ты уверен, что этот конверт не валялся там раньше, до убийства?
  
  - А третья жертва? - спросил Дмитрий. - Коллектор на пустыре?
  
  Греков вздохнул, достал ещё несколько фото. Тело коллектора, закрытое простынёй, жёлтая лента, пустырь за гаражами. Конверт рядом.
  
  - Коллектор. Сотрудник отдела взыскания. Наркоман со стажем, мы проверяли по базе - привлекался за хранение. Он, полагаю, не случайно на пустыре убит - он туда за закладкой пришёл. В теле нашли следы наркотиков. Его и убили там же - наркоманские разборки. Кто кому должен, кто кого кинул. Обычное дело.
  
  Дмитрий молчал. Греков говорил убедительно, факты подбирал железные. Но где-то внутри засела заноза.
  
  - Товарищ полковник, а конверты?
  
  - Что конверты? Магазинные, массовые. Купить можно в любом киоске. Отпечатков нет. Специально, чтобы запутать.
  
  - Или чтобы показать, что это один человек.
  
  - Туманов, - Греков наклонился вперёд, понизил голос. - У нас нет ресурсов расследовать "серийного убийцу" в городе, где убивают раз в год. Если это и маньяк - он сам ошибётся, поверь моему опыту. А пока - ищи связи, мотивы. Может, и нароешь чего-то.
  
  Дмитрий понял: разговор окончен. Он взял папку, кивнул и вышел из кабинета.
  
  Вернувшись к себе, он сел за стол, долго смотрел на фотографии. Лица жертв. Коллектор-наркоман. И что? Но вот фамилия... Дмитрий полистал материалы, посмотрел документы. Сергей Кузнецов, сотрудник отдела взыскания "Кредит-Сервис". Тот самый банк, который донимал Лену. Он полез в старые записи - у него был блокнот, куда он заносил всё, что казалось важным. Несколько месяцев назад Лена жаловалась ему на звонки. Она говорила: "Какой-то Кузнецов звонит, орёт, требует деньги за чужой долг. Я думаю в полицию заявление написать". Дмитрий тогда посоветовал сменить номер. Лена сказала - сама разберусь.
  
  Он нашёл выписку. Кузнецов. Тот самый.
  
  Совпадение? Или нет?
  
  Дмитрий откинулся на стуле, заложил руки за голову. Лена странная, это правда. Её отец покончил с собой, оставив записку: "Во мне жил кто-то ещё". Диагноз - диссоциативное расстройство, передающееся по наследству. Лена когда-то лежала в клинике, ей прописали лекарства. Она замкнутая, ранимая, иногда говорит такие вещи, что становится не по себе. Её роман - про убийства, про письма, про маньяков. И теперь - нападение на неё. Укол в плечо, сумка с рукописью, отзывы на полях. Кто это сделал? Может, она сама? Лена могла написать письма себе, могла сделать себе инъекцию - но зачем? И как? Она не медик, не фармаколог. Не знает дозировок, не умеет колоть. Или умеет?
  
  Дмитрий встал, подошёл к окну. Двор был пуст - машины, гаражи, редкие прохожие. Вдалеке виднелись крыши Заводского района, где на Лену напали. Он думал о ней, о её рукописи, о странных отзывах. И о том, что она, возможно, скрывает от него правду.
  
  Он взял телефон, набрал номер Лены, но вспомнил - её телефон разбит. Набрал на почту. Нина ответила после второго гудка.
  
  - Отделение связи Красново-три.
  
  - Это Дмитрий. Мне Лену, пожалуйста.
  
  - Она в Заводском, на маршруте. А вы по какому вопросу?
  
  - По личному. Передайте, чтобы позвонила, когда вернётся. Пусть возьмёт визитку, там номер.
  
  - Хорошо, передам.
  
  Дмитрий положил трубку. Он снова сел за стол, открыл папку с делом Корреспондента. Три убийства. Три конверта. Три жертвы, которые ничем не связаны, если не считать... Если не считать Лену. Однажды она жаловалась на коллектора. Теперь коллектор мёртв. Военный пенсионер - её сосед? Нет. Но она могла сталкиваться с ним на почте, ведь он получал пенсию. Или ещё где. А первая жертва - вообще приезжий. Кто он? Он мог пересекаться с Леной?
  
  Дмитрий потёр виски. Голова гудела от жары и от мыслей. Он посмотрел в окно. Солнце поднялось высоко, облака рассеялись, и жара навалилась с новой силой. На улице ни души - все попрятались по домам. Только чёрная кошка сидела под машиной и лениво облизывала лапу.
  
  Он думал о Лене. О том, как они жили вместе, как она сидела по ночам за ноутбуком, как плакала после звонка из больницы, где лежал её отец. О том, что она не любила врачей, не любила лекарства и не верила в наследственные болезни. "Я нормальная, - говорила она. - Это всё он, а не я".
  
  А теперь она получает письма от Корреспондента. На неё нападают. Ей возвращают рукопись с похвалами. И она молчит. Ничего не рассказывает ему, хотя он просил.
  
  Дмитрий взял карандаш, записал на полях папки: "Лена - связь?" Потом зачеркнул. Не хватало, чтобы кто-то увидел. Он спрятал папку в сейф, запер его и вышел из кабинета. В коридоре было пусто - обеденное время, все разошлись.
  
  Он остановился у окна, выходящего на улицу. Вдалеке, за зданием автовокзала, виднелась крыша гостиницы "Русалка" - пустующей, никому не нужной. Дмитрий вспомнил, что муж Даши - Вадим - постоянно пытался её продать. И что Лена как-то обмолвилась: "Вадим из-за этого особняка совсем с ума сошёл". Интересно, проверял ли его психиатр? Хотя у него автомобиль - значит, психиатр справку выдал. Или Дашу? Они же сёстры.
  
  Дмитрий решил, что вечером проедет мимо особняка. Просто посмотрит. И, может быть, заедет к Лене. Поговорит ещё раз. Без давления, без вопросов про таблетки. Просто как друг - или как бывший муж, который всё ещё волнуется.
  
  Он вернулся в кабинет, сел за стол, открыл компьютер и начал искать новую информацию про всех трёх жертв. Но мысли были далеко - там, где Лена шла по пыльным улицам Заводского района, не подозревая, что кто-то следит за ней. Или, может быть, подозревая. Но она молчала.
  
  За окном жара не спадала. Красново замер в ожидании вечера - единственного времени суток, когда можно было вздохнуть полной грудью. А Дмитрий сидел и смотрел на монитор, не видя букв. Он думал о Корреспонденте. О том, что это слово довольно быстро стало навязчивой идеей. И о том, что, возможно, ответ кроется там, где он меньше всего ожидает - в рукописи Лены, которую кто-то назвал "гениальной". Кто? Тот, кто убивал? Или тот, кто только собирается?
  
  Он не знал. Но рукопись надо будет посмотреть.
  
  Глава 9
  
  Утро на почте началось с булочек. Нина принесла их из пекарни за углом - сдобные, с корицей и сахарной пудрой, ещё тёплые. Запах поплыл по операционному залу, перебивая привычную казённую затхлость. Ира, раскладывавшая на витрине свежие открытки ко Дню России, тут же потянулась за одной, и Нина шлёпнула её по руке:
  
  - Сначала работа, потом булки. Виталий увидит - скажет, что мы тут чайную устроили.
  
  - Виталий ещё не пришёл, - резонно заметила Ира, но руку убрала.
  
  Лена сидела за своим столом, перебирала квитанции и пыталась не думать о вчерашнем звонке Дмитрия, о рукописи, о странных отзывах на полях. Получалось плохо. Мысли то и дело соскальзывали в одну и ту же колею: кто он, этот Корреспондент? Чего добивается? И главное - как далеко готов зайти?
  
  Нина откусила полбулочки, запила растворимым кофе и посмотрела на Лену долгим, оценивающим взглядом. У неё был вид человека, который всю ночь обдумывал какую-то идею и теперь не знает, с какого боку к ней подступиться.
  
  - Лен, - сказала она наконец, стряхивая крошки с подбородка, - а давай проверим твоего Корреспондента.
  
  - Это как?
  
  - Напиши ему что-нибудь. Попроси исполнить желание.
  
  - Какое ещё желание?
  
  - Ну, не знаю. Если он такой поклонник, если ему нравится твоё творчество и он ради тебя готов сумки воровать и уколы в подъездах делать, - Нина сделала паузу и многозначительно подняла бровь, - пусть докажет, что он не просто псих, а псих с пользой. Попроси у него что-то, что тебе нужно. Только не деньги - это банально. Что-то символическое.
  
  Лена задумалась. Телефон разбит. Денег на новый нет и до зарплаты не предвидится. Но просить у маньяка смартфон - это даже не безумие, это уже за гранью.
  
  - Не знаю, - сказала она. - Кажется, это перебор.
  
  - А по-моему, в самый раз. Если он откажется - значит, он просто чокнутый, которому нравится тебя пугать. Если согласится - значит, он серьёзно настроен. И ты хотя бы телефон получишь.
  
  - Нина Пална, вы предлагаете мне шантажировать маньяка?
  
  - Я предлагаю тебе проверить, насколько далеко он готов зайти. Ты же писательница, тебе положено ставить эксперименты. На себе, на других - неважно.
  
  Ира, которая до этого молча раскладывала открытки, вдруг подала голос:
  
  - Лучше не надо. А вдруг он обидится? Или ещё чего похуже...
  
  - А что похуже? - Нина развернулась к ней вместе со стулом. - Он и так её усыпил, сумку украл, рукопись читал. Если б хотел убить - убил бы ещё в подъезде.
  
  - Спасибо, утешили, - мрачно сказала Лена.
  
  Но идея засела. Она была, конечно, дикой, отдающей дурным авантюризмом, но в ней присутствовала определённая логика. Если Корреспондент действительно хочет быть её тенью, её незримым покровителем - пусть докажет делом.
  
  ***
  
  В это же время в районном отделе полиции Дмитрий Туманов стоял в кабинете полковника Грекова и чувствовал, как к горлу подкатывает глухое раздражение. Греков восседал за своим столом, массивный, краснолицый, с вечно влажными ладонями, и разливал чай из заварника в мутную кружку с надписью "Служу России". Кондиционер в кабинете не работал, и воздух был спёртый, густой, пропитанный запахом застарелого табака и одеколона "Тройной".
  
  - Туманов, ты сам подумай, - говорил Греков, помешивая чай ложечкой. - Девушка отключилась на лестнице. Подумаешь. Жара, духота, солнечный удар. Сама сказала, что пила мало жидкости. А сумку ей потом вернули, ничего не пропало. Телефон разбит - ну, могла сама уронить, когда падала. Состав преступления какой? Укол? Экспертиза не проводилась, точка на плече - это не доказательство. Могла сама уколоться, могла о косяк поцарапаться.
  
  - Она не спала, товарищ полковник. Ей сделали инъекцию. Свидетели есть - две женщины, которые её нашли. Они подтверждают: Лена была без сознания, а не просто дремала. На плече - след от иглы, маленькая точка, но она есть. И синяк на предплечье, от захвата.
  
  - Синяк она могла получить когда угодно. А женщины - кто их знает? Может, они её и ограбили, а потом испугались и сумку вернули. - Греков отхлебнул чаю, крякнул. - Ладно. Я тебя услышал. Но дело возбуждать не будем. Нет оснований. Будут новые факты - обращайся. А пока работай по убийствам. Вот где реальная угроза. Это тебе не девичьи обмороки.
  
  Дмитрий вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь, хотя хотелось хлопнуть ею так, чтобы штукатурка посыпалась. В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза. Кто-то напал на Лену, усыпил, украл рукопись - и полиция умывает руки. Потому что нет состава. Потому что ничего не украдено. Потому что в Красново не бывает маньяков.
  
  Он достал телефон, набрал номер Лены - и вспомнил, что её аппарат разбит. Набрал на почту. Ответила Ира - голос у неё был звонкий, какой-то неестественно бодрый.
  
  - Отделение связи Красново-три.
  
  - Это Дмитрий Туманов. Лена на месте?
  
  - Она на маршруте, в Заводском. Будет после обеда. Что-то передать?
  
  - Скажите, что я заеду к ней вечером. Домой. Часов в семь.
  
  - Передам.
  
  Дмитрий сунул телефон в карман и долго стоял у окна, глядя на пустой двор, где сохло бельё на верёвках. Надо было что-то делать. Раз официальное расследование буксует, он займётся этим сам.
  
  ***
  
  Лена вернулась домой в обеденный перерыв. Мать сидела на диване, смотрела британский детектив - на экране мелькали твидовые пальто и туманные пустоши. На столе стояла тарелка с гречкой и котлетой, накрытая другой тарелкой, чтобы не остыло. Лена села, налила компоту из трёхлитровой банки и принялась за еду. Есть не хотелось, но она заставляла себя - после утреннего разговора с Ниной в голове был сумбур.
  
  Зазвонил стационарный телефон - старый, чёрный, с дисковым набором, висевший на стене в коридоре. Мать даже не пошевелилась. Лена встала, вытерла руки о джинсы, подошла, сняла трубку.
  
  - Алло?
  
  Тишина. Только лёгкое потрескивание на линии и - она напрягла слух - чьё-то ровное, спокойное дыхание. Не тяжёлое, не частое. Просто дыхание человека, который прижимает трубку к губам и молчит.
  
  - Алло? - повторила Лена.
  
  Ни звука. Но тот, кто был на другом конце, не вешал трубку. Он слушал.
  
  Лена вдруг поняла - с той же холодной, обжигающей ясностью, с какой понимаешь во сне, что падаешь, - кто это. Корреспондент. Он звонит ей. Слушает её голос.
  
  - Зачем вы звоните? - спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи.
  
  Ответа не было. Только дыхание - методичное, почти механическое. И где-то на заднем плане - смутный уличный шум: ветер, далёкий гул машин.
  
  - Если вы не скажете ни слова, я положу трубку.
  
  Дыхание стало чуть громче, будто человек набрал в грудь воздуха, но выдох задержал. Лена подождала ещё секунду и медленно, словно давая ему шанс, опустила трубку на рычаг.
  
  Руки дрожали. Она прислонилась к стене, закрыла глаза. Он знает её домашний номер. Он может позвонить в любой момент. Может, он стоит сейчас где-то рядом - у автовокзала, в телефонной будке, у магазина "Продукты" - и смотрит на её окна.
  
  - Кто звонил? - спросила мать из зала.
  
  - Ошиблись номером.
  
  Лена вернулась за стол, но есть уже не могла. Гречка стояла в горле. Она выбросила остатки в ведро, вымыла тарелку и пошла обратно на почту, стараясь не думать о звонке. Но дыхание в трубке преследовало её до самого вечера.
  
  ***
  
  Ровно в семь в дверь позвонили. Лена открыла - на пороге стоял Дмитрий. Он был в джинсах и футболке, без форменной рубашки, но что-то в его позе, в том, как он держал плечи, выдавало человека при исполнении. Не друга, не бывшего мужа - следователя.
  
  - Проходи, - сказала Лена. - Чай будешь?
  
  - Буду. Но сначала - я за рукописью.
  
  Лена замерла. Рука, потянувшаяся к чайнику, остановилась на полпути.
  
  - Какой рукописью?
  
  - Той, которую тебе вернули с отзывами. Я забираю её как вещдок. По делу об убийствах.
  
  - Но это моя рукопись. Она не имеет отношения к убийствам.
  
  - А конверт? А отзывы на полях? Это может быть почерк убийцы. Эксперты должны посмотреть.
  
  Лена колебалась. С одной стороны, рукопись была ей дорога - правки, заметки, её рука. С другой - Дмитрий был прав. Если Корреспондент и убийца - одно лицо, то эти надписи могли стать единственной зацепкой.
  
  - Хорошо, - сказала она наконец. - Я принесу.
  
  Она ушла в комнату, достала конверт из ящика стола, вернулась. Дмитрий взял его, не открывая, сунул в пластиковый пакет, который принёс с собой. Сделал он это быстро, по-деловому, но Лена заметила, как дрогнули его пальцы.
  
  - Спасибо. Я верну, когда эксперты закончат.
  
  - Когда это будет?
  
  - Недели через две. Может, раньше.
  
  Она кивнула. Дмитрий прошёл на кухню, сел за стол. Лена поставила чайник. Мать, заслышав мужской голос, выглянула из зала.
  
  - О, Дмитрий! Здравствуй. Давно не виделись.
  
  - Здравствуйте, Тамара Петровна. Как здоровье?
  
  - Да как всегда. Давление скачет, сериалы крутят. А ты всё в полиции?
  
  - Всё там же.
  
  - Ну-ну.
  
  Мать уже собралась уходить, но Дмитрий вдруг сказал:
  
  - Тамара Петровна, можно вас на пару слов? Наедине.
  
  Лена напряглась.
  
  - О чём?
  
  - О вас. И о Лене.
  
  Мать посмотрела на дочь, потом на Дмитрия. Кивнула.
  
  - Пойдём в зал.
  
  Они ушли. Лена осталась на кухне, но прикрыла дверь неплотно, и обрывки разговора долетали до неё, как радиопомехи.
  
  "...давно не принимает..." - это мать.
  
  "...я знаю, но может, вы повлияете..." - это Дмитрий.
  
  "...она упрямая, как отец..."
  
  "...врачи говорили, что профилактика важна..."
  
  "...я ей говорила, а она смеётся..."
  
  Потом пауза. Потом мать вздохнула - тяжело, по-старушечьи, - и они вернулись на кухню. У Тамары Петровны было лицо человека, который только что выложил козыри и не уверен, правильно ли сделал.
  
  - Ладно, - сказала она. - Я пойду, сериал пропущу.
  
  Она ушла в зал, прикрыв за собой дверь. Дмитрий сел напротив Лены, взял чашку, отпил.
  
  - О чём вы говорили?
  
  - О тебе.
  
  - Конкретнее.
  
  - Твоя мать сказала, что ты давно не принимаешь таблетки. Которые тебе выписывали. Она волнуется.
  
  - Она всегда волнуется. Это её профессия.
  
  - Лена, - Дмитрий поставил чашку, посмотрел ей прямо в глаза. - Я не буду тебя заставлять. Но подумай. Твой отец...
  
  - Мой отец - не я, - перебила она. - Я здорова. Я проверялась.
  
  - Когда?
  
  - Давно. Но всё было нормально.
  
  - А может, проверишься ещё раз? Для себя. Для всех нас.
  
  - Для кого - для нас? - Лена усмехнулась. - Мы не вместе, Дим. Ты мне не муж.
  
  Дмитрий промолчал. Он допил чай, встал. Надел ботинки, открыл дверь.
  
  - Береги себя, - сказал он и шагнул на лестничную клетку.
  
  Дверь захлопнулась. Он спустился на первый этаж, толкнул дверь подъезда и вышел на улицу. Жара уже спала, но воздух был тёплым и неподвижным. Дмитрий направился к машине, припаркованной у тротуара, и вдруг ощутил взгляд - тот самый, липкий, от которого у любого оперативника срабатывает инстинкт.
  
  Он обернулся. На противоположной стороне улицы, метрах в пятидесяти, стоял тёмный седан с тонированными стёклами. Ни номеров, ни водителя - только глухой, непроницаемый силуэт за стеклом. Дмитрий сделал шаг в сторону машины. Седан завёлся мгновенно, дал задний ход и, взвизгнув шинами, скрылся за углом.
  
  Он не успел запомнить ни модель, ни номер. Но понял отчётливо: за домом Лены следят. И слежка эта - профессиональная, не дилетантская.
  
  Дмитрий постоял ещё минуту, глядя в пустой переулок, потом сел в свою машину и уехал.
  
  ***
  
  Вечером Лена сидела в своей комнате. За окном темнело, мать уже выключила телевизор. Лена достала старый конверт - тот самый, в котором приходило второе письмо от Корреспондента, - и положила перед собой. Ручка, блокнот.
  
  Она вспомнила слова Нины: "Заставь его выполнить желание. Проверь, насколько далеко он готов зайти". О разбитом телефоне, о том, что денег на новый нет. О странном звонке, где молчали в трубку.
  
  Лена написала:
  
  "Корреспондент.
  
  Вы следите за мной. Вы знаете, где я живу, где работаю, куда хожу. Вы прочитали мою рукопись и оставили на полях свои отзывы. Вы звоните мне и молчите в трубку. Вы напали на меня и забрали мою сумку - хотя потом вернули.
  
  Вы назвали мой роман "гениальным". Если это правда - докажите. Мне нужен новый смартфон. Вы разбили мой старый телефон, когда напали на меня в подъезде. Компенсируйте.
  
  Не деньгами. Не чеком. Просто оставьте новый телефон там же, где оставляете письма. Между моим почтовым ящиком и стенкой.
  
  Если вы настоящий поклонник - вы это сделаете. Если нет - значит, все ваши "великолепно" и "мастерски" ничего не стоят.
  
  Лена".
  
  Она перечитала. Слишком дерзко? Пожалуй. Слишком вызывающе? Безусловно. Но именно этого она и добивалась - вывести его из равновесия, заставить раскрыться, сделать шаг навстречу. Или отступить.
  
  Лена сложила листок, вложила в конверт, заклеила скотчем. На лицевой стороне вывела печатными буквами: "КОРРЕСПОНДЕНТУ".
  
  Она вышла в коридор, приоткрыла дверь, прислушалась. Тишина. Только холодильник гудит на кухне. Спустилась к почтовым ящикам, огляделась - никого. Засунула конверт в щель между своим ящиком и стенкой, туда, где он не мог выпасть, но где его легко можно было заметить. Развернулась и ушла.
  
  Вернувшись в комнату, Лена долго сидела в темноте, глядя в окно. За стеклом мерцали редкие фонари. Где-то в городе человек, называвший себя Корреспондентом, возможно, уже читал её письмо. И, возможно, уже решал, выполнять просьбу или нет.
  
  Лена легла на диван, накрылась одеялом. Глаза закрывались. Она думала о Дмитрии, о его разговоре с матерью, о таблетках, о том, что все вокруг считают её не совсем нормальной. Но она знала - она нормальная. Просто немного другая. Как и её отец. Но это не значит, что она опасна.
  
  Ей приснился Корреспондент. Безликий, в чёрном капюшоне. Он стоял у её кровати и молчал. А она не боялась. Она протянула руку и сказала: "Дай мне телефон". И он дал - маленькую коробочку, перевязанную ленточкой.
  
  Она проснулась в два часа ночи. Сердце колотилось, но страха не было. Только странное предвкушение. Завтра она проверит щель. И узнает, согласился ли Корреспондент выполнить её желание. Или это был просто сон, а наяву - ничего не изменилось.
  
  Лена перевернулась на другой бок и снова закрыла глаза. Утро было не за горами.
  
  Глава 10
  
  Лена проснулась затемно - не от жары, не от шума за окном, а от того особого внутреннего толчка, который знаком каждому, кто хоть раз ждал важного письма, известия, перемены участи. Она лежала на диване, глядя в потолок, и прислушивалась к себе. Телевизор за стенкой молчал - мать ещё спала. За окном, в сером предрассветном сумраке, чирикали воробьи, где-то далеко брехала собака. Город ещё не проснулся, но уже ворочался в постели, готовясь к очередному душному дню.
  
  Она тихо встала, натянула джинсы, футболку и вышла в коридор. На цыпочках прошла к двери, прильнула к глазку - никого. Тогда она приоткрыла дверь и выглянула на лестничную клетку.
  
  Почтовые ящики темнели в углу, как ряд молчаливых часовых. Её ящик - предпоследний в нижнем ряду. Щель между ним и стенкой.
  
  Лена подошла, присела на корточки. В щели что-то белело. Она вытащила конверт - большой, плотный, формата А4. Внутри, кроме бумаги, прощупывалась какая-то коробка, плоская, прямоугольная. Сердце забилось быстрее, но она заставила себя не спешить.
  
  Вернулась в квартиру, закрыла дверь на замок. Прошла на кухню, включила свет. Над раковиной горела тусклая лампочка - мать меняла её сама, и теперь кухня освещалась желтоватым, каким-то подвальным светом. Лена разорвала конверт.
  
  Внутри лежала коробка от смартфона - дешёвого, китайского, но нового. На коробке - название бренда, которое Лена видела в рекламе на автобусной остановке: что-то бюджетное, из тех моделей, что продаются в салонах связи без договора. Рядом - листок из тетрадного блокнота, сложенный вдвое. Текст был напечатан:
  
  "Лена.
  
  Вы просили - я дал. Надеюсь, вас устроит.
  
  Ваш Корреспондент"
  
  Коротко. Без издёвки. Без похвал. Сухая констатация факта: просили - получите.
  
  Лена открыла коробку. Внутри - новый телефон, в плёнке, с зарядным устройством и наушниками. Дешёвка, но работать будет. Она взяла его в руки, повертела. Чёрный, лёгкий, пластиковый. На задней крышке - наклейка с IMEI. Она включила аппарат - экран засветился, пошла загрузка.
  
  - Господи, - прошептала она. - Он и правда купил.
  
  Она сидела на кухне, сжимая телефон в руках, и не могла поверить. Человек, который напал на неё в тёмном подъезде, сделал укол, отключил, украл рукопись - он же выполнил её просьбу. Купил телефон. Подарил. Как поклонник. Как ухажёр. Как человек, который считает себя вправе распоряжаться её жизнью, но при этом - странное дело - не хочет причинять ей зла.
  
  Лена вспомнила слова Нины: "Проверь его. Заставь выполнить желание". Она проверила. Он выполнил. Значит, он действительно хочет угодить. Значит, он не просто маньяк, не просто убийца. Он - её читатель. Самый преданный. Самый странный. Самый опасный.
  
  Она убрала телефон в коробку, спрятала в рюкзак. Мать ещё спала - и хорошо. Не придётся объяснять, откуда взялся новый смартфон.
  
  На почту Лена пришла с таким видом, будто выиграла в лотерею. Нина, сидевшая на своём обычном месте с сигаретой и кружкой растворимого кофе, сразу это заметила.
  
  - Ты чего сияешь? Опять письмо?
  
  - Телефон, - Лена достала коробку, показала. - Он подарил.
  
  - Кто?
  
  - Корреспондент. Я попросила - он купил.
  
  Нина вытаращила глаза. Взяла коробку, повертела, зачем-то понюхала, как делала всегда с незнакомыми предметами, потом отставила и посмотрела на Лену с выражением, в котором мешались ужас и восторг.
  
  - Это что ж... он тебе телефон дарит? За просто так?
  
  - Я попросила компенсацию за разбитый. И он согласился.
  
  - Господи, Лена, да он же в тебя влюблён! - Нина положила коробку на стол и села напротив, подперев щёку ладонью. - Слушай, такие фанаты - они на всё готовы. Письма пишут, подарки дарят, за тобой следят. Это же романтика какая!
  
  - Какая романтика? - возмутилась Лена, но в голосе её не было прежней твёрдости. - Он сделал мне укол. В плечо. Я отключилась за десять секунд.
  
  - А что такого? Ну, уколол. Он же не изнасиловал, не убил. Просто почитал твою рукопись. И потом - вернул. И отзывы написал. "Великолепно", "мастерски". Это же комплимент. Такого критика днём с огнём не сыщешь.
  
  - Нина Пална, вы с ума сошли. Он, возможно, убийца.
  
  - А что нам убийцы? - Нина отмахнулась с беспечностью человека, который двадцать лет проработал на почте и перевидал всякого. - Вон, в сериалах показывают: маньяк влюбляется в жертву, и всё у них хорошо. Любовь до гроба.
  
  - Это сериалы. А в жизни - тюрьма.
  
  - Ну и что? Пока не поймали - живи в своё удовольствие. У тебя тайный поклонник, который покупает тебе телефоны. Мечта любой женщины, если не считать того, что он слегка того. - Нина покрутила пальцем у виска.
  
  Лена не стала спорить. Она села за стол, включила новый телефон, настроила. Сим-карту переставила со старого кнопочного аппарата. Интернет заработал. Она зашла в почту - ничего. Зашла на "Автор.Тудей" - три новых отзыва на "Слепую зону". Два положительных, один отрицательный. Отрицательный гласил: "Скучно, героиня картонная, убийца угадывается с первой главы". Лена вздохнула, закрыла вкладку.
  
  - Ты чего? - спросила Нина.
  
  - Отзыв плохой написали.
  
  - Плюнь. У тебя теперь есть настоящий поклонник, который живьём пишет рецензии. Да ещё с доставкой на дом. Эти анонимы в интернете - они просто завидуют.
  
  Лена улыбнулась помимо воли. Странно, но на душе стало легче. Она чувствовала себя... особенной. У неё был тайный читатель, который готов выполнять её просьбы. Который считал её роман гениальным. Который, возможно, знал её лучше, чем она сама.
  
  Она огляделась по сторонам. В отделении было тихо - Виталий ещё не пришёл, Ира разбирала пенсии. За окном начинался новый день, жаркий и душный, как все предыдущие. Лена сунула новый телефон в карман шорт и принялась за квитанции.
  
  А в это время в районном отделе полиции Дмитрий Туманов сидел в кабинете старшего лейтенанта Ковалёва - молодого, рыжеватого, с вечными веснушками и хитрым прищуром человека, который знает чуть больше, чем говорит.
  
  - Коваль, - сказал Дмитрий, присаживаясь на край стола, - ты смотрел камеры по трём адресам? Где жертв нашли?
  
  - Смотрел, - Ковалёв откинулся на спинку стула, и та жалобно скрипнула. - И знаешь, что я тебе скажу? Там нет камер.
  
  - Как нет?
  
  - А так. Первый труп - в машине на Планерной, за конюшнями. Ближайшая камера на перекрёстке, через квартал. Второй - военный пенсионер в люке. Маргинальный район. Люк за полквартала от автобусной остановки, камера на остановке есть, но она смотрит в другую сторону и уже два месяца не работает - заявку подали, да бюджет не выделили. Третий - пустырь за гаражами. Там вообще никаких камер, глухое место, хоть слона хорони.
  
  - То есть убийца выбирал места без камер? - Дмитрий подался вперёд.
  
  - Похоже на то. - Ковалёв почесал затылок. - Это не случайность. Он знал, где нет видеонаблюдения. Заранее изучил.
  
  - Значит, местный. Кто-то из Красново или окрестностей. Иногородний не будет знать, где камеры висят, а где нет. А этот - знает. Думаю, он родился здесь. Если, конечно, это всё один человек.
  
  Дмитрий встал, прошёлся по кабинету. Кабинет был маленький, заставленный старыми шкафами, из которых торчали корешки дел. На стенах - карта района и выцветший плакат "Нет - коррупции!". Под окном стоял кулер, но воды в нём не было уже неделю.
  
  - Дай мне записи со всех камер в городе за последние две недели. Особенно в районе, где живёт Чудинова.
  
  - Какая Чудинова? - Ковалёв насторожился.
  
  - Лена Чудинова. Потерпевшая по делу о нападении. Её сумку украли, потом вернули.
  
  - А, это которая почтальон? - Ковалёв оживился. - Слышал. На неё напали в Заводском районе. Там тоже камер почти нет. Я проверял.
  
  - Вот и я о том же.
  
  Дмитрий вернулся в свой кабинет, сел за компьютер, открыл базу данных системы видеонаблюдения Красново. Камер было немного - на основных перекрёстках, у школы, у администрации, у автовокзала. В спальных районах - единицы. В Заводском - вообще одна, у пожарной части, да и та висела под таким углом, что захватывала только кусок забора.
  
  Он начал просматривать записи. Пролистывал часы, смотрел на прохожих, машины, велосипедистов. Лица размытые, качество плохое - камеры старые, бюджетные, купленные, наверное, ещё при прошлом губернаторе. В районе, где жила Лена - улица Советская, дом семнадцать, - камер не было вообще. Ближайшая - на перекрёстке с улицей Ленина, почти в двух кварталах.
  
  Дмитрий записал в блокнот: "Нет камер - нет улик". Убийца знал это. Знал он и то, что у районной полиции нет ни людей, ни техники, чтобы прочёсывать город в поисках свидетелей. Кто-то тщательно готовился. Кто-то местный, терпеливый, методичный.
  
  Он вышел из отдела, сел в машину и поехал к дому Лены. На этот раз - не к ней, а просто по району. Хотел посмотреть своими глазами, где стоят какие-нибудь камеры - например, установленные владельцами магазинчиков, - а где их нет.
  
  Город встретил его жарой и пылью. Дворы были пусты - люди сидели по домам, спасаясь от солнца. Дмитрий припарковался в квартале от дома Лены и пошёл пешком.
  
  Он миновал детскую площадку - качели ржавые, песочница пустая, только воробьи купались в пыли. Миновал гаражи - железные двери, запертые на амбарные замки, надписи на стенах: "Серёга - лох", "Здесь был Вася". Миновал подъезды - некоторые с домофонами, некоторые с открытыми настежь дверьми.
  
  Оглядывался по сторонам. Камер не было. Ни одной. Только на углу, у магазина "Продукты", висела старая камера, направленная на вход. Но она, судя по болтающемуся проводу, не работала ещё с прошлого года.
  
  Дмитрий зашёл во двор дома Лены. Подъезд, скамейки, клумбы с засохшими цветами. Он сел на лавочку, закурил. Тишина. Только где-то за стенами бубнил телевизор и плакал ребёнок. Он докурил, встал, прошёлся по двору, заглянул за угол. Мусорные баки, старый тополь, кусты сирени.
  
  И вдруг - движение. Кто-то метнулся за угол соседнего дома.
  
  Дмитрий сделал несколько шагов в ту сторону - никого. Заглянул за угол - пусто. Только следы на пыльном асфальте. Свежие.
  
  Он медленно пошёл обратно, оглядываясь. Поднял голову - на втором этаже дома напротив кто-то стоял у окна и смотрел вниз. Женщина в халате. Увидев, что Дмитрий её заметил, отдёрнулась, задёрнула штору. Слежка? Или просто любопытная соседка?
  
  Он прошёл к арке, ведущей в другой двор. Пусто. Дмитрий постоял, подождал. Никто не появился. Он выругался про себя и пошёл обратно к машине. За ним следили. Или за домом Лены. Кто-то знал, что он здесь, и прятался.
  
  Дмитрий сел в машину, завёл мотор, но не уехал. Посидел, глядя на видневшийся вдали дом Лены. Подумал, что надо бы взять у неё новый номер телефона, но сейчас не хотелось её беспокоить. Он и так слишком часто появлялся в последнее время.
  
  Он выехал со двора и медленно покатил по близлежащим улицам, отмечая про себя расположение камер. У школы - две, но смотрят только на вход, а не на дорогу. У администрации - три, высокое разрешение. На автовокзале - четыре, но две из них направлены на платформы, а не на стоянку. В жилых кварталах - ноль.
  
  Дмитрий вырулил обратно на Советскую, остановился у дома Лены, заглушил мотор. Посидел, глядя на окна. Он вдруг почувствовал странное, не свойственное ему беспокойство - не за расследование, а за неё. За эту странную, ранимую женщину, которая не принимает таблетки, пишет детективы и получает подарки от тайного поклонника. Поклонника, который, возможно, убивает людей.
  
  Он поехал в отдел. Вечером, сидя за столом, снова просматривал записи камер. Ничего. Размытые лица, нечитаемые номера машин, пустые улицы. И в голове крутилась одна мысль: слежка. За ним следили. За Леной следили. Убийца - местный, знает город, знает, где нет камер. И может быть, это кто-то из знакомых.
  
  Дмитрий записал в блокноте: "Проверить Вадима. Проверить Дашу. Проверить коллег Лены по почте. Проверить Виталия". Потом зачеркнул - слишком много подозреваемых. Нужно сужать круг.
  
  Он посмотрел в окно. За стеклом стало темнеть. Где-то в городе ходил человек, который убивал. Который следил. Который, возможно, сейчас стоял под окнами Лены и смотрел на свет в её квартире. Дмитрий встал, взял ключи. На днях он поедет туда снова. Проверит. Может, повезёт.
  
  Он вышел из отдела, сел в машину и поехал в темноту. А кто-то уже знал, что Дмитрий ищет Корреспондента. И этот кто-то не собирался отступать.
  
  Глава 11
  
  Утро началось с того, что Лена включила новый телефон - подарок Корреспондента - и увидела уведомление от новостного портала "Красново сегодня". Заголовок крупными буквами: "В Красново обнаружено четвёртое тело за два месяца. На месте - конверт". Она села на диване, сон слетел мгновенно, и принялась читать, чувствуя, как где-то под ложечкой завязывается холодный узел.
  
  Жертву звали Михаил Маковский, пятьдесят восемь лет, бывший владелец автомастерской на улице Ленина. Тело нашли утром около железнодорожных путей, за пустырём, недалеко от старой товарной станции. Место глухое - туда редко кто заходит, только грузчики да бродяги. Причина смерти - удушение бельевой верёвкой. В крови обнаружили следы алкоголя, немного - видимо, перед смертью выпил. Рядом лежал старомодный почтовый конверт без марок. Внутри - письмо, напечатанное на принтере: "Долги надо отдавать".
  
  Лена отложила телефон. Фамилия "Маковский" резанула память, как тупая бритва. Что-то с ней было связано, что-то давнее, полузабытое, но важное. Она пошла на кухню, где мать уже сидела за столом, прихлёбывая чай и глядя в экран планшета - редкое зрелище, означавшее, что Тамара Петровна опять не спала полночи и теперь коротает утро за новостями.
  
  - Мам, ты слышала? Ещё одно убийство. Маковского убили.
  
  - Слышала, - ответила мать, не поднимая головы, и голос её прозвучал странно - не испуганно, а скорее задумчиво, как у человека, который пытается понять, радоваться ему или огорчаться.
  
  - Ты его знала? - спросила Лена, и тут память наконец сработала. Два с лишним года назад мать встречалась с каким-то мужчиной - он приезжал на тёмной иномарке, помогал нести сумки, даже оставался ночевать. Звали его Михаил. Мать говорила, что он бизнесмен, держит автомастерскую. Потом он исчез, и мать перестала о нём упоминать. Лена тогда не расспрашивала - мало ли у кого какие романы.
  
  - Мы с ним встречались, - сказала мать и поставила чашку на стол с тем характерным стуком, который означает: сейчас будет сказано что-то важное. - Года три назад. Почти год.
  
  - Я помню. Ты говорила. А потом он пропал.
  
  - Пропал, - мать горько усмехнулась. - Но не просто пропал. Он меня обманул.
  
  - Как?
  
  - Деньги занимал. Сначала немного - на запчасти для машины. Потом больше - на развитие бизнеса. Я давала. Сбережения, всё, что отец оставил, всё, что я на книжку откладывала. А потом он сбежал. Телефон отключил, из мастерской съехал. Я узнала, что он укатил с какой-то бабой в другой город. Оставил меня ни с чем.
  
  - Сколько он у тебя взял?
  
  - Около двухсот тысяч. Все мои сбережения. Я копила столько лет, а он... - мать махнула рукой, не договорила.
  
  Лена ошеломлённо смотрела на неё. Двести тысяч - сумма по нынешним временам, может, и не космическая, но для матери, которая годами откладывала с пенсии, это было целое состояние. И мать молчала. Два года молчала.
  
  - Почему ты не сказала мне?
  
  - А что бы ты сделала? Пошла к нему? Он бы тебя даже на порог не пустил. Это мои проблемы, я сама виновата. Сама дала - сама и потеряла.
  
  - Ты не виновата, - Лена подошла, обняла мать за плечи. - Ты ни в чём не виновата.
  
  - А теперь его убили, - мать всхлипнула, но слёз не было - только сухой, нервный смешок. - И я не знаю, что чувствовать. С одной стороны - поделом ему. С другой - человек погиб. Грех радоваться чужой смерти.
  
  Лена молчала. В голове щёлкало: долги надо отдавать. Конверт. Письмо. Бывший любовник матери, который её обманул, убит. Как те, другие.
  
  Она отстранилась, села обратно.
  
  - Мам, ты кому-нибудь рассказывала про Маковского? Про деньги?
  
  - Никому. Только Даше. И Дмитрию, когда он заходил, я ему рассказала. Думала, он как следователь может помочь. А он сказал, что это не уголовное дело, а гражданско-правовые отношения. И что доказательств нет - я же сама ему деньги отдавала, без расписки.
  
  Лена кивнула. Дмитрий знал. Даша знала. Мать знала. А она - нет. Она знала только, что мать с кем-то встречалась, но в подробности не вникала. Два с лишним года прошло, и она забыла даже имя, пока мать не напомнила.
  
  Она вспомнила предыдущие письма. "Долги надо отдавать". Точно такие же слова - в письме к коллектору? Нет, там было "Не отдал долг жизни - заплатил сполна". Но суть одна: долг, расплата, возмездие. Жертвы - те, кто был должен, кто обидел, кто не заплатил. Приезжий - неизвестно, за что. Военный пенсионер - за что? Коллектор - за звонки с угрозами. А Маковский - за деньги матери.
  
  - Я на работу, - сказала она, вставая. - Ты как?
  
  - Нормально. Иди.
  
  На почте новость уже обсуждали. Нина, разумеется, была в курсе и читала статью вслух, комментируя с видом генпрокурора на брифинге.
  
  - Представляешь, Лена? Маковского убили! Это который автомастерскую на Ленина держал. Говорят, он твою мать кинул на деньги.
  
  - Откуда вы знаете? - Лена удивилась, хотя удивляться тут было нечему.
  
  - А город маленький. Все всё знают. Твоя мать жаловалась соседкам. Тётя Катя вон всем рассказала, что он перед твоей мамой в долгах как в шелках. Так что теперь гадают: то ли маньяк, то ли просто должник попался под горячую руку.
  
  Лена села за стол. Значит, многие знали. Не только Даша и Дмитрий. Значит, круг тех, кто мог желать Маковскому смерти, был широк. И в то же время - как-то всё замыкается на её семье. Коллектор звонил ей. Маковский должен матери. Военный пенсионер - кто он? Может, тоже связан? А первый, приезжий?
  
  Она взялась за квитанции, но мысли были далеко.
  
  В это же время в районном отделе полиции Дмитрий Туманов сидел в своём кабинете, сняв рубашку и оставшись в майке - вентилятор гонял горячий воздух, но толку от него было чуть. Перед ним на столе лежали распечатки - фотографии четырёх мест преступлений, конверты, тексты писем. Он взял чистый лист бумаги и начал чертить схему. В центре написал "Лена Чудинова". От неё - стрелки к известным связям.
  
  Маковский - был должен матери Лены. Это он установил сегодня утром, сопоставив показания Тамары Петровны и новые данные.
  
  Коллектор - звонил Лене, требовал долг. Это тоже факт.
  
  А дальше - тупики. Связь Лены с военным пенсионером он не прослеживал. И с первой жертвой, приезжим, - тоже. Никаких пересечений. А были ли они вообще? Приезжий вроде пытался купить гостиницу "Русалка" у Вадима, но Лена к этой сделке отношения не имела. Разве что через сестру, но это слишком косвенно.
  
  Дмитрий начертил несколько вопросительных знаков. Получалась паутина, в центре которой была Лена, но не как прямая связь со всеми жертвами, а как точка притяжения чужих долгов и обид. Мотив у неё был только в двух случаях - Маковский и коллектор. Для остальных - нет.
  
  Кто знал про долги? Лена знала про Маковского? Скорее всего, да. Кто знал про звонки коллектора? Лена жаловалась ему, Дмитрию. Могла жаловаться и другим. Даше, например. Или коллегам на почте.
  
  Кто знал про сделку с особняком? Вадим, Даша, сам приезжий, риелторы. Лена могла знать от сестры.
  
  Дмитрий откинулся на стуле. Мотивов много, но они размазаны по разным людям. И ни одной улики, которая указывала бы на конкретного человека. Конверты - массовые, отпечатков нет. Письма напечатаны на дешёвом принтере, такие есть у половины города. Убийства совершены в местах без камер. Кто-то тщательно готовился. Кто-то местный, знающий город.
  
  Он снова взял ручку, записал: "Кто может знать про камеры?" Полицейские знают. Водители такси знают. Люди, которые живут в городе много лет, знают. Слишком широкий круг.
  
  Дмитрий посмотрел на схему. Лена в центре, но не как убийца - пока нет улик. А как точка, вокруг которой крутятся долги и обиды. Он вспомнил, как она выглядела вчера, когда он забирал рукопись. Её глаза - странные, блестящие, будто она знала что-то, чего не говорила. Её голос - спокойный, почти равнодушный, когда она говорила о нападении. Её мать сказала: "Лена давно не принимает таблетки". Диссоциативное расстройство - это когда человек может не помнить, что делал в определённом состоянии. Могла Лена убивать и не помнить? Теоретически - да. Но где доказательства? Где шприцы? Где верёвки? Где машина, на которой она могла бы вывозить тела?
  
  Дмитрий встал, подошёл к окну. За стеклом - пустой двор, гаражи, редкие прохожие. Он думал о Лене. О том, как они жили вместе. Она часто просыпалась ночью, садилась за ноутбук, писала. Потом ложилась, а утром не помнила, о чём писала. Он проверял - это были связные тексты, иногда страшные, жестокие сцены убийств. Лена говорила: "Это просто творчество". А теперь - творчество стало реальностью. Или реальность стала творчеством?
  
  Он вернулся к столу, взял фотографию конверта с надписью "Долги надо отдавать". Текст печатный, безликий. Но что, если это Лена печатала письма? У неё есть принтер - старый, лазерный, который она купила для распечатки рукописей. Дмитрий записал в блокнот: "Проверить принтер Лены". Потом зачеркнул - для проверки нужен ордер, а ордера без улик не дадут.
  
  Он вздохнул, собрал бумаги, спрятал в сейф. Схему оставил на столе - смотреть на неё. В центре паутины - женщина с серо-зелёными глазами, которая писала детективы и не принимала таблетки. Она была центральным лицом, к которому сходились нити. Не подозреваемой - пока. Но точкой, требующей внимания.
  
  И Дмитрий боялся, что если он не найдёт убийцу, следующим трупом может стать кто-то из её близких. Или что она сама, возможно, сорвётся и сделает то, о чём пишет.
  
  К вечеру Лена вернулась домой. Мать сидела в зале, телевизор работал, но звук был выключен. Тамара Петровна смотрела на экран, где шла программа про здоровье, но, кажется, ничего не видела.
  
  - Мам, ты как?
  
  - Нормально.
  
  - Я принесла продукты. Хлеб, молоко.
  
  - Спасибо.
  
  Лена прошла на кухню, разобрала пакеты. Потом села в своей комнате, включила новый телефон. Открыла "Автор.Тудей" - роман "Слепая зона" скачали ещё два раза. Отзывов не было.
  
  Она зачем-то зашла на новостной портал. Статья о Маковском висела на главной. Под ней - десятки комментариев. Кто-то писал: "Царствие небесное, хороший был мужик". Кто-то: "Так ему и надо, баб обманывал". Кто-то: "Маньяк жуликов чистит, молодец".
  
  Лена прочитала последний комментарий и вдруг почувствовала странное - как будто тепло разлилось по телу. Тепло и... что-то ещё. Что-то, похожее на восторг. Она поймала себя на том, что улыбается. Улыбается, читая о смерти человека.
  
  - Что со мной? - прошептала она.
  
  Она отложила телефон, закрыла лицо руками. Но улыбка не проходила. Она вспомнила Маковского. Высокий, седой, с весёлыми глазами. Он приезжал за мамой на машине, помогал нести сумки, шутил. Лена тогда подумала: "Хороший дядька". А оказалось - мошенник. И теперь он мёртв. Задушен. Около железнодорожных путей, в крови - алкоголь. Убили, как собаку.
  
  И Лене не было страшно. Не было жалко. Было... приятно. Будто кто-то наказал обидчика за неё. За маму. Будто какая-то высшая справедливость восторжествовала.
  
  Она встала, подошла к окну. За стеклом темнело. Во дворе горел один фонарь, и под ним - пустая скамейка. Лена смотрела на улицу и чувствовала себя... сильной. Да, сильной. Будто она может управлять этим миром. Будто Корреспондент - её оружие. Её рука. Её голос.
  
  Она вспомнила письма. "Долги надо отдавать". Кто написал это? Кто-то, кто знал про долг матери. Кто-то, кто решил наказать Маковского. Может, это Дмитрий? Он знал. Может, Даша? Она знала. Может, соседка тётя Катя? Тоже знала.
  
