Салов Юрий Борисович
Охота на виртуоза

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
  • Аннотация:
    Николай Спичкин, талантливый художник-реставратор, решается на отчаянную аферу, чтобы вырваться из нищеты. Он продает местному олигарху Щукину блестяще выполненную подделку под голландского мастера. Сделка оборачивается катастрофой, когда выясняется, что настоящий заказчик - грозный вор в законе Тенгиз. Обманутый авторитет начинает охоту. Спасаясь от расправы, Николай симулирует безумие и попадает в психиатрическую больницу. С помощью медсестры Ирины он бежит, и вместе они пытаются скрыться, заручившись помощью Альберта, отчима Николая. Но за ними по пятам идут и люди Тенгиза, и коррумпированный подполковник Борисов, мечтающий присвоить деньги. Начинается смертельно опасная игра, где ставка - не только четыреста тысяч евро, но и их жизни.
  Глава 1.
  
  Воздух в мастерской был густым и сладковатым, как переспевший фрукт. В нем висела взвесь из праха старых холстов, запаха скипидара, льняного масла и едкой краски - благородный аромат творчества и тления, который талантливый художник Николай Спичкин впитывал в себя с детства. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в пыльной ставне, пылил золотыми мошками, освещая единственный предмет, на котором было сфокусировано все его существо.
  
  На массивном дубовом мольберте, подставленном под самый свет, стояла она - "Гроза над заливом Схалена" кисти мастера ван Рисселберга. Вернее, ее идеальная копия. Оригинал, черт бы его побрал, уже лет триста как тлел в каком-нибудь голландском музее под бронированным стеклом. А здесь, в душной мастерской на окраине Анастасьевска, на южном побережье России, рождалось его двойниковое чудо.
  
  Николай откинулся на спинку скрипучего табурета, отложив кисть с длинным, почти источенным древком. Шея заныла от многочасового напряжения, пальцы правой руки слегка подрагивали, сведенные тончайшей, ювелирной работой. Он потянулся, и суставы хрустнули оглушительно громко в звенящей тишине. Перед ним была завершающая стадия - лессировка. Тончайшие слои прозрачной краски, которые должны были сымитировать трещины времени, патину веков, ту самую неуловимую ауру подлинности.
  
  Он был уставшим виртуозом. В двадцать восемь лет Коля Спичкин чувствовал себя на все шестьдесят. Его жизнь напоминала плохой монтаж двух разных фильмов. Первый - черно-белая хроника спортивного зала: запах пота и разогревающей мази, ритмичный стук груши, свист воздуха, рассекаемого его ногой, и тренер, хрипло кричавший: "Давай, Спичкин, вкладывайся! У тебя дар!" Дар... Он и вложился. Пока не сломал руку в полуфинале регионального первенства. Рука срослась криво, карьера кикбоксера рассыпалась в прах.
  
  И начался второй фильм - цветной, но куда более унылый. Унаследованная от дяди-реставратора мастерская, подработка писанием дешевых портретов для курортников и бесконечное, кропотливое изучение старых мастеров. Талант был. Черт возьми, талант был настоящий! Он мог заставить ожить грубый холст, мог повторить манеру, почерк, душу любого художника. Но этот талант кормил его скудно, по-птичьи. Он жил в мире прекрасного, но вечно пах селедкой и дешевым растворителем.
  
  И вот этот план. Безумный, блестящий, отчаянный. Он родился из сплетен, из разговоров в душных курилках местного арт-сообщества. Говорили, что местный олигарх, некий Леонид Щукин, скупает европейскую классику. Говорили, что плохо разбирается, но хочет выглядеть культурным. Говорили, что денег у него куры не клюют. Николай, отлично знавший рынок и цены, понял - это его шанс. Он нашел контакты Щукина и с наглостью, рожденной от отчаяния, предложил ему то, чего не могло быть: оригинал ван Рисселберга, "случайно найденный" в наследство от того же дяди. И назвал цену - четыреста тысяч евро. На его удивление, Щукин не рассмеялся и не послал его куда подальше. Он заинтересовался. Попросил время. А через неделю прислал лаконичное сообщение: "Готов рассмотреть. Дождитесь звонка".
  
  Он провел пальцами по короткому, колючему ежику своих темных волос и снова наклонился к картине. Его лицо - скуластое, с упрямым подбородком и насмешливыми складками у рта - в эти моменты становилось абсолютно серьезным, почти святым. Серые глаза, обычно подернутые дымкой иронии и усталости, сейчас горели холодным, сфокусированным светом. Он был похож на хирурга, проводящего ювелирную операцию.
  
  Кисть с микроскопической каплей умбры жженой коснулась холста. Едва заметное движение. Еще одно. Он не писал сейчас, он творил время. Создавал историю, которой не было.
  
  За окном простучал по брусчатке трамвай, где-то кричали чайки, доносился шум приморского проспекта. Но для Николая весь мир сузился до квадрата в пятьдесят на семьдесят сантиметров.
  
  Вспомнилась его единственная встреча со Щукиным. Тот приехал лично, на огромном черном "Mercedes Gelandewagen", который с трудом втиснулся в узкий переулок. Из машины вышел не то бизнесмен, не то каскадер: дорогой костюм, кричащие часы, но лицо его было простое, славянское, обветренное, а глаза маленькие, быстрые, как у бурундука, постоянно что-то оценивающие. Он осматривал мастерскую с видом человека, зашедшего в зоопарк, тыкал пальцем в старые картины, расспрашивал о технике. Николай, внутренне смеясь над его наигранной значительностью, водил его по мастерской, играя роль стеснительного, но преданного искусству реставратора. Щукин тогда посмотрел на несколько его собственных работ, висевших на стене.
  - Неплохо, - буркнул он. - Но моего друга интересует только старина. Раритеты. Понимаешь? Вещи с историей.
  Именно тогда Николай и понял, что этот выскочка - просто посредник. Курьер. Но кого? Ему было все равно. Деньги платит тот, кто платит.
  
  Мысль о сумме заставляла кровь стучать в висках. Четыреста тысяч евро. Это была не просто жизнь. Это была свобода. Возможность уехать, забыть этот душный, провинциальный город, начать все с чистого листа где-нибудь в Италии или Испании. Писать свои собственные картины, а не подделки.
  
  Он закончил последний мазок и замер. Картина была готова.
  
  Он встал, чтобы оценить ее со стороны. И по телу пробежала дрожь восторга и ужаса. Это было гениально. Он это знал. Даже сам ван Рисселберг, будь он жив, возможно, не отличил бы ее от своей работы. Каждый мазок, каждый скол краски, каждый блик света - все было идеально. Он был королем в своем пыльном мире, и вот он создал свой шедевр - великую, прекрасную ложь.
  
  Николай подошел к раковине, заваленной тюбиками, и начал отмывать кисти. Пальцы, привыкшие когда-то бинтоваться для боя, теперь с ювелирной нежностью вытирали начисто дорогую колонковую кисточку. Контраст вызывал горькую усмешку.
  
  Мысленно он уже видел себя на набережной Ниццы, с мольбертом и палитрой, а не с кистями для ретуши. Он чувствовал вкус настоящего кофе, а не растворимой бурды. Он ощущал вес этих миллионов в кармане, а не вечную пустоту.
  
  Внезапно в памяти всплыл разговор с отчимом, Альбертом, бывшим весьма известным в своих кругах карточным шулером. Тот, узнав о планах, долго молчал, раскуривая свою вонючую трубку.
  - Коль, афера она как карточная игра, - сказал он наконец. - Всегда есть шанс, что тебе придет не та карта. Или что кто-то заметит, как ты тасуешь колоду. Деньги, которые приходят слишком легко, пахнут бедой. Помни это.
  
  Но тогда эти слова показались Николаю старческой блажью. Альберт отсидел свое, он боялся теней. А Николай был молод, талантлив и голоден. Он был уверен, что он умнее всех этих щукиных. Он не тасовал колоду - он создал свою собственную игру.
  
  Он налил себе дешевого вина в граненый стакан, выпил залпом. Кисловатая жидкость согрела желудок. Он достал из старого кнопочного телефона одноразовую сим-карту, купленную за наличные на рынке, и набрал искомый номер.
  
  - Картина готова к передаче, - сказал он ровным, почти бесстрастным голосом, хотя внутри все ликовало.
  
  - Завтра. Четыре часа. Старая пристань, рыбацкий сарай номер три. Будьте готовы к осмотру, - раздался в ответ голос Щукина, на этот раз без обычной фамильярности, жесткий и деловой.
  