  Но Лена думала о другом. Она думала, что если Корреспондент - её поклонник, её читатель, то он делает это для неё. Убивает тех, кто её обидел. И это... это было упоительно.
  
  Она подошла к столу, взяла ручку, блокнот. Написала:
  
  "Корреспонденту.
  
  Спасибо за телефон. Он работает.
  
  Я слышала про Маковского. Вы знали, что он должен моей маме?
  
  Вы поэтому его убили? Или не вы?
  
  Лена".
  
  Посмотрела на текст. Слишком прямо. Слишком соучастно. Перечитала и вдруг поняла, что не хочет отправлять это письмо. Не хочет знать правду. Потому что если Корреспондент скажет "да" - она станет соучастницей. Если "нет" - она останется в неведении. Но неведение было лучше.
  
  Она порвала листок, бросила в мусорное ведро. Села на диван, обхватила колени.
  
  - Что со мной? - повторила она вслух.
  
  Ответа не было.
  
  Ночью ей приснился Маковский. Он стоял на насыпи, у железнодорожных путей, и улыбался. А она держала в руках бельевую верёвку. Она не душила его - просто смотрела. И улыбалась в ответ.
  
  Она проснулась в холодном поту, но страха не было. Только то же странное, болезненное чувство восторга. Будто она сделала что-то правильное. Будто она - не жертва, не почтальон, не неудачница. А кто-то больше. Кто-то, кто может убивать взглядом.
  
  Лена встала, подошла к окну. На улице светало. Где-то в городе, за гаражами, за пустырями, за старыми домами, жил Корреспондент. Или она сама была Корреспондентом - во сне, наяву, между строк её романов.
  
  Она не знала. И не хотела знать.
  
  Но утром она снова улыбнулась, глядя в зеркало. И пошла на работу, где её ждали квитанции, пенсии и новый день в маленьком городе, где кто-то убивал должников. И Лена чувствовала себя причастной к этой власти.
  
  Глава 12
  
  Дмитрий сидел в своём кабинете, когда в дверь постучали - негромко, костяшками пальцев, с той особой вежливой настойчивостью, какая свойственна людям, привыкшим иметь дело с уликами, а не с живыми свидетелями. Он поднял голову от бумаг, буркнул: "Войдите".
  
  В дверях стоял эксперт-криминалист Юрий Сергеевич Грузман - невысокий, лысеющий, в очках с толстыми линзами, которые делали его глаза похожими на рыбьи. Он работал в отделе со времён, когда Дмитрий ещё в школу ходил, и пережил трёх начальников, две реформы и бесчисленное количество сокращений штатов. В руках он держал прозрачный полиэтиленовый пакет с конвертом - тем самым, что нашли у железнодорожных путей, рядом с телом Маковского.
  
  - Здорово, Туманов, - сказал Юрий Сергеевич, присаживаясь на расшатанный стул для посетителей. Стул жалобно скрипнул. - Результаты готовы. Можешь радоваться.
  
  - Давай уж, - Дмитрий отодвинул папки.
  
  Эксперт вытащил из пакета конверт, а из него - сложенный вдвое листок. Дмитрий взял листок, поднёс к настольной лампе. Те же печатные буквы, тот же дешёвый принтер, та же фраза "Долги надо отдавать". Ничего нового.
  
  - Отпечатков нет, - сообщил Грузман, поправляя очки. - Вообще. Ни на конверте, ни на письме. Тот, кто это делал, работал в перчатках. Возможно, в медицинских - никаких следов талька.
  
  - Как и в прошлые разы.
  
  - Именно. Но есть деталь. - Эксперт достал из кармана старенькую лупу, положил на стол. - Посмотри на буквы. Видишь, верхние края ровные, а нижние - чуть смазанные?
  
  Дмитрий прищурился. Действительно, верхняя кромка штриха была почти идеально прямой, а нижняя - слегка волнистой, с микроскопическими наплывами чернил.
  
  - Он пользовался линейкой, - сказал Грузман. - Не просто прикладывал для ровности строки, а буквально обводил каждую букву по краю линейки. Видишь, в конце строки - небольшой сдвиг. Линейка соскользнула, и он задел фломастером бумагу.
  
  - Фломастером?
  
  - Да. Обычный красный фломастер. Такие продаются в любом канцелярском. Дешёвые, китайские, на спиртовой основе. Никакой экзотики. Но человек старательный. Аккуратист. Выводил каждую букву, как школьник на уроке чистописания. Или как бухгалтер в ведомости.
  
  Дмитрий откинулся на спинку стула. Красный фломастер. Линейка. Человек, который терпеливо, методично, почти любовно вырисовывал буквы. Это мог быть кто угодно - от пенсионера, коротающего вечера за разгадыванием кроссвордов, до конторского служащего, привыкшего заполнять бланки. Но одно можно сказать точно: он не торопился. И ему было не всё равно, как выглядит текст.
  
  - Спасибо, Юрий Сергеевич, - сказал он. - Это всё?
  
  - Всё. Если найдёшь принтер или фломастер - дай знать. Может, ещё что-нибудь выудим.
  
  Эксперт ушёл, а Дмитрий остался сидеть, глядя на листок с надписью. "Долги надо отдавать". Четыре жертвы. Четыре конверта. Четыре надписи. И ни одной зацепки, кроме дешёвого фломастера и линейки, которые можно купить на каждом углу.
  
  ---
  
  А в это время Лена разносила квитанции в Заводском районе. Сегодня маршрут был недлинный - всего несколько домов на улице Чкалова, потом можно было возвращаться на почту. Жара немного спала, небо затянули низкие облака, и даже подул слабый ветерок, приносивший запах пыли и сухой травы. Лена шла от дома девятнадцать к двадцать первому, машинально перекидывая сумку с плеча на плечо.
  
  Она заметила его краем глаза - смутное движение слева, за кустами сирени. Не прохожий. Прохожие не стоят неподвижно, прижавшись к стене, когда мимо идёт почтальон. Лена ускорила шаг, но головы не повернула - сказалась привычка, выработанная за годы одиноких прогулок по безлюдным дворам: не показывать страха. Фигура в серой куртке с капюшоном не двигалась. Только когда Лена подошла к двери подъезда, человек шагнул в тень и исчез.
  
  Она замерла на секунду, прижавшись спиной к облупленной стене. Сердце колотилось где-то в горле. Огляделась - никого. Кусты сирени пусты, только воробьи прыгали по веткам. Может, показалось?
  
  Она зашла в подъезд, опустила квитанции в ящики. На лестнице было темно и пахло сыростью - несмотря на жару, здесь никогда не просыхала плесень. Она быстро спустилась и вышла на улицу. И снова - взгляд. Теперь из дверного проёма соседнего подъезда, напротив. Кто-то стоял в тени, полускрытый косяком, и смотрел. Лена не разглядела лица - только тёмный силуэт, капюшон, неподвижные руки.
  
  - Эй! - крикнула она. - Кто там?
  
  Силуэт исчез. Дверь захлопнулась.
  
  Лена постояла минуту, приходя в себя. Потом быстро зашагала к почте, то и дело оглядываясь. Никого. Только пустые улицы, редкие прохожие да где-то вдалеке лениво брехала собака.
  
  На почте она рассказала Нине.
  
  - Следят, - констатировала та, затушивая сигарету. - Это он. Корреспондент. Хочет знать, где ты, что делаешь. Прямо как в твоих романах.
  
  - Или это кто-то другой.
  
  - Другому ты зачем? Ты писательница, у тебя денег нет, красть нечего. Только он.
  
  Лена не стала спорить. Она села за стол, достала квитанции, но работать не могла - всё думала о том силуэте. О том, как он стоял и смотрел. Без угрозы, без движения - просто смотрел. Как будто изучал. Как будто ждал чего-то.
  
  ---
  
  Вечером Дмитрий решил навестить Тамару Петровну. Не как следователь - как бывший зять, который зашёл проведать одинокую женщину. Он купил по дороге коробку конфет - "Красный мак", дешёвых, но Тамара Петровна любила их ещё с советских времён, когда они считались дефицитом. Подъезд встретил его привычной темнотой - лампочка опять перегорела, и кто-то подпёр дверь кирпичом, чтобы хоть какой-то свет проникал с улицы. Дмитрий поднялся на второй этаж, позвонил.
  
  Открыла Тамара Петровна - в цветастом халате, с бигуди в жидких волосах, в очках, которые она носила только для чтения. Увидев Дмитрия, она улыбнулась - той особенной, чуть смущённой улыбкой, какой улыбаются пожилые женщины, когда к ним неожиданно приходит мужчина с конфетами.
  
  - Дим! Заходи, заходи. А я как раз чайник поставила. Давненько ты у нас не был.
  
  - Здравствуйте, Тамара Петровна. Это вам, - он протянул коробку.
  
  - Ой, спасибо. А чего без повода?
  
  - Соскучился.
  
  Она пропустила его в прихожую, провела в зал. Телевизор работал - шли новости, ведущий монотонно перечислял сводки с фронтов и биржевые индексы. Тамара Петровна сделала звук потише и ушла на кухню за чаем, а Дмитрий остался в зале.
  
  На журнальном столике, поверх свежего номера "Красновского вестника", лежал красный фломастер. Дмитрий замер. Он взял газету, пролистал. Кто-то - очевидно, хозяйка - обводил красным объявления: "Сниму комнату", "Продам холодильник недорого", "Отдам даром трёхцветную кошку". Ничего криминального. Но фломастер был точно такой же, как на конвертах - дешёвый, китайский, с чуть скошенным наконечником. Дмитрий положил газету на место и мысленно выругал себя за паранойю. У половины города такие фломастеры. У него самого в столе валяется пара штук.
  
  Тамара Петровна вернулась с чашками, поставила на стол. Села напротив, поджала под себя ноги в шерстяных носках - вечная мёрзлявость, даже в июньскую духоту.
  
  - Ты чего смотришь? - спросила она, заметив его взгляд. - А, газета. Я там отмечаю, что для соседки подходит. Она вечно просит найти ей что-то подешевле.
  
  - Красным фломастером, - автоматически сказал Дмитрий.
  
  - Ага. А что? Я всегда красным отмечаю. Так виднее. У меня их целая пачка, где-то в ящике валяются, сама уж не помню, откуда взялись.
  
  Дмитрий кивнул, отвёл взгляд. Конечно, фломастер - не улика. Мало ли у кого в доме красные фломастеры.
  
  - Тамара Петровна, я хотел спросить о Лене.
  
  - О Лене? - она сразу напряглась, будто ждала этого вопроса. - А что с ней?
  
  - Она как? Нет странностей? Не говорит о... ну, о письмах этих?
  
  - Не знаю, - мать отвела глаза. - Она со мной мало разговаривает. Работа, роман, всё такое. Но знаешь... - она замялась, покрутила чашку в пальцах. - Она говорила, что за ней кто-то ходит. Когда квитанции разносит. Из кустов смотрит, из подъездов. Оборачивается - никого. Но чувствует.
  
  Дмитрий подался вперёд.
  
  - Давно это началось?
  
  - Да после того, как сумку украли. Или раньше. Она точно не говорит. Я ей советую в полицию - она отмахивается. Говорит, сама разберётся. А что она разберёт? Она же не следователь.
  
  - Вы полиции сообщали?
  
  - А что сообщать? "Мне кажется, за мной следят"? Засмеют. У нас полиция только протоколы писать умеет. - Она осеклась, взглянула на Дмитрия и добавила чуть мягче: - Ты-то не обижайся. Ты другое дело.
  
  - Я не обижаюсь, - сказал Дмитрий. - Я присмотрю за ней. Обещаю.
  
  Мать вздохнула, сняла очки, протёрла их краем халата.
  
  - Ты уж присмотри, Дим. А то я боюсь. И за неё боюсь, и... за других тоже. Иногда мне кажется, что она сама не своя. Как отец. Вроде она - и не она. Но это я так, по-старушечьи.
  
  В этот момент по телевизору начался выпуск новостей. Диктор объявил: "В Красново продолжаются убийства. Четвёртая жертва - Михаил Маковский, пятьдесят восемь лет, бывший владелец автомастерской. Его тело было обнаружено у железнодорожных путей. На месте преступления работают эксперты-криминалисты. Полиция не комментирует ход расследования. Специалисты не исключают, что в городе действует серийный убийца, которого местные жители уже окрестили "Корреспондентом"".
  
  На экране показали кадры: жёлтая лента, пустырь, вдали - товарная станция. Затем - интервью с местной жительницей. Дмитрий узнал тётю Катю, соседку. Она стояла перед камерой, поправляя платок, и говорила с той особой смесью страха и значительности, какая бывает у людей, вдруг попавших в телевизор:
  
  - Я, знаете, выходить боюсь. У нас тут убивают, а полиция ничего не делает. Вот того коллектора убили - и что? Нашли кого? Нет. Военного пенсионера нашли в люке - и что? Тишина. А теперь новая жертва. Кто следующий? Может, я? Может, вы?
  
  Тамара Петровна перекрестилась, не отрывая глаз от экрана.
  
  - Господи, какой ужас. И ведь в нашем городе, тихом, спокойном. Раньше такого не было.
  
  - Раньше не было кризиса, - машинально сказал Дмитрий, повторяя слова Лены из прошлого разговора.
  
  - При чём тут кризис? Маньяк - он и в кризис маньяк.
  
  Дмитрий не ответил. Он допил чай, встал, попрощался. На прощание Тамара Петровна сунула ему в карман яблоко - "своего сада, прошлогодние, но сладкие". Он вышел на улицу, сел в машину и долго сидел, глядя на тёмные окна второго этажа. Красный фломастер на столе. Слова матери о слежке. Слова тёти Кати о страхе. Всё это складывалось в картину - тревожную, зыбкую, как мираж над летним асфальтом.
  
  Он уже собирался ехать, когда заметил какое-то движение на краю двора. Не машина, не велосипедист - тень, метнувшаяся от мусорных баков к кустам сирени. Дмитрий прищурился, всмотрелся. Никого. Только ветки покачивались, словно кто-то только что скрылся в их гуще. Он вышел из машины, хлопнув дверцей, и быстрым шагом направился туда, но за кустами было пусто. Только примятая трава да свежий след на влажной земле.
  
  Слежка. За домом Лены кто-то наблюдал. И этот кто-то исчез, едва Дмитрий сделал шаг в его сторону.
  
  Он постоял ещё минуту, вглядываясь в сумерки, потом сел в машину и медленно выехал со двора. Спать не хотелось. Вместо этого он поехал в отдел - нужно было ещё раз пересмотреть сводки, проверить камеры, найти хоть какую-то зацепку. Но в голове крутилось одно: Корреспондент здесь. Он рядом. И он наверняка не остановится.
  
  Поздно вечером Лена сидела у себя в комнате. За окном было темно, мать давно выключила телевизор и ушла спать. Лена смотрела на новый телефон - подарок Корреспондента - и думала. Днём, когда она шла на работу, кто-то шёл за ней. Она чувствовала спиной этот взгляд - тяжёлый, неотступный, почти физически ощутимый. Оборачивалась - никого. Но она знала: он там. Корреспондент. Или тот, кто притворяется им.
  
  И странное дело - она не боялась. Во всяком случае, не так, как боялась раньше. Страх сменился чем-то другим - не то любопытством, не то ожиданием. Как будто она стояла на пороге чего-то важного и не решалась шагнуть вперёд.
  
  Она выключила свет и легла. Утром она снова пойдёт на работу. И, возможно, снова почувствует этот взгляд. Или уже не почувствует - привыкнет. Как привыкают к запаху, к шуму, к постоянной тревоге, которая становится частью жизни.
  
  За окном, в темноте, кто-то стоял и смотрел на её окна. Но Лена этого не видела. Она засыпала с лёгкой улыбкой, чувствуя себя причастной к чему-то большому, опасному, почти прекрасному.
  
  А в своей квартире на другом конце города Дмитрий Туманов сидел перед телевизором, где снова и снова показывали жёлтую ленту, пустырь и испуганные лица соседей. Он выключил звук, налил чаю и разложил на столе свою старую схему. Лена Чудинова в центре. Четыре стрелки к четырём жертвам. На двух - жирный знак вопроса. На двух - мотив. И ни одной зацепки, кроме красного фломастера, который, возможно, ничего не значит.
  
  Дмитрий отпил чай, поморщился - чай был холодным и горьким, - и подумал, что завтра нужно ещё раз объехать места преступлений. Может, что-то упустили. Может, где-то есть камера, которую не заметили. А может, Корреспондент уже знает, что Дмитрий идёт по его следу. И готовится нанести новый удар.
  
  Глава 13
  
  Следующие два дня тянулись с той особой, тягучей медлительностью, какая бывает только в середине лета, когда жара высасывает из воздуха все звуки, а из человека - все мысли. Лена ходила на работу, разносила квитанции, возвращалась домой, ела, смотрела с матерью телевизор, ложилась спать. Внешне - ничего не изменилось. Внутри - всё кипело, как вода в чайнике перед самым закипанием: вроде ещё тихо, но уже слышен тот особый, нарастающий гул. Телефон, подаренный Корреспондентом, лежал в кармане, но новых писем не было. Тот, кто следил за ней из-за кустов, из подъездов, из-за углов, тоже исчез. Или сделал вид, что исчез. Лена чувствовала его взгляд всё равно - кожей, затылком, тем странным шестым чувством, которое обостряется у жертвы задолго до того, как она осознает себя жертвой.
  
  По телевизору в утренние новости снова вставили репортаж: "В Подмосковье орудует маньяк, оставляющий письма на месте преступлений". Ведущие говорили с теми особыми, скорбно-значительными лицами, с какими говорят о национальных трагедиях и курсе рубля. Эксперты - гладкие, сытые, в дорогих костюмах - рассуждали о психологии серийных убийц, показывали схемы, карты, фотороботы. Фотороботы, как водится, были низкого качества и не походили ни на одного из жителей Красново, что, впрочем, никого не успокаивало. Лена смотрела на экран и не могла поверить, что всё это происходит рядом с ней. Что убийца, о котором говорит вся область, пишет ей письма. Дарит телефоны. Следит за ней из-за кустов.
  
  - Лен, выключи, - сказала мать в очередной вечер, когда диктор объявил о повторении материала в вечернем выпуске. - Нервы напрягать ни к чему.
  
  - Хочу знать, - ответила Лена, не отрываясь от экрана.
  
  - А что знать? Что людей убивают? Мы и так знаем. Что маньяк на свободе? Сами не глупые. Ты лучше чайник поставь.
  
  - Мам, а ты не боишься?
  
  - Боюсь. Но от того, что я буду смотреть новости, страх не пройдёт. Только хуже. И давление поднимется.
  
  Тамара Петровна переключила канал на какой-то старый американский фильм - чёрно-белый, где актёры говорили неестественно громко, много курили и носили шляпы даже в помещении. Лена вздохнула, допила остывший чай, взяла сумку и ушла на работу. Вечером, возвращаясь из магазина с пакетом молока и хлеба, она заметила, как тени от тополей ложатся на асфальт длинными, изломанными полосами, и в этих тенях ей всё время чудились фигуры. То человек в капюшоне, то просто сгусток тьмы, который шевелился сам по себе.
  
  На третий день, когда она вернулась с работы - усталая, потная, с тяжёлой сумкой, оттянувшей плечо, - она почти забыла про письма. Почти. Но как только открыла дверь и шагнула в коридор, сразу увидела: на полу, у входной двери, лежал белый конверт. Без марок. С наклейкой, распечатанной на принтере: "ЛЕНЕ ЧУДИНОВОЙ". Те же печатные буквы, тот же стандартный шрифт, та же неровно обрезанная бумага.
  
  Она подняла конверт, огляделась - мать была в своей комнате, телевизор работал, она не слышала, как Лена вошла. Лена быстро прошла в свою комнату, закрыла дверь, разорвала конверт. Внутри - сложенный вдвое листок из тетрадного блокнота. Текст напечатан, тем же шрифтом, что и раньше. Она начала читать - и с первых же строк почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.
  
  "Лена.
  
  Вы спрашивали про убийства. Вы спрашивали, знаю ли я что-то. Я знаю всё. Потому что это я.
  
  Помните коллектора, которого нашли на пустыре за гаражами? Дмитрий Кузнецов, сотрудник отдела взыскания "Кредит-Сервис". Ему было тридцать семь лет. Он носил синий спортивный костюм и дешёвые кроссовки с треснувшей подошвой. Он пришёл на пустырь за закладкой - он был наркоманом, вы это знали? Его дилер назначил встречу, но Кузнецов ошибся адресом. Я уже ждал его. Он не заметил меня. Я ударил. А затем просто затянул верёвку.
  
  Он хрипел долго, почти минуту. А потом затих. Я положил рядом конверт и ушёл.
  
  Вы хотели знать правду. Вот она.
  
  Ваш Корреспондент"
  
  Лена перечитала письмо трижды. Руки дрожали так, что бумага шуршала в пальцах, как сухая листва. Пустырь за гаражами - это было то самое убийство, о котором она читала в новостях. Но подробности - синий спортивный костюм, дешёвые кроссовки с треснувшей подошвой, наркотики, дилер, ошибка адресом - ничего этого не было в газетах. Полиция не разглашала. Никто не знал. Только убийца.
  
  Она сидела, сжимая листок, и не могла пошевелиться. В голове стоял ровный, монотонный гул. Корреспондент - убийца. Не таинственный поклонник, не читатель, не критик. Убийца. Тот, кто писал ей письма, дарил телефон, следил за ней - он убивал людей. И он признался. Ей. Как сообщнице. Как наперснице. Как единственному зрителю, для которого разыгрывался этот кровавый спектакль.
  
  Лена взяла телефон - новый, подаренный им же, - и дрожащими пальцами набрала номер Дмитрия. Трубку сняли после второго гудка.
  
  - Дим, - сказала она, и голос сорвался на полуслове, как у человека, который долго бежал и наконец остановился. - Приезжай. Срочно.
  
  - Что случилось?
  
  - Письмо. От Корреспондента. Он... он признаётся в убийстве коллектора. С подробностями, которых никто не знает. Он описывает, как душил его. Во всех деталях.
  
  - Ты дома?
  
  - Да.
  
  - Жди. Я через пятнадцать минут.
  
  Дмитрий приехал через десять. Видимо, гнал на пределе скорости, не обращая внимания на светофоры. Он был в джинсах и футболке, непричёсанный, с красными от недосыпа глазами - сразу видно, что выдернули из дома. Но взгляд - цепкий, холодный, тот самый взгляд, который появлялся у него на допросах. Лена впустила его, провела в свою комнату. Мать выглянула из зала, спросила: "Кто пришёл?" - "Дмитрий, по делу", - коротко ответила Лена и закрыла дверь.
  
  Она протянула ему конверт. Дмитрий достал листок, пробежал глазами. Молча. Потом перечитал - медленно, вдумчиво, шевеля губами. Потом посмотрел на Лену долгим, изучающим взглядом.
  
  - Где ты это взяла?
  
  - Просунули в щель под входной дверью. Лежало на полу, когда я пришла с работы. Я сразу позвонила тебе.
  
  - Ты трогала конверт руками? - спросил он, и в голосе его прозвучала та особая, профессиональная досада, с какой следователь узнаёт, что свидетель только что уничтожил все возможные улики.
  
  - Да. Я думала... не знаю. Я не подумала. Я просто открыла и прочитала.
  
  - Теперь отпечатков твоих полно. Но попробуем что-нибудь найти.
  
  Дмитрий спрятал письмо в полиэтиленовый пакет - аккуратно, пинцетом, как привык обращаться с вещдоками.
  
  - Ты веришь мне? - спросила Лена. - Что это не я написала?
  
  - Я тебя не подозреваю, - сказал он, но что-то в его голосе, какая-то едва уловимая заминка, заставило её усомниться. Или ей показалось. Лена слишком устала, чтобы анализировать интонации.
  
  - Он знает детали, которые не публиковали. Он убил его, Дим. Он признался.
  
  - Теоретически, эти детали мог знать кто-то из полиции. Или кто-то, кто был на месте преступления. Или кто-то, кто слышал разговоры в отделе. Необязательно убийца. Утечка информации - дело обычное, особенно в маленьких городах, где все друг друга знают.
  
  - Но откуда он знает про наркотики? Про дилера? Про ошибку адресом? Этого же не писали.
  
  - Не писали, - согласился Дмитрий. - Значит, либо он был там, либо слышал от кого-то, кто там был. Либо от кого-то из наших. Я проверю.
  
  - Ты скептичен. - Лена посмотрела на него почти с обидой.
  
  - Я следователь, Лена. Моя работа - сомневаться. И искать доказательства, а не верить на слово. А пока у меня есть только письмо, напечатанное на компьютере, вероятно, без отпечатков, без почерка. Это ничего не доказывает. Мне нужны факты, а не признания на бумаге. - Он вздохнул и добавил чуть мягче: - Я заберу его, отдам экспертам. Может, на этот раз повезёт. Хоть какая-то зацепка.
  
  - А если не повезёт?
  
  - Тогда будем ждать следующего письма. Или следующего убийства. - Дмитрий посмотрел на неё в упор. - Ты осторожна?
  
  - Да.
  
  - Я серьёзно. Он признался тебе в убийстве. Это опасный рубеж. Он может... - Дмитрий замялся, подбирая слова. - Может решить, что ты знаешь слишком много. Или, наоборот, что ты теперь его сообщница. Что вы с ним - одно целое. Понимаешь?
  
  - Я ничья не сообщница! - Лена почти выкрикнула это.
  
  - Я знаю. Но он может думать иначе. А логика у таких людей - своя.
  
  Дмитрий ушёл, забрав письмо. Лена осталась одна, сидела на диване, обхватив колени руками. В голове, как заезженная пластинка, крутились строки: "Он хрипел долго, почти минуту". Корреспондент не просто убивал - он наслаждался. Он запоминал. Он хотел, чтобы она знала. Зачем? Чтобы напугать? Чтобы показать свою силу? Чтобы сделать её частью этого жуткого ритуала - убийства и последующей исповеди?
  
  Она легла спать поздно, уже за полночь. Мать давно выключила телевизор, в квартире было тихо - только холодильник гудел на кухне, да где-то за окном, вдалеке, проехала одинокая машина. Лена лежала, смотрела в потолок, но сон не шёл. Всё вспоминала письмо. Детали. Синий спортивный костюм, дешёвые кроссовки с треснувшей подошвой. Она видела коллектора? Нет, только на фотографии в новостях - размытой, зернистой, сделанной, видимо, на старый телефон. Но теперь она могла представить его в мельчайших подробностях - как он идёт по пустырю, заросшему бурьяном, озирается, ищет закладку, а за ним - тень. Корреспондент. Бесшумный, терпеливый, с верёвкой в руках.
  
  Она не заметила, как заснула.
  
  Очнулась от холода. Ноги замёрзли - это было первое, что она почувствовала. Лена открыла глаза и несколько секунд не могла понять, где находится. Вокруг было темно, пахло газом и старыми обоями. Она сидела на кухне, на жёсткой табуретке, в уличных кроссовках. В джинсах и футболке. Без носков. Ноги ледяные.
  
  Сердце ухнуло вниз, в какую-то холодную пустоту. Она посмотрела на настенные часы с кукушкой, которая не куковала уже лет десять, - три часа ночи. Встала - ноги затекли, в голове стоял плотный, ватный туман. Как она сюда попала? Последнее, что помнила, - диван, потолок, мысли о письме. А теперь - кухня. Кроссовки. На руках - свежие царапины: три длинные полосы, как от кошачьих когтей, только кота у них не было и никогда не было. Царапины шли от запястья к локтю, неглубокие, но уже воспалённые по краям.
  
  Лена подошла к раковине, включила холодную воду, плеснула в лицо. Посмотрела на себя в зеркало - мутное, старое, с пятнами по углам. Из отражения глянула бледная, растрёпанная женщина с чёрными кругами под глазами. На левой скуле - маленькая царапина, которой она раньше не замечала.
  
  - Мам, - позвала она тихо.
  
  Мать не отозвалась. Лена пошла в зал - телевизор работал на минимальном звуке, шла ночная программа про животных. Какие-то антилопы бежали по саванне, а закадровый голос монотонно рассказывал о миграции. Тамара Петровна спала на диване, укрывшись пледом, поджав колени к груди - поза старого, усталого человека.
  
  - Мам, - повторила Лена громче.
  
  Тамара Петровна открыла глаза - не сразу, медленно, как выныривают из глубины. Посмотрела на дочь, прищурилась.
  
  - Ты чего? Три часа ночи.
  
  - Я не помню, как встала. Сидела на кухне, в кроссовках. С царапинами на руках.
  
  Мать села, потёрла лицо ладонями, включила торшер. В комнате стало чуть светлее. Она посмотрела на Лену - долгим, внимательным взглядом, в котором не было ни удивления, ни испуга. Только усталое понимание.
  
  - У тебя опять лунатизм, - сказала она буднично, как говорят о хроническом насморке. - Ты всегда была лунатиком, сколько себя помню. Как отец.
  
  - Как отец?
  
  - Ага. Он тоже вставал ночью, ходил по квартире. Иногда одевался, обувался, даже на улицу выходил. А утром - ничего не помнил. А потом... - она запнулась, - потом врачи сказали, что это одно из проявлений его болезни. Диссоциативное расстройство. Когда человек не контролирует свои действия.
  
  Лена опустила взгляд на свои руки. Царапины. Она порезалась обо что-то? Или кто-то поцарапал её? Но в квартире не было никого, кроме матери. И за дверь она выйти не могла - замок был заперт изнутри, Лена проверила.
  
  - Ты когда-нибудь ходила во сне, Лен, - сказала мать, натягивая плед до подбородка. - С детства. Даже когда маленькая была, я как-то нашла тебя на кухне, с ножом в руке. Хорошо, что нож был тупой, для масла. А то я тогда страху натерпелась.
  
  - С ножом? - Лена не помнила этого. Вообще. Как будто речь шла о другом человеке.
  
  - Не помнишь? Вот видишь. Потому что лунатизм. И наследственность. Я тебе сто раз говорила - сходи к врачу. Но ты не слушаешь. Ты же у нас здоровая. Самая здоровая в семье.
  
  Лена прошла в свою комнату, села на диван. В голове шумело, мысли путались. Лунатизм. Царапины. Письма. Корреспондент, который знает то, что не публиковали. И её собственные провалы в памяти - чёрные дыры, в которых могло поместиться всё что угодно. В том числе убийство.
  
  Она встала, пошла в ванную. В аптечке, на верхней полке, за старыми бинтами и просроченным анальгином, лежали пожелтевшие бумаги - мамины рецепты на таблетки от давления, какие-то мази, инструкции к давно потерянным приборам. И в самом углу - стопка старых рецептов, сложенных вдвое. Лена вытащила их, развернула. Почерк отца - мелкий, убористый, с характерным наклоном влево. Имена пациентов, названия препаратов, подписи. Отцовские рецепты. Он выписывал их себе сам - имел право как практикующий психиатр. Диагнозы были вписаны в углу, мелко, почти неразборчиво: "диссоциативное расстройство", "фуга диссоциативная", "расстройство личности смешанного типа".
  
  Лена перечитала. Медицинские термины, от которых веяло холодом и безнадёгой. Диссоциативное расстройство - это когда человек теряет связь с реальностью. Когда не помнит, что делал, где был, кем был. Когда в нём просыпается кто-то другой - и этот другой может быть кем угодно.
  
  Она вспомнила отца. Тихий, замкнутый, вечно сутулый. Он мог часами сидеть у окна и смотреть в одну точку, не отвечая на вопросы, не реагируя на голоса. А потом - вставал, куда-то шёл, что-то делал. И не помнил. Мать рассказывала - он мог уйти ночью, босиком, в одной рубашке, зимой. Его находили у речки, в лесу, у железной дороги. Приводили под руки, сажали на диван. Он сидел, растерянно моргал и спрашивал: "Где я был?" И не верил, когда ему рассказывали.
  
  Наследственное. Мать всегда говорила, что это наследственное. Что Лена тоже может заболеть. Что болезнь отца дремлет в ней, как семя в сухой земле, и ждёт только толчка - стресса, потрясения, усталости.
  
  Она отложила рецепты, закрыла аптечку. Вернулась в комнату, села на диван. За окном было темно - до утра ещё часа три. Лена не хотела спать. Боялась снова проснуться в другом месте, в другой обуви, с новыми царапинами. Боялась, что Корреспондент - это она сама.
  
  - Нет, - прошептала она в темноту. - Не может быть.
  
  Но в голове уже работал тот беспощадный, логический механизм, который не умеет щадить. Письма напечатаны на компьютере - у неё есть принтер. Конверты куплены в киоске - она могла купить, мимо киоска ходит каждый день. Фломастеры, линейка - всё это есть дома, в ящике стола. И детали убийства, которые не публиковали, - она узнала их от Дмитрия? От кого-то ещё? Или...
  
  Или она сама их знала, потому что была там.
  
  Лена зажмурилась, попыталась вызвать в памяти тот вечер, когда убили коллектора. Что она делала? Где была? В памяти - провал. Серое пятно. Она помнила, что вернулась с работы, поужинала, села писать. А дальше - темнота. Проснулась утром на диване, в одежде, с головной болью. Сказала себе: переутомилась. И забыла.
  
  А теперь это забытое возвращалось - не воспоминанием, а догадкой, от которой кровь стыла в жилах.
  
  Она просидела до утра, глядя в окно, где медленно, нехотя светало. Когда за стеклом начало сереть и первые воробьи завозились в ветках тополя, она встала, пошла на кухню, налила себе чаю. Руки дрожали, чашка позвякивала о блюдце. На запястье, там, где кончались царапины, проступил синяк - небольшой, желтоватый, уже бледнеющий. Она не помнила, откуда он.
  
  Мать проснулась, вышла на кухню в халате, с опухшим лицом.
  
  - Ты не спала? - спросила она, и в голосе её не было удивления.
  
  - Нет.
  
  - Надо к врачу, Лен. Серьёзно. Это не шутки. Я не хочу, чтобы ты кончила, как отец.
  
  - Я подумаю, - ответила Лена механически, хотя знала, что не пойдёт. Не сейчас. Не в разгар всего этого. Когда закончится - тогда и решит. Если закончится.
  
  А что - всё? Убийства? Письма? Её собственное, пока ещё гипотетическое безумие?
  
  Она допила чай, оделась и пошла на работу. На почте её ждали квитанции, пенсии, рекламные буклеты. Нина, увидев её, присвистнула и сказала: "Ты сегодня краше в гроб кладут". Лена ответила: "Не спала, кошмары мучили". Нина не стала расспрашивать - за двадцать лет работы она привыкла, что у людей бывают такие лица, о которых лучше не спрашивать.
  
  Лена села за стол, разложила квитанции, но мысли были далеко. Она думала о том, что, возможно, она сама и есть Корреспондент. Что письма - это не признание убийцы, а её собственный бред, аккуратно распечатанный на принтере и подброшенный под собственную дверь. Что Дмитрий, возможно, уже подозревает её - и не говорит только потому, что нет доказательств. Или ждёт, когда она оступится.
  
  Она тряхнула головой, отгоняя мысли, и взялась за работу. Потому что работа - единственное, что оставалось реальным. Квитанции не врут. Конверты с надписью "Корреспонденту" не прячут тайн. А люди, которые ждут пенсий, не знают и не должны знать, что почтальон, который приносит им деньги, возможно, убивает по ночам.
  
  Но Лена не убивала. Возможно. Она не помнила.
  
  За окном, из-за кустов сирени, кто-то смотрел на здание почты. Лена не видела этого - она сидела за столом, перебирала бумаги и думала о том, что грань между явью и безумием тоньше лезвия бритвы. И что она, кажется, уже стоит на этой грани, балансируя, как канатоходец над пропастью.
  
  А где-то в городе человек, называвший себя Корреспондентом, знал ответы на все вопросы. И он не спешил их раскрывать.
  
  Глава 14
  
  Утро в районном отделе началось не с кофе, а с духоты. Дмитрий только успел налить в кружку кипятку, бросить пакетик дешёвой заварки и усесться за стол, как дверь распахнулась - не с вежливым стуком, а с тем начальственным грохотом, который не предвещал ничего хорошего. На пороге стоял полковник Греков. За его спиной угадывался кто-то ещё - человек в тёмном костюме, с жёстким, не запоминающимся лицом и тонкой папкой в руках. Такие лица бывают у людей из областного управления: сытые, гладкие, лишённые всякого выражения, кроме сдержанного неодобрения. Дмитрий встал, но Греков махнул рукой - "сиди", - и от этого пренебрежительного жеста стало ясно: разговор будет долгим и неприятным.
  
  - Туманов, - начал полковник, закрывая дверь и плотно прижимая её ладонью, словно опасаясь, что кто-то подслушает. - Я сейчас смотрел новости. Областной канал, вечерний выпуск. Там в подробностях описывают убийство коллектора: наркотики, синий спортивный костюм, дилер, закладка. Откуда, интересно, у журналистов такие детали? Не из твоего ли кабинета?
  
  Дмитрий выдержал паузу, ровно настолько, чтобы она стала заметной, но не переросла в дерзость. Поставил кружку на стол - аккуратно, без стука.
  
  - Из моего, товарищ полковник. Я передал.
  
  Греков замер. Даже областной, до этого стоявший молчаливым истуканом, чуть подался вперёд. Пауза повисла в душном воздухе, как тополиный пух.
  
  - Ты что, с ума сошёл? - голос полковника сорвался на сип. - Это же утечка! Служебная информация! За такое...
  
  - Я сделал это намеренно, - перебил Дмитрий, и в его тоне не было ни вызова, ни страха. - Люди в городе не знают, с чем имеют дело. Вы сами отказываетесь признавать серийного убийцу. Для вас это четыре отдельных эпизода - контрабандист, бомж, наркоман, бизнесмен. А на самом деле это один человек. И он будет убивать дальше. Газеты, телевизор - единственный способ предупредить людей. Пусть знают. Пусть боятся.
  
  - Ты создаёшь панику! - рявкнул Греков и шлёпнул ладонью по столу так, что подпрыгнула кружка.
  
  - Я создаю осторожность, - спокойно поправил Дмитрий. - Паника - это когда начинают стрелять в каждого, кто позвонил в дверь. А осторожность - это когда женщина не идёт ночью через пустырь, потому что знает: там уже нашли одного задушенного. Есть разница.
  
  - Нет никакого маньяка! - Греков перешёл на тот особый, утробный рык, каким разговаривают начальники, привыкшие, что подчинённые не смеют им возражать. - Первая жертва - контрабандист, разборки конкурентов. Вторая - бомж-алкоголик, пьяная драка. Третья - коллектор-наркоман, которому перепутали закладку. Четвёртая - бывший бизнесмен, кинувший полгорода на деньги. Четыре разных случая, четыре разных мотива. А ты мне лепишь про Корреспондента, про письма...
  
  - У всех четырёх на месте преступления найдены конверты, - тихо сказал Дмитрий.
  
  - Конверты? - Греков криво усмехнулся. - Конверты куплены в любом киоске. Массовый товар. Это не улика. Это совпадение. Или подражание. Или газетная утка. Твоя же информация в прессе только раздувает пожар. Ты понимаешь, что теперь вся область будет трястись?
  
  - Пусть трясутся, - ответил Дмитрий. - Трясутся - значит, живут.
  
  Греков с минуту смотрел на него тяжело, словно прикидывая, не пора ли списать строптивого следователя по состоянию здоровья. Потом взял со стола папку, раскрыл, но читать не стал - просто перелистнул несколько страниц, скорее для вида.
  
  - У тебя есть хоть одна зацепка, Туманов? - спросил он уже спокойнее, но с той холодной вежливостью, которая хуже крика. - Хоть что-то, кроме фантазий твоей бывшей жены? Потому что, насколько я знаю, все твои доказательства - это письма, которые приносит Чудинова. Женщина, которая, между прочим, сама пишет детективы про убийц. И которая, по слухам, не вполне здорова психически. Ты не думал, что она может тебя дурачить?
  
  Дмитрий промолчал. Крыть было нечем. Зацепок не было. Только чутьё - липкое, неотвязное, как запах гари.
  
  - Вот и я о том же, - подытожил Греков, захлопывая папку. - Расследуй каждое убийство отдельно. Найди связи, мотивы. А серийные теории оставь для романов. Твоя бывшая, говорят, их пишет. Вот пусть она и фантазирует. А ты работай с фактами. У тебя висяков - шкаф, не до маньяков.
  
  Он развернулся и вышел, даже не взглянув на областного. Тот задержался на секунду - скользнул по Дмитрию равнодушным взглядом, в котором читалось: "Копаешь не там, парень", - и шагнул за полковником.
  
  Дмитрий остался один. Сел, обхватил кружку ладонями. Кофе остыл, покрылся радужной плёнкой. Он посмотрел в окно - за пыльным стеклом всё тот же двор, те же гаражи, то же бельё на верёвках. Греков по-своему прав: доказательств нет. Конверты мог подбросить кто угодно. Письма могла написать Лена. В городе, где каждый знает друг друга, утечка информации - дело житейское. Но Дмитрий знал - тем самым нутряным знанием, которое не подшивается в дело, - что Корреспондент существует. И что он будет убивать снова. А теперь, после слива в прессу, либо затаится, либо, наоборот, нанесёт новый удар, чтобы доказать свою силу.
  
  ---
  
  А в это время Лена разносила почту в Заводском районе. День выдался пасмурным, но душным - тучи висели низко, набрякшие, как старая вата, готовые вот-вот пролиться, но всё медлили. Ветер налетал порывами, гонял по асфальту пыль и остатки тополиного пуха, уже не белого, а серого, смешанного с грязью.
  
  Она шла по улице Чкалова, заходила в подъезды, опускала квитанции в щели ящиков. Маршрут сегодня был длинный - почти два десятка домов, разбросанных по всему району. Сумка оттягивала плечо, ноги гудели. Но Лена почти не замечала усталости. Она ждала. Высматривала. Прислушивалась.
  
  Слежка вернулась.
  
  Она заметила её ещё утром, когда выходила из подъезда. За углом, у гаражей, кто-то стоял - серая куртка, капюшон, средний рост. Когда Лена направилась к почте, фигура двинулась следом, держась на расстоянии. Лена обернулась - никого. Только пустая улица и редкие прохожие, спешащие по своим делам.
  
  Теперь, в Заводском, она снова ощущала этот взгляд - спиной, затылком, кожей. Она остановилась у подъезда дома двадцать три, сделала вид, что роется в сумке, и резко обернулась. Никого. Только кусты сирени у соседнего дома, и ветки колышутся, будто кто-то только что в них нырнул. Ветер? Или человек?
  
  - Выходи, - сказала она негромко. - Я знаю, что ты там.
  
  Никто не вышел. Только воробей вспорхнул с ветки и унёсся прочь.
  
  Лена зашла в подъезд, быстро поднялась на второй этаж, опустила квитанции. Сердце колотилось где-то у горла. Она не боялась - она злилась. На этого невидимого преследователя, на собственную беспомощность, на весь этот медленно закручивающийся абсурд. Хотелось схватить его за капюшон, рвануть на себя, заглянуть в лицо. Но она понимала: он сильнее. И он, возможно, убийца. А возможно - она сама.
  
  Она вышла из подъезда, огляделась. Серая куртка мелькнула за углом соседнего дома и исчезла - быстро, как тень от облака. Лена не стала догонять. Развернулась и пошла дальше, к следующему дому. Пусть следит. Ей почти всё равно.
  
  ---
  
  Вечером, вернувшись домой, Лена ужинала с матерью. Тамара Петровна, против обыкновения, не смотрела сериал - телевизор был выключен, и в квартире стояла непривычная, ватная тишина. Мать сидела за столом, подперев щёку рукой, и рассеянно мешала ложечкой остывший чай.
  
  - Ты чего такая? - спросила Лена.
  
  - Устала. Новости смотрела. Опять про убийства. И про тебя вспомнила.
  
  - Про меня?
  
  - Ты же в те края ходишь. В Заводской, на пустыри. У меня сердце не на месте.
  
  - Со мной ничего не случится.
  
  - Отец тоже так говорил.
  
  Лена не ответила. Она прошла в свою комнату, села на диван, обхватила колени. В голове стоял ровный, монотонный гул, как от старого холодильника. Слежка, письма, убийства. И провалы в памяти - чёрные дыры, в которых могло поместиться всё что угодно.
  
  Она подняла руки, посмотрела на запястья. Царапины почти зажили, оставив тонкие розовые полоски. Откуда они? Лунатизм? Мать сказала - лунатизм, как у отца. Тогда всё сходится. Она могла вставать ночью, одеваться, выходить на улицу. Могла писать письма, печатать их на стареньком принтере, подбрасывать под собственную дверь. А потом - забывать.
  
  Лена встала, подошла к шкафу, достала старый фотоальбом. Села, раскрыла на первой странице. Отец - молодой, улыбающийся, держит её на руках. Ей здесь года три, она смеётся, тянется к объективу. Потом - отец с матерью на фоне моря, загорелые, счастливые. Потом - больничная палата, отец сидит на кровати, худой, с запавшими глазами, и смотрит куда-то мимо фотографа.
  
  Она перелистывала страницы, и память подбрасывала обрывки. Отец у окна - сидит часами, не шевелясь. Мать шепчет на кухне: "Опять не спит, опять бродит". Отец просыпается на полу в коридоре, не помня, как там оказался. Врачи говорят о диссоциативном расстройстве. О раздвоении личности. О том, что в нём живёт кто-то другой. Мать крестится и плачет.
  
  Лена закрыла альбом. Наследственное. Мать всегда говорила - наследственное. И предупреждала: "Береги себя, Лена. Не доводи до крайности. Пей таблетки". А она не пила. Говорила: "Я нормальная". И вот теперь - царапины на руках, провалы в памяти, письма от Корреспондента.
  
  Она встала, подошла к аптечке, вытащила старые отцовские рецепты. Пожелтевшие бумажки с названиями препаратов, которых уже нет в продаже. Диагноз вписан мелким, бисерным почерком: "диссоциативное расстройство". Она перечитала и вдруг поймала себя на мысли - спокойной, холодной, как вода из крана: а что, если никакого Корреспондента нет? Что, если она сама пишет себе письма, а потом забывает? Что, если она сама и есть Корреспондент?
  
  Мысль эта, как ни странно, принесла облегчение. Тогда всё сходится. Письма, которые она находила у двери, - она писала их в состоянии фуги, когда сознание отключается, а руки действуют сами. Слежка - ей казалось, игра больного воображения. Телефон - она купила его сама, спрятала, а потом "нашла". И детали убийств, которых никто не знал, - она выдумала их в бреду, а потом забыла. Или узнала от Дмитрия, но не помнит.
  
  Она села на диван, обхватила голову руками. Если она - Корреспондент, то она ли убийца? Или письма - просто плод больного воображения, а убивал кто-то другой? Ответа не было. Она не помнила. Она вообще ничего не помнила из того, что происходило по ночам.
  
  Лена встала, подошла к окну. За стеклом уже смеркалось. Фонари ещё не включили, и двор тонул в серых сумерках. Кусты сирени, гаражи, тёмные окна соседних домов. Где-то там, в этой мгле, мог стоять он. Корреспондент. Или её собственное отражение, выскользнувшее из зеркала.
  
  - Кто ты? - прошептала она в темноту.
  
  Никто не ответил.
  
  ---
  
  Она легла спать в начале двенадцатого, но долго ворочалась, слушая, как за стенкой мать переключает каналы - обрывки музыки, голосов, рекламных слоганов. Потом телевизор щёлкнул и затих. Стало тихо - только холодильник гудел на кухне да где-то за окном, далеко, проехала одинокая машина.
  
  Лена провалилась в сон - тяжёлый, вязкий, без сновидений. По крайней мере, она так думала. А где-то на грани между явью и забытьём ей казалось, что она встаёт, ходит по комнате, открывает дверь, спускается по лестнице. Она видела себя со стороны - как привидение, которое бродит в темноте, не просыпаясь.
  
  Проснулась она в шесть утра, на своём диване, в той же одежде, в которой легла. Босиком. Никаких кроссовок, никаких свежих царапин. Нормально. Или ей только казалось, что нормально. Может, она опять что-то делала во сне, но тело на этот раз не оставило улик.
  
  Она встала, пошла на кухню. Мать уже сидела за столом, пила чай, глядя в одну точку.
  
  - Ты чего так рано? - спросила Тамара Петровна.
  
  - Не спится.
  
  - Опять?
  
  - Мам, а ты помнишь, как отец... он говорил, что с ним происходит? Когда не помнил себя?
  
  Мать вздохнула, отставила чашку. Молчала долго, потом заговорила - тихо, неохотно, словно вытаскивая слова из давно запертого ящика.
  
  - Говорил. Сначала - что устал, переутомился. Потом - что это стресс, работа нервная. А потом врачи сказали: диссоциативное расстройство. Он не хотел верить, не хотел лечиться. Думал, сам справится. - Она помолчала, покрутила чашку в пальцах. - А потом стало хуже. Он терял целые дни. Уходил из дома, возвращался под утро, не помнил, где был. Один раз пришёл в чужой куртке - не своей, с чужого плеча. Я спросила: откуда? Он посмотрел - и не знает. Испугался даже.
  
  - А царапины? - спросила Лена. - У него были царапины?
  
  - Были. Постоянно. На руках, на лице. Говорил, что об кусты поцарапался. Но мы тогда жили в центре, у нас во дворе одни скамейки да песочница. Какие кусты?
  
  Лена опустила взгляд на свои руки. Царапины зажили, но память о них осталась.
  
  - Ты боишься, что у тебя то же самое? - тихо спросила мать.
  
  - Не знаю. Может быть.
  
  - Сходи к врачу, Лен. Пожалуйста. Я не хочу тебя терять, как отца.
  
  Лена кивнула, но ничего не пообещала. Она оделась, собралась и вышла на улицу. У подъезда остановилась, оглядела двор - кусты сирени, гаражи, пустые скамейки. Никого. Но она знала: он там. Или не он, а она сама, выскользнувшая ночью из собственного тела.
  
  На почте её встретила Нина - с неизменной сигаретой, чашкой кофе и свежим номером "Красновского вестника".
  
  - Ты чего бледная? - спросила она, отрываясь от газеты.
  
  - Не спала.
  
  - Опять письма?
  
  - Нет. Мысли.
  
  - Это хуже, - Нина покачала головой и затушила сигарету. - Мысли, они до добра не доводят. Лучше бы письма. Письма - это конкретно. А мысли - это туман.
  
  Лена села за стол, взяла стопку квитанций. Работа - единственное, что оставалось реальным. Письма, конверты, адреса, фамилии. Всё просто, понятно, без загадок. В отличие от жизни.
  
  А за окном, из-за кустов сирени, кто-то смотрел на здание почты. Ждал. Может быть, Корреспондент. А может быть, сама Лена - в бреду, во сне, в другом измерении.
  
  Она не знала. И боялась узнать. Но где-то глубоко внутри, под слоем страха и усталости, ещё теплилась слабая, почти стыдная надежда: а вдруг она не сумасшедшая? Вдруг Корреспондент существует на самом деле? Вдруг она не убийца, не соучастница, а просто жертва, выбранная по чьей-то чужой, извращённой логике?
  
  Тогда кто же он? И зачем пишет ей?
  
  Ответа не было. Оставалось только ждать - следующего письма, следующего звонка, следующего провала в памяти. И это ожидание было хуже всего.
  
  Глава 15
  
  Лена возвращалась с работы, и злость бурлила в ней, как вода в перегретом чайнике - без пара, без выхода, глухо и опасно. День с самого утра не задался. Жара стояла такая, что асфальт на Советской сделался мягким, и каблуки редких прохожих оставляли в нём маленькие лунки. Люди огрызались, не брали заказных писем, требовали пенсию раньше срока. Сумка оттягивала плечо до ломоты, ноги гудели так, будто она прошла не полгорода, а пешком добралась до областного центра.
  
  У подъезда она на секунду задержалась, вытирая пот со лба. Солнце, несмотря на вечерний час, пекло нещадно, висело над крышами, как раскалённый пятак. Тополиный пух, уже не белый, а грязно-серый, лежал вдоль бордюров неряшливыми комьями, поднимался при малейшем ветерке и лез в глаза, в нос, в рот. Лена прищурилась, набрала четыре цифры кода на замке - старом, разболтанном, который не меняли, кажется, с постройки дома. Тяжёлая дверь с глухим, неохотным стуком отошла внутрь.
  
  В подъезде было сумрачно и чуть прохладнее - ровно настолько, чтобы почувствовать разницу, но не обрадоваться. Лампочка под потолком, как водится, перегорела ещё неделю назад, и свет сочился только сквозь грязное, засиженное мухами окно над лестницей. Пахло сыростью, старой известкой и борщом - соседка с верхнего этажа, видимо, готовила ужин. Лена нашарила перила, подошла к батарее почтовых ящиков - железных, облупленных, с торчащими из щелей рекламными листовками. Её ящик был предпоследним в нижнем ряду. На криво приклеенном куске изоленты синими чернилами, ещё маминой рукой, было выведено: "Чудинова Е.".
  
  Она достала ключ, вставила в скважину - замок скрипнул, заел, пришлось нажать посильнее. Дверца со скрежетом открылась. Внутри лежали обычные квитанции - за свет, за воду, за капремонт, который всё равно не делали, - и рекламный буклет "Магнита" с акциями на стиральный порошок. И ещё кое-что.
  
  Небольшая коробочка, обёрнутая в золотистую бумагу, перевязанная красной атласной ленточкой. Аккуратная, размером примерно с пачку дорогих сигарет, только чуть толще. Лена вытащила её, повертела в руках. Бумага приятно шуршала, ленточка блестела. Внутри что-то глухо позвякивало - металл о металл. Она огляделась: никого. Только муха билась в стекло, да сверху, с третьего этажа, доносился приглушённый звук телевизора.
  
  Лена захлопнула ящик, поднялась на второй этаж, открыла дверь. Мать сидела в зале, закутанная в плед, хотя в квартире было под тридцать. Телевизор орал на полную - опять какой-то ретро-детектив, где героиня в шляпке и перчатках расследовала убийство в загородном поместье.
  
  - Ты чего рано? - спросила Тамара Петровна, не оборачиваясь.
  
  - Работы было мало, - коротко ответила Лена и прошла в свою комнату, плотно прикрыв за собой дверь.
  
  В комнате царил полумрак - гардины были задёрнуты, чтобы солнце не нагревало воздух. На столе - ноутбук, стопка книг, чашка с остатками утреннего чая, в котором уже образовалась мутная плёнка. Лена села на диван, положила коробочку на колени. Ленточка развязалась легко, бумага хрустнула. Под ней оказался пластиковый футляр, стилизованный под тёмное дерево - дешёвая имитация, но со вкусом. Она щёлкнула застёжкой, открыла.
  
  На чёрном бархате лежали часы. Женские, серебристые, с тонким браслетом из мелких металлических звеньев и небольшим циферблатом, на котором вместо цифр поблёскивали прозрачные камушки - не бриллианты, конечно, фианиты, но выглядело дорого. Такие продаются в ювелирных салонах, стоят, наверное, тысяч пять-шесть, а то и больше. Лена взяла часы в руки, повертела. Задняя крышка гладкая, без гравировки. Она хотела уже положить их обратно, но заметила на дне футляра сложенный вдвое клочок мелованной бумаги. Достала, развернула. Текст был напечатан на принтере, тем же стандартным шрифтом:
  
  "Лене от Корреспондента".
  
  Она отложила записку. От Корреспондента. Того самого, который душил людей бельевой верёвкой. Который с методичностью бухгалтера описывал ей, как хрипел коллектор в синем спортивном костюме. Который следил за ней из-за кустов и из тёмных подъездов. И теперь он дарит ей часы. Кладёт в почтовый ящик, как обычную посылку. Как поклонник. Как ухажёр.
  
  Лена положила футляр на стол, часы вынула, положила рядом. В горле пересохло. Она не знала, что чувствовать - страх, отвращение или то странное, болезненное возбуждение, которое уже испытывала раньше, читая комментарии под новостью об убийстве Маковского. Человек, убивший четверых, дарит ей подарки. Считает её особенной. Выделяет из толпы. Но что ей с этого? Носить эти часы на работу? Спрятать в ящик? Выбросить?
  
  Она взяла телефон - тот самый, подаренный Корреспондентом, - и набрала Дмитрия. Длинные гудки. Никто не ответил. Она сбросила, набрала ещё раз. Снова молчание. Лена чертыхнулась и бросила телефон на диван.
  
  Вечером, когда за окном стемнело и во дворе зажёгся единственный фонарь - тот самый, что освещал скамейку и кусты сирени, - Лена убрала посуду после ужина и собиралась ложиться. Но телефон зазвонил. Тот самый, подаренный. На экране высветился длинный номер с кодом чужого региона - не местный, не московский, какой-то восточный, незнакомый.
  
  Она вышла на кухню, чтобы мать не слышала, и поднесла трубку к уху.
  
  - Алло?
  
  Молчание. Потом дыхание - медленное, ровное, как в прошлый раз. Человек на том конце не торопился. Ждал.
  
  - Корреспондент? - спросила Лена. Она старалась, чтобы голос звучал твёрдо, но внутри всё дрожало мелкой, противной дрожью.
  
  - Вы получили подарок? - Голос был тихий, с лёгкой хрипотцой, искажённый - будто говорили через плотную ткань. Но слова звучали отчётливо, почти интимно.
  
  - Зачем вы это делаете? - Лена прислонилась спиной к дверному косяку, чтобы чувствовать хоть какую-то опору.
  
  - Вы мне нравитесь, Лена. Ваши книги, ваши мысли. Вы особенная. Не такая, как все. Вас понимают только избранные. Я - избранный.
  
  - Я вас ненавижу, - сказала она, но собственный голос прозвучал неожиданно глухо, без той ярости, которую она хотела в него вложить. - Вы убиваете людей. Вы - убийца. Вы признались мне в убийстве. А теперь дарите часы? Вы думаете, я скажу вам "спасибо"? Вы думаете, меня можно купить?
  
  - Я делаю это для вас, - ответил голос. В нём не было ни сомнения, ни раскаяния - только спокойная, даже какая-то скучная убеждённость. - Каждое убийство - для вас. Каждый должник - это ваша справедливость. Вы же пишете о справедливости. В вашем романе героиня мстит обидчикам через почту. Я просто помогаю вам воплотить это в жизнь.
  
  - Какая справедливость? Вы убиваете людей! - Лена почувствовала, как к горлу подступает ком, но сдержалась. - Коллектор, который звонил мне, был наркоманом, но он не заслуживал смерти. Маковский, который обманул маму, был мошенником, но не убийцей. А военный пенсионер? А приезжий? Их вы за что? Вы мне не говорили.
  
  - Они тоже были должниками, - спокойно ответил голос. - Вы просто не знали. А я знаю всё. Я знаю, кому и сколько должны. Я навожу порядок. Вы только пишете об этом, а я делаю. Мы с вами - одна команда. Писатель и исполнитель.
  
  - Я не хочу быть с вами в одной команде! - Лена сорвалась на крик. - Я не хочу ваших подарков! Ни часов, ни телефона, ничего! Я хочу, чтобы вы исчезли. Прекратили писать, звонить, следить за мной. Слышите? Прекратите!
  
  На том конце помолчали. Потом голос - теперь в нём появилась нотка удовлетворения, почти насмешки - произнёс:
  
  - Вы не это чувствуете, Лена. В глубине души вам нравится. Нравится, что кто-то заботится о вас. Что кто-то готов на всё ради вашего внимания. Вы чувствуете себя избранной. Вы чувствуете власть. Это нормально. Это честно.
  
  - Вы больной! - Лена уже не кричала - говорила тихо, с той звенящей яростью, которая страшнее крика. - Вы больной человек, вам нужна помощь психиатра. Вы - убийца, и вы не имеете права даже произносить моё имя.
  
  - Мне нужны вы, Лена. Только вы. - Голос стал тише, почти шёпотом, но от этого только страшнее. - Я никому не позволю вас обидеть. Никому. Запомните это.
  
  Лена не ответила. Она нажала отбой и швырнула телефон на стол - он проехался по клеёнке, стукнулся о сахарницу и замер. Руки дрожали, в висках стучало. Она стояла, тяжело дыша, и смотрела в тёмное окно, где отражалось её собственное бледное лицо.
  
  Мать заглянула в кухню:
  
  - Ты чего кричала? Кто звонил?
  
  - Мошенники, - ответила Лена, не оборачиваясь. - Опять кредиты предлагали.
  
  - А чего так зло?
  
  - Устала. Спать пойду.
  
  Она прошла в комнату, закрыла дверь, схватила со стола футляр с часами. Подошла к окну, распахнула створки. Ночной воздух был лишь чуть прохладнее дневного - духота не спадала даже в темноте. Двор внизу пуст, только кошка сидела под скамейкой, освещённая жёлтым пятном фонаря. Лена размахнулась и швырнула футляр в кусты сирени. Он раскрылся в воздухе, часы блеснули, перевернулись и упали в траву, глухо звякнув о землю. Следом полетела записка.
  
  Она захлопнула окно, задёрнула штору. Села на диван, обхватила колени. Ненависть душила её - к Корреспонденту, к себе, к этому бесконечному, липкому кошмару. Но где-то глубоко, на самом донышке, шевелилось то самое чувство, в котором она боялась себе признаться. Странное, тёмное удовольствие. Кто-то убивает ради неё. Кто-то считает её музой. Кто-то готов на всё ради её внимания. И это - какой бы мерзкой ни была правда - грело. Она ненавидела себя за это тепло.
  
  Лена легла, укрылась пледом. Сон не шёл. В голове крутились обрывки разговора - его голос, её крик, тишина в трубке. Она забылась только под утро, когда за окном уже начали чирикать воробьи.
  
  ***
  
  Внизу, у подъезда, из-за угла дома вышел человек. Серая куртка, капюшон, надвинутый низко, так что лица не разглядеть даже при свете фонаря. Он подошёл к кустам сирени, раздвинул ветки - аккуратно, без лишнего шума. Часы лежали в траве, поблёскивая циферблатом. Рядом валялся пустой футляр и смятая записка. Человек наклонился, поднял часы - он был в чёрных кожаных перчатках, - стряхнул с них землю и сунул в карман куртки. Затем подобрал футляр, осмотрел - не разбился ли, - и тоже спрятал. Записку он оставил лежать. Просто наступил на неё ботинком, вдавил во влажную землю, провернул каблуком.
  
  Потом выпрямился и посмотрел на окно второго этажа. Там было темно - только слабый, синеватый отсвет телевизора пробивался сквозь занавески. Мать смотрела ночной сериал.
  
  Человек постоял с минуту - неподвижно, как изваяние. Затем развернулся и, не издав ни звука, скрылся в арке соседнего дома. Только размытые следы остались на пыльном асфальте, но к утру ветер заметёт и их.
  
  Глава 16
  
  Утро субботы подарило Лене то, чего она была лишена всю неделю, - тишину. Не ту оглушительную, ватную тишину, что наступает перед грозой, а обычную, домашнюю, когда не нужно вскакивать по будильнику, не нужно натягивать пропотевшую футболку и тащиться на почту под палящим солнцем. За окном было пасмурно, но без дождя, и лёгкий ветерок лениво колыхал занавески, словно пробуя их на прочность. Телевизор за стенкой молчал - мать, против обыкновения, ещё спала.
  
  Лена полежала, изучая трещины на потолке, потом встала, натянула старые джинсы, футболку и вышла на кухню. Мать уже сидела за столом, прихлёбывая чай и листая "Красновский вестник" - тот самый, что обычно появлялся в доме с опозданием на неделю и использовался в основном для кроссвордов и обсуждения соседских объявлений.
  
  - Доброе утро, - сказала Лена, наливая себе чай.
  
  - Доброе, - отозвалась Тамара Петровна, не поднимая глаз. - Даша вчера звонила. Ждёт тебя в гости. Говорит, торт купила. Или испекла, не разобрала. Чай будем пить.
  
  - По какому поводу? - спросила Лена, усаживаясь напротив.
  
  - Без повода. Соскучилась, говорит. Давно не виделись. Оно и правда - живём в одном городе, а видимся как дальние родственники. Ты бы хоть раз в месяц заходила.
  
  Лена промолчала. Даша была старше на пять лет - спокойная, рассудительная, всегда чуть свысока. В детстве это выражалось в снисходительном тоне и распределении обязанностей по дому: Даша командовала, Лена подчинялась. С возрастом дистанция не сократилась. У Даши был муж, дом, достаток, спортзал, победы на соревнованиях. У Лены - развод, комната в хрущёвке, зарплата почтальона и романы, которые никто не читал. В гости она ходила редко, и не потому, что не любила сестру, а потому, что каждый визит оборачивался одним и тем же: расспросами о здоровье, о работе, о таблетках. И этим особенным, оценивающим взглядом, каким смотрят на человека, который когда-то лежал в психушке.
  
  После завтрака Лена оделась, взяла рюкзак, сунула в карман новый телефон - подарок Корреспондента, о котором Даша, к счастью, ещё не знала, - и вышла. Улицы в субботу утром были пустынны, город отсыпался. Она миновала автовокзал, где уже тёрлись первые пассажиры с чемоданами, свернула в переулок, прошла через старый микрорайон. У мусорных контейнеров копошился мужик неопределённого возраста и столь же неопределённого социального статуса - из тех, кого в сводках называют "лица без определённого места жительства". Он поднял на Лену мутные глаза, что-то просипел вслед. Она ускорила шаг.
  
  Дом Даши стоял в конце тихой улицы, окружённый берёзами, которые здесь, на отшибе, росли гуще и выше, чем во дворах. Калитка, против обыкновения, не была заперта. Лена вошла во двор, прошла по аккуратной дорожке, выложенной плиткой. Пахло жасмином и свежескошенной травой - Даша явно недавно орудовала газонокосилкой. Лена позвонила.
  
  Даша открыла сразу - в домашнем спортивном костюме, с волосами, собранными в тугой узел, без макияжа. Выглядела она уставшей, но улыбнулась тепло, даже пожалуй, чересчур тепло для их обычных встреч.
  
  - Заходи. Всё готово. Торт на столе, чайник вскипел. Только нарежь его, будь добра, а я пока сахарницу найду - Вадим вечно всё перекладывает.
  
  Лена прошла на кухню, взяла нож, принялась за торт. Он был бисквитный, с кремом и клубникой - явно домашний, не магазинный. Даша умела печь, когда находило настроение. Лена резала аккуратно, ровными ломтями, раскладывала на тарелки. Из гостиной доносился звон посуды - Даша расставляла чашки.
  
  - Готова? - Даша заглянула на кухню.
  
  - Почти.
  
  Она переложила последний кусок, взяла тарелки и вышла в гостиную. Даша уже расстелила белую скатерть с вышивкой, поставила сахарницу, вазочку с вареньем. Всё чинно, аккуратно - как она любила.
  
  - Садись, - сказала Даша, разливая чай.
  
  Лена села напротив, откусила кусочек торта. Торт был не приторным, с лёгкой кислинкой - то, что надо в такую погоду.
  
  - Сама пекла? - спросила она.
  
  - Сама. Вчера вечером, пока Вадим в Москву уехал. Он всё ворчит, что я слишком много времени на кухне провожу. А сам только пельмени разогревать умеет.
  
  - Как он?
  
  - Да никак, - Даша отпила чай и посмотрела в окно, будто там, за берёзами, мог прятаться ответ на все вопросы. - Работает, ездит, кредиты выплачивает. Гостиницу эту - "Русалку" - так никто и не купил. Уже цену скинули до смешного, а толку нет. Кризис, СВО, сам знаешь. Раньше хоть туристы какие-то приезжали, а теперь вообще никого.
  
  - Тяжело?
  
  - Тяжело, - согласилась Даша. - Мы с Вадимом теперь как соседи по коммуналке. Я в своей конторе с утра до вечера, он по своим делам мотается. Встречаемся фактически только в постели, когда уже сил нет разговаривать. Иногда он приходит за полночь, я уже сплю. Так и живём.
  
  Она усмехнулась, но усмешка вышла горькой. Лена кивнула, не зная, что сказать. Чужая семейная жизнь - потёмки, в которые лучше не лезть, особенно если ты сам в этой области не преуспел.
  
  - А ты как? - Даша сменила тему с той стремительностью, с какой переключают каналы. - Я слышала, на тебя напали. Сумку украли, телефон разбили.
  
  - Уже всё в порядке. Сумку вернули, новый телефон появился.
  
  - Дмитрий помог?
  
  - Дмитрий помогает по мере сил.
  
  Даша отставила чашку и посмотрела на Лену долгим, изучающим взглядом - тем самым, от которого Лене всегда становилось не по себе. Так смотрят не на сестру, а на пациента.
  
  - А таблетки ты принимаешь? Которые тебе выписывали?
  
  Лена внутренне подобралась. Вот оно. Сначала мать, потом Дмитрий, теперь Даша. Сговорились они, что ли?
  
  - Нет, - ответила она, откусывая ещё кусок торта, чтобы чем-то занять рот. - Не пью. Мне не нужно.
  
  - Врачи говорили, что нужно. Для профилактики.
  
  - Врачи много чего говорят. На то они и врачи.
  
  - Лен, - Даша подалась вперёд, и голос её стал тише, но твёрже, - ты же знаешь, что у нас наследственное. Отец... - Она не договорила, но Лена поняла.
  
  - Отец был болен. Я - нет. Я нормальная.
  
  - А ночные блуждания? А провалы в памяти? Мать мне звонила, рассказала, что ты просыпаешься на кухне в три часа ночи, не помнишь, как там оказалась. Царапины на руках, которым ты не можешь найти объяснения.
  
  - Это лунатизм, - отрезала Лена. - У многих бывает.
  
  - Лунатизм - это тоже симптом. Ты же знаешь, что ты уже дважды лежала в стационаре. Не забыла?
  
  Лена замерла. Даша говорила о том, о чём они старались не вспоминать, - не потому, что это было тайной, а потому, что это было стыдным, как пятно на скатерти, которое не отстирывается. Первый раз - в двадцать три года, после смерти отца. Неделями без сна, бесцельное блуждание по городу, разговоры с пустотой. Мать нашла её на автовокзале в два часа ночи. Скорая, областная клиника, месяц в палате с решётками на окнах. Диагноз: "острая реакция на стресс". Врачи тогда сказали: "Наследственность отягощена. Рекомендуется динамическое наблюдение".
  
  Второй раз - в двадцать семь, после развода. Лена замкнулась, перестала есть, перестала выходить из дома, только писала в тетрадях - страницу за страницей, с такими подробностями, что даже видавшие виды психиатры качали головами. Мать нашла её в подвале в четыре утра: Лена сидела на корточках, при свете огарка, и писала, не отрываясь. Пальцы были стёрты в кровь, глаза красные, как у кролика. Скорая, клиника, таблетки. Диагноз: "диссоциативное расстройство, лёгкая форма, ремиссия". Выписали через три недели. Рекомендовали поддерживающую терапию, регулярный приём препаратов, наблюдение у психиатра по месту жительства. Лена выписалась, таблетки перестала пить через месяц и с тех пор делала вид, что ничего не было.
  
  - Мать всё накручивает, - сказала она тихо. - Было, но прошло. Я здорова.
  
  - Лен, ты странная. Это не оскорбление, это факт. Ты живёшь в своём мире, пишешь про убийства, получаешь письма от маньяка, тебе неизвестные дарят телефоны. Это, извини меня, не похоже на поведение здорового человека.
  
  - А что мне делать? Перестать писать? Уволиться с почты? Сесть дома и смотреть сериалы, как мать?
  
  - Начать лечиться, - твёрдо сказала Даша. - Сходить к врачу. Пропить курс. Ты же не хочешь, чтобы всё повторилось? Чтобы тебя опять увезли на скорой?
  
  - Не хочу. Но и таблетки пить не буду.
  
  Даша вздохнула - коротко, резко, как человек, который понял, что дальнейшие уговоры бесполезны. Они допили чай, и Лена помогла убрать посуду. Когда вернулись в гостиную, Даша подошла к серванту и взяла с полки серебристый кубок на чёрной подставке.
  
  - Вот, полюбуйся, - сказала она, протягивая его Лене. - Областные соревнования по триатлону. Первое место среди женщин. Бег, плавание, велосипед.
  
  - Поздравляю, - искренне сказала Лена, разглядывая гравировку.
  
  - Я форму поддерживаю, - Даша пожала плечами. - Когда есть время, конечно. Сейчас с работой напряжёнка, так что получается три-четыре тренировки в неделю. Но мышцы помнят нагрузку. Хочешь, покажу?
  
  Не дожидаясь ответа, она задёрнула шторы - в комнате сразу стало сумрачно - и сняла кофту. Под ней оказалась майка-алкоголичка, открывавшая руки и плечи. Лена увидела мускулы - не гипертрофированные, как у бодибилдеров, но рельефные, сухие, явно наработанные годами. Даша согнула руку в локте, и бицепс вздулся тугим бугром.
  
  - Вот это я называю форма, - сказала она с той особой, чуть хвастливой интонацией, какая бывает у людей, привыкших побеждать. - Не олимпийский чемпион, конечно, но для бабы за тридцать - вполне.
  
  - Впечатляет, - признала Лена.
  
  - Тебе бы тоже не помешало. Ты вон худая, а мышц - ноль. При первой опасности себя не защитишь. Не думай, что всегда рядом будет Дмитрий.
  
  - Я не спортсменка, я писатель.
  
  - Писателю тоже нужны силы. Никогда не знаешь, что может случиться.
  
  Лена смотрела на сестру и думала о том, как по-разному их вылепила жизнь. Даша - сильная, мускулистая, с кубками на полке, с мужем, с домом. Лена - разведённая, живущая с матерью, пишущая романы, которые никто не читает, и получающая письма от человека, который душит людей бельевой верёвкой. И ещё - дважды лежавшая в психбольнице. Наследственность, чтоб её.
  
  - Я подумаю, - сказала Лена, чтобы что-то сказать.
  
  - Думай, - ответила Даша. - Но не затягивай. Мать волнуется, я волнуюсь. Дмитрий, судя по всему, тоже.
  
  Она проводила Лену до калитки, чмокнула в щёку сухими, твёрдыми губами.
  
  - Приходи ещё. Не пропадай.
  
  - Приду.
  
  Домой Лена шла медленно, не разбирая дороги. В голове крутились обрывки разговора - про таблетки, про больницу, про наследственность. Даша умела бить точно в цель - не из жестокости, а из того практичного, почти медицинского здравомыслия, которое было у неё в крови. Лена и сама знала всё, что сказала сестра. Знала про диагноз, про риск рецидива, про то, что её нынешнее состояние - письма, слежка, провалы в памяти - тянет если не на обострение, то как минимум на консультацию у психиатра. Но признавать это означало признать, что она - как отец. А этого Лена не хотела. Не могла.
  
  Дома мать сидела перед телевизором. На экране шёл какой-то бесконечный сериал про любовь - героиня рыдала, герой уходил, закадровая музыка нагнетала тоску.
  
  - Ну, как Даша? - спросила Тамара Петровна, не отрываясь от экрана.
  
  - Нормально. Торт испекла, чай пили.
  
  - Про таблетки говорила?
  
  - Говорила. Мам, не начинай.
  
  - А ты что?
  
  - Ничего, - Лена прошла в свою комнату и закрыла дверь.
  
  Она села за стол, открыла ноутбук, запустила файл с романом "Слепая зона". Экран засветился, высветив последнюю фразу: "Она знала, что следующее письмо принесёт ей не только страх, но и ответы". Лена перечитала, поморщилась. Слишком пафосно. Удалила. Вместо этого написала: "Она открыла дверь и поняла, что тот, кто следил за ней, стоял прямо за порогом". Тоже не то. Слишком прямолинейно, как в дешёвом триллере.
  
  Она откинулась на спинку стула, потёрла глаза. Роман не шёл. Мысли разбегались, как тараканы от света. Перед глазами стояла Даша - её мускулистые руки, её кубок, её спокойный, почти врачебный голос: "Ты уже дважды лежала в стационаре". Это была правда. Та самая, которую не вычеркнешь из биографии и не исправишь корректором.
  
  Первый раз - после смерти отца. Острая реакция на стресс. Месяц в палате. Второй раз - после развода. Диссоциативное расстройство. Три недели. И оба раза врачи говорили одно и то же: наследственность, риск, необходимость постоянного приёма препаратов. А она не пила. И вот теперь - провалы в памяти, ночные блуждания, царапины на руках. И письма. Письма, которые она, возможно, пишет себе сама.
  
  Лена посмотрела на свои руки - царапины зажили, новых нет. Но провалы остались. И Корреспондент - то ли реальный, то ли вымышленный - никуда не делся.
  
  Она закрыла ноутбук, встала, подошла к окну. На улице темнело. Фонари ещё не включили, и двор тонул в густых июньских сумерках. В кустах сирени кто-то возился - то ли кошка, то ли ветер. Лена смотрела в темноту и думала: если Корреспондент существует, он где-то там. Если он - плод её больного воображения, то там, в темноте, нет никого, кроме неё самой.
  
  Она вернулась к ноутбуку, открыла новый файл. Пальцы сами легли на клавиатуру. "Она сидела у окна и ждала. Ждала письма, ждала звонка, ждала, когда тьма сгустится настолько, что можно будет выйти на улицу и не бояться. Но она боялась. Всегда. Даже когда говорила, что нет. Потому что страх - это не слабость. Это инстинкт. А инстинкт не врёт. В отличие от памяти".
  
  Она сохранила файл, выключила лампу, легла на диван. Спать не хотелось, но тело требовало отдыха. Завтра снова на работу. Снова квитанции, пенсии, рекламные буклеты. Снова ожидание письма. Или звонка. Или нового провала в памяти.
  
  За окном зажёгся фонарь - тот самый, что освещал скамейку и кусты сирени. Жёлтый свет пробился сквозь занавески, лёг на пол косыми полосами. Лена закрыла глаза и провалилась в сон - тяжёлый, без сновидений, но с ощущением, что кто-то стоит за дверью и ждёт.
  
  А завтра будет новый день, и Лена Чудинова, почтальон из Красново, снова наденет сумку на плечо и пойдёт по маршруту. И кто-то будет за ней следить. А кто-то - ждать. И это ожидание, как ни странно, было сейчас единственным, что придавало её жизни хоть какой-то смысл.
  
  Глава 17
  
  Утро началось с солнца - не слепящего, не палящего, а какого-то робкого, будто само светило ещё не решило, стоит ли сегодня выкладываться по полной. Лёгкие облака бродили по небу, как запоздалые прохожие, и когда одно из них наползало на солнце, на асфальт ложились прозрачные, почти бесплотные тени. Лена вышла из подъезда, вдохнула воздух, ещё не успевший прогреться и пропитаться бензином, и зашагала к почте. Кроссовки мягко похрустывали по асфальтовой крошке. В воздухе стоял тот особый, сухой запах июня, когда тополиный пух уже почти отлетел, а на смену ему пришла мелкая, вездесущая пыль.
  
  Она миновала гаражи - те самые, где когда-то стояла машина Дмитрия, когда он ещё жил с ней. Машины давно не было, но память упрямо подсовывала картинку: старенький седан, чуть помятый бампер, Дмитрий в мятой рубашке копается в моторе. Лена тряхнула головой, отгоняя воспоминания, и сунула руку в карман. Пальцы нащупали новый телефон - гладкий, пластиковый, с уже затёртым экраном. Подарок Корреспондента. Она носила его с собой, потому что старый кнопочный окончательно сдох, а новый покупать было не на что, но каждый раз, когда пальцы касались корпуса, её передёргивало, как от прикосновения к чему-то липкому.
  
  На почте было тихо. Нина уже сидела на своём месте, прихлёбывая кофе из разноцветной кружки с надписью "Утро красит нежным светом". Перед ней лежала свежая газета, которую она читала с тем сосредоточенным выражением, с каким обычно изучают сводки с фронтов.
  
  - Здорова, - бросила она, поднимая глаза. - Чего такая задумчивая? Опять письма?
  
  - Нет. Просто не выспалась.
  
  - Ага, просто так. Я тебя знаю.
  
  Лена прошла за стойку, взяла сумку с квитанциями. Виталий ещё не явился - задерживался, видимо, где-то по дороге, - и в отделении царила та особенная, непрочная тишина, которая всегда предшествует рабочему дню. Только часы на стене тикали, отмеряя минуты до открытия, да где-то за окном ворковали голуби.
  
  - Сегодня много разносить? - спросила Нина.
  
  - Как обычно. Чкалова, потом Попова, потом Советская.
  
  - Опять Чкалова? - Нина отложила газету и посмотрела на Лену поверх очков. - Там же слежка была за тобой. Я думала, ты маршрут сменишь.
  
  - Была. Может, в этот раз не будет. А маршруты меняет Виталий, а не я.
  
  Нина покачала головой, но комментировать не стала.
  
  Лена вышла на маршрут около девяти. Солнце уже поднялось, облака рассеялись, и жара начала набирать силу - медленно, но верно, как вода, закипающая в чайнике. Она шла по Чкалова, заходила в подъезды, опускала квитанции в щели ящиков. Дома здесь были старые, с облупившейся краской и запахом кошек, который, казалось, въелся в стены намертво. В одном из подъездов, на втором этаже, она услышала знакомый надсадный кашель - тот самый, старческий, рвущий лёгкие. В другом гремела музыка - что-то разбитное, с тяжёлым басом, от которого дребезжали стёкла и вибрировал пол. Лена машинально качнула головой в такт и тут же одёрнула себя: работа.
  
  И снова - этот взгляд.
  
  Она ощутила его затылком, кожей, тем самым древним, почти атрофированным чувством, которое просыпается у человека, когда за ним наблюдают из засады. Выходила из подъезда дома семнадцать. Слева, у кустов сирени, кто-то стоял. Лена резко обернулась - серая куртка, капюшон, надвинутый низко, так что лица не разобрать. Фигура замерла на секунду, будто раздумывая, не броситься ли навстречу, а потом юркнула за угол.
  
  Лена рванула туда. Никого. Только примятая трава да свежий след на пыльной земле, и ветка сирени ещё покачивалась.
  
  Слежка. Опять. Она уже начала привыкать, как привыкают к хронической боли, но каждый раз, когда видела этот серый силуэт, внутри закипала ярость - не страх, а именно злость, глухая и бессильная. Почему он не показывается? Чего выжидает? Зачем играет в эти кошки-мышки, если может просто подойти и заговорить? Или ударить. Или сделать то, что он делает с другими.
  
  Она разнесла оставшиеся квитанции, вернулась на почту к полудню. Нина ушла обедать, Виталий сидел в кабинете и орал в телефонную трубку на кого-то из поставщиков - судя по интонации, разговор шёл о сорванных сроках и чьей-то неизбежной смерти. Лена села за стол, вытащила контейнер с гречкой и котлетой. Есть не хотелось, но она заставила себя проглотить несколько ложек.
  
  Потом достала новый телефон и набрала Дмитрия.
  
  - Дим, привет. Не отвлекаю?
  
  - Для тебя - никогда, - голос у него был усталый, с той характерной хрипотцой, какая бывает после бессонной ночи. - Что стряслось?
  
  - Он звонил мне. Корреспондент. Позавчера вечером.
  
  - Звонил? - Дмитрий мгновенно подобрался, и сонливость из голоса исчезла. - Что сказал?
  
  - Спросил, получила ли я подарок. Часы. Он подарил мне часы, представляешь? Положил в почтовый ящик - коробочка в золотистой бумаге, перевязанная красной лентой. Внутри часы, серебристые, с фианитами. И записка: "Лене от Корреспондента".
  
  - Ты их сохранила?
  
  - Выбросила. В окно. В кусты сирени.
  
  - Плохо. Это была улика. Хотя бы записку надо было оставить.
  
  - Я не подумала. Я была злая.
  
  - Ладно, что сделано, то сделано. На какой телефон он звонил? На новый?
  
  - Да. На тот, что он подарил. Номер не определился - скрытый.
  
  - Я пробью, но толку, скорее всего, будет ноль. Скрытые номера почти всегда идут через прокси, через подмену. Но попробую. - Дмитрий помолчал. - Что ещё он сказал?
  
  - Что убивает для меня. Что каждый должник - это моя справедливость. Что я ему нравлюсь. Что я особенная. - Лена проговорила это ровно, но внутри всё сжалось, будто она зачитывала приговор.
  
  В трубке повисла пауза. Лена слышала, как Дмитрий дышит - размеренно, но тяжело, как человек, который пытается переварить услышанное и не дать волю эмоциям.
  
  - Лена, почему ты не позвонила сразу? Почему ждала два дня?
  
  - Не знаю. Испугалась. Думала, ты скажешь, что я всё выдумываю. Или что это у меня обострение.
  
  - Я никогда так не говорил и не скажу. Но ты должна рассказывать мне всё. Каждый звонок, каждое письмо, каждый подарок. Это не просто твои личные дела - это улики. Это дело об убийствах. Понимаешь?
  
  - Понимаю.
  
  - Если увидишь его снова - не геройствуй. Не подходи, не заговаривай. Сразу набирай меня. Или ноль-два.
  
  - Хорошо.
  
  - Я серьёзно, Лена. Это не игра.
  
  - Я знаю, - повторила она и положила трубку.
  
  В отделение вернулась Нина - с пакетом жареных семечек и бутылкой кефира. Села на своё место, хрустнула пакетом.
  
  - Чего такая кислая? - спросила она, высыпая семечки на газету.
  
  - Дмитрию звонила.
  
  - А, бывший. Что сказал?
  
  - Сказал быть осторожной.
  
  - Умный мужик. Слушай его. А то я смотрю на тебя и думаю: ввяжется она в историю, и кто меня тогда кофе по утрам поить будет?
  
  После обеда Лена снова вышла на маршрут - теперь на Краснознаменскую, потом на Советскую. Солнце стояло в зените, тени были короткими и бесполезными. Лена заходила в подъезды, оставляла квитанции. В одном из них, на втором этаже, снова ощутила взгляд. Резко обернулась - внизу, у входной двери, стоял серый силуэт. Лена замерла на секунду, потом бросилась вниз по лестнице. Дверь захлопнулась, и снаружи донеслись быстрые, удаляющиеся шаги.
  
  Она рванула дверь, выскочила на улицу - никого. Только воробьи вспорхнули с проводов да где-то вдалеке просигналила машина. Лена выругалась сквозь зубы - негромко, но с чувством - и пошла дальше.
  
  Домой она вернулась в половине седьмого, скинула сумку, приняла душ. Мать сидела в зале, перед телевизором, где очередная мексиканская страсть накалялась до предела. Лена приготовила нехитрый ужин, принесла тарелки в комнату, села рядом.
  
  По телевизору шли новости. Диктор с нарочито скорбным лицом сообщал о событиях в стране, а потом перешёл к криминальной хронике.
  
  - В Красново продолжаются убийства, - вещал он. - По подозрению в причастности к серии преступлений полиция разыскивает мужчину в возрасте от тридцати до сорока лет, рост средний, телосложение нормальное. Особые приметы отсутствуют.
  
  На экране появился фоторобот - размытое, будто слепленное из тумана лицо, с такими общими чертами, что под него подходил каждый второй мужчина в городе, включая, наверное, самого диктора.
  
  - Представляешь? - сказала Тамара Петровна, не отрываясь от экрана. - Маньяк у нас в городе. А полиция ничего не может. И фоторобот - ни уму ни сердцу.
  
  - Может, смогут, - рассеянно ответила Лена.
  
  На экране сменилась картинка - теперь показывали интервью с какой-то женщиной в цветастом платке. Она стояла на фоне панельной пятиэтажки и, запинаясь от волнения, рассказывала, что боится выходить из дома.
  
  - Я теперь после работы сразу домой, - говорила она, поправляя платок. - И дочкам своим сказала: никуда не ходите. Сидите дома. Времена нынче страшные.
  
  - Правильно, - кивнула Тамара Петровна. - Надо сидеть дома. Я и тебе говорю.
  
  Лена не ответила. Она смотрела на экран, но мысли витали далеко - о письмах, о слежке, о телефонном разговоре. О том, что Корреспондент где-то рядом. Возможно, в эту самую минуту стоит под фонарём и смотрит на её окна.
  
  Вдруг мать взяла пульт и выключила телевизор. В комнате сразу стало тихо - только холодильник гудел на кухне да за окном, вдалеке, проехала одинокая машина. Тамара Петровна повернулась к дочери и посмотрела на неё тем самым взглядом - тяжёлым, немигающим, - каким смотрела, когда Лена была маленькой и что-то натворила.
  
  - Лен, - сказала она медленно, - а ты точно помнишь, где была в те дни? Когда убили коллектора? Когда убили Маковского?
  
  Лена замерла. Вопрос ударил, как пощёчина.
  
  - Что? - переспросила она. - Ты о чём?
  
  - Я о том, - мать не отвела взгляда, и в глазах её стояло что-то среднее между страхом и решимостью, - что ты иногда не помнишь, что делаешь по ночам. Встаёшь, ходишь по квартире, бывает - одеваешься. А утром - как чистый лист.
  
  - Это лунатизм, - сказала Лена, чувствуя, как внутри всё сжимается в холодный ком. - Ты же сама говорила.
  
  - Лунатизм, - мать кивнула. - А может, не только лунатизм? Ты же знаешь, что было с отцом. Он ведь тоже не помнил. Уходил ночью, возвращался под утро, а рассказать, где был, не мог. Врачи говорили - диссоциативное расстройство. Это когда человек теряет память о своих действиях.
  
  Лена молчала. В горле пересохло.
  
  - Мам, ты что, думаешь, что я... - она не договорила.
  
  - Я ничего не думаю, - ответила Тамара Петровна. - Я спрашиваю. Ты помнишь, где была в тот вечер, когда убили коллектора? И в тот, когда Маковского?
  
  Лена попыталась вызвать в памяти те дни. Пустырь за гаражами. Она была на работе, разносила квитанции. Или нет? Был ли это рабочий день? Она помнила, что читала новости, помнила, как обсуждала их с Ниной. Но где была, что делала за час до, за два часа до - серые пятна, без деталей. Как старая киноплёнка, засвеченная по краям.
  
  - Я не уверена, - призналась она тихо. - Но я не убивала. Слышишь? Не убивала.
  
  - Я и не говорю, что убивала. Я говорю - проверь себя. Вдруг ты забыла?
  
  Лена вскочила с дивана, прошлась по комнате. Сердце колотилось где-то у горла. Мать продолжала сидеть, не двигаясь, и смотреть на неё всё тем же немигающим взглядом.
  
  - Ты тоже считаешь меня ненормальной, - сказала Лена. - Как Даша. Как Дмитрий.
  
  - Я считаю тебя своей дочерью, - тихо ответила мать. - И я волнуюсь. Ты странная, Лен. Всегда была странной. Ты живёшь в своих книгах, пишешь про смерть, получаешь письма от маньяка. А теперь эти провалы. Я боюсь за тебя. Боюсь, что ты можешь сделать что-то - и не вспомнить.
  
  - Я не убийца! - выкрикнула Лена. - И никогда ею не была!
  
  Она села обратно на диван, взяла мать за руку. Рука была сухая, тёплая, с набухшими венами - старая рука.
  
  - Мам, со мной всё в порядке. Правда. Я не убиваю. Я просто пишу.
  
  - "Просто пишет", - мать покачала головой. - Ты не просто пишешь, Лен. Ты этим живёшь. Твои герои - убийцы. Твои сюжеты - смерть. Твои письма - от человека, который душит людей верёвкой. Это не "просто".
  
  - Я не могу бросить писать.
  
  - А я и не прошу бросать. Я прошу помнить, что ты - это ты. А не твои герои.
  
  Мать снова включила телевизор - новости закончились, пошёл прогноз погоды. Хорошенькая ведущая с указкой стояла у карты области и обещала на завтра дожди. Лена смотрела на экран, но не видела ни ведущей, ни карты. В голове крутился один и тот же вопрос: где она была в те вечера? На работе? Дома? Или где-то ещё, в провалах памяти, которые не оставляют следов?
  
  Она вспомнила свои ночные блуждания. Кухня в три часа ночи, уличные кроссовки на ногах, царапины на запястьях. Куда она ходила? Что делала? Могла ли дойти до пустыря за гаражами? До железнодорожных путей? До люка? Могла ли она убить? Нет. Не могла. Она слабая, физически не развитая, не умеет драться, не знает, как обращаться с верёвкой.
  
  А откуда она знает, что не знает? Откуда уверенность?
  
  - Я лягу, - сказала она матери.
  
  - Ложись. Завтра на работу.
  
  Лена прошла в свою комнату, закрыла дверь. Села на диван, обхватила колени. На запястьях - старые розовые полоски, уже почти зажившие. Но память о них свежа.
  
  Она достала телефон, подаренный Корреспондентом. Экран пуст. Ни пропущенных звонков, ни сообщений. Тишина.
  
  Лена легла, укрылась одеялом. За стенкой мать досматривала сериал, потом щёлкнул выключатель, и стало тихо. Только холодильник гудел на кухне, как старый, усталый зверь.
  
  Она закрыла глаза, но сон не шёл. Перед мысленным взором стоял фоторобот - размытое, никакое лицо, под которое подходил кто угодно. И вопрос матери: "Ты точно помнишь, где была?" Она не помнила. И это было страшнее любого письма.
  
  Но где-то глубоко, на самом дне сознания, в том тёмном углу, куда она боялась заглядывать, звучал тихий, вкрадчивый голос: "Ты помнишь, как в тот вечер, когда убили коллектора, ты встала с дивана, оделась, вышла на улицу? Нет? А я помню".
  
  Она зажмурилась, как ребёнок, который прячется от темноты под одеялом. Но темнота была внутри.
  
  Лена провалилась в сон - резко, будто кто-то выключил рубильник. И ей приснился отец. Он сидел у окна, смотрел на серый двор, а на руках у него были свежие царапины - точно такие же, как у неё. Он повернулся и сказал - тихо, без выражения: "Мы не помним, что делаем, Лена. Представь себе, что это значит".
  
  Она проснулась в холодном поту и лежала до рассвета, глядя на светлеющее небо. Новый день наступал, и нужно было собираться на работу, тащить сумку, разносить квитанции. Но в голове засела мысль, простая и страшная: а что, если мать права? Что, если она не помнит? И что, если Корреспондент - не кто-то извне, а она сама?
  
  Ответа не было. Впереди был день, полный опасностей, тайн и, возможно, ответов. А возможно - новых вопросов, на которые она не хотела знать ответа.
  
  Глава 18
  
  Прошла неделя - семь долгих, тягучих, как патока, дней, в течение которых Лена почти поверила, что кошмар отступил. Письма от Корреспондента перестали появляться. Телефон молчал - ни звонков с незнакомых номеров, ни дыхания в трубке. Даже серая тень, что неделями скользила за ней по дворам и подъездам, словно растворилась в густом июньском мареве. Лена ходила на работу, разносила квитанции, возвращалась домой, ела, спала. И писала. Писала так, как не писала уже много лет, - запоем, не разгибая спины, пока за окном не начинали чирикать ранние воробьи.
  
  Новый роман, начатый ещё до всей этой истории, вдруг обрёл ту внутреннюю, безжалостную логику, которая ведёт писателя за собой, а не наоборот. Героиня - почтальон, тихая женщина с серо-зелёными глазами - начинала подозревать, что убийца, за которым она охотится, - она сама. В буквальном смысле: просыпается по ночам, выходит из дома, делает то, чего не помнит, а утром на руках свежие царапины. Идея пришла к Лене не как литературный приём - как холодная, почти тошнотворная догадка, от которой невозможно было отмахнуться. Она помнила, как несколько раз просыпалась на кухне в три часа ночи, в уличных кроссовках, с землёй под ногтями. Помнила царапины на запястьях, происхождение которых не могла объяснить. Помнила разговор с матерью: "Ты уверена, что не была там в те вечера?" И собственный ответ - неуверенный, с запинкой.
  
  Она перенесла эти детали в роман почти без изменений. Ей казалось, что, выплеснув их на бумагу, она сможет дистанцироваться, посмотреть на себя со стороны. Но легче не становилось. Скорее наоборот: с каждой дописанной страницей грань между вымыслом и реальностью истончалась, как старая простыня, сквозь которую уже проступают очертания предметов.
  