  Николай положил трубку. В мастерской снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов. Он подошел к мольберту и накрыл картину куском мягкой черной ткани. Как будто накрывал гроб. Последний штрих.
  
  Завтра его жизнь изменится навсегда. Он смотрел на сокрытый шедевр, и по лицу его расползалась медленная, усталая, но триумфальная улыбка. Он не знал, что вместе с свободой четыреста тысяч евро принесут ему погоню, смертельный страх и море приключений. Он не знал, что эта картина станет его самым гениальным творением и самой роковой ошибкой.
  
  Прямо сейчас он был просто уставшим виртуозом, который сделал свой выбор. И за окном, над крышами Анастасьевска, медленно садилось в море огромное багровое солнце, окрашивая все вокруг в цвет тревоги и предчувствия, которого он упрямо не желал замечать.
  
  Глава 2.
  
  Было четыре часа дня. Южное солнце, еще палящее и высокое, на старой рыбацкой пристани словно выцвело, сменив яркие краски на грязно-серые и выгоревшие тона. Воздух здесь был густым и влажным, пропитанным вековой смесью запахов: гниющей рыбы, йодистых водорослей, мазута, ржавого металла и старого, пропитанного соленой водой дерева, которое скрипело под ногами, как кости старика. Крики чаек звучали не просто пронзительно, а почти истерично, будто пернатые стервятники чуяли скорую поживу.
  
  Николай стоял у своего видавшего виды "Дэу", прислонившись к теплому капоту. В багажнике, заботливо укутанная в несколько слоев мягкой ткани и упакованная в картонную коробку из-под мебели, лежала его судьба. Его шедевр. Его преступление.
  
  Пальцы правой руки нервно барабанили по металлу. Левой он нащупал под легкой летней курткой холодный, твердый предмет, пристегнутый к поясу за спиной. Пистолет. Небольшой, старый, но ухоженный "ПМ". Он позаимствовал его у Сергея, своего бывшего коллеги-соперника по турнирам по кикбоксингу, ныне тренера в школе единоборств. Сергей, человек основательный и понимающий, не задал лишних вопросов, лишь сунул оружие в руки со словами: "Смотри, Коль, не накосячь. И не стреляй просто так. Шум лишний подымется".
  
  Вес холодного металла у поясницы был чужим и тревожным, но он придавал странную уверенность. Он был игроком, выходящим на решающий раунд, и это был его тайный козырь, последний аргумент.
  
  Дверь полуразвалившегося сарая с намалеванной на двери цифрой "три" с скрипом, словно нехотя, отворилась. В проеме возникла массивная, широкая фигура Леонида Щукина. На сей раз он был одет не в пафосный костюм, а в дорогую, но нарочито небрежную спортивную экипировку: куртка из мягчайшей кожи, темные брюки, кроссовки, на которых не было и пылинки. Рядом с ним, чуть в тени, стоял сухопарый мужчина в очках с толстыми линзами, от которых его глаза казались крошечными и невыразительными. Его лицо было бледным, аскетичным, а в тонких длинных пальцах он сжимал алюминиевый кейс - инструментарий эксперта.
  
  - Ну что, художник, привез товар? - голос Щукина прозвучал громко, слишком громко для этого тихого места, нарушая давящую тишину. Его быстрые, похожие на буравчики глазки бегали по Николаю, по машине, по окружающему пространству, выискивая нестыковки, угрозы, слабости.
  
  - Как договаривались, - кивнул Николай, стараясь, чтобы его голос не дрожал. Он открыл багажник и извлек коробку. Держал ее бережно, почти с нежностью.
  
  - Тащи внутрь. Нечего на улице светить.
  
  Внутри сарая царил полумрак, сквозь щитовые стены пробивались лучи света, в которых клубилась пыль. Пахло старой сетью, сыростью и мышами. Посреди стоял грубо сколоченный из неструганых досок стол.
  
  - На стол, - скомандовал Щукин, жестом указав на него.
  
  Николай развернул холст. Даже в убогой обстановке сарая картина вспыхнула мрачным, торжественным величием. Свинцовые тучи, бирюзовая пена у скал, одинокий парусник - "Гроза над заливом Схалена" словно вобрала в себя весь свет, чтобы отдать его обратно, усиленным и преображенным.
  
  Эксперт, не говоря ни слова, щелкнул замками своего кейса. Извлек мощную лупу с подсветкой, ультрафиолетовый фонарик, небольшой цифровой микроскоп. Его движения были выверенными, автоматическими, лишенными всякой эмоции. Он напоминал хирурга или патологоанатома, приступающего к вскрытию.
  
  Николай отступил на шаг, уперся спиной в прохладную, шершавую стену. Он старался дышать ровно, но сердце колотилось где-то в горле. Он знал каждую трещинку, каждый мазок, каждый миллиметр этого холста. Он создавал его с любовью фанатика и тщательностью ювелира. Но под пристальным, холодным взглядом этого молчаливого человека его уверенность начала таять, как мороженое на солнце. Каждая секунда тишины, прерываемой лишь шорохом инструментов и тяжелым дыханием Щукина, растягивалась в мучительную вечность.
  
  Вдруг эксперт замер. Его лупа остановилась на участке в нижнем левом углу, рядом с подписью. Там Николай с особой тщательностью наносил финальные слои лака, имитируя столетия патины. Эксперт наклонился еще ниже, почти упершись очками в холст. Николай почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Левой рукой он невольно потянулся к спине, коснувшись рукоятки "ПМ" под курткой. "Он что-то заподозрил? Невозможно", подумалось ему. Пигменты, смолы, техника наложения - все было безупречно.
  
  Прошла, можно сказать, вечность. Наконец, эксперт выпрямился. Снял очки, протер их специальной салфеткой. Его бледное лицо не выражало ровным счетом ничего. Он обернулся к Щукину и кивнул. Всего один раз. Коротко и деловито.
  
  Каменное лицо Щукина расплылось в широкой, самодовольной ухмылке. Он шагнул к Николаю и с силой хлопнул его по плечу, от чего у того перехватило дыхание.
  
  - Ну вот и славно! Поздравляю, Спичкин. Теперь ты человек состоятельный.
  
  Из самого темного угла сарая, где Николай его не заметил, вышел третий человек. Крепко сбитый, с короткой шеей и пустым, ничего не выражающим взглядом. В его руках был большой, матово-черный алюминиевый кейс. Он поставил его на стол рядом с картиной с таким видом, будто делал это тысячу раз. Щукин щелкнул замками - звук был громким, как выстрел в тишине. Крышка отпала.
  
  Внутри, аккуратными, идеальными стопками, лежали деньги. Евро. Купюры номиналом по сто евро. Их было так много, что взгляд не сразу мог охватить это богатство. Они пахли не деньгами, а новой, дорогой кожей, типографской краской и холодом металла. Николай, никогда не видевший ничего подобного, почувствовал приступ легкого головокружения. Ладони мгновенно вспотели. Он сглотнул комок, застрявший в горле.
  
  - Четыреста штук, как и договаривались, - произнес Щукин с пафосом, словно объявлял о победе на выборах. - Можешь пересчитать.
  
  Николай заставил себя сделать безразличное лицо. Он сделал шаг вперед, взял наугад пачку из середины. Пальцы слегка дрожали. Он перелистал ее. Банкноты были хрустящими, новыми, настоящими. Он кивнул, пытаясь скрыть охватившее его волнение.
  
  - Доверяю.
  
  - Умно, - ухмыльнулся Щукин. - Не в наших интересах кидать на бабки. Сделка есть сделка.
  
  Молчаливый человек аккуратно, с почти что религиозным благоговением, перенес картину в подготовленный прочный футляр. Щукин захлопнул кейс с деньгами и с некоторым усилием протянул его Николаю. Тот взял его. Рука отяжелела мгновенно, не только от веса, но и от осознания.
  
  - Приятно иметь дело с адекватным человеком, - сказал Щукин. - Глядишь, еще что-нибудь "всплывет" из твоего наследства - звони.
  
  Николай лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он вышел из сарая, чувствуя на себе три пары глаз. Бросил кейс на пассажирское сиденье, сел за руль. Его руки дрожали. Он глубоко вздохнул, завел машину и медленно, не привлекая внимания, тронулся с места.
  