  На улице Некрасова, куда её занёс сегодняшний маршрут, было пустынно и тихо. Старые хрущёвки с облупившейся краской, кое-где - двухэтажные дома послевоенной постройки с деревянными окнами и ржавыми водостоками. Лена шла от подъезда к подъезду, машинально опуская квитанции в щели ящиков, и думала о том, что слежка, кажется, действительно прекратилась. Никаких силуэтов в серых куртках, никаких шагов за спиной. Только голуби ворковали на карнизах да где-то на третьем этаже надсадно кашлял старик.
  
  И всё же что-то было не так. Она чувствовала это кожей - то самое, почти атрофированное за ненадобностью чувство, которое просыпается у человека, когда за ним наблюдают из укрытия. Она несколько раз резко оборачивалась, но видела лишь пустую улицу, колышущиеся от ветра кусты сирени да кошку, лениво растянувшуюся на скамейке. Может, показалось? А может, она просто отвыкла от одиночества и теперь её преследует не человек, а тень собственного страха?
  
  Дома, ближе к вечеру, Лена сидела на кухне, помешивая остывший чай. Мать ушла в зал, включила телевизор - очередной сериал про несчастную любовь и дворцовые интриги. Лена смотрела на свои руки, на тонкие розовые полоски на запястьях, и думала об отце. О том, как он сидел у окна и смотрел в одну точку. Как мать говорила: "В нём кто-то другой жил". Как он покончил с собой, оставив записку: "Я больше не могу".
  
  Внезапно она поняла, что больше не выдержит этой неизвестности. Она должна знать наверняка. И единственный человек, которому она могла довериться, не боясь, что её поднимут на смех или вызовут санитаров, был Дмитрий.
  
  Она набрала его номер. Трубку сняли после второго гудка.
  
  - Дим, привет. Ты можешь приехать? Не по работе. Просто... поговорить.
  
  - Что-то случилось? - голос у него был, как всегда, спокойный, но Лена уловила в нём нотку напряжения.
  
  - Случилось. Только не по телефону. Приедешь?
  
  - Через полчаса буду.
  
  Он приехал через двадцать пять минут - видимо, гнал. В джинсах, футболке, с влажными после душа волосами. Лена провела его на кухню, плотно прикрыла дверь, чтобы мать не слышала, и без предисловий, глядя в стол, сказала:
  
  - Дим, я боюсь. Боюсь, что это я.
  
  Он не переспросил, не удивился. Только нахмурился и сел напротив, положив руки на стол - крупные, с въевшейся в складки кожи пылью архивов и табачным дымом.
  
  - Рассказывай.
  
  И она рассказала. Про ночные пробуждения в кроссовках. Про царапины, которые появляются неизвестно откуда. Про провалы в памяти - те самые вечера, когда убили коллектора и Маковского, она не могла вспомнить, где была и что делала. Про отца, его диагноз, его ночные блуждания. Про роман, в котором героиня подозревает себя в убийствах. И про Корреспондента, который то ли существует, то ли является плодом её больного воображения.
  
  - Я не знаю, что реально, а что нет, - закончила она, поднимая на него глаза. - Я не знаю, писала ли я эти письма сама. Не знаю, выходила ли из дома в те ночи. Я ничего не помню.
  
  Дмитрий молчал минуту, переваривая услышанное. Потом сказал - тихо, без тени насмешки или жалости:
  
  - Лен, есть способ проверить. Не стопроцентный, но хоть что-то. Ты согласишься, если я поставлю в твоей квартире камеру?
  
  - Камеру? - она растерялась.
  
  - Маленькую, незаметную. В коридоре. Чтобы фиксировать, выходишь ли ты ночью из своей комнаты и, если выходишь, куда направляешься. Это не следственное действие, это частная инициатива. Запись будет только у меня, клянусь. Если за неделю ничего необычного не произойдёт - значит, твои страхи, скорее всего, беспочвенны. Если произойдёт - мы хотя бы будем знать правду.
  
  Лена смотрела на него, пытаясь понять, что стоит за этим предложением - забота следователя, желание бывшего мужа защитить или что-то ещё, менее благородное. Но глаза у него были усталые и честные. И она кивнула.
  
  - Хорошо. Только чтобы мать не знала. Она и так меня считает... ну, ты понимаешь.
  
  - Само собой. Завтра утром привезу оборудование.
  
  На следующий день, в субботу, Дмитрий явился в половине десятого с небольшим рюкзаком. Тамара Петровна как раз ушла на рынок за творогом и зеленью, так что они были в квартире одни. Дмитрий достал из рюкзака маленькую камеру - чёрную, не больше спичечного коробка, с инфракрасной подсветкой и креплением-прищепкой. К ней прилагался блок питания и крошечный модуль для передачи сигнала на его компьютер.
  
  - Крепить будем сюда, - сказал он, указывая на верхнюю планку старого платяного шкафа, стоявшего в коридоре, как раз напротив входной двери. - Угол обзора - почти сто двадцать градусов. Видно будет и дверь, и проход на кухню, и часть коридора до твоей комнаты. В спальню заглядывать не буду, не бойся.
  
  - А запись? - спросила Лена, чувствуя, как внутри всё сжимается от непривычного вторжения в её личное пространство.
  
  - Запись активируется по движению. Днём я её отключаю удалённо, чтобы не забивать память. Включаю в одиннадцать вечера, выключаю в шесть утра. Если ты выйдешь из комнаты, камера это зафиксирует и пришлёт мне уведомление. Я смогу просмотреть запись в реальном времени или утром.
  
  Он говорил спокойно, деловито, как если бы обсуждал расстановку постов наружного наблюдения. Лена молча наблюдала, как он крепит камеру, подключает провода к незаметно пристроенному аккумулятору, проверяет сигнал на своём телефоне. В его движениях была та особая, профессиональная уверенность, какая бывает у людей, привыкших работать руками.
  
  - И часто ты такое проделываешь? - спросила она, пытаясь разрядить обстановку.
  
  - Бывало, - усмехнулся он, не отрываясь от настройки. - Правда, обычно без согласия объекта. Так что ты у меня первый добровольный подопытный.
  
  - Лучше бы я была первой по какой-нибудь другой причине, - пробормотала она.
  
  Дмитрий выпрямился, отряхнул руки.
  
  - Всё готово. Вечером, когда ляжешь спать, камера включится. Если ночью что-то произойдёт - я увижу. Если нет - значит, твои страхи, скорее всего, просто страхи. Договорились?
  
  - Договорились.
  
  Он задержался ещё на полчаса - выпил чаю, расспросил о её романе, о том, как продвигается работа. Лена показала ему несколько последних страниц, где героиня, глядя на себя в зеркало, пытается понять, кто на неё смотрит - она сама или кто-то другой. Дмитрий прочитал, помрачнел, но ничего не сказал. Только заметил, выходя:
  
  - Береги себя, Лен. И помни: что бы ни показала камера, ты не одна.
  
  Она закрыла за ним дверь и долго стояла в коридоре, глядя на крошечный чёрный глазок над шкафом. Теперь её жизнь будет записываться. Возможно, это поможет. А возможно, сделает только хуже.
  
  Прошло ещё два дня. Камера исправно работала, но ничего подозрительного не фиксировала: в час ночи Лена выходила на кухню попить воды, в три - в туалет, и оба раза возвращалась в комнату. Никаких блужданий, никаких попыток одеться или выйти за дверь. Дмитрий звонил каждое утро, коротко докладывал: "Всё чисто". Лена начинала потихоньку успокаиваться. Может, и правда - просто лунатизм? Может, её страхи - всего лишь игра воображения, подогретая романами, наследственностью и этой жуткой историей с Корреспондентом?
  
  В это же время Дмитрий сидел в своём кабинете, разложив перед собой старую папку с историей болезни Сергея Петровича Чудинова. Он запросил её из архива ещё на прошлой неделе и теперь перечитывал с карандашом в руке, делая пометки на полях. Запись, сделанная лечащим врачом, привлекла его внимание: "Пациент упоминает о "письмах, которые пишет сам себе". Содержания не раскрывает. Рекомендована поддерживающая терапия". Дальше - ещё одна запись, через месяц: "Пациент утверждает, что "другой" пишет письма не ему, а от него. Адресатов не называет". И последняя, перед тем как Сергей Чудинов перестал являться на приём: "Пациент в состоянии диссоциативной фуги покинул клинику. Возвращён сотрудниками милиции. При себе имел три конверта с напечатанными на машинке текстами угрожающего содержания. Адресаты не установлены".
  
  Дмитрий откинулся на спинку стула и потёр переносицу. Письма. Отец Лены тоже писал письма - возможно, сам, не помня об этом. И она теперь пишет. Или получает. Или и то, и другое одновременно.
  
  В дверь постучали. На пороге возник Грузман - эксперт-криминалист с неизменной лупой в нагрудном кармане.
  
  - Туманов, ты просил перепроверить конверты по старым эпизодам. Ну, те, что с мест убийств. Я сделал спектральный анализ чернил на фломастерных надписях. Результат любопытный: чернила на всех четырёх конвертах - и на том, что с запиской про долги, и на тех, что были просто пустыми, но с наклейками, - идентичны. Не просто одной марки, а буквально из одной пачки. Такое бывает, если убийца купил упаковку фломастеров и пользовался ими, пока не кончились.
  
  - То есть он не покупал каждый раз новый?
  
  - Именно. Это говорит об определённой методичности. И ещё: на внутренней стороне клапана одного из конвертов - того, что нашли у люка с военным пенсионером, - обнаружены микрочастицы стирального порошка. Обычного, отечественного, марки "Лотос". Я проверил - у тебя в материалах дела есть упоминание, что у потерпевшей Чудиновой во время обыска после нападения в подъезде изымали одежду? Нет? Жаль. Потому что порошок этот - дешёвый, массовый, но всё же улика.
  
  Дмитрий кивнул, поблагодарил эксперта и, дождавшись, пока за ним закроется дверь, взял телефон и набрал номер лаборатории. Он попросил сделать повторную дактилоскопию всех конвертов, на этот раз с применением новейшего реагента, который позволял выявить даже старые, смытые отпечатки. Шансов было мало, но он цеплялся за любую возможность.
  
  Затем он отправился к полковнику Грекову. Тот сидел в своём кабинете, разливая чай из заварника, и вид имел благодушный - до тех пор, пока Дмитрий не изложил суть просьбы.
  
  - Товарищ полковник, мне нужно наружное наблюдение у дома Чудиновой. Есть основания полагать, что преступник может там появиться. Соседка видела подозрительного мужчину в серой куртке, сама Чудинова неоднократно замечала слежку. Я прошу выделить хотя бы одного сотрудника на несколько ночей.
  
  Греков отхлебнул чаю, посмотрел на Дмитрия поверх кружки с надписью "Служу России" и хмыкнул.
  
  - Туманов, у тебя что, своих дел мало? Висяки по кражам, нераскрытые грабежи, а ты мне про какую-то серую куртку. У нас каждый человек на счету. Хочешь наблюдать - иди сам. В свободное от работы время. Заодно, может, и с бывшей женой помиришься. Глядишь, и маньяк попутно попадётся.
  
  - Это не шутки, товарищ полковник. Речь идёт о жизни людей.
  
  - А я и не шучу, - Греков поставил кружку и сложил руки на животе. - Я тебе дело говорю: хочешь - карауль. Хоть всю ночь сиди под окнами. Но людей я тебе не дам. Не на того напал. Всё, иди работай.
  
  Дмитрий вышел из кабинета, стараясь не хлопнуть дверью. В коридоре он прислонился к стене и несколько раз глубоко вздохнул. Что ж, этого следовало ожидать. Греков никогда не верил в серийного убийцу и не собирался менять своё мнение. Значит, придётся действовать самому.
  
  Вечером того же дня Дмитрий припарковал свой старенький седан в тени старого тополя, метрах в пятидесяти от подъезда Лены. Двигатель он заглушил, но из машины выходить не стал - только приспустил боковое стекло, чтобы впустить прохладный ночной воздух. В руках у него был термос с крепким чаем и папка с материалами дела, которую он взял, чтобы хоть чем-то занять время.
  
  Ночь опустилась на Красново быстро - как всегда в июне, когда сумерки коротки, а темнота наступает внезапно. Зажёгся единственный фонарь у подъезда, осветив скамейку и кусты сирени. Окна дома гасли одно за другим. В квартире Лены свет погас в половине двенадцатого - видимо, легла спать.
  
  Дмитрий отхлебнул чаю, поморщился - чай успел остыть - и приготовился к долгому, пустому бдению. Он думал о Лене. О том, что она сейчас, возможно, спит, не подозревая, что он сидит здесь, в темноте, и сторожит её покой. О том, что камера в её квартире снова не зафиксировала ничего необычного. О том, что её отец писал письма самому себе. И о том, что чернила на конвертах - из одной пачки, а микрочастицы стирального порошка "Лотос" - такие же, какими, кажется, пользуется Тамара Петровна.
  
  Он не знал, что и думать. Факты упрямо складывались в мозаику, но в центре её по-прежнему зияла пустота. Кто такой Корреспондент? Реален ли он? Или это тень, отбрасываемая больным сознанием - сознанием Лены, её отца, а может, и его собственным, потому что он, Дмитрий, уже начинал видеть заговоры там, где их, возможно, не было?
  
  Где-то в кустах сирени хрустнула ветка. Дмитрий мгновенно напрягся, всмотрелся в темноту. Никого. Может, кошка. А может, и нет. Он отставил термос и положил руку на дверную ручку, готовый в любую секунду выскочить наружу.
  
  Но двор был пуст. Только ветер шевелил листву, да где-то далеко, за гаражами, брехала собака.
  
  Дмитрий просидел так до трёх часов ночи. Никто не появился. Никаких серых курток, никаких подозрительных теней. В половине четвёртого он завёл мотор и уехал, пообещав себе, что завтра повторит этот бессмысленный, но необходимый ритуал.
  
  А в своей комнате Лена спала. И впервые за долгое время ей ничего не снилось.
  
  Глава 19
  
  Телефон зазвонил в половине одиннадцатого, когда за окнами уже сгустились короткие июньские сумерки, а в квартире воцарилась та особая, ватная тишина, какая бывает только после выключенного телевизора. Мать ушла спать, приняв на ночь таблетку от давления и выпив рюмку корвалола - ритуал, повторявшийся из вечера в вечер с точностью железнодорожного расписания. Лена сидела в своей комнате перед раскрытым ноутбуком, но не писала. Текст, ещё вчера казавшийся живым и многообещающим, теперь застыл мёртвым грузом. Курсор мигал на середине фразы: "Она поняла, что следующее письмо будет последним", - и Лена никак не могла решить, что должно последовать за этой фразой. Смерть? Разоблачение? Или, может быть, ничего - просто тишина, как в её собственной жизни?
  
  Мелодия звонка резанула по нервам. Это был тот самый новый смартфон - подарок Корреспондента. На экране высветился неопределившийся номер - длинная строка цифр, которая ничего не говорила, но Лена интуитивно сразу поняла: это он. За те несколько секунд, что она колебалась, брать или не брать трубку, внутри успел скрутиться холодный узел - не страх даже, а отвращение, смешанное с темной, стыдной искоркой любопытства, которую она в себе ненавидела.
  
  Она нажала "принять" и поднесла трубку к уху.
  
  - Алло.
  
  Сначала - молчание. Потом дыхание: ровное, спокойное, без тени волнения. Оно было почти интимным, словно невидимый собеседник стоял рядом, за плечом, и Лена невольно обернулась - но в комнате было пусто, только занавеска колыхалась от сквозняка.
  
  - Добрый вечер, Лена, - произнёс голос. Всё тот же - тихий, чуть хрипловатый, искажённый, будто человек говорил через плотную ткань. - Как продвигается ваш роман?
  
  Она помолчала, пытаясь унять сердцебиение. Потом ответила - сухо, почти официально, как отвечают назойливым рекламным агентам:
  
  - Никак. Я его забросила.
  
  - Забросили? - в голосе промелькнуло что-то похожее на удивление, но не настоящее, а наигранное, как у актёра плохого театра. - Почему же? Мне казалось, он вам дорог.
  
  - Он мне отвратителен, - отрезала Лена, и слова вырвались с той злостью, которую она копила в себе последние дни. - Всё, что я пишу, становится реальностью. Вы становитесь реальностью. Я не хочу больше играть в эти игры. Я не буду дописывать роман.
  
  В трубке помолчали. Дыхание не изменилось, но Лене показалось, что на том конце провода стало как-то холоднее - будто из трубки потянуло сквозняком.
  
  - Вы меня огорчаете, Лена, - сказал наконец голос, и в нём теперь звучала та особая, мягкая угроза, какая бывает у человека, привыкшего добиваться своего любой ценой. - Очень огорчаете. Я жду продолжения. Я жду, что ваша героиня найдёт в себе силы завершить начатое.
  
  - Моя героиня - не я, - отрезала Лена. - И я не обязана перед вами отчитываться. Хватит мне звонить. Хватит следить. Хватит.
  
  - Если вы не закончите роман, - голос проигнорировал её слова, - вы будете наказаны. И наказание будет соответствовать проступку. Вы же знаете, я умею ждать.
  
  - Вы больной человек, - тихо сказала Лена, и собственный голос показался ей чужим, деревянным. - Вам лечиться надо.
  
  - Возможно, - согласился собеседник, и в его голосе промелькнуло что-то, похожее на усмешку. - Но и вы не совсем здоровы, не правда ли? Провалы в памяти, ночные прогулки, царапины на руках... Вы боитесь, что это вы, Лена. Боитесь, что Корреспондент - это ваше второе "я". И вы не знаете, что страшнее: если это правда или если это ложь.
  
  Она не ответила. Пальцы, сжимавшие телефон, чуть побелели.
  
  - Продолжайте писать, - сказал голос почти ласково. - Это единственное, что у вас осталось. Спокойной ночи, Лена.
  
  И гудки.
  
  Она сидела неподвижно, глядя на погасший экран. В висках стучало, во рту пересохло. Потом медленно, словно преодолевая сопротивление воды, поднялась с дивана, подошла к ноутбуку и захлопнула крышку. Нет. Она не будет дописывать. Пусть наказывает. Пусть делает что хочет. Она устала быть марионеткой.
  
  ---
  
  На следующий день на почте было необычно тихо. Субботний поток посетителей схлынул к обеду, и в операционном зале остались только свои. Нина, в неизменной яркой блузке, перебирала квитанции и вполголоса ругала Виталия, который опять куда-то запропастился. Ира сидела за соседним столом, занимаясь стопкой заказных писем - монотонная работа, которую она выполняла с тем отсутствующим видом, какой бывает у человека, мысленно находящегося далеко отсюда.
  
  Лена разбирала корреспонденцию для завтрашнего маршрута. Руки двигались автоматически - конверт, адрес, ячейка, - а мысли крутились вокруг вчерашнего разговора. "Вы будете наказаны". Что он имел в виду? Новое убийство? Новое письмо? Или что-то ещё, более изощрённое?
  
  - Лен, - Ира вдруг отложила стопку конвертов и посмотрела на неё тем особенным, чуть смущённым взглядом, какой бывает у людей, собирающихся сделать неловкое предложение. - Слушай, я тут подумала... Может, нам с тобой районами поменяться?
  
  - В смысле? - Лена подняла голову.
  
  - Ну, ты ходишь по Заводскому, по Некрасова, по Чкалова. Там же глухие места, подъезды тёмные, я знаю. И слежка эта... - Ира запнулась, будто боялась сказать лишнее. - А у меня центр - Советская, Ленина. Людно, светло. Давай махнёмся? Тебе спокойнее будет, а мне всё равно где ходить. Я молодая, здоровая, отобьюсь если что.
  
  Лена посмотрела на неё с удивлением. Ира, которую она всегда считала немного легкомысленной - с её вечным маникюром, новыми открытками и равнодушием к чужим рукописям, - вдруг проявила заботу, на которую Лена не рассчитывала.
  
  - А Виталий? - спросила она. - Он же маршруты утверждает.
  
  - С Виталием я договорюсь, - Ира махнула рукой. - Он мне не откажет. Ты не думай, это не из жалости. Просто... ну, неприятно, когда человек ходит и оглядывается. У меня тоже нервы не железные - вдруг с тобой что случится, а я рядом работаю и ничего не сделала.
  
  Лена усмехнулась - невесело, но искренне.
  
  - Спасибо, Ир. Я подумаю.
  
  - Ты не думай, ты соглашайся, - Нина, не отрываясь от своих бумаг, подала голос с другого конца стола. - А то будешь думать, как тот индюк, пока петух не клюнет. Центр - оно и вправду спокойнее.
  
  - Я серьёзно, - добавила Ира и снова взялась за конверты. - Если что - я готова.
  
  Лена кивнула. В горле почему-то встал ком - не от страха, а от этой неожиданной, почти забытой человеческой теплоты, которая пробилась сквозь толщу подозрений и тревог, как росток сквозь асфальт.
  
  ---
  
  В воскресенье Лена снова поехала к Даше. Не потому, что хотела - скорее, потому что мать опять завела свою волынку: "Вы сёстры, должны видеться чаще, что вы как неродные", - и Лена, устав от уговоров, сдалась. Она вышла из дома в начале двенадцатого, когда солнце уже стояло высоко, но жара ещё не вошла в полную силу. У подъезда, по обыкновению, огляделась - никого. Только соседская кошка, разомлев на скамейке, лениво приоткрыла один глаз.
  
  Даша открыла не сразу. Лена успела дважды нажать на кнопку звонка и уже собралась уходить, когда за дверью раздались тяжёлые шаги. Даша выглядела неважно. Под глазами залегли тени, волосы, обычно собранные в тугой узел, висели неопрятными прядями, а спортивный костюм был помят, словно она в нём спала.
  
  - Заходи, - сказала она без обычной бодрости. - Чай на кухне. Торт не пекла, извини.
  
  В доме царил беспорядок - не запущенность, а именно беспорядок, какой бывает, когда у людей нет сил убирать за собой. На столе в гостиной громоздились немытые чашки, на полу валялась гантель, а в углу, на спинке стула, висела мужская рубашка Вадима, которую никто не удосужился убрать в шкаф. Лена села за стол, Даша налила ей чаю - крепкого, почти чёрного, без сахара - и села напротив, уставившись в одну точку.
  
  - Что случилось? - спросила Лена, хотя уже догадывалась: что-то серьёзное. Даша никогда не выглядела такой потерянной.
  
  - Вадима допрашивали, - сказала она глухо. - Шесть часов. В пятницу. Его телефон засветился где-то рядом с тем местом, где убили коллектора. Помнишь, пустырь за гаражами?
  
  Лена помнила. Ещё бы она не помнила.
  
  - Они думают, что он?.. - она не договорила.
  
  - Не знаю, что они думают, - Даша наконец подняла на неё глаза, и в них плескалась та особая, тяжёлая смесь страха и ярости, какая бывает у людей, чей привычный мир начал рушиться. - Он говорит, что в тот вечер поехал на стройку - у него там какие-то материалы разгружали. Но стройка в той стороне, понимаешь? Биллинг показывает, что телефон двигался по Парковой, а потом - раз, и сигнал пропал. На час. Как раз в то время, когда убили коллектора. Вадим говорит, что телефон просто разрядился. А они не верят.
  
  - А ты ему веришь? - тихо спросила Лена.
  
  Даша помолчала, покрутила в пальцах чайную ложку. Потом ответила, и голос её прозвучал как-то слишком ровно, словно она репетировала эту фразу много раз:
  
  - Я хочу верить. Но, Лен... Вадим последнее время был сам не свой. Ты же знаешь - кризис, кредиты, особняк этот проклятый не продаётся. Он стал нервный, дёрганый. Иногда уезжал по ночам, говорил - проветриться. Я не спрашивала. Может, зря.
  
  - Дмитрий ведёт дело, - сказала Лена. - Если Вадим невиновен, он разберётся.
  
  - Дмитрий? - Даша вдруг усмехнулась - невесело, почти зло. - Он ваш с матерью ангел-хранитель. А на нас с Вадимом ему плевать. Для него главное - тебя защитить. Остальные - так, декорации.
  
  Лена не нашлась, что ответить. В словах сестры была доля правды, и эта правда жгла.
  
  - Я просто хочу, чтобы всё закончилось, - сказала Даша, и голос её дрогнул. - Чтобы нашли того, кто это делает. И чтобы Вадима оставили в покое. Он не убийца, Лен. Я знаю. Чувствую.
  
  Она сказала это с такой убеждённостью, что Лена почти поверила. Но внутри, глубоко, шевельнулся червячок сомнения. А что, если Даша ошибается? Что, если Вадим действительно был там, на пустыре? И что, если Корреспондент - это не один человек, а двое? Или трое? Или вообще - никто, просто город сошёл с ума, и каждый играет свою роль в этом кровавом спектакле?
  
  Они помолчали. Лена допила чай, отказалась от предложения остаться на обед и, попрощавшись, вышла на улицу. У калитки она обернулась - Даша стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела ей вслед. На мгновение Лене показалось, что лицо сестры стало чужим, жёстким, как у человека, который принял какое-то трудное решение. Но это длилось лишь секунду. Даша махнула рукой и скрылась в доме.
  
  ---
  
  В тот же вечер Дмитрий Туманов, заступив на внеурочное дежурство у дома Чудиновых, припарковал свой старенький седан в тени разросшегося тополя в начале одиннадцатого. Солнце уже ушло за горизонт, и короткие июньские сумерки стремительно сгущались в темноту. Он действовал по отработанной схеме: капот в тень от фонаря, самому - видимость подъезда, мусорных баков и кустов сирени. Привычка, выработанная годами службы, заставила его проверить термос, где чай ещё держал тепло, блокнот и мобильный телефон. Затем он опустил боковое стекло на пару сантиметров - ровно настолько, чтобы слышать звуки с улицы, но не привлекать внимания, - и приготовился к очередному долгому бдению.
  
  Вечер был тихим и душным. Где-то за гаражами брехала собака, но без особого энтузиазма - просто обозначала своё присутствие. Фонарь у подъезда горел тусклым жёлтым светом, и в его пятне танцевали мошки. Окна в квартире Лены ещё светились - она не легла, как обычно рано, а сидела, видимо, за столом. Дмитрий отметил это машинально и продолжил наблюдение.
  
  Ближе к половине двенадцатого, когда окна в квартире Лены наконец погасли, а улица окончательно опустела, Дмитрий заметил движение.
  
  Это было не у подъезда и не у кустов сирени, где он привык высматривать серый силуэт. Движение происходило у мусорных контейнеров, стоявших в дальнем конце двора, под кирпичной стеной соседней пятиэтажки. Кто-то копошился там - невысокая фигура, сгорбленная, в тёмной одежде, почти сливающаяся с тенями. Дмитрий напрягся. Он вытащил из бардачка фонарик - небольшой, но мощный, на батарейках - и бесшумно открыл дверцу.
  
  До контейнеров было метров сорок. Он преодолел их быстро, стараясь ступать по траве, чтобы не шуметь гравием на асфальте. Чем ближе он подходил, тем отчётливее видел: фигура возилась у самого большого бака, того, что был доверху набит строительным мусором после ремонта в одной из квартир. В воздухе стоял лёгкий запах гари - пахло палёной бумагой и чем-то ещё, едким, химическим. В глубине контейнера что-то тлело, выбрасывая в темноту короткие оранжевые язычки - видимо, местные мальчишки опять баловались с зажигалками.
  
  Но фигура занималась не костром. Человек стоял спиной к Дмитрию, низко наклонившись, и суетливо, какими-то дёргаными движениями пытался запихнуть в тлеющие отходы длинный моток чего-то белого. Дмитрий включил фонарик.
  
  - Стоять! - скомандовал он негромко, но твёрдо.
  
  Фигура вздрогнула, выпрямилась и резко обернулась. В луче фонарика блеснули испуганные, широко распахнутые глаза, бигуди в растрёпанных волосах, цветастый халат, накинутый прямо поверх ночной рубашки. Перед ним стояла Тамара Петровна.
  
  - Господи, Дмитрий! - она схватилась за сердце. - Ты что ж так пугаешь? Чуть до инфаркта не довёл!
  
  - Тамара Петровна? - Дмитрий опустил фонарик, но не выключил. - Что вы здесь делаете? Уже почти полночь.
  
  - Я... - она замялась, поправила сползшую с плеча лямку халата. - Я мусор выносила. А тут этот... горит. Мальчишки, наверное. Я хотела затоптать.
  
  - Что это у вас в руках? - Дмитрий шагнул ближе.
  
  В руках у Тамары Петровны был моток бельевой верёвки - толстой, жёсткой, из тех, что продаются в хозяйственных магазинах по тридцать рублей за метр. Один конец её уже обуглился и дымился, другой был перекинут через край контейнера, словно она собиралась засунуть верёвку в огонь целиком.
  
  - Это... - она опустила взгляд на верёвку, будто впервые её видела. - Это старая. Порвалась. Я на ней бельё сушила, а она возьми да лопни. Вот, решила сжечь, чтобы не захламлять мусоропровод. А тут огонь... ну, я и подумала...
  
  - Тамара Петровна, - Дмитрий говорил медленно, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё напряглось до предела. - Вы знаете, что бельевая верёвка фигурирует в деле об убийствах? Именно такой верёвкой задушили двух человек.
  
  Она побледнела - даже в слабом свете фонарика было видно, как отхлынула кровь от её лица.
  
  - Я... я не знала. То есть знала, конечно, по телевизору говорили... но это же просто верёвка. У всех есть такие. Я не хотела ничего плохого.
  
  - Зачем вы пытались её сжечь?
  
  Тамара Петровна молчала. Дмитрий видел, как дрожат её руки - те самые сухие, тёплые руки с набухшими венами, которые он столько раз видел на подлокотнике дивана, сжимающими пульт от телевизора. Она открыла рот, закрыла, потом выдохнула - длинно, с каким-то свистом, будто выпускала воздух из проколотой шины.
  
  - Я боялась, - сказала она наконец. - Боялась, что Лена... что она могла...
  
  - Что она могла? - переспросил Дмитрий.
  
  - Я нашла эту верёвку у неё в сумке, - выпалила Тамара Петровна и тут же зажала рот ладонью, словно сама испугалась сказанного. - Вчера. Она пришла с работы, поставила сумку в коридоре, а я полезла за ключами - свои искала. И увидела. Верёвка лежала на дне, под квитанциями. Я не знаю, зачем она ей. Может, для белья. Может, для чего ещё. Но я испугалась. Я читала в газетах, что убийца душит верёвкой. И подумала: вдруг Лена... вдруг она не помнит? Ты же знаешь, у неё провалы в памяти. Как у отца. Я хотела её защитить. Просто сжечь, и всё. Чтобы никто не нашёл.
  
  Дмитрий слушал, и в голове у него щёлкало, как в арифмометре. Верёвка в сумке Лены. Тамара Петровна, пытающаяся уничтожить улику. Или не улику, а просто старую бельевую верёвку, которую любая хозяйка могла купить в любом магазине.
  
  - Тамара Петровна, - сказал он как можно мягче, - вы понимаете, что это - вещественное доказательство? Что его нужно было сразу отдать мне, а не жечь?
  
  - Понимаю, - она всхлипнула. - Но я боялась. Я не хочу, чтобы Лену посадили. Она не убийца, Дим. Я знаю. Она просто странная. Как отец. Но она не могла.
  
  - Я разберусь, - сказал Дмитрий. - А верёвку я заберу.
  
  Он аккуратно, стараясь не повредить возможные отпечатки, вытянул моток из ослабевших пальцев Тамары Петровны и опустил в полиэтиленовый пакет, который всегда носил с собой в кармане куртки - профессиональная привычка. Потом проводил её до подъезда, дождался, пока щёлкнет замок, и вернулся к машине.
  
  В салоне он долго сидел, не включая зажигания, и смотрел на пакет с верёвкой. Тамара Петровна сказала: "Я нашла её у Лены в сумке". Но Лена под камерой - камера не зафиксировала ничего подозрительного. Если Лена ходит во сне, то делает это не каждую ночь. Или делает это так, что камера не срабатывает? Или верёвку ей подбросили? Или мать что-то путает?
  
  Он потёр переносицу, чувствуя, как усталость наваливается свинцовой тяжестью. Завтра он отправит верёвку на экспертизу. Может быть, найдутся микрочастицы - пыль с пустыря, волокна одежды жертв. Может быть, отпечатки. А может, и нет.
  
  Он завёл мотор и медленно выехал со двора. В зеркале заднего вида ещё долго маячил тусклый свет фонаря и тёмные кусты сирени, за которыми кто-то, возможно, стоял и смотрел ему вслед. Но сегодня этой тенью была не серая куртка. Сегодня этой тенью был он сам.
  
  Глава 20
  
  Утро в районном отделе полиции началось для Дмитрия Туманова не со ставшей практически ритуальной чашки кофе, а с полиэтиленового пакета, в котором лежал моток бельевой верёвки - толстой, жёсткой, с обугленным концом, пахнущей гарью и чем-то ещё, неуловимым, что могло быть и стиральным порошком, и плесенью из подвала, и следами пальцев, которые ещё предстояло найти. Он положил пакет на стол перед собой, отодвинул в сторону стопку нераскрытых дел по кражам и грабежам, которые Греков методично подсовывал ему каждую неделю, и потёр переносицу. Спал он этой ночью часа три, не больше, и теперь в голове стоял тот особый, ватный туман, какой бывает только после бессонной вахты где-либо, когда тело требует отдыха, а мозг продолжает прокручивать одни и те же мысли, как заезженную пластинку.
  
  Он ещё раз осмотрел верёвку через прозрачный пластик. Моток был старый, потёртый, кое-где волокна разлохматились, а на одном из участков виднелось тёмное пятно, которое могло быть и грязью, и засохшей кровью. Тамара Петровна сказала, что нашла верёвку в сумке Лены. Лена, если верить камере, ночами из дома не выходила. Верёвка по виду такая же, какой душили коллектора и Маковского. Совпадений набиралось столько, что даже такой скептик, как он, начинал чувствовать тот особый, липкий холодок под ложечкой, который всегда предшествовал разгадке.
  
  Он взял пакет и отправился в лабораторию.
  
  Юрий Сергеевич Грузман, как всегда, был на месте. Он сидел за своим столом, заваленным образцами, лупами, спектрометрами и какими-то колбами, происхождение которых Дмитрий не взялся бы определить даже под страхом смерти. Эксперт был в своём неизменном белом халате, застёгнутом на все пуговицы, несмотря на духоту, и в очках с толстыми линзами, которые делали его глаза похожими на двух глубоководных рыб, уставившихся в микроскоп. Он поднял голову, когда Дмитрий вошёл, и отложил пинцет, которым до этого перебирал какие-то микроскопические волокна.
  
  - Туманов, - сказал он вместо приветствия, - у тебя такой вид, будто ты всю ночь трупы грузил.
  
  - Почти, - ответил Дмитрий и положил пакет на край стола. - Вот, Юрий Сергеевич. Верёвка. Бельевая. Обычная, но мне нужно знать всё: есть ли на ней микрочастицы чего-либо, есть ли отпечатки, есть ли кровь. И главное - можно ли её связать с теми верёвками, которыми душили коллектора и Маковского.
  
  Грузман взял пакет двумя пальцами, поднёс к свету настольной лампы, покрутил. Затем извлёк верёвку пинцетом, разложил на чистом листе бумаги и принялся рассматривать через лупу - ту самую, старенькую, с треснувшей ручкой, которую он таскал в нагрудном кармане уже лет двадцать.
  
  - Интересно, - пробормотал он себе под нос. - Волокна синтетические, с добавлением хлопка. Массовое производство, такие продаются в каждом хозяйственном. - Он перевернул верёвку, осмотрел обугленный конец. - Подпаливали, но не сожгли. Зачем?
  
  - Это я потом расскажу, - сказал Дмитрий. - Ты мне сроки скажи.
  
  Грузман снял очки, протёр их краем халата и посмотрел на Дмитрия с тем особым выражением, какое бывает у людей, которые привыкли, что их работу недооценивают.
  
  - Туманов, ты же не новичок. Спектральный анализ, дактилоскопия, микроскопия волокон, сравнение с образцами... Минимум три дня. И это если я брошу всё остальное и займусь только твоей верёвкой. А у меня, знаешь ли, ещё четыре эпизода по кражам и одно изнасилование в соседнем районе.
  
  - Три дня, - повторил Дмитрий. - А быстрее никак?
  
  - Быстрее только в кино, - отрезал Грузман. - Там эксперт за пять минут находит отпечатки, ДНК и явку с повинной. В жизни, сам знаешь, всё иначе. Я позвоню, когда будет результат.
  
  Дмитрий кивнул. Спорить было бесполезно: Грузман, при всей своей медлительности, был лучшим экспертом в отделе, и если он говорил "три дня" - значит, раньше не получится, хоть разбейся.
  
  Он вышел из лаборатории, вернулся в кабинет и сел за стол. В голове крутился разговор с Тамарой Петровной - её дрожащий голос, её испуганные глаза, её слова: "Я нашла верёвку у Лены в сумке". Если верёвка действительно связана с убийствами, то Лена - либо знает убийцу, либо... Дмитрий оборвал мысль на полуслове. Он должен сначала поговорить с ней сам, без протоколов, без давления, просто как человек, который хочет разобраться.
  
  Он достал телефон и набрал номер Лены. Трубку она сняла после третьего гудка.
  
  - Лен, привет. Это Дмитрий. Не отвлекаю?
  
  - Привет, - голос у неё был усталый, но спокойный. - Я на почте, но могу говорить. Что-то случилось?
  
  - Случилось, - сказал он, стараясь, чтобы интонация была как можно более будничной. - Ты не знаешь, откуда у тебя в сумке взялась бельевая верёвка?
  
  В трубке повисла пауза - недолгая, но достаточная, чтобы Дмитрий успел отметить её. Затем Лена ответила, и в голосе её прозвучало не удивление, а скорее досада, словно она ждала этого вопроса и надеялась, что он не последует.
  
  - А, эта. Мне Даша дала. Сказала - чтобы я не тратилась на шнур для карниза. У мамы старый совсем сгнил, она просила купить, а Даша сказала, что у неё есть верёвка, вполне подойдёт. Я положила в сумку и забыла. А что? Почему ты спрашиваешь?
  
  - Потому что мать пыталась её сжечь вчера вечером в мусорном контейнере. Я увидел, подошёл, она испугалась. Сказала, что нашла верёвку у тебя в сумке, испугалась, что ты можешь быть замешана, и решила уничтожить улику.
  
  - Господи, - выдохнула Лена. - Мама... Она мне ничего не сказала. Просто взяла и... Дим, это же просто верёвка. Даша дала. Для карниза.
  
  - Я понял, - сказал Дмитрий, хотя внутри у него опять заскреблись сомнения. - Ты не волнуйся. Я отдал верёвку на экспертизу. Если она чистая - вопросов не будет.
  
  - А если не чистая? - тихо спросила Лена.
  
  - Тогда будем разбираться, откуда она у Даши. Но не забегай вперёд.
  
  - Дим, - Лена запнулась, - ты Дашу не подозреваешь?
  
  - Я никого не подозреваю, - ответил он, хотя это было не совсем правдой. - Я просто собираю информацию. Ты мне лучше скажи: Даша давно тебе её дала?
  
  - В прошлое воскресенье. Когда я к ней приезжала. Она сказала: "Вот, возьми, пригодится".
  
  - Хорошо. Пока всё, Лен. Если что-то вспомнишь - звони.
  
  Он положил трубку и откинулся на спинку стула. Даша. Спортсменка, триатлонистка, насколько он помнил. Она могла знать о долгах Маковского, знать от сестры о звонках коллектора, и наверняка знала о провалах в памяти Лены. Могла ли она подбросить верёвку сестре, чтобы отвести от себя подозрение? Или, наоборот, чтобы подставить? Он встряхнул головой, прогоняя преждевременные выводы. Фактов пока не было. Была только верёвка, которую он отдал на экспертизу, и слова, которые могли быть и правдой, и ложью, и полуправдой.
  
  ---
  
  А в это время на почте Лена сидела за своим столом и пыталась сосредоточиться на квитанциях. Получалось плохо. Разговор с Дмитрием оставил неприятный осадок - не страх, а скорее ощущение, что её жизнь снова выходит из-под контроля, что кто-то невидимый дёргает за ниточки, а она, как марионетка, не может ни увернуться, ни закричать.
  
  В обеденный перерыв, когда поток посетителей иссяк, она достала из рюкзака распечатку - несколько страниц нового романа, тех самых, что она написала до того, как решила бросить. Нина, увидев листы, сразу оживилась.
  
  - О, новые главы? Давай сюда, - она потянулась через стол и, не дожидаясь разрешения, взяла бумаги. - Я старая, мне на пенсию скоро, хоть почитаю, чем молодёжь живёт.
  
  Ира, сидевшая у окна с пачкой открыток, подняла голову и посмотрела на Лену с тем вежливым, но отсутствующим выражением, с каким обычно слушают чужие стихи.
  
  - Ты читай вслух, - предложила Нина. - Ирка тоже послушает. Ей полезно, а то кроме своих ногтей ничего не видит.
  
  - Нина Пална, ну что вы такое говорите, - беззлобно отозвалась Ира и отложила открытки. - Ладно, давайте. Только недлинно, а то у меня ещё переводы на завтра не готовы.
  
  Лена прокашлялась и начала читать. Голос её звучал ровно, но по мере того, как она погружалась в текст, в нём появлялись те особые, живые интонации, какие бывают только у автора, который знает своих героев лучше, чем самого себя. Она читала о почтальоне, которая находит в своём ящике странное письмо. О том, как она идёт по тёмной улице, чувствуя за спиной чужой взгляд. О том, как просыпается ночью на кухне в уличной обуви, не помня, как там оказалась. О том, как начинает подозревать, что убийца - она сама.
  
  Нина слушала, подавшись вперёд, и по её лицу пробегали тени - то удивления, то испуга, то мрачного удовлетворения, какое бывает у читателя, который предугадал сюжетный поворот и теперь наслаждается своей проницательностью. Когда Лена закончила, Нина несколько секунд молчала, потом хлопнула ладонью по столу.
  
  - Ну, Чудинова! Ну, даёшь! Это же не роман - это бомба! Прям мороз по коже. Я читала всякое, но чтобы так - про нас, про нашу жизнь, про эти письма твои... Ты гений, Ленка, честное слово.
  
  Ира молчала, вертя в пальцах незаполненный бланк. Потом сказала - ровно, почти холодно:
  
  - Хорошо написано. Правда. Язык хороший, и держит в напряжении. Но... как-то слишком мрачно. И слишком похоже на то, что происходит вокруг. Я бы не стала такое читать на ночь.
  
  - А я бы стала! - возразила Нина. - И вообще, Ир, ты ничего не понимаешь. Это же высший пилотаж, когда жизнь и литература так переплетаются. Это ж не просто детектив, это почти дневник.
  
  - Вот именно, - тихо сказала Лена, убирая листы обратно в рюкзак. - Потому я и бросила. Не могу больше. Каждый раз, когда я пишу, что-то происходит. Или мне кажется, что происходит. Я устала бояться собственных слов.
  
  Нина посмотрела на неё с сочувствием - тем редким, настоящим сочувствием, какое не часто увидишь у человека, привыкшего за двадцать лет работы на почте к чужим драмам не больше, чем к утреннему кофе.
  
  - Ты это брось, Лен. Нельзя, чтобы какой-то псих диктовал тебе, что писать, а что нет. Это твой дар. Ты его не зарывай.
  
  - Я не зарываю, - ответила Лена. - Я просто хочу жить спокойно. Ходить на работу, разносить квитанции, смотреть с мамой сериалы. И не вздрагивать от каждого телефонного звонка.
  
  Ира ничего не добавила. Только отвернулась к окну и стала смотреть на улицу, где начинал накрапывать мелкий, тёплый дождь.
  
  ---
  
  Прошло два дня. Дождливых, серых, пропитанных влажной духотой, какая бывает только в конце июня, когда лето ещё не разгорелось в полную силу, а земля уже напиталась теплом и теперь отдаёт его обратно, смешивая с испарениями. Лена вышла на новый маршрут - ближе к центру, улицы Советская и Ленина, которые раньше обслуживала Ира, а теперь, после обмена, достались ей.
  
  Поначалу всё было спокойно. Центр есть центр: люди на улицах, машины, открытые двери магазинов, из которых доносится музыка и запах свежей выпечки. В подъездах горели лампочки - их здесь меняли исправно, - а почтовые ящики были целыми, не облупленными, без ржавых потёков. Лена шагала по знакомым с детства тротуарам, раскладывала квитанции, кивала знакомым бабкам на лавочках, принимала редкие жалобы на задержки пенсий и думала о том, что, кажется, жизнь понемногу налаживается. Ира не обманула - здесь действительно было спокойнее.
  
  Но на второй день к полудню что-то изменилось. Не резко - так, как меняется давление перед грозой: вроде бы всё то же самое, но воздух становится гуще, звуки - глуше, а на периферии зрения начинает мерещиться какое-то смутное движение. Лена впервые почувствовала это, когда выходила из подъезда дома четырнадцать по Советской. Она остановилась на крыльце, достала из сумки бутылку воды, сделала глоток и вдруг ощутила - спиной, затылком, тем самым древним, почти атрофированным чувством, - что на неё смотрят.
  
  Она обернулась. Улица была пуста. Только на противоположной стороне, у витрины книжного магазина, стоял мужчина в тёмной футболке и читал объявление о скидках. Он не смотрел в её сторону - во всяком случае, сейчас не смотрел. Лена пожала плечами, сказала себе: "Показалось", - и пошла дальше.
  
  Но через полчаса, когда она вышла из соседнего подъезда, ощущение повторилось. На этот раз оно было острее - словно кто-то не просто смотрел, а следил, провожал взглядом, оценивал расстояние. Лена резко остановилась, сделала вид, что поправляет шнурок, и скосила глаза в сторону арки, ведущей во двор соседнего дома. Ей показалось - или там, в тени, действительно кто-то стоял? Серая куртка? Капюшон? Или просто тень от разросшегося куста сирени, которую колышет ветер?
  
  Она выпрямилась и быстрым шагом направилась к арке. Но когда вошла во двор, там было пусто. Только старый тополь шумел листвой, да на детской площадке одиноко качались качели, хотя ветра почти не было.
  
  - Выходи, - сказала она негромко. - Я знаю, что ты здесь.
  
  Никто не ответил. Качели скрипнули и замерли. Лена постояла ещё минуту, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла, потом развернулась и пошла обратно. Она больше не оглядывалась - знала, что это бесполезно. Если он хотел, чтобы его не видели, он не покажется. Он всегда умел исчезать - так же легко, как появляться.
  
  Вечером, вернувшись домой, она долго сидела на кухне, глядя в одну точку. Мать, почувствовав её настроение, не лезла с расспросами - только поставила перед ней тарелку с ужином и ушла в зал, где уже гремел очередной сериал. Лена смотрела на свои руки, на тонкие розовые полоски, которые почти зажили, и думала о том, что слежка вернулась. Что Корреспондент, несмотря на все её отказы, несмотря на брошенный роман, снова где-то рядом. Что он ждёт.
  
  Завтра она снова выйдет на маршрут. И, возможно, снова почувствует этот взгляд. Но бежать она больше не будет. Она слишком устала, чтобы бояться. Осталось только одно - ждать. Ждать, когда он сделает свой следующий ход. И надеяться, что к тому времени у Дмитрия появятся ответы. Или хотя бы верёвка, которую Даша дала для карниза, окажется просто верёвкой. Обычной, ничьей, ничего не значащей. Как и все улики в этом деле, которое никак не хотело раскрываться, а только затягивалось всё туже, как удавка на горле.
  
  Глава 21
  
  Утренний звонок раздался в половине восьмого, когда Лена, стоя на кухне в старой футболке и джинсах, заваривала чай. За окном моросил мелкий, противный дождь - не летний ливень, а какая-то осенняя изморось, от которой небо казалось выцветшим, а воздух - липким. Телефон завибрировал на столе, и Лена, покосившись на экран, увидела имя сестры.
  
  - Даша? Что-то случилось?
  
  - С чего ты взяла? - голос Даши звучал бодро, даже слишком бодро для раннего утра. - Просто хочу пригласить тебя пообедать. Сегодня. В "Уюте". Я заеду за тобой на почту в обед, и мы сходим, как нормальные сёстры. Ты же не против?
  