  Только когда он отъехал от пристани на несколько километров, смешавшись с потоком машин на оживленной набережной, по нему прокатилась волна неконтролируемой эйфории. Он дико закричал, ударил ладонью по рулю, его тело била мелкая дрожь восторга. У него получилось! Он это сделал! Холодный "ПМ" упирался ему в спину, но сейчас он чувствовал себя не преступником, а триумфатором, заслужившим свою награду.
  
  Но очень скоро эйфория стала сменяться трезвой, прагматичной мыслью. Тащить такой чемодан в свою уязвимую мастерскую было верхом безумия. Ему нужно было надежное место. Идеальным вариантом был отчим. Альберт жил тихо, в глухом спальном районе, в своей старой "двушке". К нему никто не ходил, он ни с кем не общался. Он был невидимкой, идеальным хранителем.
  
  Николай свернул с шумного проспекта в лабиринт тихих, обшарпанных дворов. Подъезд отчима пах, как всегда, котами, щами и слабым запахом дешевого табака. Он поднялся на третий этаж и постучал в знакомую, обшарпанную дверь.
  
  Его открыл Альберт. Он выглядел в точности как всегда: старый растянутый свитер, стоптанные тапки, в углу рта - потухшая трубка. Его лицо, испещренное морщинами, выразило легкое удивление.
  
  - Коль? Гостинца принес? - пошутил он хриплым голосом.
  
  - Нечто вроде того, отец. Впусти на минутку.
  
  Он протиснулся в прихожую, поставив тяжелый кейс на пол. В квартире царил привычный уютный беспорядок, пахло чаем и старой мебелью. По телевизору тихо бубнил какой-то исторический сериал.
  
  - Слушай, мне нужно оставить у тебя одну вещь. Очень важную, - Николай постарался говорить максимально непринужденно, но голос слегка подвел его.
  
  Альберт посмотрел на кейс, потом на сына. Его взгляд, обычно добродушно-отстраненный, стал пристальным, тяжелым, проницательным. Ветеран карточных войн чувствовал запах игры за версту.
  
  - Это что за сундук с сокровищами? Золото ацтеков? - пошутил он снова, но в шутке не было веселья.
  
  - Деньги, - не стал врать Николай. - Выиграл в покер. Крупно повезло. Носить с собой неудобно, а дома... ты же знаешь, мой район.
  
  Он щелкнул замками и приоткрыл кейс, показывая верхние пачки. Альберт, видевший в своей жизни всякие деньги, медленно затянулся своей потухшей трубкой и выдохнул несуществующий дым.
  
  - В покер... - он растянул слово, наполняя его скепсисом. - Игру ведешь, я смотрю, по-крупному. Очень по-крупному. От тебя, сынок, потянуло бедой. Знакомой, старой бедой. Чемоданы с деньгами редко к добру приводят.
  
  - Все чисто, отец, честное слово. Просто подержи. Мне нужно кое-что утрясти, - Николай избегал прямого взгляда, делая вид, что поправляет шнурок на ботинке.
  
  Альберт помолчал, его взгляд буравил сына. Он смотрел не на деньги, а на него, словно пытался прочитать между строк.
  
  - Ладно, - буркнул он наконец, с неохотой. - Схороню. Но чтобы без сюрпризов. Ты уж сам там... смотри в оба.
  
  - Спасибо! - Николай обнял его, почувствовав, как худощавое, но еще крепкое тело старика напряглось. Он быстрым движением достал из кейса несколько пачек, сунул во внутренний карман куртки. - На текущие расходы.
  
  Альберт молча взял чемодан, отнес его в дальнюю комнату, задвинул под кровать и прикрыл дверь. Его лицо было невозмутимым, но в глазах стояла тяжелая тень. Николай не стал задерживаться. Ему нужно было выдохнуть, почувствовать вкус победы.
  
  Он поехал в центр, в арт-бар "Палитра", где тусовалась местная творческая богема. Сегодня он был королем. Он заказал лучший виски, угощал всех подряд, рассказывал небылицы о "внезапном крупном заказе от иностранного клиента". Его окружали, с ним хотели говорить, ловили каждое слово. Он купался в этой славе, пытаясь заглушить тихий, настойчивый голос тревоги, нашептывавший что-то сзади, у самого основания черепа.
  
  В какой-то момент, когда алкоголь уже сделал свое дело, он наклонился к своему знакомому, вечно пьяному, но осведомленному галеристу Саше, и спросил с нарочито небрежной ухмылкой:
  
  - Слушай, а что вообще за зверь этот Щукин? Откуда у него такие бабки на наше непонятное искусство?
  
  Саша, налившийся как спелый виноград, хмыкнул и отхлебнул виски.
  
  - Щукин? Да это же просто... подставное лицо, - он таинственно понизил голос, хотя вокруг и так стоял оглушительный гам. - Ширма, марионетка. Ходят слухи, что вся его коллекция... она не его. Он просто номинальный владелец, подставное лицо. Прикрытие для отмыва очень темных денег, понимаешь?
  
  Николая будто окатило ледяной водой. Хмель начал мгновенно испаряться. Он почувствовал, как холодный металл "Макарова" упирается ему в спину уже не так утешительно.
  
  - Чьих денег? - стараясь сохранить небрежность, переспросил он, но внутри все сжалось.
  
  - Кто ж их знает, - развел руками Саша. - Говорят, за ним стоят очень серьезные ребята. Очень. Из тех, с кем лучше не спорить о подлинности купленных ими картин, ха-ха!
  
  Он засмеялся своим пьяным смехом и пошел за очередной стопкой. А Николай остался сидеть за столом, с внезапно остывшим стаканом в руке. Веселый гул бара стал для него отдаленным, как шум из другого измерения. Он смотрел на свои пальцы, еще пахнущие краской и скипидаром, а в ушах снова зазвучал хриплый голос отчима: "...потянуло от тебя бедой. Старой, знакомой бедой".
  
  Тяжелый кейс был спрятан. Деньги - в кармане. Оружие - за спиной. Но впервые за весь день Николай почувствовал себя не победителем, а попавшим в ловушку зверем.
  
  Глава 3.
  
  Три дня, прошедшие после сделки, Николай Спичкин прожил с методичной, почти болезненной расчетливостью. Никаких празднеств, никаких всплесков. Он был похож на шахматиста, продумывающего сложную многовариантную позицию, где один неверный ход означал бы крах.
  
  Первым делом он вернул пистолет Сергею. Тот взял "Макаров", молча осмотрел его, проверяя, не было ли сделано ни одного выстрела, и кивнул.
  - Разобрался? - спросил он, убирая оружие в сейф.
  - Разобрался, - ответил Николай, и в его голосе не было ни торжества, ни тревоги, лишь усталая облегченность. Вес груза у поясницы исчез, но вместе с ним ушла и иллюзия защиты.
  - Без последствий?
  - Пока что. Спасибо, Серега.
  - Не за что. Береги себя, художник.
  
  Затем он сел за свой старый компьютер и принялся гасить долги. Он делал это без радости, с холодной концентрацией бухгалтера. Кредит за мастерскую - погашен. Долг за ремонт машины - закрыт. Небольшая сумма, которую он был должен поставщику красок, - переведена. Каждый клик мыши, каждая подтвержденная транзакция отрезали его от старой, бедной жизни. Он не чувствовал эйфории, лишь странную пустоту. Деньги были не целью, а инструментом. Инструментом свободы, который пока что лежал мертвым грузом под кроватью отчима.
  
  Он позволил себе лишь одну слабость. Купил в специализированном магазине набор дорогих французских масляных красок "Лефран & Буржуа" в деревянной шкатулке и несколько идеально загрунтованных холстов на подрамниках. Он поставил их на видное место в мастерской - как обещание самому себе. Обещание того, что когда вся эта история уляжется, он начнет писать свое. Настоящее.
  
  Теперь он сидел в своей мастерской, на том самом табурете, и смотрел на чистый, белый холст. В голове рождались сюжеты, композиции, но они были смутными и расплывчатыми. Мысли постоянно возвращались к чемодану. Он звонил отчиму утром, под предлогом, что проверяет, все ли в порядке. Альберт ответил односложно: "Все на месте. Сиди тихо". Эта фраза "сиди тихо" резала слух. Он чувствовал себя на карантине. Богатым, но запертым в клетке собственной аферы.
  
  ***
  
  В это же самое время на другом конце города, в закрытом частном клубе на территории старой винодельни, царила иная атмосфера. Воздух здесь был прохладным, кондиционированным, пахнущим дорогим кожаным интерьером, выдержанным коньяком и сигарами.
  
  Леонид Щукин стоял посреди кабинета, выполненного в стиле неоклассицизма, и сиял. Он только что с пафосом презентовал картину своему патрону. Полотно "Гроза над заливом Схалена" теперь занимало почетное место на мольберте из темного дерева, специально подготовленном для этого момента.
  
  - Шедевр, Тенгиз Мамукович! - щебетал Щукин, потирая руки. - Абсолютный шедевр! Как я и говорил, находка века! Ван Рисселберг, считался утраченным! Мальчишка-реставратор даже не понимал, что продает. Думал, копия какая-то... Я его, конечно, по полной программе обыграл. Четыреста штук - для такой вещицы это просто пыль!
  
  Тенгиз сидел в глубоком кресле у массивного дубового стола. Он был мужчиной лет пятидесяти с лишним, с седыми, коротко стриженными волосами и лицом, изрезанным морщинами, как высохшей речной дельтой. Его костюм, дорогой и строгий, сидел на нем идеально, но не мог скрыть могучую, грубоватую стать бывшего зэка. Он не улыбался. Его темные, невероятно спокойные и внимательные глаза изучали картину. Он медленно потягивал из хрустального бокала армянский коньяк.
  
  - Красиво, - наконец произнес он тихим, глуховатым голосом. - Очень красиво. Позови Савелия.
  
  Щукин, ожидавший бурных похвал, немного сник, но тут же засуетился.
  - Конечно, конечно! Эксперт уже здесь, ждет!
  
  В кабинет вошел обычный сухопарый человек в очках. Он нес свой алюминиевый кейс. Его звали Савелий Петрович. Он молча кивнул Тенгизу и, не обращая больше ни на кого внимания, направился к картине. Он был тем же хирургом, с тем же набором инструментов. Но здесь, в этом кабинете, его бесстрастность казалась еще более зловещей.
  
  Щукин нервно переминался с ноги на ногу, пытаясь поймать взгляд Тенгиза, чтобы снова начать рассказывать о своих подвигах, но тот был всецело поглощен процессом. Он наблюдал за экспертом так, как будто смотрел не на проверку аутентичности, а на работу палача.
  
  Процедура заняла почти час. Савелий Петрович работал молча, методично, переходя от одного участка холста к другому. Он использовал ультрафиолет, микроскоп, какие-то химические реактивы с ватными палочками, которые он аккуратно складывал в отдельный пакетик после использования. Щукин уже начал потеть. Его уверенность понемногу таяла под гнетом этой леденящей тишины.
  
  Наконец Савелий Петрович отступил от картины. Он снял очки, протер их. Его лицо оставалось абсолютно невозмутимым. Он повернулся к Тенгизу.
  
  - Ну что, гений? - не выдержал Щукин. - Шедевр? Я же говорил!
  
  Эксперт посмотрел на него поверх очков, как на назойливую муху, и затем перевел взгляд на Тенгиза.
  
  - Подделка, - произнес он четко и ясно. Его голос был сухим и безжизненным, как скрип пергамента. - Высококачественная. Очень искусная. Но подделка.
  
  В кабинете воцарилась тишина, которую можно было потрогать руками. Щукин замер с открытым ртом, его лицо сначала побелело, а затем медленно стало багрово-красным.
  
  - Ч-что? - выдавил он. - Это невозможно! Ты что-то перепутал! Смотри еще раз!
  
  - Материалы современные, - продолжил Савелий, не удостаивая Щукина ответом, обращаясь только к Тенгизу. - Пигменты, связующие. Кракелюры искусственные, нанесены механически и химически состарены. Под ультрафиолетовой лампой видны следы ретуши и... - он сделал небольшую паузу, - следы использования акрилового грунта под маслом. Для восемнадцатого века это совершенно невозможно.
  
  Тенгиз не двинулся с места. Он не изменился в лице. Только его глаза, всегда спокойные, стали еще более неподвижными, темными и глубокими, как два обсидиановых озера. Он медленно поставил бокал на стол.
  
  - Стоимость работы? - спросил он эксперта.
  
  - Рыночная? Около трех-пяти тысяч евро, как высококлассная копия, - ответил Савелий. - Оригинал, будь он найден, ушел бы с аукциона минимум за пять миллионов.
  
  Щукин издал странный, клокочущий звук. Он шагнул к картине, словно хотел своими руками разорвать ее.
  - Этот... этот щенок! Этот молокосос! Да я ему... Да я его своими руками! Тенгиз Мамукович, дайте мне людей! Я его сегодня же найду, я из него все кишки выбью! Он вернет каждую копейку! Я...
  
  - Замолчи, - тихо сказал Тенгиз.
  
  Этого было достаточно. Щукин замер, как вкопанный, его дыхание стало частым и прерывистым, на лбу выступили капли пота.
  
  Тенгиз медленно поднялся из-за стола. Он подошел к картине, внимательно, почти с любопытством разглядывая ее.
  - Очень талантливо, - произнес он задумчиво. - Очень. Чувствуется рука мастера. Жаль. - Он повернулся к Щукину. - Ты говорил, мальчишка-реставратор? Бывший спортсмен?
  
  - Д-да... кикбоксер... - пробормотал Щукин.
  
  - Умный мальчишка, - заключил Тенгиз. - Смелый. И очень, очень глупый. Украсть у меня... это не то же самое, что обмануть какого-то лоха на рынке. Это демонстрация неуважения.
  
  - Я все улажу! - заверил Щукин, найдя в себе силы говорить. - Я все верну!
  
  - Нет, Леонид, - Тенгиз покачал головой, и в его голосе впервые прозвучала легкая, холодная усталость. - Ты свою работу сделал. Ты нашел "шедевр" и привез его мне. Ты уже проявил достаточно... инициативы. Теперь этим займутся другие люди. Профессионалы. Чтобы не было лишнего шума. Чтобы деньги вернулись тихо. И чтобы этот талантливый мальчишка понял, что некоторые игры заканчиваются очень плохо.
  
  Он сделал едва заметный знак головой стоявшему у двери человеку с короткой шеей и пустыми глазами. Тот молча кивнул и вышел.
  
  Щукин стоял, опустив голову. Он чувствовал себя не просто обманутым, он чувствовал себя отодвинутым в сторону, лишенным доверия. Его самолюбие было уязвлено гораздо сильнее, чем его кошелек. Он с ненавистью смотрел на картину, на этот памятник его собственной глупости и наивности.
  
  Тенгиз вернулся к своему креслу и снова взял бокал.
  - Убери это, - кивнул он в сторону картины Савелию. - Выбрось. Или подари детскому дому. Пусть рисуют на обратной стороне.
  Он отхлебнул коньяку, и его взгляд снова стал отстраненным и спокойным, будто ничего и не произошло. Но в воздухе уже висело невысказанное решение. Приговор был вынесен. Теперь оставалось дождаться его исполнения.
  
  А в своей мастерской Николай Спичкин все так же смотрел на белый холст, наивно надеясь, что самое страшное уже позади. Он не слышал тихих шагов профессионалов, уже вышедших на его след. Он лишь чувствовал смутную тревогу, которую списывал на угрызения совести. Он еще не знал, что совесть здесь была ни при чем.
  
  Глава 4.
  
  Квартира была безликой, как номер в дешевом отеле. Ничего лишнего: диван-кровать, стол, два стула, холодильник с глухим гулом, на подоконнике - запыленный кактус. Она находилась в типовой девятиэтажке на окраине Анастасьевска и использовалась для встреч, которые требовали отсутствия свидетелей.
  
  Тенгиз сидел за столом, положив на колени большие, спокойные руки. Он смотрел в окно на унылый двор-колодец, где на скамейке сидели две старухи и неподвижно, как изваяния, наблюдали за пустотой. Он ждал. Его терпение было одним из главных инструментов в арсенале.
  
  Ровно в назначенное время раздался тихий, но уверенный стук в дверь - три коротких, один длинный. Тенгиз не двинулся с места. Через мгновение дверь открылась изнутри - ее уже ждали. В проеме возникла фигура в гражданском, но на нем был словно невидимый мундир. Военная выправка, короткая стрижка, пронзительный, оценивающий взгляд. Подполковник МВД Виктор Сергеевич Борисов.
  
  Он вошел, кивком головы поприветствовав Тенгиза, и оглядел комнату быстрым, профессиональным взглядом, фиксируя все детали. Его лицо было правильным, даже красивым, но с некоторой одутловатостью, выдавшей любовь к хорошему коньяку и обильным ужинам. Одет он был в дорогой, но не кричащий спортивный костюм, на ногах - идеально чистые кроссовки.
  