  Лена машинально помешала ложечкой в чашке. После воскресного разговора в доме Даши, после её усталого, затравленного взгляда и новостей о допросе Вадима, эта внезапная бодрость показалась ей подозрительной. Слишком резкий переход от отчаяния к светской любезности.
  
  - Не против, - ответила она осторожно. - А повод какой?
  
  - Повод? - Даша усмехнулась. - Просто соскучилась. Или для того, чтобы пообедать с сестрой, теперь нужен особый повод?
  
  - Ладно, - согласилась Лена. - Давай в час. Только у меня работы много, Виталий опять план гонит.
  
  - Ничего, подождёт твой Виталий. До встречи.
  
  Лена положила трубку и задумчиво отхлебнула чай. Что-то в этом звонке было не так. Не в словах - в интонации. Даша говорила так, как говорят люди, принявшие какое-то важное решение и теперь старающиеся держаться непринуждённо. Но разгадывать чужие интонации времени не было. Пора было собираться на работу.
  
  ---
  
  Почтовое отделение встретило её привычным запахом казённой пыли и гулом старого компьютера. Нина, в ярко-жёлтой блузке, делавшей её похожей на одуванчик, уже восседала на своём месте с неизменной сигаретой и кружкой растворимого кофе. Ира, склонившись над стопкой заказных уведомлений, сосредоточенно выводила адреса, иногда поправляя спадающую на глаза чёлку. Виталий ещё не появлялся - видимо, задерживался где-то по дороге.
  
  Лена, как обычно, отправилась на маршрут. Утро прошло в привычной суете: она шла по Советской, заходила в подъезды, опускала письма и газеты в щели ящиков, обменивалась дежурными фразами со знакомыми пенсионерами. Район был спокойный, людный, и она почти убедила себя, что вчерашняя слежка ей просто померещилась. Почти. К половине двенадцатого она вернулась в отделение, скинула опустевшую сумку и заняла своё место за столом. Разложила оставшиеся квитанции, проверила сумку на завтра, привела в порядок стопку уведомлений. Работа шла своим чередом. Посетители подходили, уходили, получали пенсии и отправляли посылки. Всё было буднично, размеренно, и Лена почти успокоилась.
  
  Но ближе к полудню в отделение ворвался Виталий. Вид у него был такой, словно он только что вышел из боя - галстук съехал набок, рубашка на спине взмокла, а лицо пылало тем особенным багровым румянцем, какой бывает у гипертоников в минуты гнева. Он пронёсся мимо Нины, не ответив на её приветствие, и остановился прямо перед столом Лены.
  
  - Чудинова! - рявкнул он так, что Ира, сидевшая за соседним столом, вздрогнула и выронила ручку. - Ты что себе позволяешь?
  
  Лена подняла глаза, стараясь сохранять спокойствие. Внутри, впрочем, уже всё сжалось в тугой узел - она знала этот тон, он не предвещал ничего хорошего.
  
  - Что случилось, Виталий Сергеевич?
  
  - Я тебе скажу, что случилось! - он швырнул на стол скомканный листок. - Мне звонят из управляющей компании дома семь по Чкалова и сообщают, что квитанции за прошлый месяц были брошены не в ящики, а просто свалены кучей в подъезде, на подоконнике! Жильцы их нашли только вчера! Просрочка по оплате, скандал, жалоба! Это ты разносила тот участок!
  
  Лена нахмурилась, пытаясь вспомнить. Дом семь по Чкалова - да, это был её старый участок, тот самый, где темнели подъезды и пахло кошками, где она когда-то ощутила на себе первый взгляд преследователя. Но она точно помнила, что разносила квитанции по ящикам. Или... или она что-то путает? Проклятые провалы в памяти. Могла ли она действительно оставить пачку на подоконнике? Забыть? В голове всплыли обрывки того дня: дождь, тяжёлая сумка, спешка, хриплый кашель за одной из дверей. Но нет - она отчётливо помнила, как поднималась на третий этаж и опускала конверты в щели. Каждый в свою.
  
  - Виталий Сергеевич, - сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, - я разносила квитанции по ящикам. Я это помню. Возможно, кто-то из жильцов вытащил их и переложил. Дети, например. Или...
  
  - Дети! - перебил он. - У тебя вечно кто-то виноват - дети, погода, луна! А крайней оказывается почта! Ты понимаешь, что из-за тебя мы теперь должны этой компании штраф выставлять за просрочку? А они нам - встречный иск? Ты понимаешь, что из-за твоей халатности весь коллектив без премии останется?
  
  - Виталий Сергеевич, - вмешалась Нина, отложив газету, - вы бы потише. Лена у нас самый ответственный сотрудник, и если она говорит, что разнесла, значит, разнесла. Может, и правда кто-то баловался. В доме семь вечно подростки на лестнице тусуются.
  
  - А ты помолчи! - Виталий резко обернулся к ней. - Ты её вечно покрываешь. А потом мы всем отделением за неё краснеем.
  
  - Я тоже не верю, что Лена могла так сделать, - негромко подала голос Ира. - Она же у нас самая аккуратная.
  
  - Ах, и ты туда же! - Виталий воздел руки к потолку. - Заговор! Просто заговор молчальников! Чудинова, я тебя в последний раз предупреждаю: ещё одна такая выходка - и я напишу докладную. Поняла?
  
  - Поняла, - тихо ответила Лена.
  
  В этот момент дверь в отделение открылась, и на пороге появилась Даша. Она была одета в светлый брючный костюм, который сидел на ней безупречно, подчёркивая крепкую, тренированную фигуру. В руках - небольшая дамская сумка. Она оглядела собравшихся - красного от возмущения Виталия, напряжённую Лену, хмурую Нину и побледневшую Иру - и чуть нахмурилась.
  
  - Простите, я не вовремя? У вас что-то произошло?
  
  - Уже всё, - буркнул Виталий и, резко развернувшись, направился в свой кабинет. Проходя мимо Даши, он кинул на неё короткий взгляд, но ничего не сказал, только громче хлопнул дверью.
  
  Даша подошла к столу сестры, оглядела её с головы до ног.
  
  - Тяжёлое утро?
  
  - Обычное, - Лена устало потёрла лоб. - План горит, начальник орёт. Ничего нового. Пойдём, обед уже.
  
  Они вышли на улицу. Дождь перестал, но асфальт оставался мокрым и блестел под робкими лучами солнца, пытавшегося пробиться сквозь облака. Кафе "Уют" находилось через дорогу - небольшое заведение с пластиковыми скатертями в клеточку и вечным запахом разогретых пирожков. Внутри было малолюдно: только пара дальнобойщиков у стойки да пожилая женщина с внуком в углу.
  
  Даша заказала два комплексных обеда - гороховый суп, гуляш с картофельным пюре и компот из сухофруктов. Лена не возражала: после утренней нервотрёпки ей хотелось просто молча есть, не думая о меню. Они сели за столик у окна, и некоторое время молчали, поглощённые едой. Лена заметила, что Даша почти не притронулась к супу, только помешивала ложкой, глядя куда-то вдаль, поверх Лениного плеча.
  
  - Так что ты хотела? - спросила наконец Лена, отодвигая тарелку.
  
  Даша отложила ложку и посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом.
  
  - Меня вчера допрашивали, Лен. По делу об этих убийствах.
  
  - Тебя? - Лена удивилась. - Почему?
  
  - Потому что я твоя сестра. Потому что мой муж уже побывал у них. Потому что им нужно отрабатывать все связи. - Даша говорила спокойно, но пальцы её нервно теребили край салфетки. - Допрашивал какой-то молодой лейтенант, но за дверью стоял твой Дмитрий. Я его видела. Он не заходил, но слушал.
  
  - О чём спрашивали?
  
  - Обо всём. Где я была в те вечера, когда убили коллектора, Маковского, военного пенсионера. Знаю ли я кого-то из них. Какие у меня отношения с тобой. С мамой. Потом спросили про верёвку. - Даша сделала паузу и посмотрела Лене прямо в глаза. - Спрашивали, не давала ли я тебе верёвку. Бельевую.
  
  Лена почувствовала, как внутри всё холодеет. Она вспомнила недавний разговор с Дмитрием - его ненавязчивый, почти случайный вопрос о верёвке в её сумке. Тогда она, не задумываясь, ответила, что верёвку дала Даша. И теперь Дмитрий, похоже, отрабатывал эту версию.
  
  - И что ты ответила? - тихо спросила она.
  
  - Правду. Сказала, что дала тебе моток старой бельевой верёвки, чтобы ты не тратилась на шнур для гардин. Матери ведь нужен был шнур? Вот я и подумала - зачем покупать, если у меня в кладовке валяется. - Даша пожала плечами. - Они записали, отпустили. Но смотрели на меня как-то странно. Как на подозреваемую.
  
  - Ты не подозреваемая, - сказала Лена, хотя сама не была в этом уверена. - Они всех проверяют.
  
  - Знаю. - Даша кивнула. - Но я не о том хочу поговорить.
  
  Она отодвинула тарелку, облокотилась на стол и понизила голос до того доверительного, почти интимного шёпота, который так разительно контрастировал с её обычной громкой, уверенной речью.
  
  - Лен, послушай меня. Я знаю, что у тебя эти... проблемы с памятью. Ночные блуждания, царапины, провалы. Мать рассказывала. Дмитрий, наверное, тоже в курсе. Ты и сама мне говорила, что боишься, что Корреспондент - это ты. Что ты могла убивать и не помнить. - Она запнулась, подбирая слова. - Если это правда - если вдруг, не дай бог, окажется, что это действительно ты, - я хочу, чтобы ты знала: я тебя не брошу. Я найму лучшего адвоката, мы добьёмся экспертизы, докажем невменяемость. Ты не сядешь в тюрьму, Лен. Тебя отправят в больницу, да, но там тебе помогут. Это лучше, чем колония. Ты понимаешь?
  
  Лена замерла с вилкой в руке. Слова сестры доходили до неё медленно, как сквозь вату. Потом она поняла - и кровь прилила к лицу.
  
  - Ты что такое говоришь? - голос её сорвался, и она сама не заметила, как сжала вилку так, что побелели костяшки пальцев. - Ты уже меня заочно в убийцы записала? Решила, что раз у меня лунатизм, как у отца, - значит, я хожу по ночам и душу людей? Да?
  
  - Лен, успокойся, - Даша подняла ладони в примирительном жесте. - Я не говорю, что это так. Я говорю: "если". Гипотетически. Я хочу, чтобы ты знала, что у тебя есть поддержка. Что я не отвернусь от тебя, даже если случится самое страшное. Разве это плохо?
  
  - Плохо! - Лена почти выкрикнула, и женщина с внуком в углу испуганно обернулась. - Плохо, что ты даже допускаешь такую возможность! Я никого не убивала, Даша. Ни коллектора, ни Маковского, никого. У меня нет второй личности, которая выходит по ночам и вершит справедливость! Я пишу книги, понимаешь? Выдуманные истории! А вы все - ты, мать, Дмитрий - смотрите на меня как на сумасшедшую, которая вот-вот сорвётся. Но я не сорвусь. Я нормальная.
  
  Она замолчала, тяжело дыша. В кафе повисла тишина, нарушаемая только гулом холодильника на кухне да отдалённым шумом проезжающих машин. Даша смотрела на неё с тем непроницаемым выражением, с каким взрослые смотрят на капризного ребёнка, - без осуждения, но и без веры.
  
  - Я поняла, - сказала она наконец. - Прости, если обидела. Я просто хотела, как лучше. - Она взяла свою сумку, поднялась. - Обед за мой счёт. Отдыхай.
  
  И вышла, оставив Лену одну над остывшим гуляшом. Лена сидела, сжимая вилку, и чувствовала, как гнев медленно уступает место чему-то другому - холодной, липкой тревоге, которая заползала под кожу, как туман. Даша не просто так завела этот разговор. Она что-то знала. Или подозревала. Или - что ещё хуже - пыталась что-то скрыть.
  
  ---
  
  На следующее утро Дмитрий Туманов, не выспавшийся и злой после очередной ночи в машине у дома Лены, появился в отделе к восьми. Он ещё не успел допить первую кружку кофе, когда в дверь постучал Грузман. Эксперт выглядел так, словно тоже не спал всю ночь: глаза красные, щетина отросла, а халат был помят и испачкан чем-то жёлтым - то ли реактивом, то ли яичницей.
  
  - Туманов, - сказал он, присаживаясь на стул без приглашения, - я обещал к утру - я пришёл. Вот заключение. - Он положил на стол тонкую папку.
  
  Дмитрий взял её, раскрыл. Пробежал глазами по строчкам. Волокна верёвки - стандартный полипропилен, массовое производство. Микрочастицы грунта - обычная городская пыль, характерная для жилых кварталов. Следов крови, пота, слюны, кожи - не обнаружено. Отпечатков пальцев - не обнаружено. Заключение: объект не имеет отношения к местам преступлений, исследованным ранее. Верёвка новая, не использовалась для удушения или связывания.
  
  - То есть чистая? - переспросил Дмитрий, хотя уже прочитал ответ.
  
  - Абсолютно, - подтвердил Грузман. - Это просто кусок бельевой верёвки, который купили в магазине, отрезали от мотка и бросили в сумку. Возможно, даже не разворачивали. Никакой связи с убийствами я не нашёл. Можешь выдохнуть.
  
  Дмитрий откинулся на спинку стула и несколько секунд сидел, глядя в потолок. Верёвка чистая. Лена не была Корреспондентом. По крайней мере, в этой части. Он почувствовал, как с плеч свалился груз - не весь, но ощутимый.
  
  - Спасибо, Юрий Сергеич. С меня причитается.
  
  - С тебя причитается, - ворчливо согласился эксперт, поднимаясь. - Только в следующий раз приноси мне что-нибудь более убойное. А то верёвки, конверты - скукота. Я люблю, когда пистолеты или хотя бы ножи.
  
  Он вышел, а Дмитрий ещё долго сидел над раскрытой папкой, перечитывая заключение. Чистая верёвка означала одно: Лена, скорее всего, невиновна. Но это также означало, что настоящий Корреспондент всё ещё на свободе. И что ниточка, которая могла привести к нему, оборвалась.
  
  Он встал, подошёл к окну. За стеклом был всё тот же пыльный двор, всё те же гаражи, всё то же бельё на верёвках. Где-то в этом городе жил человек, который убивал. И он, Дмитрий, был так же далёк от разгадки, как и в первый день расследования. Только теперь к нему прибавилось ещё одно чувство - облегчение за Лену, смешанное с усталостью и глухим, неотвязным страхом за тех, кто ещё мог стать жертвой.
  
  Глава 22
  
  Вечер опустился на Красново как-то сразу, без долгих июньских сумерек - словно кто-то выключил свет. Лена сидела на кухне, прихлёбывая остывший чай, и всё прокручивала в голове давешний разговор с Дашей. Не то чтобы слова сестры были новыми - она уже слышала их раньше, от матери, от Дмитрия, даже от Нины, которая, сама того не желая, задавала те же самые вопросы. Но Даша произнесла их вслух - чётко, без обиняков, с той практичной, чуть циничной прямотой, которая была свойственна ей одной. "Если ты убийца, я найму адвоката. Мы добьёмся невменяемости". И от этого спокойного, почти делового предложения Лену мутило куда сильнее, чем от ночных звонков Корреспондента.
  
  Мать, устроившись в гостиной перед телевизором, смотрела запись какого-то старого концерта - судя по хорошо знакомым звукам, пел Иосиф Кобзон, и Тамара Петровна время от времени подпевала дребезжащим фальцетом. Лена прислушалась к этому привычному, домашнему шуму - телевизор, дребезжание холодильника, мамино пение - и вдруг поймала себя на мысли, что все эти звуки кажутся ей чужими, словно доносятся из-за толстого стекла. Так бывает, когда долго живёшь в страхе: реальность расслаивается, и ты уже не можешь отличить подлинное от мнимого.
  
  Она решительно поднялась, прошла в свою комнату и села за ноутбук. Экран приветственно засветился, высветив рабочий стол с иконками: "Слепая зона", "Стихи", "Черновики". Пальцы зависли над клавиатурой. Роман, который она начала с таким воодушевлением, который Нина хвалила, а Ира назвала "слишком похожим", теперь лежал перед ней, как улика. Как нечто опасное, что следовало уничтожить.
  
  Лена открыла файл, пробежала глазами последний написанный абзац: "Она поняла, что следующее письмо будет последним". Потом, не перечитывая, зашла на сайт "Автор.Тудей", нашла свой профиль, навела курсор на кнопку "Снять с публикации" и, не дав себе времени на колебания, кликнула. Система послушно выбросила сообщение: "Произведение перемещено в черновики. Читатели больше не смогут его видеть". Всё. Роман исчез с просторов интернета, словно его никогда и не было. Остался только файл в папке "Черновики", который она, по здравому размышлению, решила пока не удалять - просто на всякий случай. Вдруг когда-нибудь, когда всё закончится, она вернётся к нему.
  
  Она захлопнула ноутбук и долго сидела в темноте, глядя на своё отражение в погасшем экране. Лицо было усталым, под глазами залегли глубокие тени, но в нём появилось что-то новое - не решимость даже, а какая-то горькая, отчаянная обречённость. Она сделала то, что должна была сделать. Теперь Корреспондент останется ни с чем.
  
  ---
  
  Следующий день прошёл на удивление буднично. Серое небо, затянутое низкими облаками, сеяло мелкий, нудный дождь, который то усиливался, то почти стихал, оставляя на асфальте лужицы с радужными разводами. Лена разносила почту по Советской и Ленина - центральные улицы, где даже в такую погоду хватало прохожих. Люди спешили по своим делам, прячась под зонтами, и никто не обращал внимания на невысокую женщину с потёртой почтовой сумкой. Никто не таился в подъездах, не маячил серой тенью за кустами. К обеду она почти убедила себя, что вчерашняя слежка - плод усталого воображения.
  
  В отделении Нина, пользуясь отсутствием Виталия (тот ещё с утра уехал на какое-то совещание в главпочтамт), заварила себе кофе и устроила небольшой перерыв. Ира, в новой розовой блузке, принесла кекс из пекарни за углом. Лена взяла нож и разрезала кекс на неровные куски и они втроём - Лена, Нина и Ира - устроили импровизированное чаепитие прямо на рабочем месте. Нина рассказывала о своих планах на отпуск (она собиралась к сестре в Краснодар, но боялась, что опять не хватит денег на билеты), Ира жаловалась на жениха, который никак не мог выбрать дату свадьбы, Лена молча кивала, вставляла короткие реплики. Всё было мирно, почти уютно, и на какое-то время ей показалось, что жизнь вошла в нормальную колею.
  
  Но вечером, когда она вернулась домой, поужинала, помогла матери помыть посуду и уже собиралась лечь пораньше, на столе завибрировал телефон.
  
  Она знала, кто это. Знала ещё до того, как взглянула на экран. И всё же, когда высветился неопределившийся номер, внутри всё оборвалось.
  
  - Алло, - сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
  
  - Добрый вечер, Лена, - голос Корреспондента был как всегда тих, но сегодня в нём не было привычной вкрадчивости. Он звучал сухо, почти официально. - Вы разочаровали меня.
  
  - Я знаю, - ответила она. - Я убрала роман. Я не буду больше для вас писать.
  
  - Вы не просто убрали роман. Вы предали наше дело. Я дал вам талант. Я дал вам сюжет. Я сделал вас особенной. А вы спрятались, как трус.
  
  - Я не трус, - Лена с силой сжала трубку. - Я просто не хочу иметь ничего общего с вами. Вы убийца. И я не ваша муза.
  
  В трубке повисло молчание, потом послышался короткий, сухой смешок.
  
  - Я так и думал, - сказал Корреспондент, - раз вы решили прекратить творить, я был вынужден принять меры. Вы будете наказаны. Я предупреждал.
  
  - Что вы сделали? - спросила Лена, и голос её предательски дрогнул.
  
  - Тот, кто мешал вам, кто унижал вас, кто не ценил вашего дара, больше не будет вам докучать. Я устранил препятствие. Надеюсь, теперь вы продолжите писать.
  
  - Кого? О ком вы говорите? - девушка почти кричала, но в трубке уже раздались короткие гудки.
  
  Лена отшвырнула телефон, словно он жёг руки. В висках стучало. Кто? О ком он? Её мысли заметались, перебирая лица: мать? Даша? Дмитрий? Нина? Ира? Кто-то из них стал "препятствием"? Но Корреспондент сказал, что наказание уже свершилось, что тот, кто мешал, "больше не будет докучать". Значит, с кем-то что-то случилось. Или вот-вот случится.
  
  Она не спала до утра, прислушиваясь к каждому звуку - не раздастся ли звонок, не придут ли страшные вести. Но за окном только ветер шелестел листвой да изредка проезжали запоздалые машины.
  
  ---
  
  Утро встретило Красново мелким, нудным дождём, который зарядил, казалось, на весь день. Лена вышла из дома раньше обычного - ни свет ни заря, как говаривала мать, - и направилась к почте. На душе было скверно. Она так и не уснула после разговора с Корреспондентом, и теперь голова была тяжёлой, как после долгой болезни, а перед глазами всё плыло.
  
  У дверей отделения она столкнулась с Ниной. Та стояла на крыльце, нервно теребя в руках связку ключей, и лицо её было белее мела. Даже её яркая бирюзовая блузка не могла скрыть той землистой бледности, какая бывает у людей, получивших дурное известие.
  
  - Нина Пална, что случилось? - Лена остановилась, чувствуя, как сердце пропускает удар.
  
  - Лена, - голос Нины сорвался, и она схватила Лену за руку, словно искала поддержки. - Виталий... Виталий Сергеевич...
  
  - Что с ним?
  
  - Умер. Сегодня поздно вечером или ночью. Обширный инфаркт. Прямо возле своего дома. Его нашёл сосед, когда вышел выносить мусор. Лежал на земле, у скамейки. "Скорая" приехала через пятнадцать минут, но было уже поздно. Врач сказал - мгновенная смерть, даже не мучился.
  
  Лена прислонилась к дверному косяку. В ушах зашумело, как будто она оглохла. "Тот, кто мешал вам, кто унижал вас, больше не будет вам докучать". Корреспондент говорил о Виталии. Или всё-таки нет? Виталий действительно был с ней груб, орал, грозил докладной, но это случалось и раньше. И сердце у него было больное - он сам жаловался на давление, на жару, на то, что врачи запрещают нервничать. Может, это просто совпадение? Может, Корреспондент приписал себе чужую смерть?
  
  - Лен, ты слышишь меня? - Нина тряхнула её за плечо. - Я понимаю, это ужасно. Мы все в шоке. Но отделение должно работать. Я пока беру руководство на себя, Виталий Сергеич меня замом числил, так что... Я уже позвонила в главпочтамт, сообщила. Они обещали прислать временного начальника, но когда - неизвестно. Пока будем справляться сами.
  
  Она говорила быстро, сбивчиво, и Лена видела, как дрожат её руки. Нина всегда казалась несокрушимой, но сейчас, лишённая начальственной опеки, выглядела растерянной и подавленной.
  
  Они вошли в операционный зал. Ира уже была там - сидела за своим столом, неестественно прямая, с красными, опухшими глазами. Она не плакала, но по лицу было видно: новость её потрясла. При виде Лены и Нины она молча покачала головой, и этот жест был красноречивее всяких слов.
  
  - Вот так, девочки, - сказала Нина, опускаясь на своё место и машинально закуривая, хотя в помещении курить запрещалось. - Жил человек, работал, ворчал... и нет человека. А ты, Лен, не держи на него зла. Он ведь не со зла орал - сердце у него было больное, давление, вот и срывался. В последнее время совсем плохой стал. Говорил мне как-то, что врачи грозят инвалидностью, если не уволится. А он не увольнялся. Работа для него всё заменяла - и дом, и семью.
  
  Лена слушала и думала о том, что не держит зла. Она никогда не держала зла на Виталия - крикливого, несправедливого, но по-своему несчастного человека. Но дело было не в этом. Дело было в том, что его смерть - какой бы естественной она ни выглядела - оказалась предсказана. И предсказал её убийца.
  
  Она дождалась, пока Нина закончит с текучкой - распоряжениями, звонками, какими-то срочными бумагами, - и выскользнула на крыльцо. Дождь всё моросил, холодные капли залетали под воротник ветровки, но она не замечала их, прижимая трубку к уху.
  
  - Дим? Это я. Ты можешь говорить?
  
  - Лена? Что случилось? - голос Дмитрия звучал настороженно. - У тебя голос дрожит.
  
  - Виталий умер. Мой начальник. Сегодня ночью. Инфаркт.
  
  - Слышал по сводке. Мне утром доложили из дежурной части. Соболезную. Но ты не поэтому звонишь. Я чувствую.
  
  - Нет. - Лена перевела дыхание. - Позавчера вечером в интернете я убрала свой роман с публикации. Спрятала его в черновики на сайте "Автор.Тудей". А вчера вечером мне позвонил Корреспондент. Он сказал, что я наказана. Что он устранил препятствие. Тот, кто мне мешал и унижал меня, "больше не будет мне докучать". - Она запнулась. - Так и сказал. Виталий позавчера орал на меня при всех, угрожал докладной. А сегодня он мёртв. Это не совпадение, Дим. Это он.
  
  В трубке повисла пауза. Лена слышала, как Дмитрий дышит - тяжело, размеренно.
  
  - Послушай меня, Лен, - сказал он наконец. - Смерть твоего начальника, вполне возможно, естественная. Я уже слышал, что ему не раз вызывали "скорую" прямо на работу. Врачи предупреждали, что очередной скачок давления может стать последним. Вполне возможно, что инфаркт случился именно поэтому.
  
  - Но Корреспондент...
  
  - Корреспондент мог узнать о его смерти раньше тебя, - перебил Дмитрий. - Ты сама подумай: он где-то рядом, он следит за тобой, за почтой. Мог увидеть "скорую", мог услышать разговоры соседей, если сам живет рядом. А потом позвонил тебе и приписал себе эту смерть, чтобы запугать. Это его почерк: манипуляция, игра на твоих страхах. Он делает вид, что управляет событиями, а на самом деле просто умело пользуется тем, что происходит вокруг.
  
  - Но он же сказал до того, как я узнала о смерти Виталия. - Лена почувствовала, как к горлу подкатывает ком. - А если он действительно что-то сделал? Что-то подсыпал, что-то сказал?
  
  - Я обязательно запрошу медицинское заключение, - пообещал Дмитрий. - Поговорю с врачом, который констатировал смерть. Узнаю, были ли на теле следы инъекций, признаки отравления, что-то необычное. Но, скорее всего, экспертиза подтвердит естественные причины. И ещё, Лен: верёвка, которую нашла твоя мать, оказалась чистой. Никаких следов. Ты здесь ни при чём. Ты не убийца. Слышишь?
  
  - Слышу, - прошептала она.
  
  - Вот и держись за это. А с Корреспондентом мы разберёмся. Я продолжаю наблюдение. Если он объявится - я его возьму. Но до тех пор не позволяй ему играть с тобой. Ты сильнее, чем он думает.
  
  Они попрощались. Лена убрала телефон в карман и долго стояла на крыльце, подставив лицо моросящему дождю. Капли стекали по лбу, по щекам, смешивались со слезами, которых она не замечала. Дмитрий говорил разумные вещи. Верёвка чистая. Смерть Виталия, скорее всего, естественная. Но где-то глубоко внутри неё поселился ледяной страх, который не могли растопить никакие доводы рассудка. Потому что Корреспондент предсказал смерть. И кто бы он ни был - убийца или просто манипулятор, - он был где-то рядом. И он не остановится.
  
  Глава 23
  
  Утро тянулось в отделе тягуче и бестолково. Дмитрий, невыспавшийся, с чугунной головой, первым делом налил себе крепкого чаю - кофе он сегодня уже выпил столько, что начинало подташнивать. За окном моросило, небо было затянуто ровной серой пеленой, и в кабинете царил тот особый, унылый полумрак, какой бывает только в бюджетных учреждениях, где лампочки меняют раз в пятилетку. Вентилятор под потолком лениво поворачивался из стороны в сторону, но толку от него было чуть - он лишь гонял по комнате спёртый воздух, пропитанный запахом табака, старой бумаги и застарелой пыли.
  
  Дмитрий сидел, подперев кулаком подбородок, и машинально пролистывал сводку происшествий. Ничего нового - пара краж, семейный скандал с поножовщиной, угон велосипеда. И вчерашняя смерть почтового начальника Виталия Сергеевича Виноградова, которая по предварительному заключению врача "скорой" значилась как "острая сердечная недостаточность на фоне гипертонического криза". Всё выглядело естественно. Пожилой человек, больное сердце, постоянные стрессы на работе - классический случай. Но Дмитрию не давал покоя звонок Лены. "Тот, кто мешал вам, больше не будет вам докучать", - сказал Корреспондент за пару часов до смерти Виталия. Можно было списать на совпадение, на дьявольскую прозорливость убийцы, который просто знал о больном сердце начальника и выдал желаемое за действительное. Но профессиональное чутьё, выработанное годами службы, подсказывало: проверять надо всё. Даже то, что на первый взгляд кажется бесспорным.
  
  Около полудня, когда Дмитрий уже собирался идти на обед, дверь распахнулась, и в кабинет без стука вошёл старший лейтенант Ковалёв - тот самый рыжеватый, веснушчатый оперативник, который вечно ходил с хитрым прищуром и имел привычку появляться в самый неподходящий момент. Сегодня лицо у него было непривычно серьёзным, даже встревоженным, а в руках он держал тонкую папку с заключением экспертизы.
  
  - Туманов, - сказал он, присаживаясь на расшатанный стул для посетителей, который жалобно скрипнул под его весом, - тут такое дело... Грузман только что передал результаты по твоему почтовому начальнику. Я, как увидел, сразу к тебе. Подумал - захочешь узнать без промедления.
  
  Дмитрий отодвинул кружку с остывшим чаем и подался вперёд, уперев локти в стол.
  
  - Ну-ка, давай.
  
  Ковалёв раскрыл папку, пробежал глазами по строчкам и присвистнул - коротко, без обычного своего ехидства.
  
  - Короче, это не инфаркт. То есть инфаркт был, но не сам по себе. Токсикологическая экспертиза нашла в крови покойного гигантскую дозу кардиотонического средства из группы сердечных гликозидов. Вкололи внутривенно, прямо в яремную вену. На шее - микроскопический след от укола, Грузман пишет, что игла вошла точно, без колебаний. Профессионально. Смерть наступила практически мгновенно: препарат вызвал резкий скачок давления до критических цифр, сосуды не выдержали, сердце остановилось. Виталий твой даже понять ничего не успел, наверняка просто обмяк на скамейке и всё.
  
  Дмитрий немного побледнел. Рука, лежавшая на столе, непроизвольно сжалась в кулак.
  
  - То есть убийство.
  
  - Именно. Причём убийца знал, куда колоть. Либо медик, либо кто-то с опытом инъекций - может, спортсмен, который себе витамины колет, может, ещё кто. И самое интересное: препарат, который ему вкололи - выписывается строго по рецептам, в основном для сердечников. Коллега пробил его по компьютерной базе. И знаешь, кому его выписывали в Красново за последние полгода? - Ковалёв сделал паузу, и его веснушчатое лицо выражало ту особую, неприятную смесь торжества и неловкости, какая бывает, когда сообщаешь коллеге дурные вести о его близких. - Например, Тамаре Петровне Чудиновой. Матери твоей бывшей жены. Рецепт четырёхмесячной давности, выписан участковым кардиологом. Диагноз - хроническая сердечная недостаточность, тахиаритмия. В терапевтических дозах препарат вполне безопасен, его принимают перед сном. Но вкололи лошадиную, Туманов. Летальную.
  
  В кабинете повисла тишина. Дмитрий сидел неподвижно, глядя на папку, но не видя её. Тамара Петровна. Тихая женщина в цветастом халате, вечно кутающаяся в плед, с красным фломастером в руках и вечным телевизором на заднем плане. Или Лена, которая имела доступ к лекарствам матери. Или Даша, которая запросто могла взять ключи от квартиры, пока матери не было дома. Или кто-то ещё - соседка, сиделка, случайный визитёр, - кто знал о препарате и сумел его незаметно вынести.
  
  - Ты понимаешь, что это означает? - тихо спросил Ковалёв.
  
  - Понимаю, - ответил Дмитрий. - Это означает, что кто-то из семьи Чудиновых либо сам убийца, либо его целенаправленно подставляют. Третьего не дано.
  
  - Ну, это установит следствие, - мрачно добавил Ковалёв. - Что делать будем?
  
  Дмитрий встал, рывком сдёрнул с вешалки куртку.
  
  - Выезжаем на место. Со следственно-оперативной группой и кинологом. Все по стандарту. Убийца вполне мог оставить какие-то следы, так что у нас есть шансы.
  
  ---
  
  Через час они уже были у дома Виталия Виноградова - старой пятиэтажки на улице Строителей, зажатой между продуктовым магазином с облупившейся вывеской и мебельным салоном, в грязной витрине которого пылились диваны, обитые выцветшим велюром. Дождь к тому времени усилился, превратив двор в месиво из грязи и луж. Криминалисты в бахилах и форменных куртках суетились у скамейки, где ещё прошлой ночью сидел покойный. Щёлкали фотоаппараты, тихо переговаривались эксперт и полицейский, а дежурный следователь - капитан Федорчук, грузный, медлительный мужчина с короткими седеющими усами и вечно хмурым выражением лица, - руководил процессом, время от времени отдавая короткие, точные команды.
  
  - Что у вас? - спросил Дмитрий, подходя к нему.
  
  Федорчук, не отрываясь от планшета, на котором он делал пометки, кивнул в сторону скамейки.
  
  - Тело уже увезли, так что работаем с местом. Асфальт мокрый, но кое-что есть. Следов тут, конечно, натоптано - двор проходной, народу за день тьма. Но дождь хорошо постарался: большую часть размыло, смазало до полной нечитаемости. А вот один отпечаток сохранился лучше всего. Свежий, чёткий. Скорее всего, убийца оступился, когда обходил скамейку сзади. - Он указал пальцем на участок земли рядом со скамейкой, где между тротуарной плиткой и газоном сохранился участок влажной почвы.
  
  Дмитрий присел на корточки. В грязи, у самого края газона, отчётливо виднелся след - неполный, смазанный по краям, но всё же достаточно чёткий, чтобы можно было определить размер обуви и рисунок протектора. След был небольшим - примерно тридцать восьмой или тридцать девятый размер, с характерным зигзагообразным узором на подошве.
  
  - Есть что-то ещё? - спросил Дмитрий.
  
  - Пока только этот. Дождь постарался на славу - остальные следы, даже если и были, уже не прочитать. Но нам и одного хватит, если найдём пару. Главное, что он не смыт, а значит, успеем снять слепок.
  
  Дмитрий кивнул, запоминая. Тридцать восьмой размер. Спортивная обувь. Лена носила тридцать восьмой. Даша, как ему помнилось - тридцать девятый или сороковой, она была крупнее, шире в кости. Впрочем, размер обуви - не приговор. Убийца мог надеть обувь на размер меньше специально, чтобы запутать следствие. Или наоборот - больше.
  
  - Продолжайте, - сказал он Федорчуку. - Мне нужен слепок и детальная фотосъёмка. И проверьте, нет ли ещё таких же следов на пути от скамейки к арке.
  
  - Уже проверяем, - отозвался дежурный следователь. - Дождь, конечно, гадит, но если он где-то ступал на газон - там грунт мягкий, след должен был остаться.
  
  Тем временем молодой сержант-кинолог - совсем ещё юный, с рябым лицом и оттопыренными ушами - стоял чуть поодаль с овчаркой по кличке Гром. Пёс, крупный, чёрно-серый, с умными карими глазами, нетерпеливо перебирал лапами и тянул поводок. Он чувствовал запах - неведомый людям, но тревожный, манящий за собой.
  
  - След ещё может быть, - доложил кинолог, когда Дмитрий подошёл. - Дождь, конечно, смывает, но Гром - он опытный. Если запах остался на траве или на асфальте, он возьмёт. Разрешите начинать?
  
  - Давай.
  
  Овчарка обнюхала место у скамейки - методично, как её учили, водя носом по мокрому асфальту, по краю газона, по тому самому участку, где был найден след. Потом вдруг замерла, подняла голову, коротко, отрывисто гавкнула и рванулась вперёд с такой силой, что сержант едва удержал поводок. След вёл прочь от подъезда - через двор, мимо мусорных контейнеров, в ржавый проём забора, отделявшего жилой квартал от промзоны.
  
  Дмитрий двинулся за собакой, не обращая внимания на грязь, хлюпавшую под ботинками, на холодные капли, стекавшие за воротник куртки. Он шёл быстро, почти бежал, стараясь не упустить из виду сержанта и его пса. Они миновали пустырь, заросший бурьяном в человеческий рост, пересекли заброшенную стройку, где торчали остовы недостроенных гаражей - ржавая арматура, битый кирпич, горы строительного мусора. Где-то в стороне, за покосившимся забором, залаяла бездомная собака, но Гром не отвлекался. Он шёл по следу уверенно, низко пригнув голову к земле, и Дмитрий чувствовал, как внутри нарастает напряжение - то особое, охотничье, когда добыча где-то рядом, но всё ещё неуловима.
  
  Наконец они вышли к железной дороге. Здесь пахло мазутом, дегтем и ржавчиной - запахи тяжёлые, густые, перебивавшие всё живое. Рельсы, поблёскивавшие в сером свете, уходили в обе стороны, теряясь в дождливой дымке. Насыпь была усыпана крупным гравием, кое-где поросшим чахлой травой. Гром, высунув язык, пробежал вдоль насыпи, остановился, закружился на месте и жалобно заскулил. Потом сел и посмотрел на хозяина виноватыми глазами.
  
  - Потерял, - констатировал кинолог, вытирая мокрое лицо. - След обрывается. Железная дорога - тут запах смывается мазутом, креозотом, химией всякой. Если объект пошёл по шпалам, мы его не возьмём. Мог и в поезд запрыгнуть - тут товарняки всю ночь ходят, маневрируют. Я знаю, сам живу неподалеку.
  
  Дмитрий стоял у края насыпи, глядя в ту сторону, куда уходили рельсы. Там, за пеленой дождя, был пустырь, старая товарная станция, заброшенные склады. Места глухие, безлюдные. Убийца знал, куда бежать.
  
  - Возвращаемся, - коротко бросил он.
  
  Назад шли молча. Криминалисты уже в основном заканчивали работу: Федорчук упаковывал гипсовый слепок в пенопластовый контейнер, помощник сворачивал штатив. След - один-единственный, но уже что-то. Дмитрий подошёл к капитану.
  
  - Что скажете по слепку?
  
  - Размер - примерно тридцать восьмой, может, тридцать девятый, - подтвердил мысли Туманова Федорчук, не отрываясь от своего занятия. - Рисунок подошвы - рифлёный, с зигзагом. Такие часто используют на спортивных кроссовках. Износ - минимальный, обувь относительно новая. Если найдёте пару - сравним.
  
  - Ясно. Спасибо.
  
  Дмитрий сел в машину, закурил, хотя курил редко, и долго сидел, глядя на струйки дождя, бежавшие по лобовому стеклу. След потерян. Улики на месте преступления - пока одна-единственная, но уже немало: слепок обуви и данные о препарате. Единственная пока зацепка - лекарство, выписанное Тамаре Петровне. И человек, похожий на Лену, но, возможно, не она.
  
  ---
  
  Вечером он вернулся в отдел, поужинал всухомятку бутербродом из буфета и засел за просмотр записей камер видеонаблюдения, которые к тому времени подоспели из технического отдела. В кабинете было душно и тихо, только гудел вентилятор да где-то в коридоре переговаривались дежурные. Дмитрий вставил флешку в компьютер и начал методично, минуту за минутой, просматривать зернистые, дёрганые изображения.
  
  Камера у дома Виноградова висела над входом в продуктовый магазин, захватывая часть тротуара, скамейку у подъезда и кусок проезжей части. Качество записи оставляло желать лучшего: ночной режим превращал фигуры в размытые тени, а дождь, зарядивший с полуночи, ещё больше ухудшал видимость. Дмитрий прокрутил запись до временной отметки, когда, по заключению экспертов, наступила смерть, - примерно без четверти двенадцать ночи.
  
  На экране, в мутном свете фонаря, была видна скамейка. На ней сидел человек - судя по грузной фигуре, Виталий Сергеевич. Он курил, выпуская в воздух едва заметные облачка дыма. Потом из темноты, слева от кадра, появилась ещё одна фигура - невысокая, худощавая, в тёмной куртке с капюшоном. Человек двигался быстро, но не бежал - шёл той особой, крадущейся походкой, какой ходят люди, не желающие привлекать внимания. Приблизился к скамейке сзади. В руке блеснул какой-то предмет - скорее всего, шприц. Одно быстрое, точное движение - и Виталий Сергеевич дёрнулся, попытался встать, но тут же обмяк, сползая со скамейки на мокрый асфальт. Убийца на мгновение замер, огляделся по сторонам и быстро пошёл прочь, исчезая из кадра.
  
  Дмитрий перемотал запись назад, прокрутил снова. Потом ещё раз. Поставил на паузу в тот момент, когда фигура на долю секунды обернулась, подставив лицо под свет уличного фонаря. Качество было отвратительным, черты лица смазывались, но общий силуэт, рост, худощавое телосложение, даже то, как человек держал голову, чуть наклонив её вперёд, - всё это до боли напоминало Лену.
  
  Он откинулся на спинку стула, потёр глаза. Этого не могло быть. Он не хотел в это верить. Он снова и снова прокручивал запись, пытаясь найти хоть какую-то деталь, которая указывала бы на другое лицо. Но зернистое изображение не давало ответов. Это могла быть Лена. Или кто-то, очень похожий на неё, - того же роста, того же телосложения, в похожей одежде. В конце концов, серая куртка с капюшоном - одежда безликая, в такую можно одеть кого угодно. И всё же интуиция - та самая, которую не подошьёшь к делу, - подсказывала: здесь кроется нечто иное. Либо Лена действовала в состоянии фуги, либо кто-то сознательно имитирует её внешность, чтобы пустить следствие по ложному пути.
  
  Дмитрий встал, подошёл к окну. За стеклом уже стемнело, дождь прекратился, и редкие фонари отражались в лужах дрожащими жёлтыми пятнами. Он думал о Лене. О её ночных блужданиях, о провалах в памяти, о романе, где героиня подозревает себя в убийствах. О её матери, которая пыталась сжечь верёвку. О Вадиме, чей телефон засветился недалеко от места преступления. О Даше - сильной, тренированной, вполне возможно умевшей обращаться со шприцем: спортсмены часто колют себе витамины. Вся семья Чудиновых была опутана паутиной подозрений, и он пока не знал, кто в этой паутине паук, а кто - муха.
  
  Одно он знал точно: нужно поговорить с Тамарой Петровной. Выяснить, кто ещё мог знать о её лекарстве, кто имел доступ к домашней аптечке, не пропадали ли у неё ампулы. И посмотреть записи камеры, установленной в квартире Лены. Если камера зафиксировала её выход из дома в ночь убийства Виноградова - это одно. Если нет - это другое. В любом случае, круг сужался. И где-то в этом кругу прятался убийца, называвший себя Корреспондентом.
  
  Глава 24
  
  В субботу Дмитрий приехал к дому Чудиновых в начале одиннадцатого. Солнце стояло уже высоко, но жара ещё не набрала полную силу - она копилась в асфальте, в кирпичных стенах, в пыльных листьях тополей, чтобы к полудню обрушиться на город удушливой волной. Двор был пуст, только старый дворник в оранжевом жилете лениво сгребал в кучу прошлогоднюю листву, непонятно как сохранившуюся до июня. Дмитрий снова припарковал свой старенький седан в тени чахлого тополя - так, чтобы машину не было видно от подъезда, привычка, выработанная годами службы. Заглушил двигатель, но из салона вышел не сразу. Достал с заднего сиденья папку с материалами дела, взвесил её в руке. Тонкая картонная папка с тесёмками, а внутри - четыре убийства, распухающие от протоколов, экспертиз, схем. И в центре всего этого - Лена. Все время Лена.
  
  Он закурил, опустив стекло, и несколько минут сидел неподвижно, глядя на знакомые до трещинки в стене окна второго этажа. Когда-то он жил здесь. Когда-то просыпался в этой квартире, пил чай на этой кухне, смотрел в это самое окно на этот самый двор. Тогда всё было проще. Тогда он был следователем районного отдела, а она - его женой, которая работала на почте и писала по ночам никому не нужные рассказы. Теперь она - центральная фигура в деле о серийных убийствах, а он - человек, который должен либо доказать её невиновность, либо посадить за решётку. Ни того, ни другого он пока не умел.
  
  Докурив, Дмитрий вышел из машины, сунул папку под мышку и направился к подъезду. Дверь, как всегда, была не заперта - видимо, опять кодовый замок сломался. В подъезде пахло сыростью, кошачьей мочой и чем-то кислым - не то квашеной капустой, не то прокисшим супом. Где-то наверху хлопнула дверь, послышались шаги, потом всё стихло.
  
  На втором этаже он остановился перед дверью, обитой старым дерматином - коричневым, потрескавшимся, с ромбовидным узором, который когда-то должен был изображать что-то благородное, но теперь напоминал шкуру облезлого животного. Дмитрий нажал на кнопку звонка - старая, ещё советская трель разнеслась по квартире, дребезжащая и какая-то испуганная.
  
  Как обычно, открыла Лена. Не сразу - сначала он услышал шаркающие шаги, потом звякнула цепочка, и дверь приоткрылась. Она была в домашних джинсах и простой серой футболке, волосы собраны в небрежный хвост, из которого выбивались светлые пряди. Под глазами залегли тени - синеватые, глубокие, какие бывают у людей, которые не спят не одну ночь, а неделями. Но держалась она спокойно, даже слишком спокойно, и это спокойствие встревожило Дмитрия больше, чем если бы она заплакала или закричала.
  
  - Привет, - сказала она, отступая в глубь коридора. - Проходи. Мама в гостиной, телевизор смотрит. С самого утра.
  
  - Привет. - Дмитрий переступил порог, внезапно автоматически отметив, что в прихожей ничего не изменилось: та же вешалка с потёртыми крючками, тот же старый комод с треснувшим зеркалом, тот же половик, вытертый до основы. - Нам нужно поговорить. И запись посмотреть. За ту ночь.
  
  Лена кивнула - без удивления, без возражений, словно ждала именно этого. Она провела его в свою комнату, закрыла за собой дверь и указала на старенький ноутбук, раскрытый на письменном столе.
  
  - Запись здесь, - сказала Лена, усаживаясь на край дивана. - Дим, ты можешь говорить прямо. Я уже поняла: раз ты пришёл смотреть камеру, значит, что-то случилось. Что-то серьёзное.
  
  Дмитрий сел рядом, расстегнул ворот рубашки. В комнате было душно, несмотря на открытую форточку, и он чувствовал, как по спине стекает струйка пота.
  
  - Позавчера умер Виталий Сергеевич, - сказал он без предисловий. - Ты знаешь. Но это был не инфаркт. Его убили. Вкололи смертельную дозу дигоксина - препарата, который выписывали твоей матери. В яремную вену. Профессионально, точно, как в операционной. Понимаешь, что это значит?
  
  Он смотрел на неё в упор. Лена не отводила глаз, но он видел, как она напряглась, как дрогнула жилка на виске, как расширились зрачки - на мгновение, а потом снова сузились, будто она приказала себе успокоиться.
  
  - Ты думаешь, что это я, - сказала она утвердительно.
  
  - Я пока ничего не думаю. Я собираю факты. - Дмитрий говорил медленно, тщательно подбирая слова, как всегда делал на допросах, когда хотел, чтобы собеседник понял: он не враг, он просто инструмент, механизм для установления истины. - И первый факт, который мне нужен, - это запись с камеры. За ночь с четверга на пятницу. Давай посмотрим.
  
  Лена молча развернула ноутбук к нему, открыла программу. На экране появилось зернистое, но достаточно чёткое изображение - вид из угла комнаты, от шкафа. Камера захватывала дверь, часть коридора и кусок прихожей. Таймер в углу показывал дату и время, с точностью до секунды. Дмитрий попросил прокрутить к одиннадцати вечера - примерно за час до того момента, когда, по расчётам эксперта, Виталий Сергеевич вышел на свою последнюю прогулку.
  