  - Тенгиз Мамукович, - его голос был ровным, деловым, без подобострастия, но с четко выверенным уважением.
  
  - Виктор, садись, - Тенгиз жестом указал на стул напротив. - Неприятности.
  
  Борисов молча устроился поудобнее. Он положил на стол ключи от машины и смартфон, составив их в аккуратную линию. Его поза выражала готовность к работе.
  
  - Какие? - спросил он просто.
  
  - Меня обманули. На четыреста тысяч евро. Продали фальшивку вместо картины.
  
  Брови Борисова поползли вверх почти незаметно. Сумма была серьезной даже для его многолетней практики.
  
  - Конкретнее? - попросил он, доставая блокнот и дорогую перьевую ручку. Он всегда делал пометки. Это помогало думать.
  
  - Леонид Щукин купил для моей коллекции работу одного фламандского мастера. Оригинал, как он утверждал. Оказалось - высококачественная подделка. Автор - некий Николай Спичкин. Местный. Художник-реставратор.
  
  Борисов аккуратно записал имя в блокнот: "Николай Спичкин. Реставратор".
  
  - Щукин, я так понимаю, не в восторге? - уточнил он, не глядя на Тенгиза.
  
  - Рвет и мечет. Хочет сам разобраться, по-бандитски. Но я не люблю самодеятельности. Шум, внимание... ненужные вопросы.
  
  - Абсолютно верно, - Борисов отложил ручку. - Лишний шум ни к чему. Особенно с такими суммами. Это привлекает неправильное внимание. Что вы хотите получить на выходе?
  
  - Деньги должны вернуться. И человек должен понять, что ошибаться дорого. Но... цивилизованно. Без лишней крови и криков.
  
  Борисов медленно кивнул, его пальцы принялись барабанить по столешнице, отбивая немой ритм мыслительного процесса. Он смотрел в пустоту, прокручивая варианты.
  
  - У нас есть возможность сыграть по правилам, - сказал он наконец. - Использовать систему. Это надежнее и тише.
  
  Тенгиз молча жестом предложил продолжать.
  
  - Пусть Щукин пишет заявление в правоохранительные органы. О мошенничестве. Но есть нюанс. Если он укажет реальную сумму - четыреста тысяч евро - это сразу же вызовет ажиотаж. Дело возьмут на карандаш на самом верху, возможно, подключат федералов. Этого нам не нужно.
  
  - Согласен, - Тенгиз подался вперед, заинтересованно.
  
  - Поэтому, - Борисов снова взял ручку, - в заявлении мы указываем другую сумму. Значительно меньшую. Скажем, пятнадцать-двадцать тысяч евро. Достаточно, чтобы возбудить уголовное дело по серьезной статье, но недостаточно, чтобы это стало поводом для новостей в федеральных СМИ. Обычное мошенничество. Местного разлива.
  
  Тенгиз слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькал интерес.
  
  - Дальше что? - спросил он.
  
  - Дальше - работа системы. Я могу курировать это дело. Возбуждаем его. Объявляем Спичкина в розыск. Официально, по всем базам. Начинаем стандартную работу: опрашиваем коллег, знакомых, изучаем его связи, окружение, родственников. Наводим прожектор. Он будет как кролик перед удавом. А когда его найдут - а мы его найдем, - и доставят в отделение для дачи показаний... - Борисов сделал многозначительную паузу, - ну, тогда он официально окажется в наших руках. И дальше с ним можно будет работать без лишних глаз. Как с подозреваемым по уголовному делу. Все законно и тихо. Деньги изымем как вещественное доказательство.
  
  В комнате повисла тишина. Тенгиз обдумывал план. Он был простым, элегантным и эффективным. Он использовал государственную машину в личных целях, что было идеальным решением.
  
  - Щукин на это согласится? - поинтересовался Тенгиз. - Указать в заявлении смешную сумму? Для его самолюбия это удар.
  
  - С ним я поговорю, - уверенно сказал Борисов. - Объясню, что это единственный способ вернуть все деньги и наказать наглеца без лишнего шума. Что это стратегический ход. Он не дурак, он поймет. Его самолюбие мы потешим потом.
  
  Тенгиз медленно кивнул. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.
  - Хороший план, Виктор. Очень практично. Мне нравится. Делай так.
  
  - Я свяжусь со Щукиным сегодня же, - Борисов сделал последнюю пометку в блокноте и отложил его. - Заявление будет оформлено к вечеру. Завтра утром дело будет возбуждено. Я лично проконтролирую. Пока что о Спичкине мы знаем только имя и род занятий. Этого достаточно для начала. Всю остальную информацию - место жительства, связи, привычки - мы выясним в процессе оперативной разработки.
  
  - Действуй, - Тенгиз поднялся, сигнализируя окончание встречи. - Держи меня в курсе.
  
  Борисов встал, его лицо выражало деловую удовлетворенность. План был принят, механизм запущен.
  - Будет сделано, Тенгиз Мамукович. Это вопрос служебного рвения.
  
  Он вышел из квартиры, стараясь идти бесшумно. Тенгиз остался один. Он подошел к окну. Старухи на скамейке все так же сидели неподвижно. Он смотрел на них, но мысли его были далеко. Он представлял себе этого парня, Спичкина. Талантливого, самонадеянного глупца. Теперь он стал именем в блокноте, единицей в системе. Винтиком, который предстояло найти и выкрутить.
  
  Внизу, во дворе, завелся двигатель неприметной иномарки. Борисов уезжал, чтобы привести в движение хорошо отлаженный механизм правосудия, который он порой использовал и в своих целях.
  
  Охота началась. Тихая, законная и беспощадная. Пока что на всего лишь имя в записной книжке.
  
  Глава 5.
  
  Солнечный свет, пробивавшийся сквозь пыльное окно мастерской, уже не казался Николаю таким дружелюбным. Он резал глаза, выхватывая из полумрака знакомые предметы: кисти, тюбики красок, незаконченные этюды на стенах. Все это вдруг стало выглядеть бутафорским, ненастоящим, как декорации к спектаклю, который внезапно стал стремительно катиться к финалу.
  
  Тревога, которую он пытался загнать глубоко внутрь, больше не была смутным предчувствием. Она кристаллизовалась в неприятный, тяжелый ком в желудке. После разговора с отчимом наступило отрезвление. Кто-то уже наверняка интересовался им. Кто-то с профессиональной хваткой. Это означало, что игра началась, и он даже не знал правил.
  
  Он не мог сидеть сложа руки. Временный паралич от страха сменился лихорадочной активностью. Ему нужна была информация. Он начал звонить. Сначала - коллегам-искусствоведам, с которыми иногда пересекался на вернисажах. Разговор вёл осторожно, под предлогом общего интереса: "Слышал, Леонид Щукин активно скупает старых мастеров, не знаешь, кто его консультирует? Интересно же, какой вкус у нашего нового Медичи".
  
  Ответы были уклончивыми, но общая картина проступала. "Щукин? Да он сам-то в искусстве не шибко разбирается, деньги есть, а вкус - на любителя". "Слышал, он больше для галочки покупает, а настоящая коллекция не его". И самое главное, от Шурика, самого болтливого и опустившегося критика, вечно сидевшего в долгах:
  - Да брось, Коля, Щукин - это просто фасад. Все знают, что за ним Тенгиз стоит. Вор в законе, старый кавказский волк. Ему картины нужны не для эстетики, а для отмыва бабла и понтов. Лучше с такими не связываться.
  
  Тенгиз. Имя прозвучало как удар гонга в тишине. Оно было известным в городском фольклоре среди определенного круга лиц, мифическим существом, о котором шептались, но которого мало кто видел. Человек из легенд, вне закона, с большой властью и ресурсами. И он обманул именно его. Не Щукина. Его.
  
  Следующий звонок был в спортивный зал, где он когда-то тренировался. Разговор с бывшим тренером, а ныне владельцем клуба, был более прямолинейным.
  - Юра, ты в курсе дел здешних? Слышал про Тенгиза?
  В трубке повисло тяжелое молчание.
  - Коль, - голос тренера стал низким и серьезным. - Это не наши игры. Ты куда влип?
  - Так, просто спросил. Интересует меня один человек.
  - Забей. Лучше не знать. Это не бандиты с района, это система. У них свои правила. С ними не спорят. Ты мне лучше скажи, ты как? Потренироваться не хочешь?
  - Пока нет. Спасибо, Юр.
  
  Он положил трубку. Руки у него слегка подрагивали. Легенда обрела плоть и кровь. Теперь у противника было имя. Имя, которое обещало проблемы.
  
  Николай вышел на улицу, глотнул теплого, спертого воздуха. Ему нужно было двигаться, думать. Он зашел в ближайший магазин, купил сигарет, хотя давно бросил. Первая затяжка вызвала головокружение и тошноту. Он стоял, прислонившись к стене, и курил, наблюдая за жизнью, которая текла мимо него, словно ничего не произошло.
  
  Вернувшись в мастерскую, он решил проверить почту. Заглянул в старый, ржавый ящик у входа в подъезд. Среди рекламных листовок и квитанций лежала повестка. Сердце его упало.
  
  Он заперся в мастерской, внимательно прочитал ее. Это был вызов на допрос в отделение полиции в качестве свидетеля. Фамилия следователя, время, кабинет.
  
  В качестве свидетеля. Это было ловко. Гениально и цинично. Это значило, что они уже все продумали. Что это не просто бандитский разборок, а спланированная операция с привлечением системы. Его не просто убьют в темном переулке. Его заключат в СИЗО, откуда его уже "законно" передадут в руки людей Тенгиза. Возможно он "случайно" повесится в камере. Или даст признательные показания и исчезнет в системе ФСИН.
  
  Проблемы, наконец, накрыли его с головой. Он метался по мастерской, лихорадочно ища выход. Ему нужно было бежать. Но куда? В аэропорту его уже ждали бы. На вокзале - тоже. Отчим? Они, возможно, уже были у него. Они придут снова.
  
  И тут он вспомнил про Сергея. Его друг, тот самый, что дал ему пистолет, уехал на неделю в Турцию, на международные соревнования по смешанным единоборствам. Ключи от своей квартиры он оставил Николаю на всякий случай - попросил поливать цветы. Это было идеальное временное убежище. Никто не знал про их связь. Сергей был из другого мира - мира спорта, а не искусства.
  
  Он схватил рюкзак, накидал в него самое необходимое: немного одежды, паспорт, все наличные, что остались. Оставил мастерскую как есть, с незаконченными работами и дорогими красками. Он выглянул в окно, убедился, что во дворе никого подозрительного нет, и быстро, почти бегом, двинулся к дому Сергея.
  
  Квартира друга была такой же, как и ее хозяин - аскетичной, чистой, функциональной. Никаких излишеств. Диван, тренажеры в углу, плазма на стене, холодильник, забитый куриной грудкой и творогом.
  
  Николай заперся на все замки, подошел к окну и отодвинул край шторы. Улица была пустынна. Он включил телевизор, чтобы заглушить давящую тишину, и упал на диван.
  
  Телевизор бубнил что-то о политике, но он не слышал. В голове стучала только одна мысль: "Меня найдут. Очень скоро найдут". Он ощущал себя как загнанный зверь. Бежать было некуда. Сдаваться - самоубийство.
  
  И тогда его взгляд упал на книжную полку Сергея. Среди спортивных журналов и монографий по биологии, анатомии, диетологии стояла потрепанная книга - "Полет над гнездом кукушки" Кена Кизи. Он взял ее в руки, перелистал. История о человеке, который симулировал безумие, чтобы избежать тюрьмы.
  
  В его голове что-то щелкнуло. План начал складываться по кирпичику сам собой. Это было абсурдно, отчаянно, безумно. Но это был отличный шанс.
  
  Он начал обдумывать план. Холодный, аналитический ум художника, способный на подделку стиля великого мастера, теперь обратился на подделку собственного разума. Это была бы его самая сложная и самая важная работа.
  
  Он не мог просто кричать и рвать на себе волосы. Это быстро раскусят. Нужна была система, убедительная картина психического расстройства. Он вспомнил одного знакомого художника, который сошел с ума от наркотиков. Тот не был буйным. Он был отрешенным, жил в своем мире, разговаривал с невидимыми собеседниками, был одержим идеей заговора.
  
  Николай начал делать заметки в блокноте, который нашел на столе.
  1. Дезориентация во времени и пространстве. Не узнавать знакомых? Слишком рискованно.
  2. Бредовые идеи. Преследование. Идея, что картины оживают, говорят со мной.
  3. Кататония? Слишком сложно симулировать.
  4. Агрессия? Возможно, но может привести к тяжелым лекарствам.
  Лучше - аутизм, уход в себя, игнорирование внешних стимулов, кроме каких-то специфических.
  
  Он понимал, что его будут проверять квалифицированные психиатры. Нужно было вести себя последовательно. Он должен был "стать" сумасшедшим, поверить в это самому, по крайней мере, на время допросов.
  
  Он встал и начал медленно ходить по комнате, репетируя. Он говорил сам с собой, шепотом, потом громче. Смотрел в пустоту, как будто видя там что-то. Пытался вызвать в себе настоящий страх, паранойю. Он думал о Тенгизе, о его холодных глазах, о людях в форме, которые работают на него. Это не было сложно. Страх был настоящим. Ему нужно было лишь направить его в нужное русло, дать ему форму безумия.
  
  Он подошел к зеркалу в прихожей и посмотрел на свое отражение. Для правдоподобия необходимо будет изможденное лицо, запавшие глаза, вздернутые плечи. Вот тогда он будет выглядеть как пациент психушки. Оставалось только решиться и начать.
  
  Он нашел в ванной ножницы и небрежно отрезал прядь волос. Потом еще одну. Он сделал это неровно, асимметрично, как это мог бы сделать настоящий психически больной человек. Он резкими движениями смял свою одежду, намеренно запачкал руки в пыли за диваном.
  
  Его план был прост и гениален. Когда его задержат, то отвезут в отделение. Там он начнет вести себя неадекватно. Его в скором времени отправят на судебно-психиатрическую экспертизу. В больнице он будет в относительной безопасности. Там до него будет сложнее добраться и бандитам, и коррумпированным мусорам. Это даст ему время. время придумать следующий ход.
  
  Это было противоречивое решение. Но другого не находилось. Он смотрел в свое отражение в зеркале и шептал одно и то же, репетируя свою новую роль:
  - Они в картинах... Они смотрят на меня... Ван Рисселберг сказал... он сказал мне бежать...
  Звучало это бредово и жутко. Однако идеально.
  
  Он отправил Сереге смс: "Цветы полил. Задержусь на пару дней, если ничего. Спасибо".
  Потом выключил телефон, вынул сим-карту и сломал ее.
  
  Теперь он был полностью один. Один со своим страхом и своим безумным планом. Он лег на диван, уставившись в потолок, и продолжал шептать свои бредовые формулы, вживаясь в роль. За окном сгущались сумерки. Охотники вышли на тропу, а их добыча готовилась встретить их, надев маску сумасшествия.
  
  Глава 6.
  
  Последующие дни в квартире Сергея пролетели сумбурно и однообразно одновременно. Николай не выключал телевизор - его мерцание и непрерывный поток слов заглушали давящую тишину и собственные мысли. Он репетировал. Целыми днями. Ходил из угла в угол, бормоча бессвязные монологи о красках, которые шепчут, о глазах, следящих со старых портретов, о ван Рисселберге, который являлся ему во сне и требовал вернуть долг. Он не просто заучивал текст - он вживался в роль. Страх и одиночество были его союзниками, лучшими режиссерами этого странного спектакля. Он почти начал верить в этот бред, настолько он стал реальнее, чем перспектива тюрьмы или мести Тенгиза.
  
  На пятый день закончилась вода и последние остатки еды. Он выглянул в окно. Было еще утро, улица была пустынна, залита холодным серым светом. Решение сходить в ближайший магазин казалось разумным. Осторожным. Он надел темную толстовку с капюшоном, натянул его на свою небрежно постриженную голову и вышел, стараясь двигаться естественно, не суетливо, но и не привлекая излишнего внимания.
  
  ***
  
  Утро в спальном районе Анастасьевска было серым и влажным, словно город накрыли мокрым одеялом. Воздух, еще не нагревшийся от солнца, пах остывшим асфальтом, тополиным пухом и сладковатым душком из контейнеров с органическими отходами. Николай шел по потрескавшейся плитке тротуара, засунув руки в карманы поношенной темно-синей толстовки. Капюшон был глубоко натянут на голову, скрывая намеренно небрежно, почти варварски подстриженные темные волосы и часть лица. Он чувствовал себя голым, выставленным на всеобщее обозрение, хотя на улице, кроме спешащей на работу пары и старушки с тележкой, никого не было.
  