  Они смотрели вместе. Вот в 23:02 Лена вышла из комнаты - в пижамных штанах и майке, босиком, - прошлёпала на кухню, налила стакан воды из чайника, вернулась обратно. Дверь за ней закрылась. В 23:47, когда на записи с уличной камеры убийца приближался к скамейке у дома Виноградова, в коридоре Чудиновых было пусто и темно - только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в занавесках, рисуя на полу бледные полосы. Дмитрий прокрутил запись до часу ночи. До двух. До трёх. Дверь комнаты Лены не открывалась. Никто не выходил. Никто не одевался. Никто не брал ключи с крючка в прихожей.
  
  В шесть утра зазвонил будильник. Лена села на кровати, потянулась, выключила его. Пошла на кухню, поставила чайник. Её движения были сонными, замедленными - обычное утро обычного человека, который никого не убивал этой ночью.
  
  Дмитрий откинулся на спинку дивана, выдохнул - сам не заметил, что всё это время сидел, подавшись вперёд, вцепившись взглядом в экран. Где-то глубоко внутри, в том месте, которое он старался не тревожить, отпустило что-то, сжатое до предела, - пружина, которую закручивали несколько дней.
  
  - Ты никуда не выходила, - сказал он тихо. - Это не ты.
  
  Лена закрыла лицо руками. Плечи её дрожали - мелко, часто, как от холода, хотя в комнате было душно. Она не плакала. Просто сидела так несколько секунд, собирая себя по кускам, а потом опустила руки и посмотрела на него. Глаза были сухие, но красные, воспалённые, как у человека, который долго сдерживал слёзы и уже разучился плакать.
  
  - Я же говорила, - прошептала она. - Я никого не убивала. Никогда.
  
  - Теперь я это вижу. - Дмитрий помолчал, давая ей время прийти в себя. Он достал сигарету, повертел в пальцах, но закуривать не стал - помнил, что Лена ненавидела запах табака в комнате. - Но препарат, которым убили Виталия Сергеевича, - его выписывали твоей матери. Дигоксин в ампулах. Это не просто лекарство, Лен. Это сильнодействующий сердечный гликозид. Передоз - и сердце останавливается, а на вскрытии картина как при естественной сердечной недостаточности. Его так просто не достать - рецептурный учёт, строгая отчётность. Тот, кто его использовал, знал, что делает. Знал дозировку. Знал, как колоть в вену. И знал, что препарат есть у твоей матери. Понимаешь, к чему я клоню?
  
  Лена кивнула. Она поднялась с дивана, подошла к окну, поправила занавеску.
  
  - Пойдём, - сказала она не оборачиваясь. - Я покажу.
  
  Они вышли в коридор. Из зала доносился приглушённый звук телевизора - шло утреннее ток-шоу, ведущий с неестественным оживлением обсуждал чью-то измену, зал взрывался аплодисментами. Дмитрий заглянул в комнату: Тамара Петровна сидела на диване, закутанная, несмотря на июнь, в одеяло, и смотрела на экран с отсутствующим выражением лица. Она не обернулась на шаги, только чуть качнула головой в такт музыке заставки. На журнальном столике перед ней стояла чашка с недопитым чаем - чай давно остыл, на поверхности плавала радужная плёнка.
  
  - Мама не очень хорошо себя чувствует последние дни, - тихо сказала Лена, когда они прошли дальше по коридору. - Давление скачет. Она почти не выходит, всё время спит или телевизор смотрит. Я ей таблетки даю по расписанию - эналаприл, аспирин кардио, корвалол на ночь. Врач говорит, ничего серьёзного, просто возраст. Но она стала забывать. Иногда спросит что-то, а через пять минут - опять то же самое. Я думаю - стресс, из-за меня, из-за этих убийств.
  
  Она провела его в ванную - маленькую комнатушку с облупившимся кафелем, старой стиральной машиной "Вятка-автомат" и потрескавшимся зеркалом над раковиной. На стене висел навесной шкафчик, выкрашенный белой облупившейся краской. Лена открыла дверцу, достала пластиковый контейнер - прозрачный, с синей крышкой, - и выставила на стиральную машину. Внутри вперемешку лежали блистеры с таблетками, пузырьки с корвалолом, бинты, пластыри, старая грелка, градусник в футляре. Все это выглядело химически, больнично.
  
  - Вот, - сказала она. - Мамина аптечка. Я её не разбирала, всё как было.
  
  Дмитрий начал методично перебирать содержимое контейнера. Таблетки - эналаприл, атенолол, аспирин кардио, что-то ещё, названия, написанные мелким шрифтом на белых коробочках. Сироп от кашля. Валидол. Пустая упаковка из-под корвалола. Ампул дигоксина не было.
  
  - Расскажи про дигоксин, - попросил он, закрывая контейнер. - Подробно. Когда ты его видела в последний раз? Кому говорила о нём?
  
  Лена прислонилась к дверному косяку, скрестила руки на груди.
  
  - В последний раз - в начале недели, - сказала она. - Мама сказала, что у неё закончились ампулы. Последняя была пустая. Я взяла её и пошла в аптеку, на углу Советской и Панфиловцев, спросить, есть ли такое лекарство. Аптекарь посмотрела ампулу и сказала, что это рецептурный препарат, дигоксин, и без рецепта они его не продают. Тем более что рецепт должен быть на имя Тамары Петровны. Я сказала, что Тамара Петровна - моя мать, что она плохо ходит, не может сама прийти. Аптекарша развела руками: "Ничем не могу помочь, пусть мама приходит с паспортом и рецептом, тогда отпустим". Я вернулась домой. А пустую ампулу... - она нахмурилась, вспоминая. - Кажется, выкинула. В мусорное ведро. Или в пакет. Не помню точно.
  
  - Кому ты говорила о том, что ходила в аптеку? Что матери нужен дигоксин?
  
  - Никому специально. Маме сказала, конечно. Но она, - Лена понизила голос, - она уже через час забыла. Я ей говорю: "Мам, ампулы кончились, надо рецепт новый брать", а она на меня смотрит и говорит: "Какие ампулы? Мне врач таблетки выписывал". Я сначала спорила, потом поняла, что бесполезно. Она не помнит.
  
  - А на работе? Подруги? Сестра?
  
  - На работе - да, мы с Ниной Палной разговаривали как-то. Она спрашивала, почему я такая уставшая, а я сказала, что от мамы не отойти, давление у неё скачет, лекарства заканчиваются. Название могла упомянуть - дигоксин. Но это обычный разговор был, на перекуре, я даже не запомнила. А Даша... Даша знает, что у мамы сердце. Они с Вадимом приезжали пару недель назад, я им говорила, что маме надо к кардиологу. Может, упоминала названия препаратов.
  
  Дмитрий записывал всё это в маленький блокнот, который всегда носил в нагрудном кармане. Потом убрал блокнот и сказал:
  
  - Поговори с ней сейчас. При мне. Может, она вспомнит что-то, чего не помнит без свидетелей.
  
  Они прошли в зал. Тамара Петровна всё так же сидела на диване, уставившись в телевизор. Лена осторожно присела рядом, тронула её за плечо.
  
  - Мам, тут Дима пришёл. Он хочет спросить про твоё лекарство. Про дигоксин. Помнишь, тебе выписывали? В ампулах?
  
  Тамара Петровна медленно, словно нехотя, оторвала взгляд от экрана. Глаза у неё были мутные, затуманенные - то ли от лекарств, то ли от постоянной полудрёмы, в которую она погружалась всё глубже с каждым днём. Она перевела взгляд на Дмитрия, и в этом взгляде на мгновение мелькнуло что-то осмысленное, почти прежнее, а потом снова погасло.
  
  - Дигоксин? - переспросила она, и голос у неё был слабый, надтреснутый. - А, это... врач выписывал. Давно. Но я его не колола. Он мне не помогал, только тошнило и голова кружилась. Я таблетки пила, от давления. А ампулы эти... - она задумалась, потирая висок сухой, морщинистой рукой. - Не помню, Дима. Честное слово, не помню. Может, выбросила. Может, Лена выбросила. Ты уж извини старуху. Я последнее время от стресса за Лену плохо помню. В голове туман. Врач говорит - сосудистое. Возрастное. Ты уж извини.
  
  - Ничего, Тамара Петровна, - сказал Дмитрий мягко. - Вы не переживайте. Мы просто проверяем.
  
  Он смотрел на неё и думал о том, что у этой женщины, сидящей сейчас перед ним в старом халате и стоптанных тапках, нет алиби на ночь убийства. Она спала одна, в отдельной комнате. Её дочь - в соседней. Никто не видел, выходила ли она из дома. Никто не видел, возвращалась ли. Она могла встать, одеться, взять ключи, выйти на улицу - и никто бы этого не заметил. Её комната - дальняя, дверь в коридор не просматривается камерой, которая стояла в комнате Лены.
  
  Но эта мысль была нелепой. Абсурдной. Тамара Петровна - женщина под семьдесят, с больным сердцем, с одышкой, с ногами, которые отказываются ходить дальше соседнего магазина. Она не могла дойти пешком до улицы Строителей - это сорок минут быстрым шагом, а для неё - все полтора часа. Она не могла выследить Виноградова, дождаться, пока он выйдет покурить, подойти к нему сзади и сделать профессиональную инъекцию в яремную вену - быстро, точно, без дрожи в руках. Для этого нужна твёрдая рука и медицинская подготовка. У Тамары Петровны не было ни того, ни другого. Она была женой психиатра, но не медиком.
  
  Дмитрий выбросил эту мысль из головы - выбросил сознательно, усилием воли, как выбрасывают ненужную бумажку в корзину.
  
  - У меня ещё одна просьба, - сказал он, поворачиваясь к Лене. - Покажи свою обувь. Всю, что у тебя есть. И мамину тоже.
  
  Лена удивилась - брови поползли вверх, - но спорить не стала. Они снова вышли в прихожую. Лена открыла старую тумбочку для обуви - ещё отцовскую, с оторванной ручкой и рассохшимися дверцами. Внутри стояли пары, расставленные аккуратно, почти педантично: разношенные кроссовки с синими шнурками, лёгкие кеды на тонкой подошве, осенние ботинки на низком каблуке, резиновые сапоги, босоножки с потёртыми ремешками. Дмитрий брал каждую пару, переворачивал подошвой вверх, изучал рисунок протектора, сравнивал с фотографией следа, которую носил в папке.
  
  Кроссовки - рифлёный узор, но другой: мелкая сетка, а не зигзагообразный рельеф, зафиксированный криминалистами. Кеды - гладкая подошва, почти стёртая. Ботинки - крупный протектор, явно мужского типа. Босоножки - плоская подошва без рисунка. Ничего похожего.
  
  - Мамину тоже, - сказал он.
  
  Лена вытащила обувь Тамары Петровны: старые войлочные тапки с задниками, галоши, единственные выходные туфли на низком каблуке. Подошвы были гладкие, истёртые, без выраженного рисунка.
  
  - Размер? - спросил Дмитрий, хотя и так видел.
  
  - У мамы тридцать восьмой. У меня тоже.
  
  Дмитрий выпрямился, отряхнул колени. Он аккуратно поставил туфли обратно в тумбочку, закрыл дверцы.
  
  - Да, - пробормотал он. - Не та.
  
  Лена стояла, прислонившись к стене, и смотрела на него снизу вверх. В полумраке прихожей глаза её казались совсем тёмными, почти чёрными, и в них стоял вопрос, который она не решалась задать вслух.
  
  - Что теперь? - спросила она наконец.
  
  - Теперь я поеду в аптеку. - Дмитрий взял с вешалки свою куртку, перебросил через руку. - Поговорю с фармацевтом, которая тебя видела. Проверю, действительно ли ты приходила с ампулой. Подниму записи с камер, если они там есть. А потом... потом буду думать дальше.
  
  - Дим. - Лена шагнула к нему, взяла за руку. Ладонь у неё была холодная, сухая, с тонкими пальцами - рука женщины, которая привыкла всё делать сама. - Ты веришь мне?
  
  Он посмотрел ей в глаза - те самые, серо-зелёные, с лёгким прищуром, который он когда-то, в другой жизни, называл близорукостью и просил носить очки. Теперь в них стояло то, что он редко видел у неё раньше, - не упрямство, не гордость, не обида, а простой, человеческий страх. Страх перед тем, что происходит. Перед тем, кто это делает. Перед тем, что она может оказаться следующей.
  
  - Верю, - сказал он. - Камера не врёт. Ты никуда не выходила. Но кто-то использовал лекарство твоей матери. Кто-то, кто знал о нём. Возможно тот, кто бывал в этой квартире. И этот кто-то - не ты. Значит, я должен найти его. Я его найду.
  
  Он сжал её ладонь - коротко, почти формально, но в этом жесте было больше, чем в любых словах. Потом отпустил, попрощался с Тамарой Петровной, которая уже снова задремала перед телевизором, и вышел из квартиры, аккуратно прикрыв за собой дверь.
  
  На лестничной клетке он остановился, достал телефон. Сигнал был слабый, но проходил. Он набрал номер Ковалёва.
  
  - Коваль, слушай задачу. Аптека на углу Советской и Панфиловцев. Поговори с фармацевтом. Узнай, приходила ли женщина лет тридцати, среднего роста, русые волосы, с пустой ампулой дигоксина. Если да - пусть опишет всё, что помнит: во что одета, что говорила, когда именно это было. И запись с камеры мне нужна - наверняка у них над кассой висит. Если запись сохранилась, изымай. Возможно, на ней засветился кто-то ещё, кто интересовался этим препаратом. И ещё: подними рецептурный журнал за последний месяц. Мне нужно знать, кто вообще покупал дигоксин в этом городе.
  
  Он убрал телефон и стал спускаться по лестнице. Около подъезда ему встретился дядя Гриша - сосед-алкоголик, который сидел на корточках с неизменной папиросой в зубах. От него за версту несло перегаром, но взгляд был цепкий, внимательный.
  
  - Здорово, начальник, - прохрипел он. - Опять к бывшей? Смотри, зачастишь - люди начнут думать, что ты её подозреваешь.
  
  - Иди проспись, - бросил Дмитрий, не оборачиваясь.
  
  Двор встретил его жарой и запахом разогретого асфальта. Солнце стояло уже высоко, тени съёжились до размеров небольших лужиц под деревьями. Дмитрий сел в машину, включил кондиционер на полную, но тот только гонял горячий воздух. Он достал блокнот, перечитал свои записи. Лена - алиби. Тамара Петровна - вряд ли. Кто тогда? Кто-то знал о дигоксине. Кто-то знал о Виноградове. Кто-то с тридцать восьмым размером ноги и медицинскими навыками. Круг сужался, но сужался до кого-то, кого он пока не видел, - словно человек стоял у него за спиной, а он всё не мог обернуться.
  
  Он завёл двигатель и выехал со двора. Но он знал, что вернётся. Вернётся к этому дому, к этой двери, к этой женщине, которая ждала его на втором этаже. Потому что теперь это было не просто дело. Это было личное. И он должен был довести его до конца.
  
  Глава 25
  
  Два дня превратились в вязкую, тягучую субстанцию, сквозь которую Дмитрий продирался, как сквозь болотную жижу - вроде бы движешься, а продвижения нет. Он сидел в своём кабинете на втором этаже районного отдела, за старым столом с облупившимся лаком, и смотрел на разложенные перед ним бумаги. За окном моросил мелкий, противный дождь - не такой, что прибивает пыль, а тот, что превращает улицы в серое месиво, и капли барабанят по жестяному отливу с монотонностью метронома. В кабинете было душно, пахло сыростью, табачным дымом и ещё чем-то казённым - не то карболкой, не то старой бумагой. Дмитрий машинально помешивал ложечкой давно остывший чай в гранёном стакане и перебирал факты, как картёжник перебирает колоду, надеясь, что вот-вот выпадет та самая карта, которая перевернёт игру.
  
  Фармацевт из аптеки на углу Советской и Панфиловцев оказалась полной женщиной лет пятидесяти, с усталым лицом и волосами, выкрашенными в неестественно-рыжий цвет. Она сидела за высоким прилавком, заставленным коробочками, и, когда Дмитрий показал ей фотографию Лены, кивнула почти сразу - да, была такая. Держала в руках пустую ампулу, спрашивала дигоксин. "Я ей говорю: "Девушка, препарат рецептурный, без рецепта и без пациента не отпускаем". Она не спорила, не ругалась, как некоторые. Просто кивнула и ушла. Я ещё подумала - приличная девушка, видно, что за мать переживает". Дмитрий записал её слова дословно, потом попросил запись с камеры. На чёрно-белом зернистом видео Лена стояла у прилавка в своей серой куртке, что-то говорила, протягивала ампулу, потом убирала её в карман, разворачивалась и уходила. Всё совпадало до минуты - понедельник, двенадцать-ноль-семь. Другие посетители, попавшие в кадр, были обычной аптечной публикой: старик с трясущимися руками, покупавший валидол, молодая мамаша с ребёнком, мужик в промасленной спецовке, которому отпустили бинт и перекись водорода. Никто из них не задерживался у витрины с рецептурными препаратами, никто не всматривался в ампулы, никто не задавал вопросов. А главное - дигоксин, согласно рецептурному журналу, за последние полгода не выписывали никому из ближайшего окружения Чудиновых. Ни Даше, ни Вадиму, ни Нине, ни Ире. Только Тамаре Петровне. Значит, ампулы могли исчезнуть только из её домашней аптечки. Кем - оставалось гадать.
  
  Он закрыл глаза и потёр переносицу. В висках глухо пульсировала кровь - давало знать о себе третьи сутки без нормального сна. Дмитрий отодвинул стакан с чаем, достал из пачки сигарету, но закуривать не стал - просто вертел её в пальцах, как когда-то вертел спичечный коробок, думая о чём-то важном. Перед ним лежал отчёт участкового по дому Виноградова. Стандартная бумажка на двух листах, заполненная мелким, убористым почерком. Жильцы опрошены, никто ничего не видел. Кто-то спал, кто-то смотрел телевизор, кто-то пил чай на кухне. Пенсионерка из третьего подъезда, Алевтина Семёновна, страдавшая бессонницей, вспомнила, что около полуночи вроде бы слышала какой-то шум во дворе - то ли вскрик, то ли кошка замяукала. "Я выглянула, - сказала она участковому, - а там темно, дождь, фонарь качается, ничего не видать. Ну я и отошла. Думала, показалось". Никаких других свидетелей. Двор как двор, ночь как ночь, и только мокрый асфальт под скамейкой хранил след, который вёл в никуда.
  
  Оставался биллинг. Дмитрий сам запрашивал данные у операторов, просиживая часы над бумажной волокитой, которая в их ведомстве заменяла электронный документооборот. И когда наконец получил распечатки - толстую пачку листов с колонками цифр, - он заперся в кабинете и стал изучать их, строчка за строчкой, номер за номером. Телефон Лены - глухо, как она и говорила: в ночи убийств он не регистрировался ни на одной базовой станции. Телефон Даши - дома, у Вадима - тоже. Тамара Петровна мобильным не пользовалась. Аппарат Нины Павловны Костиковой засветился в районе улицы Строителей в 23:42 и повторно в 23:58. Время, совпадавшее со смертью Виноградова почти до минуты.
  
  Он долго смотрел на эту строчку. Нина. Яркие блузки, вечная сигарета, хрипловатый смех. Двадцать лет на почте. Соседка и приятельница Лены. Именно она первой рассказала ей об убийстве коллектора. Именно она советовала проверить Корреспондента, попросив у него подарок. И именно её телефон оказался в нескольких сотнях метров от места, где умирал Виталий Сергеевич.
  
  На следующее утро Дмитрий отправил ей официальную повестку - заказным письмом, как полагалось по протоколу. Нина явилась в отдел без опозданий, без адвоката, без тени страха. Она вошла в комнату для допросов - серое помещение с голыми стенами, столом и двумя стульями, - и села напротив Дмитрия, положив на стол сумочку из кожзаменителя. На ней была ярко-бирюзовая блузка с длинным бантом, который она завязала каким-то замысловатым узлом, и этот бант на фоне казённых стен смотрелся вызывающе, почти неприлично.
  
  - Ну здравствуй, Туманов, - сказала она вместо приветствия, и в голосе её прозвучала лёгкая ирония. - Решил меня в маньячки записать? Валяй, спрашивай. Мне скрывать нечего.
  
  Дмитрий не ответил на улыбку. Он сел напротив, раскрыл папку, выложил на стол распечатку биллинга, ткнул пальцем в обведённую строчку.
  
  - Нина Павловна, в ночь на понедельник, около полуночи, ваш мобильный телефон находился в непосредственной близости от улицы Строителей, дом семь - место жительства Виталия Сергеевича Виноградова. Вы не могли бы объяснить, что вы там делали?
  
  Нина хмыкнула, поправила волосы - привычный, почти машинальный жест.
  
  - А что, ходить по улице теперь преступление? - Она откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди. - Я там живу, Туманов. Через два дома от покойного Виталия Сергеевича. Улица Строителей, дом три, квартира восемнадцать. Всю жизнь там живу, с самого детства. И в ту ночь я выгуливала собаку.
  
  - У вас есть собака?
  
  - Ага. Джеки. Дворняжка обыкновенная, чёрная с белым пятном на груди. Подобрала её пару лет назад у мусорных баков - сидела, дрожала, глаза грустные. С тех пор живём вместе. Она у меня приучена к выгулу перед сном. Часов в одиннадцать-двенадцать я с ней хожу, маршрут у нас один: вокруг дома, мимо тех самых скамеек, где потом нашли Виталия Сергеевича, потом к мусорке, потом обратно. Если ваш биллинг показывает, что я была там в это время, - значит, я гуляла с Джеки. И, кстати, ничего подозрительного я не видела. Двор был пустой, дождь моросил. Собака сделала свои дела, и мы пошли домой. Вот и всё моё преступление.
  
  Дмитрий записал её слова в блокнот - подробно, с деталями. Потом поднял глаза.
  
  - А обувь у вас какого размера, Нина Павловна?
  
  Бровь её поползла вверх.
  
  - Сорокового. А что, это имеет значение?
  
  - Возможно, - не стал вдаваться в подробности Дмитрий. След, зафиксированный у скамейки, был тридцать восьмого или тридцать девятого размера, с характерным зигзагообразным протектором. Сороковой туда явно не вписывался. - И ещё один вопрос: где вы были вечером пятнадцатого мая? Это день убийства Дмитрия Кузнецова.
  
  Нина задумалась, прищурилась, что-то подсчитывая в уме. Потом кивнула:
  
  - У сестры. В Краснодаре. У неё день рождения был, я к ней на три дня ездила. Пятнадцатого вечером мы сидели за столом, ели торт "Прага", потом пошли гулять по набережной. Билеты на поезд сохранились - туда и обратно. И сестра, и её муж, и соседи подтвердят, если надо. Кстати, двадцать восьмого, когда убили Маковского, я с братом в кино ходила. В "Победу", на семичасовой сеанс. Крутили какого-то "Агента 007", я даже половины не запомнила, но брат подтвердит, и билеты у меня где-то в сумочке валялись.
  
  Дмитрий мысленно вычеркнул Нину из списка подозреваемых ещё до того, как она закончила говорить. Алиби на два убийства - железное, проверяемое, с документами и свидетелями. Размер обуви не совпадает. Телефон на Строителей объясняется просто - живёт рядом, гуляла с собакой. И, главное, та самая интуиция, на которую он привык полагаться, подсказывала: Нина не убийца. Она была не из тех людей, что способны хладнокровно вколоть яд в яремную вену, а потом спокойно рассуждать о собачьих прогулках. В ней не было той изнанки, той второй, тёмной половины, что должна быть у человека, называющего себя Корреспондентом.
  
  - Спасибо, Нина Павловна, - сказал он, закрывая папку. - Вы свободны. Если понадобятся эти билеты или показания ваших родственников, мы с вами свяжемся.
  
  Нина встала, одёрнула блузку и, уже у двери, обернулась. Лицо её утратило ироничное выражение, стало серьёзным.
  
  - Слушай, Туманов. Я понимаю, у тебя работа такая - всех подозревать. Но Ленка не убивала. И мать её не убивала. Я их обеих знаю много лет. Ленка - она мухи не обидит, только словами может, если разозлить. А мать её вообще еле ходит. Ищи своего маньяка в другом месте. Понял?
  
  - Разберусь, - пообещал Дмитрий.
  
  Она ушла, оставив после себя запах дешёвых духов и лёгкое раздражение, какое оставляют люди, говорящие правду, которую ты и сам знаешь, но не можешь принять.
  
  Вечером того же дня Дмитрий сидел над бумагами, когда в кабинет без стука вошёл дежурный и сообщил: к полковнику, срочно. Греков встретил его стоя - плохой знак. Обычно полковник сидел в своём массивном кресле, как капитан на мостике, и только в минуты крайнего раздражения начинал мерить кабинет шагами. Сейчас он именно мерил - от стола к окну и обратно, заложив руки за спину. На стене тикали ходики, на подоконнике вянул запылённый фикус, в воздухе висел запах валокордина - полковник страдал сердцем и принимал капли по расписанию.
  
  - Туманов, - начал он без предисловий, и голос его был злым, скрежещущим, - твоё топтание на месте мне надоело. Четыре трупа, потом пятый - Виноградов. Месяц расследования - и ни одного подозреваемого. Ты понимаешь, что на нас давят сверху? Из областного центра звонят каждый день, требуют результат. Я уже не знаю, что им докладывать.
  
  - Я работаю, товарищ полковник, - спокойно ответил Дмитрий. - Есть зацепки, есть факты. Фармацевт подтвердила, что ампула у Чудиновой была. Биллинг показал, что она не двигалась с места. Камера доказывает её алиби на последнее убийство.
  
  - Зацепки? - Греков остановился, резко развернулся. Лицо у него побагровело. - Какие зацепки? Препарат, выписанный матери твоей бывшей жены? Фигура, похожая на неё, на камере? Это всё, что у тебя есть. И ты до сих пор не провёл обыск у Чудиновой.
  
  - У меня не было оснований, - возразил Дмитрий, стараясь говорить ровно. - Камера в её квартире показала, что она не выходила из дома в ночь убийства Виноградова. Алиби у неё есть. Обыск - это крайняя мера, и...
  
  - Вот именно, что крайняя. - Греков тяжело опустился в кресло, выдвинул ящик стола, достал какую-то бумагу. - Я получил санкцию судьи. Обыск проведёт старший следователь Федорчук.
  
  Дмитрий почувствовал, как внутри что-то оборвалось - туго натянутая струна лопнула с глухим звоном.
  
  - Товарищ полковник, это неправильно, - начал он, шагнув к столу. - Федорчук не в курсе дела, он не знает контекста, он будет действовать шаблонно. И потом, Лена Чудинова...
  
  - Твоя бывшая жена, - перебил Греков. - Я помню. Именно поэтому обыск проведёт Федорчук, а не ты. Чтобы не было... личной заинтересованности. Всё, Туманов, решение принято. Можешь идти.
  
  Обыск состоялся на следующее утро. Дмитрий не присутствовал - ему запретили, и это было, пожалуй, самым мучительным из всего, что ему приходилось переживать за последние годы. Он сидел в своём кабинете и курил одну сигарету за другой, глядя в стену, а перед глазами стояла картина: Лена, прижавшаяся к стене прихожей, и мать её, Тамара Петровна, которая пытается что-то сказать, но ей никто не отвечает. Потом он узнал подробности от Ковалёва, который присутствовал как оперативник. Федорчук действовал жёстко, но в рамках протокола. Изъяли смартфон, подаренный Корреспондентом, и ту самую миниатюрную камеру, которую Дмитрий установил в квартире.
  
  Когда Федорчук вынес камеру из комнаты Лены, зажав её в прозрачном пакете, Тамара Петровна, всё это время стоявшая в дверях и молча наблюдавшая за обыском, вдруг подняла голову. Она смотрела на пакет, и в её глазах, только что тусклых и безразличных, вспыхнуло недоумение, смешанное с обидой.
  
  - Леночка, - тихо позвала она, не отрывая взгляда от вещдока, - а это что такое? Откуда у нас в доме камера?
  
  Лена, стоявшая у окна со скрещёнными на груди руками, обернулась. Лицо её было бледным, но спокойным, и только пальцы, вцепившиеся в рукава собственной футболки, выдавали внутреннее напряжение.
  
  - Потом, мам, - негромко ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. - Я тебе всё объясню потом. Сейчас не время.
  
  Тамара Петровна хотела что-то сказать, но лишь беззвучно открыла рот, словно слова застряли в горле. Потом опустила глаза, покачала головой и отступила обратно в коридор, где осталась стоять, прижавшись спиной к стене, пока Федорчук заканчивал оформление протокола.
  
  Лену задержали на сорок восемь часов - стандартная процедура, позволяющая проверить её причастность. Она не кричала, не плакала. Только смотрела на Федорчука своими серо-зелёными глазами, и в этих глазах, как сказал потом Ковалёв, "было что-то такое, от чего мороз по коже".
  
  Дмитрий появился в кабинете Федорчука через час после того, как Лену увезли в изолятор. Он не стучал - просто рванул дверь и встал на пороге, тяжело дыша. Федорчук сидел за столом и что-то писал, не поднимая головы.
  
  - Ты что творишь? - Голос Дмитрия звучал глухо, но ярость в нём клокотала, как вода в котле под крышкой. - У неё алиби на последнее убийство! Камера, которую ты изъял, доказывает, что она спала! Зачем ты её задержал?
  
  Федорчук медленно, с достоинством отложил ручку и поднял глаза. Он не встал, не выказал ни удивления, ни раздражения. Только чуть скривил угол рта.
  
  - Алиби на одно убийство, Туманов, - произнёс он раздельно, чеканя каждое слово, - не означает алиби на все. На первые четыре эпизода у неё алиби нет. Никаких свидетелей, кто мог бы подтвердить ее слова. Где она была? Что делала? Молчит. Говорит, не помнит. А препарат, которым убили Виноградова, - из аптечки её матери. Ты сам мне об этом докладывал. Так что не надо тут сцены устраивать. Я действую строго в рамках закона.
  
  - Ты прекрасно знаешь, что у неё диссоциативное расстройство и наследственные провалы в памяти! - Дмитрий шагнул вперёд, сжимая кулаки, но остановился у края стола. - Она не помнит, потому что больна. Но камера, которую ты изъял как вещдок, установлена мной с её согласия. И она доказывает невиновность. Отпусти её.
  
  - Вот как? - Федорчук приподнял бровь с интересом. - Значит, ты самовольно вёл скрытое наблюдение за фигурантом без санкции прокурора? Это очень интересно, Туманов. Может, мне доложить об этом полковнику?
  
  - Докладывай. - Дмитрий упёрся ладонями в стол, нависая над Федорчуком. - Но Лену отпусти. У тебя нет улик, кроме косвенных. И ты это знаешь.
  
  - У меня есть подозреваемая, которая не может объяснить, где находилась в вечера четырёх убийств. Которая больна наследственным расстройством, как и её отец, страдавший диссоциативной фугой. У которой из квартиры пропал препарат, возможно, использованный для убийства. И на нее похожа фигура с камеры. - Федорчук откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. - Этого достаточно для задержания. А ты, Туманов, лучше иди и займись своими прямыми обязанностями.
  
  Они стояли друг напротив друга - старые соперники, между которыми не было и не могло быть примирения. Федорчук был карьеристом, человеком, для которого желание стать майором и показатели значили больше, чем истина. Дмитрий это знал. Знал и то, что спорить сейчас бесполезно - он только навредит и себе, и Лене.
  
  На следующий день он добился встречи с Грековым. Разговор был долгим и трудным. Дмитрий выложил всё: запись с камеры, показания фармацевта, биллинг Нины, данные об обуви. Доказывал, что алиби на убийство Виноградова подтверждено объективно, что по первым четырём эпизодам нет прямых улик, а косвенные не складываются в цепь. "Серийный убийца всегда действует один, - повторял он. - Это аксиома. Почерк один и тот же: конверты, надписи красным фломастером, способ удушения. Если бы у неё был сообщник, расхождения проявились бы. Нет расхождений - нет сообщника".
  
  Греков слушал, постукивая пальцами по столу. Лицо его было хмурым, но в глазах уже не было той ярости, что накануне.
  
  - Ты слишком близко к сердцу принимаешь это дело, - сказал он наконец, устало потирая переносицу. - И слишком близок к фигурантке. Ладно, Туманов. Сорок восемь часов истекают завтра в полдень. Если за это время не появится новых улик, Чудинову отпустят. Но она останется свидетелем. И запомни, - полковник поднял на него тяжёлый взгляд, - ещё раз узнаю, что ставишь камеры без санкции, - голову оторву. Лично.
  
  Лену выпустили назавтра, за час до истечения срока. Дмитрий ждал её на улице, у входа в отдел, курил уже которую по счёту сигарету и смотрел, как моросит мелкий, нудный дождь, превращая город в серое полотно. Она вышла из дверей - бледная, с покрасневшими глазами, в мятой одежде, в которой её забрали двое суток назад. Увидела его - и остановилась. А потом просто подошла, уткнулась лицом в его плечо и стояла так несколько секунд, мелко вздрагивая, но не плача. От её волос пахло казённым мылом и чем-то родным, давно забытым.
  
  - Всё кончено? - спросила она наконец, поднимая голову.
  
  Дмитрий посмотрел в её серо-зелёные глаза, в которых плескался страх пополам с надеждой.
  
  - Нет, - честно ответил он. - Ты свободна, но ты всё ещё свидетель. И расследование продолжается. Корреспондент на свободе.
  
  Он отвёз её домой, убедился, что Тамара Петровна в порядке - она сидела на кухне, пила корвалол и смотрела в одну точку, - и уехал обратно в отдел. В своём кабинете он сел за стол и долго смотрел на разложенные перед ним бумаги, не в силах заставить себя снова в них погрузиться. Лена невиновна - он был почти уверен в этом. Почти. Маленькое, липкое "почти" всё ещё сидело где-то в глубине сознания, потому что он был следователем и знал: доверять можно только фактам. А факты показывали, что Корреспондент где-то рядом, совсем близко. И, возможно, следующий его шаг окажется последним. Но для кого?
  
  Глава 26
  
  Лена вернулась на работу в четверг, в восемь утра, ровно к открытию. Двое суток, проведённых в изоляторе временного содержания, не сломали её - она сама себе это повторяла, как мантру, пока шла знакомым маршрутом от автобусной остановки до почтового отделения. Но тело помнило всё: запах хлорки, въевшийся в одежду, липкое прикосновение клеёнчатого матраса, холод бетонного пола, звук запираемой двери - металлический лязг, от которого каждый раз вздрагивало сердце. Под глазами залегли тёмные тени, губы потрескались, а всегда аккуратно уложенные волосы теперь висели неопрятными прядями. Она надела те же джинсы и серую футболку, в которых её забирали, - переодеваться не хотелось. Но держалась она ровно, даже слишком ровно, словно боялась, что одно неосторожное движение - и вся её выдержка рассыплется, как карточный домик.
  
  На улице моросил мелкий, противный дождь - тот самый, что не прекращался уже которую неделю, превращая город в серое месиво из воды и грязи. Лена шла, подняв воротник ветровки, и старалась не смотреть по сторонам.
  
  Дверь отделения связи, как всегда, поддалась туго - её перекосило от сырости. Лена толкнула плечом, вошла, стряхнула с волос дождевые капли. В помещении было пусто, только Нина сидела за своим столом, заваленным газетами и бланками квитанций, и курила, пуская дым в приоткрытую форточку. Увидев Лену, она отложила недочитанный номер "Красновского вестника", поднялась, подошла неторопливо, но в глазах её стояло то особенное выражение, какое бывает у людей, когда они видят вернувшегося с того света.
  
  - Ленка, - сказала она, и голос у неё был хрипловатый, с той особенной интонацией, которая заменяла Нине все слова сочувствия. А потом обняла - сильно, до хруста в позвоночнике, так, что Лена на мгновение потеряла дыхание. От Нины пахло табаком и цветочными духами "Красная Москва" - тяжёлый, сладковатый запах, который Лена помнила с детства.
  
  - Моя девочка, - выдохнула она, отстраняясь и заглядывая в лицо. - Ну и видок у тебя, Чудинова. Садись, я тебе чаю налью. Ира, где там булочки?
  
  Ира уже суетилась у электрического чайника, старого, советского, с обмотанной изолентой ручкой. Она была в новой голубой блузке с рюшами - блузка сидела на ней мешковато и совершенно не шла к её розовощёкому лицу и жиденьким волосам, убранным под заколку. Ира часто одевалась так, словно выбирала вещи в тёмной комнате, и Нина постоянно над ней посмеивалась, но сейчас как-то не хотелось. Ира то и дело бросала на Лену испуганные взгляды - быстрые, короткие, как вспышки фотоаппарата, - но ничего не говорила, только кивала, поджимая губы.
  
  Чайник закипел с протяжным свистом. Нина усадила Лену за стол, налила ей чаю в гранёный стакан - крепкого, почти чёрного, с тремя ложками сахара, как Лена любила в минуты крайнего душевного упадка. Придвинула тарелку с булочками - Ира с утра сбегала в пекарню за углом, и булочки были ещё тёплые, с корицей и сахарной корочкой. Их запах на мгновение перебил даже вездесущую казённую затхлость - смесь пыли, старой бумаги и чего-то неуловимо кислого, что копилось в углах этого помещения десятилетиями.
  
  - Рассказывай, - потребовала Нина, усаживаясь напротив и закуривая новую сигарету. - Как там? Что спрашивали?
  
  Лена отхлебнула чаю, обожгла язык, поморщилась. Сделала ещё глоток - осторожнее.
  
  - Обычно, - ответила она, и голос её прозвучал глухо, словно она говорила сквозь подушку. - Где была, что делала. Я отвечала, что не помню. Они не верили.
  
  Нина покачала головой, выпустила длинную струю дыма, которая заклубилась под потолком.
  
  - А этот, Федорчук, - спросила она, - сильно лютовал? Говорят, он мастер допросов, любого расколет.
  
  - Он холодный, как рыба, - сказала Лена, поёжившись. - Смотрит на тебя и будто препарирует. И говорит тихо-тихо, почти шёпотом, а потом вдруг как стукнет по столу! Я думала, стакан упадет. Но я не боюсь. Я знаю, что не убивала. А они пусть доказывают.
  
  Нина хмыкнула, но ничего не сказала. В комнате повисла тишина - только часы на стене мерно отстукивали секунды да дождь барабанил по жестяному козырьку над крыльцом. Ира встала, взяла лейку и принялась поливать герань, стоявшую на подоконнике. Герань была старая, разросшаяся, с мясистыми тёмно-зелёными листьями и бледно-розовыми соцветиями, которые в этом году распустились особенно пышно. Нина принесла её из дома ещё прошлой весной, и герань каким-то чудом выживала в пыльном, прокуренном помещении, будто насмехаясь над всеми законами ботаники.
  
  - Лен, - сказала Нина, туша сигарету о край пепельницы, - ты бы почитала нам что-нибудь. Отвлекись. Говорят, ты роман дописываешь. У тебя есть с собой?
  
  Лена слабо улыбнулась. Она действительно взяла с собой распечатку - несколько десятков страниц, скреплённых старым степлером, которые лежали в рюкзаке. Сама не зная зачем. Может, хотелось отвлечься. Может, хотелось доказать себе, что она всё ещё писатель, а не подозреваемая, не "фигурантка", как выражался Федорчук. Может, просто хотелось услышать свой голос - не тот, которым она отвечала на допросах, а другой, настоящий.
  
  - Есть, - сказала она, доставая листы. - Только новых глав нет. Я решила взять паузу. Не хочется продолжать.
  
  Она откашлялась и начала читать. Голос её, сначала тихий и неуверенный, постепенно набирал силу. Она читала о том, как героиня - почтальон с тёмным прошлым, та самая, что подозревала себя в убийствах, - находит дневник своего отца-психиатра. Дневник оказывается зашифрованным, но она разгадывает код, основанный на датах приёмов и медицинских терминах, и понимает: в нём подробно, с почти клинической точностью описаны те самые преступления, которые кто-то совершает сейчас, спустя много лет после смерти отца. И тогда она начинает подозревать, что настоящий убийца - не она сама, не плод её больного воображения, а кто-то из близких, кто тоже читал этот дневник. Кто-то, кто знал отца. Кто-то, кто решил воплотить его записи в жизнь.
  
  Нина слушала, подавшись вперёд, и даже забыла про свою сигарету, которая дымилась в пепельнице, оставляя длинный столбик пепла.
  
  - А знаете, кто убийца? - вдруг спросила Лена, и в её голосе зазвенела та особенная, зловещая интонация, какой она обычно никогда не пользовалась. - Я знаю.
  
  В комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как муха бьётся о стекло. Ира замерла с лейкой в руках, и вода всё лилась и лилась в горшок, переливаясь через край и заливая подоконник, а потом и кипу бумаг, лежавших на столе. Нина замерла с раскрытым ртом, забыв про пепел, который осыпался ей на блузку.
  
  - Кто? - выдохнула Нина, и глаза её округлились. - Чудинова, не тяни!
  
  Лена выдержала паузу - долгую, многозначительную, как учили её в литературном кружке при библиотеке. Потом усмехнулась - впервые за всё утро, - и сказала:
  
  - Бывший любовник главной героини. Тот, с кем она встречалась ещё до замужества. Он появляется в третьей главе, помните? Высокий, светловолосый, с родинкой на левой щеке. Это он убивал. И знаете зачем? Чтобы она вернулась к нему.
  
  Нина шумно выдохнула, хлопнула ладонью по столу так, что стаканы зазвенели. Ира медленно опустила лейку, и капли воды с глухим стуком западали на стопку квитанций.
  
  - Чудинова, чтоб тебя! Я уж думала - ты про настоящего убийцу! Про Корреспондента! А ты про своих вымышленных! Тьфу!
  
  Ира засмеялась - впервые за всё утро, но смех тут же оборвался, когда она заметила, что вода с подоконника перетекла на стол и залила аккуратно разложенные Ниной бумаги.
  
  - Ира! - взвилась Нина, вскакивая так резко, что стул опрокинулся. - Ты что творишь? Ты мне все сводки залила! У меня тут графики, отчёты, квитанции! Ты зачем лейку не убрала?
  
  - Простите, Нина Пална, я нечаянно! - Ира бросилась к столу, принялась промокать бумаги носовым платком, но платок был крошечный, кружевной, и моментально промок насквозь. - Я сейчас, я всё вытру!
  
  - Вытрет она, - ворчала Нина, отбирая у неё мокрые листы и тщетно пытаясь отряхнуть их над раковиной. - Виталия нет, так вы тут вообще распустились. Цветы залила, бумаги залила, скоро мы все тут поплывём, как в Ноевом ковчеге.
  
  Лена смотрела на них и чувствовала, как внутри, где-то глубоко, под диафрагмой, отпускает стальная пружина. Она дома. Она среди своих. Что бы ни случилось, почта остаётся почтой - с её булочками, геранью, залитыми квитанциями и вечным запахом кофе. И это было, наверное, единственное, что сейчас держало её на плаву.
  
  В середине дня, когда схлынул утренний поток посетителей - старушек с пенсионными книжками, мужиков с квитанциями за коммуналку, - Лену вызвал к себе новый начальник. Андрей Бурков, присланный из главпочтамта, занимал кабинет покойного Виталия Сергеевича, но успел уже переделать его под себя: со стен исчезли плакаты с почтовыми индексами, появилась карта области в деревянной рамке, а на столе, где раньше громоздились пачки неотсортированных писем, теперь стоял новенький компьютер - большая редкость для их отделения. Сам Бурков оказался человеком совершенно иного склада, чем его предшественник. Худой, как щепка, с длинным лицом и глубоко посаженными глазами, он носил костюм-тройку, который болтался на нём, как на вешалке, и говорил тихо, монотонно, почти не повышая голоса. Ему было, как заранее сообщила Нина, сорок три года, но выглядел он на все пятьдесят - то ли из-за ранней седины, то ли из-за привычки сутулиться, втягивая голову в плечи.
  
  - Чудинова, - сказал он, когда Лена вошла в кабинет и остановилась у двери, не зная, можно ли сесть без приглашения, - присаживайтесь. Я в курсе вашей ситуации. В курсе того, что произошло с Виталием Сергеевичем и что вы были задержаны. Это, мягко говоря, неприятно.
  
  Лена села на краешек стула - старого, скрипучего, с продавленным сиденьем, - ожидая выволочки. Но Бурков, казалось, не собирался её распекать. Он смотрел на неё поверх очков с толстыми стёклами, и в его взгляде было скорее усталое любопытство, чем осуждение.
  
  - Но работа есть работа, - продолжал он, постукивая пальцами по столу. - Почта должна функционировать. Пенсии, квитанции, заказные письма - всё это не может ждать, пока следствие разберётся. Я понимаю, вам тяжело. Я понимаю, что вы оказались в ситуации, которую не пожелаешь и врагу. Но я прошу вас продолжать выполнять свои обязанности. Если нужны какие-то послабления - скажите. Дополнительные выходные, сокращённый день, что угодно. Я постараюсь помочь. Но отделение должно жить. Вы меня понимаете?
  
  - Понимаю, - тихо ответила Лена. - Спасибо, Андрей... э-э...
  
  - Отчество не обязательно, - перебил он. - Можно просто Андрей. Я не сторонник излишнего формализма. Идите, Чудинова. И... - он на мгновение замялся, - если вам понадобится помощь - любая, не только по работе, - обращайтесь. Я сделаю, что смогу.
  
  Она вышла из кабинета с чувством смутного облегчения. Бурков не был добрым - он был прагматичным. Но прагматизм его хотя бы не имел ничего общего с холодной жестокостью Федорчука. Ей давали возможность работать. А работа была хорошим способом отвлечься от мрачных мыслей, которые, стоило остаться одной, начинали кружить в голове, как вороньё над падалью.
  
  ***
  
  Тем же вечером в квартире Чудиновых раздался телефонный звонок - не мобильный, а стационарный, старый дисковый аппарат, стоявший на тумбочке в коридоре. Трубку взяла Тамара Петровна. Звонила Даша, и голос у неё был встревоженный, с теми особыми нотками, какие появлялись, когда старшая сестра брала на себя ответственность за всю семью.
  
  - Мам, завтра тебя вызывают на допрос. К Федорчуку. Я уже наняла адвоката - хорошего, проверенного, он тебя встретит у входа в отдел. Не волнуйся, он всё объяснит. Главное - не подписывай ничего, пока адвокат не посмотрит.
  
  - Господи, - только и выдохнула Тамара Петровна, и рука её, державшая трубку, задрожала мелкой, старческой дрожью. - За что мне это? Я ничего не сделала.
  
  - Знаю, мам. Но у них есть вопросы. Про ампулы, про рецепт. Отвечай честно, но без лишнего. Адвокат подскажет, что говорить.
  
  Допрос состоялся на следующее утро. Тамара Петровна, бледная, в затертых джинсах и выцветшей старой кофте, просидела в кабинете Федорчука почти два часа. Кабинет был тесный, с окном, выходившим на глухую стену соседнего здания, и лампа под потолком горела тусклым, желтоватым светом. Федорчук задавал вопросы - те же самые, что и Лене: где она была в ночи убийств, кто ещё знал о лекарстве, не замечала ли она странного поведения дочери. Тамара Петровна отвечала, путаясь и запинаясь, и адвокат - пожилой мужчина с усталым лицом и портфелем, набитым бумагами, - несколько раз просил сделать перерыв. Под конец допроса ей стало плохо: давление подскочило до критических цифр, и её едва не увезли на "скорой". Даша, которая ждала в коридоре, бросилась к матери, помогла ей выйти на воздух и тут же, прямо из вестибюля отдела, позвонила в частную клинику.
  
  Через два дня у Тамары Петровны была путёвка в санаторий под Краснодаром - тихое место с сосновой рощей и лечебными ваннами, куда Даша отправила мать, не слушая возражений. Лена провожала её на вокзале. Тамара Петровна, с усталым лицом и прозрачными от слабости глазами, обняла дочь на прощанье и прошептала:
  
  - Береги себя. Я скоро вернусь.
  