  Его взгляд, диковатый от нескольких дней добровольного заточения и лихорадочных репетиций безумия, метался по сторонам, выхватывая и анализируя каждую деталь. Он почти достиг цели - красно-белой вывески "Пятерочки", мерцавшей в сотне метров как спасительный маяк. Ему нужны были консервы, хлеб, что-то простое, что напомнило бы о нормальной жизни.
  
  Именно в этот момент из-за поворота, лениво плюя шинами по мокрому асфальту, выполз бело-синий автомобиль ДПС. Он ехал медленно, будто патрульные несли свою смену как повинность. Николай внутренне съёжился, но заставил себя идти ровно, не меняя темпа, не отворачиваясь. "Обычный патруль, их тут десятки, они не ищут тебя, они ищут пьяных за рулём", - убеждал он себя, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
  
  Он сделал еще десяток шагов, уже почти поверив в свою неуязвимость, когда услышал за спиной хриплое шипение тормозов. Ледяная игла страха вонзилась ему в живот. Он не оборачивался, лишь ускорил шаг, уставившись в спину впереди идущей старушке.
  
  - Мужчина! Гражданин! - раздался молодой, но уставший голос.
  
  Николай сделал вид, что не слышит. Его пальцы в карманах сжались в кулаки. Сердце колотилось где-то в горле, громко, предательски.
  
  Из машины хлопнула дверь. Послышались быстрые, тяжелые шаги. И тут он мельком увидел свое отражение в затемнённом стекле витрины "Пятерочки" - сгорбленная фигура в капюшоне, идущая рядом с ним, и догоняющий его рослый парень в полицейской куртке и фуражке. Лицо у патрульного было молодое, немного одутловатое от недосыпа, но глаза внимательные, цепкие.
  
  Сильная рука легла ему на плечо, заставляя остановиться. Прикосновение было не грубым, но не допускающим возражений.
  
  - Гражданин, документы, пожалуйста, - сказал полицейский, слегка запыхавшись. Его напарник остался за рулем, лениво наблюдая через лобовое стекло.
  
  Николай медленно, будто сквозь воду, повернулся к нему. Он приподнял голову, и капюшон немного съехал, открывая его бледноватое, несколько осунувшееся лицо с лихорадочным блеском в широко раскрытых глазах.
  
  - Я... я просто за хлебом, - прошептал он, и голос его звучал сипло и неестественно.
  
  Патрульный внимательно, без эмоций разглядывал его. Взгляд скользнул по нервно подрагивающей щеке Николая, по запачканной землёй толстовке, по неестественно выверенным плечам, будто всё тело было одной сплошной зажившей раной.
  
  - Документы, - повторил полицейский, и в его голосе появилась стальная нотка. Он явно что-то почуял. Не вину, а странность. Нервозность, которая пахнет проблемами.
  
  Николай начал медленно, преувеличенно теребящими движениями шарить по карманам.
  
  - Кажется... я забыл... - бормотал он, глядя куда-то мимо лица полицейского, на серую стену дома за его спиной. - Дома остались. В раме. Она их держит. Не отдает.
  
  Патрульный нахмурился. Он отступил на полшага, его свободная рука непроизвольно легла на рукоятку дубинки.
  
  - Как звать-то? Фамилия?
  
  - Краски, - вдруг сказал Николай, и его лицо исказилось гримасой, между ужасом и восторгом. - Они все знают. Они шепчут ваши имена. Слышите? Ультрамарин... он шепчет "Иванов"...
  
  Молодое лицо полицейского дрогнуло. Скула дернулась. Он был готов к агрессии, к попытке бегства, но не к этому театральному, жутковатому бреду. Он поднес рацию ко рту.
  
  - Тридцать седьмой, на связи? - сказал он, не сводя с Николая подозрительного взгляда.
  
  Из рации хрипло ответили: "На связи, докладывай".
  
  - Проверяю гражданина у "Пятерочки" на Садовой, двенадцать. Поведение неадекватное. Документов при себе не имеет. Сходство с ориентировкой... - он замялся, сверяя черты лица Николая с картинкой в голове.
  
  Этой доли секунды хватило. Николай, увидев малейшую нерешительность, рванулся прочь. Это был не спринтерский рывок, а неуклюжий, спотыкающийся побег затравленного зверя. Он успел сделать всего три шага.
  
  - Стоять! - рявкнул полицейский.
  
  Сильный захват сзади, отработанный на тренировках, - и Николай рухнул на мокрый асфальт. Колено патрульного мягко, но неумолимо придавило его спину к земле. Запах бензина, гниющих листьев и резины от подошвы ботинка ударил в нос. Из машины выскочил второй, более старший, с усталыми глазами и щетиной. Он уже держал в руках наручники.
  
  - Успокойся, дружок, успокойся, - сказал он глухим, будничным голосом, опускаясь на корточки рядом. - Без дури. Всё цивильно.
  
  Холодный, точно отточенный металл браслетов с щелчком, оглушительно громким в тишине утра, впился в запястья Николая, сдавив кости до боли.
  
  - Так, встаем медленно, - скомандовал старший, помогая ему подняться.
  
  Николай стоял, пошатываясь, опустив голову. Капюшон съехал окончательно, открывая его бледное, испачканное землей лицо. Он смотрел на свои закованные в сталь руки. Внутри него все замерло. Страх сменился странным, леденящим спокойствием. Первый акт его спектакля завершился. Теперь начиналось главное представление. Его самая важная работа. Он медленно поднял взгляд на старшего патрульного и прошептал, едва шевеля губами, так, чтобы услышали только они двое:
  
  - Они в асфальте... шепчут. Скажите им... скажите им, что я всё сделал, как они просили...
  
  ***
  
  Его повезли не в ближайший участок, а в большое, серое, современное здание УВД. Процедура была отработана до автоматизма: фотографии на фоне ростометра, где краска на стене была облуплена, холодные валики дактилоскопической краски, впивающиеся в подушечки пальцев, бесстрастные голоса, требующие подписать бумаги. Он молчал, опустив голову, продолжая играть свою роль. Внутри все замерло и превратилось в лед. Настал момент истины.
  
  Через двое суток в изоляторе его привели на допрос. Допрос вел следователь, которого представился как майор Бурлуцкий. Это был уставший мужчина лет сорока пяти, с лицом, изможденным бумажной работой и бесконечным потоком чужих грехов. Его костюм был добротным, но дешевым, галстук - чуть кривым. Он не выглядел злым или заинтересованным. Скорее, отстраненно-профессиональным, как врач, видящий сотого пациента с одной и той же болезнью.
  
  Кабинет был стандартным: стол, заваленный папками, два стула, шкаф с застекленными полками, на стене - часы с громко тикающей секундной стрелкой. Запах дешевого растворимого кофе, пыли и старой бумаги.
  
  - Ну что, Николай, - начал Бурлуцкий, разложив перед собой тонкую папку. - Объясни нам про эти двадцать тысяч евро. Гражданин Щукин Леонид утверждает, что ты продал ему поддельную картину. Это правда?
  
  Николай поднял на него глаза. Он не смотрел на следователя, он смотрел куда-то сквозь него, на стену, где висела криво повешенная репродукция какого-то морского пейзажа. Его взгляд был стеклянным, отсутствующим.
  
  - Краски... - прошептал он, и его голос звучал хрипло и отрешенно. - Они не того оттенка. Ультрамарин должен кричать, а он шепчет. Он шепчет из-под слоя лака... вы слышите?
  
  Бурлуцкий поморщился, переложил авторучку с одного места на другое.
  - Что?
  - Ван Рисселберг... он не любит, когда его цвета меняют, - продолжал Николай, его голос стал чуть громче, в нем появилась истеричная, вибрирующая нотка. - Он приходит ночью и показывает... показывает пальцем на палитру. Говорит: "Это не твой красный. Это красный предательства".
  
  Следователь обменялся усталым взглядом со своим напарником, молча сидевшим в углу и что-то записывающим в блокнот.
  - Николай, давай без клоунады. Говори по делу. Ты продал картину Щукину, да или нет?
  
  - Продал? - Николай засмеялся, коротким, сухим, безрадостным смехом. - Я не продал. Я вернул. Она же его. Она всегда была его. Он мне сам сказал. Вчера. Из рамы. Он сказал, что хочет домой, к хозяину.
  
  Бурлуцкий вздохнул. Он явно видел таких - пытающихся отмазаться симуляцией.
  - Какой хозяин? О чем ты?
  - Рама, - упрямо повторил Николай, его взгляд стал диким. - Дубовая рама. Она видела многое. Она знает. Вы не слышите? Она скрипит. Все время скрипит. Это она меня выдала. Скажите ей замолчать!
  