  Лена кивнула, не в силах говорить. Она стояла на перроне и смотрела, как поезд медленно отходит от платформы, увозя мать в безопасность. И впервые за долгое время она осталась в квартире одна. Совсем одна. Только эхо шагов в пустом коридоре да жужжание старого холодильника на кухне. Тишина была такая плотная, что, казалось, её можно резать ножом.
  
  ***
  
  Телефон в квартире зазвонил после полуночи. Лена, лежавшая без сна на диване в своей комнате, вздрогнула - этот резкий, требовательный звук разорвал тишину, как стекло. Она схватила трубку, уже зная, кто это. Знала по тому, как замерло сердце, по тому, как она внутренне встрепенулась.
  
  - Лена, - произнёс знакомый, хрипловатый голос. Тот самый голос, который она слышала уже многократно. - Я жду. Где продолжение романа?
  
  - Я не буду писать для вас, - ответила она, но голос её дрожал, и она ненавидела себя за эту дрожь. - Вы убийца. Вы убили Виталия. Вы убили тех людей. Я не буду.
  
  - Вы должны, - произнёс Корреспондент, и в его голосе не было злости - только мягкая, почти ласковая настойчивость, от которой становилось ещё страшнее. - Вы начали - вы должны закончить. Иначе наказание будет ещё страшнее, чем в прошлый раз. Вы помните Виталия? Его смерть была лёгкой. Почти милосердной. Следующая жертва так легко не отделается. Продолжайте писать, Лена. Это в ваших интересах.
  
  В трубке раздались короткие гудки. Лена сидела в темноте, сжимая трубку, и чувствовала, как сковывающий страх растекается по венам, заполняя каждую клеточку тела. Она была одна. Мать уехала. Даша далеко, на другом конце города, и у неё своя жизнь, свои проблемы. Дмитрий - неизвестно где. И этот голос, проникающий в самое сердце, знал о ней всё. Знал, что она боится. Знал, что сейчас она слаба. И он не остановится.
  
  Она набрала номер Дмитрия. Трубку взяли после второго гудка - он, видимо, не спал, ждал звонка.
  
  - Дим, - прошептала она, и голос её срывался, как у ребёнка. - Он звонил. Опять. Он требует, чтобы я продолжала роман. Я боюсь. Мама уехала, я одна в квартире. Ты можешь... ты можешь приехать?
  
  - Сейчас буду, - коротко ответил он.
  
  Он приехал через полчаса - взъерошенный, в наспех накинутой куртке, с рюкзаком, в котором лежали зубная щётка и смена белья. Он не спрашивал, не уговаривал - просто вошёл, скинул обувь в прихожей и прошёл на кухню. Поставил чайник на плиту - старый, эмалированный, с отбитой сбоку эмалью. Достал чашки, насыпал заварку. Сделал ей чаю - крепкого, с сахаром, как она любила в минуты душевного упадка. Потом сел напротив и взял её за руку - осторожно, словно боясь спугнуть.
  
  - Я перееду к тебе на время, - сказал он, и в голосе его была та спокойная уверенность, которую она помнила с тех времён, когда они были женаты. - Пока всё не закончится. Ты не одна, Лена. Слышишь? Ты не одна.
  
  Она кивнула, не в силах говорить. Слёзы, которые она сдерживала последние дни - на допросах, на работе, на вокзале, - наконец прорвались. Она сидела на кухне, прижимая к груди его руку - тёплую, шершавую, пахнущую табаком и мылом, - и плакала. Беззвучно, горько, как плачут люди, слишком долго державшие себя в узде. За окном шелестел дождь, барабаня по жестяному отливу. Где-то в городе Корреспондент ждал своего продолжения. Но сейчас, в этот самый момент, у неё был Дмитрий. И это было единственное, что имело значение.
  
  Глава 27
  
  Дмитрий сидел в своём кабинете, заваленном папками и разрозненными листами, и чувствовал, как тишина давит на уши. Незаметно подступал вечер - стрелка настенных часов, тех самых, что тикали с мерной неумолимостью ещё при прошлом начальнике, приближалась к шести. Коридоры отдела давно опустели, и только из дежурной части доносился приглушённый гул голосов да монотонное гудение старого вентилятора, который гонял по комнате горячий, пропитанный табачным дымом воздух. За окном снова моросил дождь - мелкий, противный, какой бывает летом, когда природа никак не может решить, плакать ей или смеяться.
  
  Перед Дмитрием лежали письма. Четыре конверта, пожелтевшие от времени, с выцветшими чернилами и ломкими на сгибах краями. Он извлёк их из секретера Тамары Петровны накануне, и теперь, при свете настольной лампы с потрескавшимся абажуром, перечитывал одно за другим, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. Лампочка была слабая, ватт на сорок, и от неё по столу растекался тусклый желтоватый круг, за пределами которого всё тонуло в полумраке.
  
  Первое письмо было датировано мартом две тысячи шестнадцатого года - Дмитрий определил это по штемпелю на конверте, потому что сам листок был без даты. Почерк у Сергея Петровича был мелкий, убористый, с характерным наклоном влево - так пишут люди, привыкшие к точности и не любящие пустых пространств на бумаге. Буквы теснились друг к другу, как пассажиры в час пик, а строчки загибались книзу, что, как где-то читал Дмитрий, свидетельствовало о пессимистическом складе ума. Обращалось оно к некоей Ире.
  
  "Дорогая Ира! Ты спрашиваешь, как я справляюсь с тем, что внутри меня. Отвечу честно: никак. Тот, другой, становится всё сильнее. Он пишет письма, о которых я ничего не знаю, а потом я нахожу их в своём столе. Он говорит моим голосом, но слова - не мои. Ты единственная, кто понимает. Твои письма - единственное, что удерживает меня на плаву. Не бросай меня, девочка. Ты так молода, но так мудра. Я знаю, ты справишься со своим недугом, как я пытаюсь справиться со своим..."
  
  Он взял второе письмо, датированное апрелем следующего года. Бумага была чуть плотнее, хорошего качества - видно, Сергей Петрович хранил её для особых случаев.
  
  "Ира, ты снова права. Я действительно боюсь, что Лена унаследует мою болезнь. Но что я могу сделать? Тамара не верит врачам, она считает, что меня сглазили. Смешно, правда? А ты говоришь - наука. Ты всегда была умницей. Как жаль, что мы не встретились раньше, когда оба были свободны. Но жизнь распорядилась иначе. Пиши мне чаще. Твои письма - как глоток свежего воздуха в этом душном городе..."
  
  Дмитрий перечитал последние строки дважды. "Когда оба были свободны". Значит, Ира тоже была связана какими-то обязательствами? Или, наоборот, была свободна, а Сергей Петрович нет - он был женат, у него были дети, и он не мог разорвать этот круг. Что-то в тоне писем - этой смеси нежности и восхищения, этой осторожной, почти подростковой романтике - наводило на мысль о влюблённости. О той особой, мучительной влюблённости, какая возникает между врачом и пациентом. Или между учителем и ученицей.
  
  В третьем письме упоминались лекарства. Дмитрий обратил внимание, что чернила здесь были другого оттенка - не синие, а тёмно-фиолетовые, почти чёрные, и нажим пера был сильнее, так что на обратной стороне листа проступали бугорки.
  
  "...аминазин мне не помогает, только глушит сознание. Ты была права: нейролептики - это временное решение. Но что мне остаётся? Тот, другой, становится всё агрессивнее. Он уже не просто пишет письма - он угрожает. Я нахожу записки с требованием "восстановить справедливость". Какая справедливость? О чём он?.."
  
  Дмитрий перечитал эти строки дважды, и по спине у него пробежал холодок, какой бывает, когда в разрозненных фактах вдруг проступает пугающая закономерность. "Тот, другой" - та самая диссоциативная личность, о которой писали врачи в истории болезни. И эта личность тоже писала письма. Требовала "восстановить справедливость". История повторялась с почти мистической точностью - только теперь, много лет спустя, письма приходили его дочери. Угрозы, требования, наказания - всё совпадало с почерком Корреспондента, словно кто-то сознательно воспроизводил тот давний бред.
  
  Он отложил письма и потянулся к телефону. Старый дисковый аппарат стоял на углу стола, придавленный для устойчивости кипой справочников. Номер санатория, где отдыхала Тамара Петровна, Дмитрий выучил наизусть - длинный, с кодом Краснодарского края, который он набирал уже не в первый раз. После нескольких гудков трубку сняли - на том конце раздался старческий, чуть дребезжащий голос.
  
  - Тамара Петровна, это Дмитрий. Простите, что беспокою так поздно. У меня к вам вопрос по старым письмам Сергея Петровича.
  
  - Дим? - она явно была удивлена, и в голосе её прозвучала та особая, настороженная интонация, с какой люди реагируют на звонки из полиции, даже если звонят бывшие родственники. - Какие письма? Откуда?
  
  - Которые вы хранили в секретере. Там несколько писем к некоей Ире. Вы не знаете, кто это? Может, его коллега, подруга, пациентка?
  
  В трубке повисла пауза - долгая, наполненная только треском помех и далёким санаторным шумом. Дмитрий слышал, как Тамара Петровна дышит - тяжело, с присвистом, как дышат люди с больным сердцем, которым даже простой разговор даётся с трудом.
  
  - Ира... - протянула она наконец, и в голосе её была та мучительная попытка вспомнить, какая бывает у стариков, когда они роются в памяти, как в сундуке с пожелтевшими фотографиями. - Была такая. Ира Павловская. Они вместе учились, кажется, в медицинском. Потом она уехала из страны - то ли в Израиль, то ли в Америку. Давно это было, лет пятнадцать назад. Серёжа иногда вспоминал о ней, но вскользь. Говорил: "Хороший человек была Ира, жаль, что мы расстались". Я не придавала значения. А что? Это важно?
  
  - А сколько ей было лет? - спросил Дмитрий, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, хотя внутри уже зрело смутное беспокойство.
  
  - Да ровесница она Серёже, - ответила Тамара Петровна с той уверенностью, которая свойственна людям, когда они говорят о вещах, не вызывающих сомнений. - Сейчас было бы под семьдесят, наверное. Они одногодки, вместе в институт поступали. А что? Она имеет отношение к тому, что сейчас происходит?
  
  - Возможно. - Дмитрий не стал вдаваться в подробности. - Спасибо, Тамара Петровна. Отдыхайте спокойно. Возможно, я ещё позвоню.
  
  Он положил трубку на рычаг и задумался, глядя на усилившийся дождь за окном. Ира Павловская. Ровесница отца. Семьдесят лет. Но тон писем - "ты так молода", "девочка", "справишься со своим недугом" - всё это никак не вязалось с образом семидесятилетней старухи, уехавшей за границу. Конечно, Сергей Петрович мог быть с ней знаком смолоду и сохранить ту, юношескую манеру обращения. Но упоминания о "недуге", с которым Ира должна справиться, - что это за недуг? Может, тоже психическое расстройство? Или что-то иное - болезнь, зависимость, душевная травма? И главное: как эти старые письма связаны с нынешними убийствами?
  
  Он аккуратно сложил письма обратно в папку, но обороты речи отца Лены не давали ему покоя. Отец Лены обращался к адресату как к человеку значительно младше себя. Оставалось ощущение несостыковки, как у пазла, в который пытаются вставить не тот фрагмент - вроде подходит, а рисунок не сходится.
  
  Размышления прервал звонок мобильного. На экране высветилось имя Ковалёва - его молодого оперативника, который взял на себя техническую часть расследования. Дмитрий нажал кнопку ответа.
  
  - Туманов, - голос Ковалёва звучал как обычно по-деловому, - технари отчитались по звонкам на телефон твоей бывшей. Тот номер, с которого звонил Корреспондент, шёл через интернет-телефонию. Сервер в Черногории. Но это, сам понимаешь, пустышка. Наверняка использовали цепочку прокси-серверов, реальное местонахождение абонента не определить.
  
  Дмитрий выдохнул сквозь зубы. Этого следовало ожидать. Современные технологии позволяли преступникам оставаться анонимными с той лёгкостью, которая в его молодости казалась научной фантастикой.
  
  - Ясно, - ответил он. - Значит, он умеет пользоваться современными технологиями.
  
  - Или нанял кого-то, кто умеет, - добавил Ковалёв. - В любом случае, след обрывается.
  
  Дмитрий поблагодарил коллегу и откинулся на спинку стула, так что пружины жалобно скрипнули. Черногория. Шифрование, прокси-серверы, подставные номера - всё это указывало на человека либо технически подкованного, либо имеющего сообщника с соответствующими навыками. И этот человек знал о препаратах, о диссоциативном расстройстве, о старых письмах Сергея Чудинова. Непонятно было, как это может сочетаться.
  
  В дверь постучали - коротко, по-хозяйски, так что это был не вопрос, а предупреждение. Не дожидаясь ответа, в кабинет вошёл Федорчук. Вид у него был, как всегда, безупречный: тёмный костюм, наглаженная рубашка, галстук, затянутый в тугой узел, и это все дополняли ухоженные седоватые усы. Казалось, грязь к этому человеку просто не приставала - как и сомнения, как и ненужные эмоции. В руках он держал прозрачный полиэтиленовый пакет с телефоном - тем самым смартфоном, что подарил Лене Корреспондент.
  
  - Туманов, - произнёс он, кладя пакет на стол с той осторожной точностью, с какой кладут вещдоки, - твоя бывшая может забрать свою игрушку. Эксперты всё проверили: никаких следов взлома, никаких шпионских программ, никаких скрытых вызовов, кроме тех, что уже зафиксированы. Телефон чист. Твой Корреспондент не так глуп.
  
  Дмитрий взял пакет, повертел в руках. Сквозь пластик было видно, как на экране застыла иконка какого-то приложения.
  
  - Значит, аппарат никак не связан с убийцей, кроме того, что был подарен им.
  
  - Именно. Это просто железяка. - Федорчук сел на стул без приглашения, закинул ногу на ногу и продолжил с той особой, менторской интонацией, которая выводила Дмитрия из себя каждый раз, как он её слышал: - Более того, мы проверили алиби остальных фигурантов. У Дарьи Чудиновой - занятия по триатлону и свидетели, которые видели её в бассейне. У Нины Костиковой - собака и билеты на поезд, как она и говорила. У Ирины Суденко - жених подтвердил, что в ночи убийств она была с ним. Все трое чисты. Круг сужается, Туманов. А точнее - расширяется, потому что нам не за что зацепиться.
  
  - Ты забыл Вадима, - заметил Дмитрий, не отрывая взгляда от пакета.
  
  - Вадим Яковлев - его телефон находился в районе убийства коллектора, но это ничего не доказывает. Он твердит, что телефон разрядился, и у него нет свидетелей. Но и прямых улик против него тоже нет. - Капитан сделал паузу, перелистнул страницу в блокноте и добавил уже без прежней менторской интонации, почти буднично:
  
  - Я уже не говорю о том, что сегодня утром подозрения с Вадима Яковлева сняты официально. Его партнёр по стройке, некий Борис Тарасов, подтвердил, что в вечер убийства коллектора они вместе разгружали материалы на объекте в Заводском районе. Есть накладные, есть запись с камеры на КПП стройки - Вадим въехал в шесть вечера и выехал в половине одиннадцатого. А телефон просто сел: он заряжал его в бытовке, не носил с собой. Биллинг это подтверждает. Так что Яковлев чист. Полностью.
  
  Дмитрий кивнул. Вадим выпал из круга подозреваемых, и это было правильно - он не вязался с образом убийцы, не вязался с конвертами и фломастерами. Но каждая закрытая линия сужала пространство для манёвра, и от этого становилось не легче, а тревожнее. Потому что круг не просто сужался - он замыкался вокруг кого-то, кого Дмитрий пока не видел.
  
  Федорчук пожал плечами, и жест этот был отточенным, почти артистичным.
  
  - Так что, коллега, придётся искать в другом месте. Может, это кто-то, кого мы вообще не рассматривали? Какой-нибудь бывший пациент твоего покойного тестя, который решил завершить его дело?
  
  Дмитрий молчал. Лекарство из аптечки Чудиновых. Письма. Знание о диссоциативном расстройстве Лены. Всё это указывало на человека из ближайшего окружения. Но кто? Нина, Ира, Даша, Вадим - у всех алиби, подтверждённые свидетелями и документами. Тамара Петровна физически не смогла бы совершить ни одного из этих убийств. Лена не выходила из дома. Кто остаётся? Покупатель гостиницы? Сосед? Человек, имевший зуб на Виноградова? Или та самая таинственная Ира, которой на самом деле вовсе не семьдесят лет?
  
  - Ладно, - произнёс Дмитрий, поднимаясь. - Я буду работать. Спасибо за телефон.
  
  Федорчук кивнул, поднялся и вышел, оставив после себя лёгкий запах дорогого одеколона - что-то цитрусовое, с древесными нотками, - который никак не вязался с казённой атмосферой отдела. Дмитрий ещё некоторое время сидел неподвижно, глядя на папку с письмами. Ира. Таинственная Ира, к которой обращался отец Лены. Была ли она той самой Ирой Павловской, уехавшей в Израиль? Или существовала другая Ира - молодая, знакомая с психиатрией, возможно, пациентка или ученица Сергея Петровича? И если да, то где она сейчас? И как связана с Корреспондентом?
  
  Ответов не было. Только шум дождя за окном да тиканье часов, отсчитывающих время, которого у него оставалось всё меньше.
  
  ---
  
  В тот же вечер, в доме Даши и Вадима, настроение было совсем иное. Вадим, ещё утром ходивший мрачнее тучи - молчаливый, с потухшим взглядом, каким он становился всякий раз, когда кредиторы начинали названивать слишком часто, - вернулся с работы сияющий, словно ему сообщили о выигрыше в лотерею. Он влетел в гостиную, бросил портфель в кресло и, не снимая плаща, с которого стекали дождевые капли, объявил с порога:
  
  - Дашка! Ты не поверишь! Я нашёл покупателя!
  
  Даша сидела на диване, поджав под себя ноги, и рассеянно перелистывала страницы какого-то спортивного журнала. Она подняла голову, заложила журнал пальцем, и в её глазах - серо-зелёных, как у всех Чудиновых, но с тем особым стальным отливом, какой появляется у людей, привыкших к жёсткой самодисциплине, - мелькнуло удивление.
  
  - На "Русалку"? Серьёзно?
  
  - Абсолютно! - Вадим плюхнулся в кресло напротив, закинул руки за голову и расплылся в улыбке. - Мужик из Москвы, бизнесмен. Серьёзный человек. Хочет открыть там то ли хостел для туристов, то ли пансионат для престарелых - я, честно говоря, не вникал. Главное, он готов внести аванс. Половину стоимости сразу. Представляешь? Мы наконец рассчитаемся с кредитами!
  
  Даша отложила журнал и внимательно посмотрела на мужа. Она знала его слишком хорошо - знала этот блеск в глазах, эту восторженную скороговорку, эти широкие жесты. Вадим был из тех людей, которые легко загораются и так же легко гаснут. Он уже не раз находил "покупателей", "инвесторов" и "партнёров", и каждый раз что-то шло не так: то документы не оформлены, то кредитная история подводила, то сам покупатель оказывался мошенником.
  
  - А ты уверен, что это не аферист? - спросила она, и голос её прозвучал ровно, но в нём слышалась та особая, многолетняя усталость, какая бывает у жён, привыкших к тому, что их мужья снова и снова наступают на одни и те же грабли. - Мы уже обжигались на таких "покупателях".
  
  - Этот надёжный. - Вадим отмахнулся с беспечностью, от которой Даше всегда становилось не по себе. - Его рекомендовал мой старый партнёр по стройке, Борис. Ты его знаешь - он плохого не посоветует. Я уже проверил: фирма существует, налоги платит, никаких судебных исков. Он через три дня хочет посмотреть помещения. Ты не могла бы съездить в гостиницу, проверить, в каком состоянии комнаты? А то покупатель хочет осмотреть объект до конца недели.
  
  - Ладно, - сказала она наконец. - Мне все равно нужно на рынок заехать. Только мне одной там не по себе. Может, Лену попросить? Всё вдвоём веселее.
  
  - Лена сейчас не в том состоянии, - возразил Вадим, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на раздражение. - У неё своих проблем хватает: допросы, маньяки, мать в санатории. Не будем её дёргать по пустякам. Справляйся сама. Поезжай днем, когда светло.
  
  Вадим сразу же снова уткнулся в телефон, набирая кому-то сообщение большими пальцами, и весь его энтузиазм был направлен на будущую сделку, которая должна была решить все их проблемы разом.
  
  Даша поднялась с дивана, подошла к окну. Стекла были в каплях, и от них тянуло сыростью. За окном сгущались сумерки, дождь всё моросил, и березы во дворе стояли мокрые, понурые, словно старые сторожа, уставшие от долгого дежурства. Где-то там, в чреве города, стояла "Русалка" - пустая, заброшенная, с заколоченными окнами и сдавшимися плесени стенами. Место, которое она не очень любила. Теперь "Русалка" становилось местом, которое должно было выправить их финансовые дела.
  
  - Хорошо, - сказала она, не оборачиваясь. - Я съезжу. Проверю комнаты, посмотрю, не протекла ли крыша после дождей. Когда точно приедет покупатель?
  
  - В воскресенье. Часа в три. - Вадим наконец оторвался от телефона и посмотрел на жену. - Даш, всё будет хорошо. Я чувствую. Это реальный шанс.
  
  Даша кивнула, но ничего не ответила. Она стояла у окна и смотрела в темноту, где мокрые ветки чертили на стекле какие-то странные, тревожные узоры. И в глубине души, там, где живут предчувствия, почему-то зарождалось смутное, необъяснимое беспокойство, которое она, как правило, привыкла игнорировать.
  
  Глава 28
  
  Утро на почте началось с того, что Нина Павловна Костикова, против обыкновения, не курила в форточку, пуская дым в сырой, пропитанный дождём воздух, а сидела за своим столом с таким видом, будто её только что огрели пыльным мешком по голове. Перед ней высилась гора неразобранных квитанций - сизые пачки, перетянутые бечёвкой, - а в углу, на колченогом стуле, громоздилась кипа свежих газет, ещё пахнущих типографской краской, которые требовали, чтобы их разнесли подписчикам. Лена, едва переступив порог, сразу поняла: что-то не так. Воздух в отделении, обычно пропитанный запахом пыли и табака, сейчас казался особенно густым, неподвижным, словно в комнате поселилось молчаливое ожидание. Даже часы на стене тикали как-то приглушённо, словно и они чувствовали перемену.
  
  - Нина Пална, вы чего? - спросила Лена, вешая ветровку на старый крючок, вбитый в стену ещё при прежнем начальнике. - Где Ира? У неё же смена с восьми.
  
  Нина подняла голову. Лицо её, обычно оживлённое и чуть насмешливое, сейчас было хмурым, а в глазах стояла та особая, тусклая усталость, какая бывает у людей, которых жизнь заставляет тащить двойную ношу.
  
  - Заболела, - коротко ответила она, не глядя на Лену. - Сегодня утром позвонила, говорит - температура под сорок, горло, кашель, всё как положено. Голос слабый, еле слышно. Так что, Чудинова, придётся тебе за неё отрабатывать. У неё участок - твой бывший. Так что готовь ноги.
  
  Лена присвистнула. Два района в одиночку - это километров десять, если не больше, по жаре и духоте, с тяжёлой сумкой через плечо и гудящими к вечеру ногами. Но выбора не было: ещё с советских времён в почтовых отделениях считалось, что люди - не механизмы, но заменить заболевшего всё равно некем. Андрей Бурков, новый начальник, проходивший мимо с охапкой каких-то накладных, только развёл руками с тем бессильным прагматизмом, который уже стал его визитной карточкой:
  
  - Чудинова, я понимаю, что нагрузка двойная, но подмены нет. Справитесь - премию выпишу.
  
  Премия в их отделении была понятием эфемерным, вроде северного сияния - все о ней слышали, но никто не видел. Однако Лена только кивнула. Работа есть работа, а в её положении любое отвлечение от мыслей о Корреспонденте, допросах и матери в санатории было благом.
  
  Она вышла на маршрут в начале десятого. Солнце, поднявшееся над крышами, уже жарило вовсю, и асфальт на тротуарах начинал плавиться, источая тот особый, горьковатый запах, какой бывает в городе только в разгар лета. Даже воробьи, обычно суетливые и крикливые, попрятались в тень под карнизами. Лена шла по улице Ленина, привычно перекидывая сумку с плеча на плечо, и чувствовала, как лямка врезается в кожу даже сквозь ветровку. Она прошла два квартала, третий - и вдруг ощутила это: знакомый, липкий холодок между лопаток. Слежка. Та самая, от которой она почти отвыкла за последние дни, пока Дмитрий жил у неё, провожал до работы и встречал вечером. Но сейчас Дмитрия рядом не было, а холодок никуда не делся - он шевелился у позвоночника, как змейка, заставляя мышцы напрягаться.
  
  Лена не стала оборачиваться. Вместо этого она ускорила шаг, свернула в проходной двор, заставленный ржавыми гаражами-ракушками, прошла мимо старой котельной с заколоченными окнами и нырнула в разросшиеся кусты сирени, что буйно росли у глухой кирпичной стены. Ветки хлестнули по лицу, оставив на щеке влажный след. Она замерла, затаив дыхание, и прислушалась. Шаги - быстрые, лёгкие, явно женские - приближались. Человек шёл торопливо, не ожидая засады, и по звуку было слышно, что он уже почти миновал кусты, когда Лена прыгнула.
  
  Она не умела драться - в детстве мать не отдавала её в секции, считая, что девочке важнее музыка и книги, а в школе она больше читала, чем бегала на физкультуре. Но сейчас в ней говорила не техника, а ярость. Долгие дни страха, неизвестности, подозрений, бессонных ночей под дамокловым мечом Корреспондента - всё это выплеснулось в одном отчаянном рывке. Она вцепилась в серую куртку, рванула на себя, и обе - преследователь и преследуемая - рухнули на землю, в пыль, смешанную с прошлогодней листвой и окурками. Капюшон слетел, открывая лицо.
  
  Это была Даша.
  
  Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, тяжело дыша. Даша, в своей неизменной серой куртке, которую Лена столько раз видела мелькавшей за углом, выглядела сейчас не грозной и не опасной - скорее растерянной. На скуле у неё наливался синяк - видимо, приложилась о землю. Волосы, обычно собранные в тугой спортивный узел, растрепались и прилипли к влажному лбу. Она попыталась встать, но Лена всё ещё прижимала её к земле, упираясь коленом в грудь, и руки у неё дрожали от напряжения.
  
  - Ты? - выдохнула Лена, и в голосе её смешались облегчение, гнев и недоверие. - Это всё время была ты? Ты за мной следила? Ты - Корреспондент?!
  
  - Нет! - Даша резко оттолкнула её и села, вытирая с лица грязь рукавом. - Нет, Лен, послушай. Я не Корреспондент. Я просто... я проверяла. Я боялась, что ты - убийца.
  
  Последние слова упали между ними, как камень в воду, - глухо и тяжело.
  
  - Что ты несёшь? - прошептала Лена, всё ещё не ослабляя хватки, но уже чувствуя, как гнев начинает уступать место растерянности. - Объясни.
  
  - Подожди, дай встать. - Даша осторожно высвободилась, поднялась и отряхнула куртку. На серой ткани остались грязные разводы. Она прислонилась спиной к стене котельной и заговорила, глядя куда-то в сторону, словно ей было стыдно встречаться с сестрой взглядом. Голос у неё был усталый, но твёрдый - голос человека, который слишком долго носил в себе тайну и наконец решился её высказать.
  
  - После того как тебя задержали на двое суток, я начала думать. Перебирать факты. Всё указывало на тебя - твои провалы в памяти, твои ночные блуждания, о которых мама рассказывала, этот роман, где героиня подозревает себя. Я помнила, что у отца была вторая личность, которая писала письма. Я подумала: а что, если это наследственное? Что, если ты действительно не помнишь, потому что это делает другая Лена - та, что просыпается, когда ты спишь? И я решила проверить.
  
  - И для этого ты за мной следила? - Лена тоже поднялась и теперь стояла напротив, скрестив руки на груди. - Как шпионка в дешёвом детективе? Даша, ты понимаешь, что я чуть с ума не сошла? Я думала, это убийца! Я каждую ночь вздрагивала от каждого шороха!
  
  - Да! - Даша повысила голос, и эхо заметалось между стен котельной, но тут же взяла себя в руки. - Да, я следила. Я хотела увидеть своими глазами. Понять, куда ты ходишь, что делаешь, не выходишь ли из дома по ночам. Я видела, как ты выходила с мамой в аптеку, как возвращалась одна, как сидела на лавочке и смотрела в одну точку. И ещё... - она запнулась, полезла в карман куртки и вытащила небольшой полиэтиленовый пакетик. Внутри была пустая стеклянная ампула с остатками этикетки, на которой ещё можно было разобрать слово "дигоксин". - Вот. Я нашла это у себя дома. На полу, возле кухонного стола. Ума не приложу, как она туда попала. Но ты была у меня, мы пили чай. Это могло выпасть из твоей сумки.
  
  Лена взяла пакетик, повертела в руках. Ампула была точно такая же, как те, что когда-то лежали в аптечке матери, - тонкое стекло, обломанный кончик, бледная этикетка. Она вспомнила, как ходила в аптеку, как стояла у прилавка, сжимая в кармане эту самую ампулу, как потом вернулась домой и, кажется, бросила её в сумку, собираясь выкинуть по дороге. Но выкинула ли? Или та завалялась среди мелочей, а потом выпала, когда она навещала сестру?
  
  - Я действительно ходила с этой ампулой в аптеку, - сказала Лена, и голос её прозвучал тихо, но твёрдо. - Спрашивала дигоксин для мамы. Мне отказали. Я собиралась выкинуть её, но, видно, забыла. Она могла выпасть из сумки, когда мы у тебя чай пили. Но это не доказывает, что я убивала. Это просто пустая ампула.
  
  - Я знаю, - так же тихо ответила Даша. - Но когда я её нашла, я испугалась. Испугалась, что ты действительно могла... неосознанно. Как отец. И я решила, что должна за тобой следить - чтобы, если что, остановить тебя. Или помочь. Я не знаю, Лен. Я запуталась.
  
  Лена долго смотрела на сестру. В её глазах, серо-зелёных, как у всех Чудиновых, не было злости - только усталость и застарелая боль. Она вспомнила, как Даша после смерти отца взяла на себя роль старшей, как всегда пыталась контролировать, опекать, решать. И как это постепенно превратилось в глухую стену между ними.
  
  - Ты уже всё решила за меня, - сказала Лена с горькой усмешкой. - Помнишь, в кафе? "Я найму адвоката, докажем невменяемость". Ты тогда уже считала меня виновной, просто не говорила прямо. А теперь оказывается, что ты за мной шпионила. Что ж, по крайней мере, это не Корреспондент. Это уже легче.
  
  - Прости, - выдохнула Даша, и на мгновение её лицо стало беззащитным, почти детским. - Я дура. Но я правда за тебя волнуюсь. И за маму. И за Вадима. Ты не представляешь, каково это - думать, что твоя сестра может оказаться убийцей, и ничего не предпринимать.
  
  Они помолчали. Воробьи, испуганные шумом, снова зачирикали в кустах, кошка, всё это время сидевшая на мусорном баке, спрыгнула и неторопливо удалилась. Напряжение постепенно спадало, уступая место усталости и странному, почти забытому чувству - сестринской близости, которая когда-то была между ними, но давно стёрлась под грузом взрослых забот и взаимных обид.
  
  - Знаешь, - сказала вдруг Даша, поправляя волосы, - когда я за тобой ходила, мне пару раз показалось, что за тобой следит кто-то ещё. Не я. Какой-то человек. Он держался далеко, за деревьями, я не могла разглядеть лица. Но он был. Я чувствовала. Это не паранойя, Лен. Я спортсменка, я умею замечать движение.
  
  Лена похолодела. Слежка. Значит, она действительно была. И Корреспондент - кто бы он ни был - всё ещё где-то рядом, в тени, среди этих дворов и гаражей.
  
  ---
  
  В то же самое время Дмитрий Туманов сидел в своём кабинете и пытался совладать с нараставшей головной болью. Папка с письмами Сергея Чудинова по-прежнему лежала перед ним, но теперь его мысли всё дальше уходили от таинственной Иры Павловской, уехавшей в Израиль, и всё больше концентрировались на другой Ире - той самой, что работала в почтовом отделении, носила блузки с рюшами, пекла булочки с корицей и всегда смотрела на Лену с какой-то странной смесью восхищения и тревоги. Ира Суденко. У неё было алиби на ночи убийств - жених подтвердил, Федорчук снял подозрения. Но что-то не давало Дмитрию покоя. Слишком уж многое замыкалось на почте: письма, конверты, фломастеры, само имя "Корреспондент". Он чувствовал, что усталость стала его вторым состоянием - неотступным, как тень, как боль в пояснице после долгого сидения на жёстком казённом стуле.
  
  Он запросил данные о бывшем муже Ирины - Валерии Чаплинском. Фамилия всплыла в материалах личного дела, которое хранилось в сейфе отдела кадров предприятия по выпуску электроприборов. Искать пришлось долго, но к полудню Дмитрий уже знал: Валерий Чаплинский, тридцати пяти лет, развёлся с Ириной почти два года назад, а около полугода назад уехал из Красново - завербовался на СВО. В городе его не видели с февраля. Никаких зацепок, никакой связи с нынешними событиями - просто бывший муж, сменивший надоевшую малооплачиваемую гражданку на фронт.
  
  Соседку Чаплинского, пожилую женщину с измученным лицом и вечным платком на голове, Дмитрий нашёл без труда - она сидела на лавочке у подъезда старой хрущёвки и лузгала семечки, сплёвывая шелуху в бумажный кулёк. Её звали тётя Паша, и она явно была рада возможности поговорить.
  
  - Валера? - переспросила она, щурясь на Дмитрия подслеповатыми глазами. - Хороший мужик был. Работящий, непьющий. Но с женой они часто ругались. Она уезжала куда-то - то ли на вахту, то ли на заработки. Пару раз в год, не дольше. Возвращалась какая-то выдоенная, потухшая, а денег почти не привозила. Я всё думала: что ж за работа такая, что платят гроши? Валера тоже не понимал. Ругался, говорил: "Где ты шляешься?". А она в ответ: "Работаю я, работаю, что ты понимаешь!" Из-за этого и развелись, по-моему.
  
  - На вахту, говорите? - Дмитрий записывал каждое слово в блокнот. - А куда именно, не знаете? Может, название города или области?
  
  - Да вроде на север. Или в Сибирь. Она толком не рассказывала. Один раз сказала: "Там такие места, что ты и представить не можешь". И всё.
  
  Дмитрий поблагодарил соседку, оставил ей свою визитку и вернулся в отдел. Там он сделал запрос в налоговую службу - долгий, муторный, требующий заполнения бесчисленных бланков и ожидания ответа. Но к вечеру ответ пришёл, и он оказался неожиданным.
  
  Никаких свидетельств того, что Ирина Чаплинская, в девичестве Суденко, когда-либо работала вахтовым методом, в налоговой не было. Ни договоров, ни справок о доходах, ни отчислений в пенсионный фонд. Зато всплыл другой факт: до самого закрытия гостиницы "Русалка" - той самой, что принадлежала Вадиму Яковлеву, мужу Даши, - Ирина числилась там портье. Под фамилией мужа, Чаплинская. Она уволилась незадолго до того, как гостиницу выставили на продажу, а ещё через несколько месяцев устроилась на почту. Аккуратная, тихая, незаметная - идеальная сотрудница.
  
  Дмитрий откинулся на спинку стула и долго смотрел в потолок. Гостиница "Русалка". Место, которое то и дело всплывало в деле - то как неудавшийся бизнес Вадима, то как источник финансовых проблем семьи Чудиновых. А теперь - как место работы Ирины Суденко, молодой коллеги Лены, которая всегда держалась в тени, но при этом оказывалась посвящённой в самые интимные подробности жизни почтового отделения. Он вспомнил её лицо - круглое, румяное, с несколько наивным выражением. Вспомнил, как Лена рассказывала, что та предложила ей поменяться участками: Ира взяла опасный Заводской район, а Лене отдала спокойный центр. Забота? Или хорошо просчитанный ход?
  
  Связь между Ирой и гостиницей не доказывала ничего. Но она добавляла в картину новый штрих - тот самый, который никак не вписывался в общую мозаику, но настойчиво требовал проверки. Дмитрий выключил настольную лампу, потёр уставшие глаза, в которых плавали тёмные пятна, и подумал, что завтра нужно будет сделать запрос в Министерство обороны, чтобы попытаться найти Чаплинского, а также поговорить с Вадимом и Дашей о бывшей портье "Русалки", которую они наверняка помнили. Возможно, стены заброшенной гостиницы, заросшие плющом и паутиной, хранят ответы, которые он так долго ищет.
  
  Глава 29
  
  Утро для Дмитрия Туманова началось с канцелярской рутины - той самой, что пожирает время следователя похлеще любых допросов. Едва часы пробили девять, он уже сидел за своим столом, склонившись над бланком запроса в Министерство обороны. Запрос касался рядового Валерия Чаплинского - бывшего мужа Ирины Суденко, уехавшего на СВО около полугода назад. Дмитрий хотел знать, где именно находится Чаплинский в настоящий момент, не возвращался ли он в Красново в дни убийств.
  
  Он заполнил бланк аккуратным, почти каллиграфическим почерком - привычка, оставшаяся ещё с юридического факультета. Затем отнёс его в канцелярию, где толстая женщина в синем халате поставила входящий номер и, вздохнув, предупредила:
  
  - Из Минобороны ответа раньше чем через неделю не ждите. Сами понимаете, какая сейчас ситуация.
  
  Дмитрий понимал. Но неделя - это слишком долго. Корреспондент не будет ждать.
  
  Он вернулся в кабинет, глотнул остывшего кофе и задумался. Мысли его, как это часто бывало в последние дни, крутились вокруг одной фигуры - Ирины Суденко. Эта тихая, незаметная девушка с розовыми щеками и качественным маникюром, которая раскладывала открытки на почте и приносила булочки с корицей, никак не вязалась с образом хладнокровного убийцы. Но факты - упрямая вещь. Ира работала в "Русалке" до самого закрытия гостиницы. Ира знала всех фигурантов дела. Ира была знакома с Леной, с Ниной, с покойным Виталием. Алиби, подтверждённое женихом? Тоже возможно. Но Дмитрий уже давно усвоил: если хочешь что-то спрятать, положи это на самое видное место.
  
  Он выдвинул ящик стола и достал старую папку с выцветшей надписью "Чудинов С.П. - история болезни". В ней, среди прочих бумаг, лежали письма Сергея Петровича к таинственной Ире. Дмитрий перечитал их вчера и теперь, при свете утреннего солнца, снова разложил перед собой. "Дорогая Ира...", "Ты спрашиваешь, как я справляюсь...", "Твои письма - единственное, что удерживает меня на плаву...". И везде - это странное, почти отеческое обращение к "девочке", к "молодой женщине", которая, по словам Тамары Петровны, была ровесницей самого Сергея.
  
  Что, если Ира Павловская - не единственная Ира в жизни отца Лены? Что, если была другая Ира? Молодая пациентка, с которой он состоял в переписке? Или, что тоже возможно, молодая коллега, медсестра, практикантка? Дмитрий проверил личное дело Сергея Петровича: в клинике он проработал почти двадцать лет. За это время через его руки прошли сотни пациентов и десятки сотрудников. Найти среди них некую Иру без дополнительных данных было всё равно что искать иголку в стоге сена.
  
  Он решил не ждать, пока архивы дадут ответ. В конце концов, у него был более прямой путь. Если Ирина Суденко когда-либо проходила лечение в психиатрической клинике - а письма отца Лены наводили на мысль о некоем "недуге", - то запись об этом должна храниться в архиве больницы. Той самой, где работал Сергей Чудинов.
  
  Дмитрий накинул пиджак, сунул в карман удостоверение и вышел из кабинета. По дороге он набрал номер Ковалёва и коротко распорядился:
  
  - Коваль, я в психбольницу. Если что - я на связи.
  
  Областная психиатрическая больница располагалась на окраине Красново, за старым парком, в массивном здании из красного кирпича, построенном ещё в начале прошлого века. Когда-то здесь была усадьба, потом - госпиталь для душевнобольных, а теперь - клиника с современным названием, но всё теми же мрачными коридорами, пахнущими хлоркой и лекарствами. Дмитрий припарковал машину у входа, миновал проходную, где охранник долго изучал его удостоверение, и направился к главному врачу.
  
  Главврач - мужчина лет шестидесяти, с седыми висками и усталым, ничего не выражающим лицом - сидел в кабинете, заставленном шкафами с историями болезней. На столе перед ним лежала раскрытая папка, и он, казалось, был не слишком рад незваному посетителю.
  
  - Чем могу помочь, товарищ майор? - спросил он, не поднимая глаз.
  
  - Мне нужна информация об одной из ваших бывших пациенток, - сказал Дмитрий, садясь на жёсткий стул для посетителей. - Ирина Суденко. Возможно, она проходила у вас лечение.
  
  Главврач поднял голову и посмотрел на Дмитрия поверх очков. Взгляд у него был тяжёлый, оценивающий.
  
  - Вы понимаете, что я не могу разглашать сведения о пациентах без их согласия или без решения суда? Врачебная тайна, статья тринадцать Федерального закона "Об основах охраны здоровья граждан".
  
  - Понимаю, - ответил Дмитрий. - Но речь идёт о расследовании серийных убийств. У меня есть основания полагать, что эта женщина может быть причастна.
  
  - Основания - это не решение суда, - спокойно возразил врач. - Принесите постановление, и я предоставлю вам доступ к любым документам. А пока, извините, ничем помочь не могу.
  
  Дмитрий сжал зубы. Он ожидал этого ответа, но всё равно надеялся на исключение - на то, что врач, как это иногда бывает, войдёт в положение. Но главврач был непреклонен. Он сидел, сложив руки на столе, и смотрел на Дмитрия с тем особым, профессиональным спокойствием, которое вырабатывается у людей, привыкших иметь дело с буйными пациентами и требовать соблюдения всех формальностей.
  
  - Хорошо, - сказал Дмитрий, поднимаясь. - Я получу решение суда. Но имейте в виду: каждая минута промедления может стоить кому-то жизни.
  
  Врач ничего не ответил. Он лишь чуть наклонил голову, давая понять, что разговор окончен. Дмитрий вышел в коридор и остановился, прислонившись к стене. Стена была холодной и пахла побелкой. В висках стучало. Он потратил утро впустую. Нет, не совсем впустую - он теперь знал наверняка, что здесь что-то скрывают, но добраться до этого "что-то" можно было только через суд. А суд - это дни.
  
  ---
  
  Лена как раз закончила разносить квитанции по Советской и сидела в сквере на лавочке, доедая бутерброд с сыром, когда телефон завибрировал. На экране высветилось имя сестры. Лена машинально поднесла трубку к уху, ожидая услышать привычное Дашево "ты не могла бы зайти, я испекла торт" или "мама опять забыла принять таблетки".
  Но голос Даши был другим.
  - Лен, - сказала она, и Лена сразу почувствовала неладное: слова вылетали торопливо, скомканно, на выдохе, будто Даша говорила, прикрыв ладонью микрофон. - Лен, ты можешь приехать? Прямо сейчас. В "Русалку".
  - Что случилось? - Лена выпрямилась, бутерброд замер на полпути ко рту.
  - Я... я тут осматриваю комнаты, как Вадим просил. И тут... - Даша запнулась. Лена услышала, как она сглотнула, и этот звук - сухой, судорожный - напугал её больше любых слов. - Я не могу объяснить по телефону. Просто приезжай. Пожалуйста. Мне тут не по себе, Лен. Что-то не так. Я не знаю, что именно, но...
  - Даш, ты меня пугаешь.
  - Я знаю. Прости. Просто приезжай, ладно? Второй этаж, комната двенадцать. Я буду ждать. Только... - она снова запнулась, понизила голос почти до шёпота, - только не задерживайся. У меня такое чувство, будто я тут не одна.
  
  В трубке раздались короткие гудки. Лена несколько секунд сидела неподвижно, глядя на погасший экран. В груди шевельнулся холодный червячок тревоги - тот самый, который она научилась распознавать за эти месяцы. Даша не из тех, кто пугается теней. Даша - триатлонистка, женщина, которая поднимает штангу и бегает марафоны. Если она говорит "мне не по себе" - значит, дело серьёзно.
  Лена встала, сунула недоеденный бутерброд обратно в пакет и быстрым шагом направилась к почте. Предупредила Буркова, что ей нужно отлучиться по семейным обстоятельствам. Тот кивнул, не задавая вопросов - после всего, что произошло, он относился к Лене с той осторожной бережностью, с какой обращаются с надтреснутой чашкой.
  До "Русалки" было минут пятнадцать пешком. Лена шла быстро, почти бежала, и сердце колотилось где-то у горла.
  
  Старая гостиница "Русалка" встретила Лену тем особым, давящим безмолвием, какое бывает только в пустующих зданиях, где время остановилось, а пыль лежит на подоконниках толстым, нетронутым слоем. Трехэтажное строение с облупившимся фасадом выглядело мрачновато даже в солнечный день. Вывеска давно облезла, что наводило на мысли о чём-то убогом и жалком.
  
  Лена толкнула тяжёлую входную дверь - та поддалась с протяжным, жалобным скрипом. Холл был пуст, только стойка администратора, покрытая пылью, сиротливо возвышалась у стены. Лена огляделась. Слева - лестница наверх, справа - коридор, ведущий к номерам.
  
  - Даша! - позвала она. Голос эхом разнёсся по пустому зданию.
  
  - Я здесь! - отозвался голос сестры откуда-то сверху. - Поднимайся, второй этаж, комната двенадцать!
  
  Лена стала подниматься. Перила, покрытые слоем пыли, оставляли на ладонях грязные следы. На втором этаже было ещё темнее: окна здесь были зачем-то заклеены газетами, и свет пробивался лишь сквозь узкие щели. Она прошла по коридору, мимо дверей с тусклыми номерами, и остановилась у двенадцатой. Дверь была приоткрыта.
  
  Внутри Даша стояла у старой тумбочки, выдвинув ящик. Лицо её было бледным, а руки, сжимавшие какой-то предмет, заметно дрожали. При виде Лены она не поздоровалась - только кивнула и отступила на шаг, позволяя сестре увидеть содержимое.
  
  - Смотри, - сказала она глухо.
  
  В ящике лежали вещи, от вида которых Лене стало не по себе. Прежде всего - плащ. Серый, лёгкий, с капюшоном. Тот самый плащ, который Даша подарила ей на прошлый день рождения. Лена сразу узнала его - по маленькому пятну на рукаве, которое так и не удалось отстирать после случайной встречи с чернилами. Рядом с плащом лежала стопка фотографий - десятки снимков. Лена взяла их дрожащими пальцами и начала перебирать. Вот её собственное лицо - она идёт по улице, не подозревая, что её снимают. Вот Даша выходит из спортзала. Вот Вадим садится в машину. Вот Тамара Петровна на лавочке у подъезда. Вот здание почты, снятое из-за угла. Вот дом Лены. Вот сама "Русалка". Улицы города - Советская, Ленина, Чкалова, Строителей. Все сняты с разных ракурсов, но с одной неизменной тщательностью, словно фотограф годами вёл наблюдение.
  
  И под всем этим - небольшой электронный прибор, похожий на диктофон, но с несколькими регуляторами и разъёмами. Лена, с ее интересом к технике, почти сразу поняла, что это. Войс-чейнджер. Изменитель голоса. Тот самый прибор, с помощью которого Корреспондент разговаривал с ней по телефону - хрипловатым, искажённым голосом.
  
  - Я нашла это сегодня, когда проверяла комнаты на втором этаже, - сказала Даша, и голос её прозвучал холодно, почти безжизненно. - Вадим попросил меня осмотреть все помещения перед приездом покупателя. Я уже второй день здесь. Сначала нашла прибор и фотографии, а потом... - она указала на плащ. - Твой плащ, Лен. Тот, что я подарила тебе. Что он здесь делает?
  
  Лена стояла, не в силах оторвать взгляд от вещей. В горле пересохло, мысли путались.
  
  - Я... я не знаю, - выдавила она. - Плащ я носила весной. А потом, в начале июня, кажется, оставила его на работе. В шкафу. А когда на следующее утро вернулась, его уже не было. Я думала, кто-то из уборщиц убрал или Нина куда-то переложила. Я спрашивала - никто не видел.
  
  - И ты не заявила? - в голосе Даши прорезалась злая ирония. - У тебя пропал плащ, а ты просто забыла о нём?
  
  - У меня тогда другие проблемы были! - огрызнулась Лена. - Письма, слежка, убийства! Плащ - это последнее, о чём я думала! Даша, клянусь тебе, я не приносила его сюда. Я вообще здесь не была с тех пор, как гостиницу закрыли!
  
  Даша смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом медленно покачала головой.
  
  - Я хочу тебе верить, Лен. Правда, хочу. Но посмотри на всё это. - Она обвела рукой ящик. - Фотографии. Прибор. Твой плащ. Это не совпадение. Кто-то всё это время следил за нами, за мамой, за Вадимом. Кто-то знал о каждом нашем шаге. И этот кто-то - Корреспондент. А Корреспондент... - она запнулась, но закончила твёрдо: - Это ты.
  
  - Нет! - Лена почти выкрикнула это. - Я не убивала! У меня есть алиби на смерть Виталия! Камера показала, что я спала!
  
  - Алиби на одно убийство - не алиби на все, - возразила Даша. - Но я не хочу, чтобы тебя посадили в тюрьму. Понимаешь? Ты моя сестра. Я люблю тебя, несмотря ни на что. - Она шагнула ближе, и в её глазах блеснули слёзы. - Послушай меня. Вадим почти продал гостиницу. У нас скоро будут деньги. Хорошие деньги. Я найму лучшего адвоката. Мы добьёмся, чтобы тебя отправили не в колонию, а на принудительное лечение. В хорошую клинику, где тебе помогут. Ты выйдешь оттуда через пять, может, семь лет. Свободная. И мы начнём всё заново.
  
  Лена отшатнулась, как от пощёчины.
  
  - Ты уже всё решила, да? - произнесла она с горечью. - Уже распланировала мою жизнь? Психушка, адвокат, взятки? А если я не согласна? Если я не убийца?
  
  - Тогда объясни, как твой плащ оказался здесь! - Даша сорвалась на крик. - Объясни, почему фотографии, почему прибор, почему всё указывает на тебя!
  
  - Я не знаю! - Лена тоже повысила голос. - Я не знаю, как это всё здесь оказалось! Но я знаю одно: я никого не убивала. И я не дам тебе запереть меня в клинику!
  
  - Ты дура! - Даша схватила её за руку. - Ты упрямая, глупая дура! Я пытаюсь тебя спасти, а ты упираешься! Неужели ты не понимаешь, что если всё это найдёт полиция, тебя посадят? Настоящий срок, Лен! Пятнадцать, двадцать лет! И ты сгниёшь там, потому что ты слабая, ты не выживешь в колонии!
  
  - Пусти! - Лена попыталась вырвать руку, но Даша держала крепко, словно стальными тисками. Её пальцы, натренированные годами спорта, впивались в запястье, не оставляя шансов.
  
  - Мы сейчас уничтожим всё это, - сказала Даша тоном, не терпящим возражений. - Фотографии, прибор, плащ. Всё сожжём. А потом поедем к Вадиму и решим, как действовать дальше. Но ты должна мне довериться. Ты слышишь? Должна!
  
  - Я никому ничего не должна, - прошептала Лена.
  
  И в этот момент за спиной Даши, в дверном проёме, возникла фигура. Высокая, в бесформенном балахоне с капюшоном, надвинутым так низко, что лица не было видно. Лена заметила её краем глаза - сначала просто тень, скользнувшую по стене, потом чёткий силуэт. Она хотела крикнуть, предупредить сестру, но голос застрял в горле.
  
  Всё произошло мгновенно. Фигура сделала шаг вперёд - бесшумно, почти паря над полом. В руке блеснуло лезвие ножа - длинного, узкого, похожего на кухонный. Лена увидела, как рука взметнулась вверх и с силой опустилась. Раздался короткий, влажный звук - такой, какой бывает, когда нож входит в плоть. Даша вздрогнула, выгнулась дугой, издала короткий, сдавленный стон - и начала оседать на пол.
  
  - Нет! - Лена рванулась к сестре, но было поздно. Даша упала лицом вниз, и под ней быстро растекалась тёмная, почти чёрная в сумраке номера лужа. Её пальцы ещё слабо шевелились, цепляясь за пыльный пол, но через несколько секунд замерли.
  
  Лена подняла глаза. Фигура в балахоне откинула капюшон.
  
  Перед ней стояла Ира.
  
  Та самая Ира Суденко - розовощёкая, вечно улыбающаяся девушка, приносившая булочки с корицей и заливавшая водой Нинины бумаги. Но сейчас она была совсем другой. Лицо её, обычно приветливое и чуть глуповатое, исказилось гримасой - не злобы, а какого-то дикого, восторженного безумия. Глаза горели, губы растянулись в улыбке, обнажая зубы. В правой руке она сжимала окровавленный нож, и капли крови медленно стекали с лезвия на пол.
  
  - Ира?.. - прошептала Лена, не веря своим глазам.
  
  - Никому не позволю, - произнесла Ира, и голос её звучал странно - нежно, почти ласково, но с той жуткой интонацией, какая бывает у людей, переступивших грань. - Никому не позволю законопатить мою Леночку в психушку. Она не сумасшедшая. Она особенная. Она - муза. И я никому её не отдам. Ни сестре. Ни следователю. Никому.
  
  Она шагнула к Лене, всё ещё сжимая нож, и в её глазах плескался тот самый, знакомый Лене восторг - восторг, который она видела в зеркале, читая новости об убийствах, восторг, который она ненавидела в себе и не могла понять.
  
  Глава 30
  
  Лена отступала, пока лопатки не упёрлись в холодную, шершавую стену. Комната, ещё минуту назад бывшая просто пыльным номером заброшенной гостиницы, теперь казалась ловушкой - тесной, душной, со всех сторон окружённой темнотой, которая сгущалась в углах, как старая кровь. В тусклом солнечном свете, пробивавшемся сквозь обклеенные газетами окна, всё выглядело искажённым, словно в кошмарном сне: старые обои с выцветшими разводами, отслоившиеся от стен и свисавшие грязными лоскутами, горка мусора в углу, а посреди - тело Даши, распростёртое на полу, и над ним Ира. Она всё ещё стояла, сжимая нож, и смотрела на Лену с той жуткой, восторженной улыбкой, от которой кровь стыла в жилах, а мысли путались, как нитки в старом мотке.
  
  - Ты не бойся, - произнесла Ира, и голос её прозвучал почти ласково, как у матери, успокаивающей ребёнка, разбившего коленку. - Всё будет хорошо. Мы вынесем и спрячем её. Здесь полно укромных мест. Её не найдут.
  
  Лена не могла отвести взгляда от лезвия ножа. Обычный кухонный нож с деревянной ручкой, из тех, что продаются в хозяйственном за углом по сто рублей. Но сейчас он казался ей огромным, залитым светом, пульсирующим. Она чувствовала, как по спине течёт холодный пот, как немеют пальцы, вцепившиеся в шершавую поверхность стены.
  
  - Ты... ты убила её, - прошептала Лена, и собственный голос показался ей чужим, деревянным, словно говорила не она, а какая-то кукла. - Ты убила мою сестру.
  
  - Она хотела упрятать тебя в психушку, - ответила Ира, и улыбка её стала шире, обнажив мелкие, чуть неровные зубы. - Она не понимала. Ты не сумасшедшая, Леночка. Ты особенная. Ты - талант. А она хотела уничтожить твой дар. Так нельзя. Я не позволю.
  
  Лена сглотнула. В горле пересохло, перед глазами плыли тёмные круги, и ей казалось, что пол под ногами качается, как палуба корабля в шторм. Она попала в какой-то абсурдный, чудовищный театр, где все роли перепутаны, а она сама - то ли зритель, то ли участник, то ли жертва, которую ведут на заклание.
  
  - Ира, - сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя внутри всё ходило ходуном, - зачем? Зачем ты всё это делаешь? Убийства, письма, слежка... Зачем?
  
  Ира склонила голову набок, как птица, заметившая что-то любопытное. В её глазах блеснуло что-то похожее на обиду, на непонимание, на детскую растерянность.
  
  - Я же объясняла. Для тебя. Для твоей справедливости. Ты пишешь о справедливости, а я её исполняю. Мы с тобой - одна команда. Писатель и исполнитель. Ты только не хотела этого видеть. Думала, что одна, что никто не понимает твой дар. А я понимала. Всегда понимала. С того самого дня, как стала читать твоё творчество.
  
  - Но я не просила тебя убивать!
  
  - Ты не говорила вслух, - Ира шагнула ближе, и Лена вжалась в стену ещё сильнее, чувствуя, как кирпичи впиваются в позвоночник. - Но твои герои мечтали об отмщении. Твоя "Слепая зона" - разве не об этом? Женщина мстит обидчикам через почту. И я подумала: а почему бы не сделать это в жизни? Ведь столько людей вокруг мешают тебе творить. Столько тех, кто унижает, обкрадывает, мешает дышать. Разве они не заслуживают наказания?
  
  Лена вдруг подумала, что слышит в этих словах отзвук собственных мыслей. Нет, не убийства - но тот гнев, ту обиду, которые она выплёскивала на бумагу. Неужели её творчество действительно могло стать искрой для такого пожара? Она гнала эту мысль, но та возвращалась, как назойливая муха.
  
  - Ты говоришь как сумасшедшая, - вырвалось у неё.
  
  - Возможно, - легко согласилась Ира. - Но ведь и ты не совсем здорова, правда? Провалы в памяти, ночные блуждания, царапины на руках. Ты сама боялась, что это ты убиваешь. А я... я лишь избавила тебя от этой ноши. Теперь ты знаешь: это не ты. Это я. И можешь спать спокойно.
  
  Лена судорожно вздохнула. В висках стучало, мысли разбегались. Ей хотелось закричать, позвать на помощь, но она понимала - кричать бесполезно. Гостиница пуста, вокруг ни души, а если кто и услышит, то не станет связываться с заброшенным зданием, о котором ходили дурные слухи.
  
  - Даша, - прошептала она. - Она нашла здесь плащ, фотографии, прибор... Это твоё?
  
  - Конечно, - кивнула Ира. - Мне нужно было их где-то хранить. Дома я не хотела - а вдруг и у меня обыск? Здесь отличный тайник - у меня же, как у портье, ключи от некоторых номеров остались. Но я понимала, что рано или поздно Вадим найдёт покупателя и начнётся осмотр помещений. Тайник обнаружат. Поэтому я решила перепрятать всё в более надёжное место. Взяла больничный - не потому, что заболела, а потому что мне нужен был целый день.
  
  Она замолчала на мгновение, перевела дыхание, потом продолжила - тише, с той особой интонацией, с какой рассказывают о чём-то, что пошло не по плану:
  - Я пришла сюда утром, часов в девять. Поднялась на второй этаж, начала собирать вещи. И вдруг услышала, как к зданию подъехала машина. Я выглянула в щель между газетами на окне - и увидела Дашу. Она вышла из машины, огляделась и пошла к входу.
  Ира усмехнулась - коротко, без веселья.
  - Я не знала, что она здесь делает. Может, Вадим послал. Может, сама решила. Но показываться я не могла. Если бы Даша увидела меня здесь, в балахоне, с этими вещами... - она обвела рукой ящик, - она бы подняла шум. Поэтому я затаилась в соседней комнате, за дверью. Сидела тихо, как мышь. А потом услышала, как она поднимается по лестнице. Как ходит по коридору. Как заходит в комнату за комнатой. И как наконец останавливается здесь. В двенадцатой.
  Ира посмотрела на Лену, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление - мимолётное, почти нежное.
  - А потом приехала ты. Я услышала твои шаги на лестнице, твой голос. И поняла, что нужно подождать. Послушать, о чём вы будете говорить. Может, Даша ничего не найдёт. Может, вы уйдёте и я смогу закончить. Но она нашла. - Ира кивнула на ящик. - И начала говорить тебе то, чего говорить не должна была. Что ты убийца. Что тебе нужна психушка. Я не могла этого слушать. Не могла позволить.
  
  - А дальше? - Лена облизнула пересохшие губы. - Дашу ведь будут искать. Что дальше?
  
  Ира рассмеялась - негромко, гортанно, и этот смех эхом прокатился по пустому номеру, отражаясь от голых стен, как камешки, брошенные в колодец.
  
  - Я подброшу шприц - тот самый, с места убийства нашего дорогого шефа - Даше в машину. Он здесь, в другом тайнике, внизу. Закачу куда-нибудь. Если полиция найдёт - а она найдёт, я об этом позабочусь, - то всё сойдётся. Даша почувствовала, что её подозревают, испугалась, подалась в бега. А перед этим, в припадке паники, уничтожила улики здесь, в гостинице. Сценарий можно доработать. У нас мало времени, но я уже продумала основные детали.
  
  Лена слушала, и в голове её что-то щёлкало, как в сломанном механизме. Ира говорила о смерти Даши так, словно речь шла о перестановке мебели. Спокойно, деловито, с лёгкой ноткой удовлетворения. И от этого становилось ещё страшнее.
  
  - А остальные? - тихо спросила она. - Военный пенсионер? Коллектор? Маковский? Это тоже ты?
  
  - А кто же ещё? - Ира пожала плечами. - Военный обругал тебя и твои стихи на летней эстраде в прошлом году. Ты уже забыла, а я между прочим, присутствовала там, среди зрителей, ты просто не знала. А потом оказалось, что он получает пенсию у нас на почте и известен его адрес. Коллектор звонил тебе и твоей маме, угрожал, требовал чужой долг. Маковский обманул Тамару Петровну на двести тысяч. Ты сама рассказывала об этом на почте. Я просто слушала. Запоминала. А потом действовала.
  
  - Ты... ты хочешь сказать, что убивала всех, кто меня обидел?
  
  - Не всех. Только тех, кто действительно мешал тебе жить и творить. Военный, коллектор, Маковский, Виталий, теперь Даша. Каждый из них отравлял твою жизнь. Каждый заслуживал наказания. И каждый получил его.
  
  Лена закрыла глаза. Перед ней проносились лица - незнакомого военного, которого она и в глаза-то не видела; коллектора, звонившего с угрозами; Маковского, обманувшего мать. Они все мертвы. Из-за неё. Из-за того, что она делилась своими бедами с коллегами на почте.
  
  - А первый? - спросила она, с трудом разлепляя губы. - Тот приезжий бизнесмен? Его-то я никогда не знала.
  
  Ира помрачнела. Улыбка на её лице погасла, сменившись выражением глухой, застарелой ненависти.
  
  - Это личное, - произнесла она после паузы. - Этот человек... он изнасиловал меня. Много лет назад, когда я ещё не работала в "Русалке" и не была замужем. Спустя годы он даже не понял, кто я. А я помнила каждую секунду того вечера. Каждую секунду, Леночка.
  
  Она замолчала, глядя куда-то в пустоту. Глаза её остекленели, рука, сжимавшая нож, задрожала.
  
  - Он уехал из города, но вернулся через несколько лет. И так совпало - заехал в "Русалку", уже по поводу её покупки. Вёл переговоры с Вадимом, с Дашей. А я его обслуживала. Он так и не узнал меня. В один из вечеров он сильно напился. Когда мы остались одни, я предложила ему довезти его до гостиницы, где он остановился. Он согласился, сел на заднее сиденье, уснул. А я вместо гостиницы отвезла его на пустырь. Там и задушила. Ремнём. Его же собственным.
  
  Лена почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она схватилась за стену, чтобы не упасть.
  
  - А конверт? - прошептала она. - Откуда конверт?
  
  Ира усмехнулась.
  
  - Случайность. У меня тогда из кармана выпал чистый конверт - уже не помню, зачем я его брала. Он упал на траву рядом с трупом. Я сначала хотела забрать, но потом вспомнила, что читала в интернете про нераскрытое убийство в Ленинградской области, где на месте преступления тоже нашли конверт. И решила оставить. Стёрла отпечатки, положила так, чтобы выглядело, будто убийца нарочно его оставил. Чтобы следствие связало это убийство с тем, старым. А потом... мне понравилось. Я стала подбрасывать конверты к каждому трупу. Создавала картину, что действует серийный маньяк из другого региона. Ты же сама читала статьи, помнишь? "Корреспондент" - так меня назвали журналисты. Красиво, правда?
  
  Лена молчала. Ей казалось, что воздух в комнате сгустился до состояния желе, и каждое движение давалось с трудом. Ира же, напротив, выглядела воодушевлённой. Её щёки порозовели, глаза блестели, и в этом возбуждении было что-то пугающе детское, наивное.
  
  - А мой отец? - вдруг спросила Лена. - Письма, которые он писал... это ведь тебе? Ты была его пациенткой?
  
  Ира вздрогнула, словно её ударили. Улыбка сползла с лица, уступив место выражению глубокой, почти болезненной печали.
  
  - Да, - сказала она тихо. - Я лечилась у Сергея Петровича. Больше двух лет. Мне было восемнадцать, когда я впервые попала к нему. Он был единственным, кто меня понимал. Единственным, кто не считал сумасшедшей. Мы переписывались даже после того, как он ушёл из клиники. А потом... - она запнулась, - потом он умер. И мне было очень, очень жалко. Я думала, что больше никогда не встречу человека, который бы так меня понимал. Но потом я вышла замуж, сменила фамилию, устроилась на работу. И мои проблемы... они как будто отступили. Я думала, что смогу жить нормально. Но потом я прочитала твои стихи, твои рассказы. И узнав, кто ты, устроилась на почту, чтобы видеть всё время дочь Сергея Петровича. Его продолжение. Его дар. Я считала, что должна быть рядом.
  
  Лена смотрела на Иру и видела перед собой не убийцу, а душевнобольного человека, который всю жизнь искал кого-то, кто бы его понял. Но от этого сострадания не становилось легче. Потому что пол под ногами был залит кровью её сестры, а в руках у этой фанатичной женщины был нож.
  
  - Всё, хватит разговоров, - Ира вдруг встряхнулась, словно отгоняя воспоминания. - Время дорого. Надо упаковать тело. - Она кивнула в сторону угла, где стояла объёмная спортивная сумка, доверху набитая каким-то тряпьём. - Даша сама её сюда притащила, когда убиралась. Мусор складывала. Вот и используем.
  
  Лена перевела взгляд на сумку, потом на Дашу, потом снова на Иру. Внутри неё поднималась волна - не страха уже, а какого-то отчаянного, животного отторжения.
  
  - Нет, - сказала она. - Я не буду в этом участвовать.
  
  - Будешь, - отрезала Ира, и в голосе её прозвенела сталь. - Потому что иначе ты сядешь. Загремишь в ту самую психушку, от которой я тебя спасаю. Или в колонию. Ты там проведёшь много лет, Леночка. Очень много.
  
  Лена оттолкнулась от стены. Ноги дрожали, но она заставила себя сделать шаг - в сторону двери.
  
  - Я не хочу тебя слушать. Я всё расскажу Дмитрию. Слышишь? Всё.
  
  Ира преградила ей путь, вскинув нож.
  
  - Не заставляй меня делать то, что я не хочу, - произнесла она угрожающе.
  
  Лена, изловчившись, толкнула её обеими руками. Ира, не ожидавшая отпора, пошатнулась, и Лена бросилась к выходу. Она выбежала в коридор, слыша за спиной топот и яростное сопение. Лестница - сначала вниз, но потом она вспомнила: главный выход заперт, а окна первого этажа забраны решётками. Оставался только один путь - вверх. На третий этаж. Оттуда на крышу. Лена бежала по ступенькам, перескакивая через две, хватаясь за перила. Сзади раздавался топот преследовательницы, и этот звук подгонял её, как удар хлыста.
  
  Третий этаж - длинный тёмный коридор, в конце которого железная дверь. Лена рванула её - та поддалась с пронзительным скрипом. За дверью - узкая лестница на чердак, потом люк, ведущий на крышу. Она карабкалась вверх, срывая ногти о ржавые скобы. Наконец, подтянувшись, она вывалилась на плоскую крышу, залитую ярким полуденным солнцем. Небо было ослепительно голубым, и этот свет после сумрака помещений показался ей почти невыносимым.
  
  Она едва успела подняться на ноги, как из люка показалась голова Иры. Та вылезла наружу, тяжело дыша, но не выпуская ножа. Капюшон сбился, волосы растрепались, лицо раскраснелось от бега и ярости.
  
  - Иди сюда! - прошипела она. - Не глупи, Леночка!
  
  - Не подходи! - Лена попятилась к краю крыши. - Я прыгну! Честное слово, прыгну!
  
  Ира замерла, оценивая расстояние. До края было метра три. Она медленно, вкрадчиво заговорила:
  
  - Зачем же прыгать? Ты же не виновата. Ты жертва. Я всё устрою. Мы спрячем труп, и никто ничего не узнает. Ты продолжишь писать свой роман. Всё будет как раньше.
  
  - Как раньше уже не будет! - выкрикнула Лена. - Ты убила мою сестру! Ты убивала людей! Ты сумасшедшая!
  
  - Я сумасшедшая? - Ира усмехнулась. - А кто просыпался по ночам на кухне с царапинами на руках? Кто не помнил, что делал в вечера убийств? Кто писал письма самой себе, как твой отец? Ты, Леночка. Ты. И если я сейчас уйду, а ты останешься, полиция найдёт нож. - Она показала лезвие. - Нож, которым резали кекс на почте в прошлый четверг. На нём только твои отпечатки, потому что кекс нарезала ты. Я позаботилась.
  
  Она достала из кармана прозрачный пакет и аккуратно, не касаясь рукояти голыми руками (на ней были тонкие медицинские перчатки), вложила нож внутрь.
  
  - Если ты не пойдёшь со мной, я оставлю этот нож где-нибудь возле трупа Даши. Анонимный звонок в полицию - и всё, Леночка, ты в камере. Так что выбирай: либо мы вместе, либо ты сядешь.
  
  Лена смотрела на нож, на пакет, на Иру - и вдруг почувствовала, как внутри что-то обрывается. Последняя ниточка надежды, связывавшая её с реальностью, лопнула. Она больше не боялась. Она просто устала.
  
  - Нет, - произнесла она. - Я не пойду с тобой.
  
  Ира вздохнула, покачала головой.
  
  - Жаль. А я так надеялась.
  
  Она развернулась, чтобы уйти. Лена, сама не понимая, что делает, рванулась вперёд и преградила ей путь. Ира удивлённо вскинула бровь.
  
  - Ты не уйдёшь, - сказала Лена. - Ты не оставишь меня одну. Я пойду с тобой.
  
  Ира просияла.
  
  - Вот и умница.
  
  Лена сделала шаг навстречу. Ещё один. И когда расстояние между ними сократилось до вытянутой руки, она бросилась на неё - не с кулаками, а всем телом, вцепившись в плечи, стараясь повалить. Ира, не ожидавшая такого, потеряла равновесие. Они покатились по битумной поверхности, сцепившись, вцепившись друг в друга - две женщины, ненавидящие и боящиеся одна другую. Ира пыталась освободить правую руку, в которой всё ещё сжимала нож. Лена колотила её кулаками по боку, по плечам, стараясь добраться до горла.
  
  Край крыши приблизился слишком быстро. Они не заметили, как оказались у самого парапета - низкого, едва доходившего до колена. Ира, извернувшись, оттолкнула Лену и вскочила. Но Лена, падая, ухватила её за куртку. Ира покачнулась, взмахнула руками, нож вылетел из её пальцев и зазвенел по битуму. В следующую секунду обе они - Ира, потерявшая равновесие, и Лена, вцепившаяся в неё мёртвой хваткой, - рухнули за край.
  
  Падение было коротким и страшным. Лена почувствовала, как тело Иры, оказавшееся под ней, с глухим, влажным стуком ударилось об асфальт. Удар был такой силы, что Лену подбросило, но она осталась сверху, придавив Иру своим телом. Перед глазами всё поплыло, в ушах стоял звон. Она попыталась вдохнуть - и закашлялась от боли.
  
  Ира лежала неподвижно. Голова её была неестественно вывернута, изо рта и носа стекала тёмная струйка. Глаза, ещё несколько секунд назад горевшие безумным восторгом, смотрели в небо уже безжизненно.
  
  Лена, превозмогая боль, откатилась в сторону и села. Она вся дрожала, руки были в крови - то ли своей, то ли Ириной. Кругом, разбрызганные по асфальту, валялись осколки стекла от выбитой где-то рамы. Тихо. Только ветер шелестел листвой старого тополя да где-то вдалеке завывала сирена.
  
  Она выжила. А Ира - нет. И в этом было столько же ужаса, сколько и облегчения.
  
  Глава 31
  
  Обыск в квартире Ирины Суденко состоялся в конце июля, поскольку Ирина жила не по месту прописки и не удалось сразу установить ее новое место жительства. К тому времени Лена лежала дома уже некоторое время - ушибы и растяжения после падения с крыши заживали медленно, напоминая о себе ноющей болью при каждом неловком движении. Тамара Петровна, вернувшаяся из санатория сразу после всех этих страшных событий, теперь не отходила от дочери: поила чаем с мёдом, меняла компрессы, поправляла сбившееся одеяло, а по ночам, когда Лена стонала во сне, сидела у её изголовья, как сиделка. Мать была бледна и молчалива, но в её глазах, опухших от слёз, светилась та особая, отчаянная нежность, какая бывает у людей, потерявших одного ребёнка и теперь до боли боящихся потерять второго. О смерти Даши в доме старались не говорить - слишком свежа была рана.
  
  Дмитрий в то утро стоял у окна в квартире Суденко и смотрел, как оперативники, надев перчатки, аккуратно выдвигают ящики, перебирают вещи, складывают улики в прозрачные пакеты. Квартира оказалась маленькой, однокомнатной, на четвёртом этаже панельной пятиэтажки. Но порядок здесь был почти стерильный: ни пыли на подоконниках, ни немытой посуды в раковине, ни разбросанной одежды. Только на кухонном столе, на чистом блюдце, лежала засохшая булочка с корицей - из тех, что Ира покупала по утрам и приносила на почту. Дмитрий долго не мог отвести от неё взгляд. Вот так живёт человек - покупает булочки, раскладывает открытки, улыбается, - а внутри у него гниль, которую никто не замечал.
  
  Компьютер вскрыли быстро.
  
  - Вот, товарищ майор, - оперативник протянул Дмитрию пластиковый пакет, в котором лежал системный блок. - Изъяли. Эксперты посмотрят более детально.
  
  Дмитрий кивнул, не отрываясь от окна. Внизу, во дворе, соседки судачили о чём-то, размахивая руками. Обычная жизнь шла своим чередом, не подозревая, что совсем рядом вскрывают личину серийного убийцы. Туманов кисло улыбнулся, поскольку знал: вскоре весь двор будет судачить о том, что "эта тихоня из пятнадцатой квартиры, оказывается, такое творила".
  
  ***
  
  Шприц нашли далеко не сразу, в тайнике, оборудованном в вестибюле "Русалки". Дмитрий лично руководил осмотром. В вестибюле, за отставленной панелью стены, под грудой старого картона и скомканных газет, лежал свёрток. Внутри - шприц с остатками неизвестной жидкости. Экспертиза, проведённая в срочном порядке, дала заключение уже к вечеру следующего дня: на игле и в остатках препарата - дигоксин, идентичный тому, что был введён Виталию Виноградову. Отпечатков пальцев обнаружить не удалось.
  
  На жестком диске, среди папок с документами, специалисты обнаружили программу "Morph Vox" - позволявшую менять голос в реальном времени. Когда эксперт кликнул по ярлыку, то на экране открылось окно с настройками тембра и высоты. Тот самый хрипловатый, искажённый голос, что звучал в трубке у Лены. В папке "Фото" нашлись еще снимки: дом Лены, сама Лена, выходившая из подъезда, Даша у спортзала, Тамара Петровна на скамейке у поликлиники, Вадим, садившийся в машину. Кроме того, в папке без названия, хранились разные текстовые файлы - обрывки каких-то романов, наброски глав, неоконченные сцены. Стиль был неровный, сюжеты путаные, персонажи словно списаны с реальных людей, но искажены, как в кривом зеркале. Возможно, их писала сама Ира - установить авторство с точностью не удалось, но Дмитрий, просматривая эти обрывки, чувствовал в них ту же болезненную, лихорадочную энергию, что сквозила в её письмах и поступках. И отдельная папка - запароленная, позднее вскрытая программистами, под названием "Муза" - с текстами Лены. Рассказы, стихи, неоконченный роман "Слепая зона". Всё было скачано с сайтов, где Лена публиковалась. Ира жила этим.
  
  Дмитрий сидел в своём кабинете, вертя в руках тонкий лист заключения. Вот и всё. Круг замкнулся. Но оставался ещё один, последний штрих - понять, почему. И он знал, что ответ нужно искать не в протоколах допросов, а в медицинской карте, к которой он наконец получил доступ по решению суда.
  
  Решение суда о предоставлении доступа к медицинской документации пришло в начале следующей недели. Дмитрий, получив бумагу, немедленно отправился в областную психиатрическую больницу. Главврач, встречавший его в прошлый раз с холодной вежливостью, на этот раз был сдержан, но уже без прежней враждебности. Он проводил Дмитрия в кабинет, где на столе уже лежала толстая папка.
  
  - Вот, - сказал он, пододвигая её. - История болезни Суденко Ирины Павловны. Можете ознакомиться. Только прошу: в пределах допустимого.
  
  Дмитрий открыл папку. Пожелтевшие листы, мелкий убористый почерк, уже знакомые фамилии врачей. Параноидная шизофрения, приступообразно-прогредиентный тип течения. Первый эпизод - в восемнадцать лет, когда она впервые попала к Сергею Петровичу Чудинову. Затем - ремиссии, срывы, снова ремиссии. Ира два с лишним года лечилась у отца Лены, с небольшими перерывами. После его смерти она не оставила лечения - уже в частных клиниках Москвы, куда ложилась пару раз в год, но это не мешало ей жить, работать, выйти замуж. Внешне - обычная женщина. Внутри - вулкан.
  
  Дмитрий листал страницы, и перед ним вырисовывался портрет человека, который всю жизнь балансировал на грани. И который однажды сорвался.
  
  ***
  
  Родителей Суденко он нашёл в Твери, куда выехал в командировку на следующий день после получения и изучения медкарты. Они жили в обычной панельной девятиэтажке на окраине, в двухкомнатной квартире, обставленной ещё советской мебелью, но чистой и ухоженной. Отец - Павел Викторович, мужчина пятидесяти восьми лет, работал мастером на заводе, мать - Людмила Ивановна, пятидесяти пяти лет, трудилась делопроизводителем в городском военкомате. Средний достаток, тихая, размеренная жизнь. Оба ещё не старые, но уже уставшие от многолетней борьбы за дочь.
  
  Дмитрий приехал в Тверь утренним поездом. Город встретил его июльской духотой и запахом речного тумана. Он без труда нашёл нужный дом по адресу, поднялся на пятый этаж и позвонил. Дверь открыла женщина - невысокая, в ситцевом халате, с аккуратно уложенными волосами. У неё были те же светло-голубые глаза, что у Иры, но усталые, заплаканные.
  
  - Вы из полиции? - спросила она тихо. - Мы знали, что вы приедете. Проходите.
  
  В квартире пахло валерьянкой и свежей выпечкой. Отец сидел на кухне, у окна, и курил, глядя в одну точку. Увидев Дмитрия, он молча кивнул и указал на стул.
  
  Разговор вышел тяжёлым. Людмила Ивановна то и дело прикладывала платок к глазам, Павел Викторович отвечал коротко, не глядя на собеседника.
  
  - Ира в свое время просила у нас денег, - призналась мать. - Говорила, что на лечение. Мы давали. Сколько могли. И потом она стала возвращать. Частями. Сказала, что устроилась на хорошую работу. Мы радовались.
  
  - Видите ли, - мягко сказал Дмитрий. - Она показывала эти деньги мужу, чтобы создать видимость заработка. Ей нужно было скрыть, что ей приходится пару раз в год ложиться в клинику, поэтому она придумала легенду про работу на вахте.
  
  Супруги переглянулись. В их глазах было непонимание, смешанное с усталостью. Они так и не узнали свою дочь до конца.
  
  - Мы всегда знали, что она... не такая, как все, - нарушил молчание отец. - Но мы надеялись, что болезнь отступит. Что она сможет жить нормально. Выйти замуж, родить детей, работать. А тут это... - он махнул рукой, не договорив.
  
  Дмитрий задал ещё несколько вопросов - о звонках, о приездах, о странностях в поведении. Но новых фактов не получил. Родители ничего не знали о двойной жизни дочери. Или не хотели знать.
  
  ***
  
  Вернувшись в Красново через два дня, Дмитрий на следующее утро отправился в ветеринарную клинику, где работал жених Иры. Клиника находилась в центре, в полуподвальном помещении, и пахло там животными, лекарствами и хлоркой. За столом регистратуры сидела пожилая администраторша, а в глубине, в смотровой, слышался лай.
  
  Жених Иры - молодой мужчина лет тридцати с усталым лицом и в белом халате, испачканном чем-то бурым, - принял Дмитрия в ординаторской. Видно было, что он нервничает: пальцы барабанили по столу, глаза избегали встречаться с посетителем.
  
  - Вы знаете, зачем я пришёл, - начал Дмитрий, садясь напротив. - Алиби Ирины Суденко на те ночи, когда она убивала, подтверждали вы. Это ложные показания.
  
  Мужчина вздрогнул, но не стал отпираться. Он облизнул губы и тихо произнёс:
  
  - Я не знал. Я думал, она просто боится. Полиция любит навешивать "глухари" на психически больных. А у Иры были... проблемы. Я знал, в общих чертах. Она просила меня подтвердить, что мы были вместе. Я согласился. Разве я мог предположить...
  
  - Могли, - жёстко перебил Дмитрий. - Но я пришёл не за этим. Я пришёл спросить про дигоксин.
  
  Ветеринар побледнел. Он замолчал, потом медленно, словно преодолевая сопротивление, заговорил:
  
  - Действительно, Ира просила меня достать дигоксин. Для отца, говорила. Что он не может получить его по месту жительства из-за бюрократических препонов. Я пошёл навстречу. У меня давний друг - провизор в аптеке. Он отпустил необходимое количество ампул. Я не знал, зачем ей на самом деле.
  
  - Сколько ампул?
  
  - Пять. Она сказала, что хватит.
  
  Дмитрий записал. Потом, помолчав, спросил:
  
  - А другие лекарства? Она не просила ещё что-нибудь?
  
  Ветеринар задумался, потёр переносицу.
  
  - Нет. Только дигоксин. Но однажды... - он запнулся. - Однажды я заметил пропажу пузырька с кетамином. Это ветеринарный препарат, используется для наркоза. Я думал, что сам куда-то задевал. Но теперь... теперь не уверен.
  
  Дмитрий сделал пометку в блокноте, затем, словно между прочим, задал новый вопрос:
  - Скажите, а у Ирины были какие-то увлечения? Хобби? Может, она что-то писала?
  Жених поднял на него удивлённые глаза, потом нехотя кивнул:
  - Да, она любила писать. Романы, рассказы. Говорила, что мечтает стать писательницей. Но у неё никогда не получалось закончить. Начинала, бросала, потом плакала, говорила, что бездарность. У неё из-за этого бывали истерики. Особенно когда читала чужие книги - завидовала. Я ей говорил: "Ира, зачем тебе это? Работай, живи спокойно". А она не могла. Для неё это было... как болезнь.
  - А её рукописи? Они где-то сохранились?
  - Не знаю. Она всё время носила с собой блокнот, но после её... после всего, я не видел. Может, в ее квартире.
  Дмитрий вспомнил те самые текстовые файлы, найденные на жёстком диске, - обрывки, черновики, неоконченные сцены. Возможно, это и были те самые незаконченные романы Иры, которые она так и не смогла довести до конца. Зависть к чужому таланту, помноженная на психическое расстройство, - вот что, вероятно, стало одной из пружин, толкнувших её на преступления.
  
  Туманов закрыл блокнот. Он не стал предупреждать о возможной ответственности за ложные показания - с Иры уже не спросишь, а её бывший жених и так был достаточно наказан собственным страхом и утратой. Они расстались холодно. Ветеринар так и остался стоять в дверях ординаторской, глядя вслед Дмитрию, пока тот выходил из клиники.
  
  ***
  
  Вечером, спустя несколько дней, Дмитрий приехал к Лене. Она была дома, на больничном после падения. Синяки и ушибы ещё не прошли, но она двигалась, стараясь не показывать боль. Встретила его в прихожей, в мягком домашнем платье, которое давно не носила. У нее было уставшее, но довольное лицо - она снова работала над текстом своего романа. Тамара Петровна суетилась на кухне, гремя посудой, и при виде Дмитрия лишь молча кивнула, уступая место.
  
  - Как ты? - спросил Дмитрий, проходя в комнату.
  
  - Живая, - с улыбкой ответила Лена, садясь на диван. - И знаешь... - она запнулась, - я дописала роман. Хочу тебе прочитать.
  
  Дмитрий кивнул. Они устроились в комнате. Лена достала распечатанные листы. Читала она медленно, с остановками, и голос её временами слегка дрожал. Но текст был другой - не тот, что он помнил. Финал был переделан. Героиня больше не подозревала себя. Она нашла убийцу - человека, который притворялся другом. И в последней сцене она убивала его. Хладнокровно, но с чувством освобождения. Дмитрий слушал и понимал: это не вымысел. Это Лена хоронила ту, кем её считали.
  
  - И что теперь? - спросил он, когда она закончила.
  
  Лена отложила листы, задумчиво погладила обложку.
  
  - Я отправила файл с рукописью в издательство. В Москву. Два дня назад. Ответа пока нет. - Она улыбнулась, но улыбка вышла грустной. - Не знаю, вернусь ли на почту. Может, возьму отпуск. А может, уволюсь. Слишком много всего.
  
  Дмитрий взял её за руку. Ладонь была тёплой, но тонкой, как у человека, который долго болел.
  
  - Ты справишься. Ты сильная.
  
  - Я не чувствую себя сильной, - призналась Лена. - Но я знаю, что больше не буду бояться. Мне нечего скрывать. Ира мертва. Даша... - она запнулась, - Даша погибла из-за меня. Из-за того, что я была слишком слепа.
  
  - Она погибла из-за Иры, - твёрдо сказал Дмитрий. - Не из-за тебя.
  
  Они помолчали. За окном сгущались сумерки. В квартире было тихо - только тикали часы да за стеной, у соседей, бормотал телевизор. Дмитрий смотрел на Лену и думал о том, что теперь, когда всё закончилось, им обоим придётся учиться жить заново. Ей - без сестры, без страха, без этого чёрного груза подозрений. Ему - без навязчивой идеи найти Корреспондента, потому что Корреспондент был найден и мёртв. Осталась только пустота. И, может быть, надежда.
  
  Лена вдруг подняла глаза.
  
  - Ты думаешь, меня напечатают?
  
  Дмитрий усмехнулся - впервые за много дней.
  
  - Обязательно. Ты талантливая. А талантливых, знаешь, как мало?
  
  Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то от прежней Лены - той, что читала ему когда-то свои рассказы в этой самой комнате, сидя на этом самом диване. И Дмитрий вдруг понял, что всё будет хорошо. Не сразу. Но будет.
  
  Эпилог
  
  К концу августа Красново начал понемногу остывать. Днём солнце ещё припекало, но вечерами уже тянуло той особенной, едва уловимой прохладой, которая предвещает скорую осень. В сквере у почтового отделения тополя начали сбрасывать первые пожелтевшие листья, и они, кружась, ложились на асфальт, смешиваясь с пылью. Лена, проходя мимо, невольно замедляла шаг: это место, ещё недавно бывшее для неё вторым домом, теперь вызывало сложное чувство - не тоску, не облегчение, а что-то среднее, похожее на заживающую рану, которая уже не болит, но ещё напоминает о себе при резком движении.
  
  Она уволилась с почты в середине августа, отработав положенные две недели и передав участок новой сотруднице - немолодой женщине с тихим голосом, которую прислали из главпочтамта. Бурков, узнав о её решении, не стал уговаривать. Он только кивнул, пожелал удачи и сказал, что если она когда-нибудь захочет вернуться - вакансия найдётся. Лена поблагодарила, но в глубине души знала: на почту она не вернётся. Тот мир, в котором она разносила квитанции и ждала писем от Корреспондента, остался в прошлом, как старая фотография, выцветшая по краям.
  
  Жила она теперь у Дмитрия. Вернее, он переехал к ней - в её квартиру, где прошли самые страшные и самые важные месяцы её жизни. Тамара Петровна, вернувшаяся из санатория сразу после гибели Даши, теперь сильно сдала: осунулась, стала ещё более рассеянной, подолгу сидела у окна, глядя на пустой двор. Иногда она разговаривала сама с собой - тихо, неразборчиво, и Лена, заставая мать за этим занятием, не решалась её перебивать. Врачи, к которым они обращались уже дважды, разводили руками: возраст, стресс, потеря близкого человека. Прописывали успокоительные, рекомендовали покой. Но покоя не было ни у кого.
  
  Дмитрий держался. Он приходил с работы поздно, уставший, но всегда находил силы спросить, как прошёл день, поцеловать Лену в висок, проверить, приняла ли Тамара Петровна лекарства. Их отношения, начавшиеся когда-то с юношеской влюблённости, а потом прошедшие через развод и годы отчуждения, теперь, на руинах пережитого, обрели новое качество - не страсти, не привычки, а того спокойного, почти родственного тепла, какое бывает у людей, вместе прошедших через огонь. Они редко говорили о будущем - слишком зыбким оно казалось, - но Лена ловила себя на мысли, что ей больше не хочется убегать.
  
  Вадим уехал в начале сентября. Гостиницу "Русалку" - ту самую, что столько лет висела мёртвым грузом, - наконец продали. Покупатель, тот самый московский бизнесмен, о котором Вадим говорил ещё в июле, всё же довёл сделку до конца: выплатил аванс, оформил документы. Деньги, полученные от продажи, позволили Вадиму рассчитаться с кредиторами и уехать к родителям в Беларусь, подальше от города, где всё напоминало о Даше. Перед отъездом он заехал к Лене - коротко, без слёз и долгих прощаний. Они посидели на кухне, выпили чаю, помолчали.
  
  - Я не знаю, как жить дальше, - признался он, глядя в окно. - Всё, что мы строили с Дашей, рухнуло. Гостиница, дом, планы... Всё пошло прахом.
  
  - Ты не виноват, - тихо сказала Лена. - Ты не знал, что Ира работала у вас. И что она задумала.
  
  - Знал бы - убил бы её раньше, - мрачно ответил Вадим, и в его голосе на мгновение прозвучала та самая жёсткость, которую Лена замечала в нём ещё до всех событий.
  
  Она не стала спорить. Смерть Даши изменила их всех, но Вадима - особенно. Он постарел лет на десять: поседел, ссутулился, в глазах появилась та особая, тусклая пустота, какая бывает у людей, потерявших смысл. Когда он ушёл, Лена долго стояла у окна, глядя, как его машина выезжает со двора. На душе было пусто, но не тоскливо. Скорее - как после долгой болезни, когда жар спал, и осталась только слабость.
  
  Письмо из издательства пришло в середине сентября. Лена вскрыла конверт дрожащими руками, пробежала глазами по строкам и, не веря, перечитала ещё раз. Роман - тот самый, что она переписывала, мучилась, прятала в черновики, а потом отправила в Москву, - приняли к публикации. Тираж три тысячи экземпляров. Для неё, никому не известной почтальонши из провинциального городка, это было невероятно, почти неприлично щедро. Она стояла посреди комнаты, прижимая письмо к груди, и не знала - плакать ей или смеяться.
  
  Тамара Петровна, узнав новость, долго молчала, потом перекрестилась и сказала:
  
  - Дождалась. Господи, дождалась.
  
  Дмитрий отреагировал сдержаннее - обнял, поцеловал в макушку, сказал, что гордится ею. Но Лена видела, как дрогнуло его лицо, как он на мгновение зажмурился, словно сдерживая слёзы. Он понимал, чего ей это стоило.
  
  Через несколько дней пришло официальное приглашение: приехать в издательство для подписания договора. Лена собиралась недолго. Заказала билет на утренний поезд до Москвы, собрала маленькую дорожную сумку, проверила документы. Волновалась она так, как не волновалась даже перед выпускными экзаменами: всё казалось нереальным, будто происходило не с ней, а с кем-то другим.
  
  В то утро, когда нужно было ехать на вокзал, она встала рано, когда за окнами ещё лежал серый предрассветный сумрак. Дмитрий уже ушёл на работу - поцеловал её в полусне и уехал. Тамара Петровна спала. Лена тихо оделась, заварила себе чай, выпила его стоя, глядя на пустой двор, где первые лучи солнца золотили верхушки тополей. Впереди был новый день, новая глава - и ей было и страшно, и радостно одновременно.
  
  Сумка стояла в прихожей. Лена поправила волосы перед зеркалом, надела лёгкую куртку - в сентябре по утрам уже было прохладно. Потом, повинуясь какому-то безотчётному импульсу, включила радио на кухне. Старый приёмник, стоявший на холодильнике, зашипел, защёлкал, ловя волну. Лена покрутила ручку, и сквозь помехи пробился голос диджея.
  
  - ...Итак, друзья, сейчас в нашем эфире прозвучит композиция, которую мы поставим по просьбе одного очень скромного, но, как он сам выразился, преданного поклонника таланта замечательной писательницы Елены Чудиновой. Он пожелал остаться инкогнито, но передал несколько тёплых слов, которые я не могу не зачитать...
  
  Лена замерла. Рука, тянувшаяся к выключателю, остановилась на полпути. Внутри всё сжалось в тугой холодный узел.
  
  - ..."Для Елены, с благодарностью за её творчество и с надеждой на новые встречи. Пусть эта песня станет для неё напоминанием о том, что настоящий талант всегда находит дорогу к сердцам, даже если путь его лежит через тихие улочки маленьких городов". Итак, звучит группа "Моральный кодекс" - "Почтальоны".
  
  Из приёмника полилась музыка - знакомая, с первых же аккордов проникающая под кожу. Гитара, ритм, и голос солиста, низкий, с лёгкой хрипотцой:
  
  "Почтальоны уходят рано,
  Похожие на газеты.
  Шпионы проверяют свои пистолеты,
  Стреляют в людей с экрана.
  
  Почтальоны идут на север,
  Меняют свои привычки.
  Полярники за кадром зажигают спички,
  Бросают слова на ветер..."
  
  Лена стояла, не в силах пошевелиться. Песня звучала, а перед глазами проносились обрывки прошлого: тёмные подъезды, серая куртка с капюшоном, конверт с наклейкой "ЛЕНЕ ЧУДИНОВОЙ", голос в трубке, произносящий её имя. Ира была мертва. Она разбилась, упав с крыши "Русалки". Но кто-то - кто-то, кто знал её роман, знал её имя, знал песню, которая могла бы стать её саундтреком, - кто-то всё ещё оставался рядом. Или делал вид, что остался.
  
  Песня закончилась. Диджей сказал что-то ещё, но Лена уже не слышала. Она медленно опустилась на стул, не сводя глаз с радиоприёмника. На мгновение ей показалось, что из динамика вот-вот раздастся знакомый, хрипловатый голос - тот самый, что обещал "никому не позволить её обидеть". Но эфир молчал, и только тихое потрескивание помех наполняло кухню.
  
  Она взяла сумку, накинула ремень на плечо и вышла из квартиры, тщательно заперев дверь. На лестничной клетке было пусто и тихо. Солнце уже поднялось выше, и через грязное окно на площадке второго этажа в подъезд падал косой золотой луч. Лена спустилась по ступенькам, толкнула дверь и вышла на улицу. Город просыпался, и впереди была Москва, издательство, новая жизнь. Но где-то внутри, глубоко, оставалась тайна - неразгаданная, тёмная, как вода в старом колодце.
  
  И Лена знала, что рано или поздно ей придётся в неё заглянуть.
  
  "...Почтальоны идут налево,
  Почтальоны идут направо.
  Они уходят на север,
  Они уходят на запад - навсегда".
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"