  Он вдруг заткнул уши руками и начал раскачиваться на стуле, издавая низкий стон. Это не была грубая игра. Он вложил в это всю свою накопленную паранойю, весь животный страх последних дней. Он дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, и на лбу у него выступили капли настоящего пота.
  
  Допрос продолжался еще с полчаса, но был абсолютно бесполезен. Николай то впадал в кататонический ступор, уставившись в одну точку на столе и не реагируя на вопросы, то начинал бормотать о оживших полотнах и заговоре искусствоведов, тыча пальцем в ту самую репродукцию на стене. Бурлуцкий вздыхал, делал пометки. Было ясно, что он не верит ни единому слову, но и не видел в этом циничного спектакля. Он видел человека с явными, неконтролируемыми психическими отклонениями. Еще один сломанный винтик.
  
  - Ладно, - наконец сказал он, закрывая папку с раздраженным щелчком. - Все ясно. Отвести его в камеру.
  
  ***
  
  Новые допросы проходили по схожему сценарию.
  
  Николай сидел на стуле напротив стола, ссутулившись, его руки в наручниках лежали на коленях, пальцы непроизвольно перебирали складки поношенных джинсов. Он выглядел вымотанным до крайности: темные круги под глазами сливались с легкой щетиной, волосы торчали неопрятными прядями, а взгляд был устремлен куда-то в пространство за спиной следователя, где на стене висела криво повешенная, выцветшая репродукция Айвазовского - "Девятый вал" в убогой пластиковой рамке.
  
  Следователь Бурлуцкий тяжело вздохнул. Он потер переносицу двумя пальцами, отложив в сторону авторучку, которая уже дважды пачкала ему пальцы дешевыми чернилами.
  
  - Ну, Николай, давай еще раз. С самого начала. Гражданин Щукин Леонид Федорович передал тебе двадцать тысяч евро. За что? - его голос был глухим, лишенным всякой эмоции, как зачитанная вслух инструкция.
  
  Николай медленно перевел на него свой стеклянный, немигающий взгляд. Он смотрел не на Бурлуцкого, а сквозь него, будто видел что-то прямо за его спиной.
  
  - Он не передавал, - прошептал Николай, и его голос звучал хрипло, будто он много часов не пил воды. - Он возвращал долг.
  
  - Чей долг? - Бурлуцкий устало потер лоб. В углу кабинета, на жестком стуле, сидел назначенный адвокат - молодой паренек с влажными от волнения ладонями и новеньким, пахнущим типографией, портфелем. Он старательно что-то записывал в блокнот, изредка покусывая кончик своей ручки.
  
  - Ван Рисселберга, - с полной, неподдельной уверенностью заявил Николай. Его глаза внезапно оживились, в них вспыхнул странный, фанатичный блеск. - Он мне являлся. Вон из той рамы. - Николай мотнул головой в сторону репродукции Айвазовского. - Говорит: "Коля, этот щука... этот Щукин... он должен мне за охрану. За триста лет охраны. От солнца, от пыли, от скуки". И попросил меня получить за него. А то он, ван Рисселберг, выйти не может. Дневной свет вреден для лессировочного слоя. Вы же понимаете.
  
  Адвокат перестал писать. Он поднял на Николая широко раскрытые глаза, в которых читался неподдельный ужас и полная профессиональная растерянность. Бурлуцкий закрыл глаза на секунду, его лицо исказила гримаса, будто от внезапной боли в желудке.
  
  - Николай, - следователь произнес его имя с тихим, сдавленным отчаянием. - Давай без этого. Где деньги? Что с ними сделал?
  
  - Деньги? - Николай удивленно поднял брови, будто услышал что-то совершенно абсурдное. - Какие деньги? Это же не деньги. Это краска.
  
  Он произнес это так просто и естественно, что Бурлуцкий невольно перевел взгляд на лежащую на столе распотрошенную пачку пятитысячных рублевых купюр, изъятую при обыске в мастерской, будто проверяя, не превратилась ли она и правда в тюбик умбры.
  
  - Краска? - эхом переспросил следователь, и в его голосе впервые за весь допрос прозвучали нотки чего-то, кроме усталости. Было это изумление.
  
  - Ну да, - кивнул Николай, смотря на пачку денег с видом эксперта. - Видите, какой оттенок охры? Настоящий, голландский, восемнадцатого века. Его теперь не делают. Я их... я их пустил в работу. На грунт. Для следующего полотна. Оно будет говорить громче. Гораздо громче.
  
  Он вдруг наклонился вперед, наручники звякнули о ножку стула. Его лицо стало доверительным, заговорщическим.
  
  - А знаете, что они шепчут, эти купюры? - он понизил голос до шепота. Адвокат невольно отодвинулся. - Они шепчут имена всех, кто к ним прикасался. Вот эта, - он мотнул головой в сторону пачки, - все время повторяет: "Тенгиз, Тенгиз, Тенгиз". Кто это, а? Вы знаете такого?
  
  Имя, произнесенное в этом бредовом контексте, прозвучало как выстрел в тишине. Бурлуцкий замер. Его усталое лицо на мгновение стало каменным, все мускулы застыли. Он быстренько посмотрел на адвоката, который уже не скрывал своего испуга и смотрел на Николая, как на привидение.
  
  Следователь медленно откинулся на спинку своего кресла. Оно жалобно заскрипело. Он провел рукой по лицу, собираясь с мыслями, и перевел взгляд на адвоката.
  
  - Ну что скажете? - его голос снова стал глухим и бесстрастным. - У вас есть вопросы к подозреваемому?
  
  Молодой адвокат растерянно перевел взгляд с Николая, который снова уставился в пространство и что-то беззвучно шептал, на следователя.
  
  - Я... - он сглотнул. - Я полагаю, господин Спичкин... его состояние... он явно не отдает отчет своим действиям. Требуются... специалисты.
  
  Бурлуцкий медленно кивнул. В его глазах читалось не облегчение, а скорее профессиональная досада.
  
  - Ладно, - он хлопнул ладонью по папке, поднимаясь. Звук был громким, как выстрел. - На этом всё. Протокол допроса подпишите. Я собираюсь назначить судебно-психиатрическую экспертизу. Пусть врачи разбираются.
  
  Кивнув конвоиру, он приказал увести Николая. Когда того подняли со стула, он вдруг обернулся к репродукции и сказал ей, как старому другу:
  - Ван, я всё сделал, как ты просил. Они не поняли. Они никогда не поймут.
  
  ***
  
  Психиатрическая экспертиза была следующим актом его представления. Там все было ослепительно-белым и до стерильности чистым. Кабинет психиатра напоминал аквариум, вымытый хлоркой, где даже воздух казался обеззараженным, холодным и безвкусным. Он пах сладковатым лекарственным сиропом, прикрывающим запах стресса и пота, и едкой нотой спирта, которым до блеска был протерт линолеум на полу.
  
  Николай сидел на жестком деревянном стуле посреди этой белизны, чувствуя себя грязным пятном на чистом холсте. Его руки лежали на коленях, пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, будто все еще чувствуя холод стали.
  
  Против него, за широким столом из светлого дуба, сидели двое. Женщина-психиатр лет пятидесяти с усталым, умным лицом и внимательными глазами за стеклами очков в тонкой металлической оправе. И ее коллега - мужчина помоложе, лет сорока, с аккуратной седеющей бородкой, живым, любопытствующим взглядом и пальцами, которые нетерпеливо перебирали край блокнота. Он тоже был здесь в роли наблюдателя, второго эксперта, чье мнение должно было сделать заключение беспристрастным. Рядом, у двери, неподвижно стоял санитар - крупный мужчина с пустыми, ничего не выражающими глазами.
  
  - Николай, - начала женщина, ее голос был ровным, профессионально-нейтральным, камертоном, по которому настраивалась вся беседа. - Этот человек, Леонид Щукин. Вы боялись его?
  
  Николай медленно перевел на нее взгляд. Он не сфокусировался на ее лице, а скорее скользнул по нему, как по поверхности воды, а затем перевел взгляд на ее коллегу, изучая его с легким, безучастным любопытством.
  
  - Боялся? - он произнес слово тихо, растягивая его. Потом его губы растянулись в странной, не доходящей до глаз улыбке. - Его? Нет. Его пиджака боялся.
  
  Мужчина-психиатр наклонился вперед, его интерес явно был возбужден.
  - Пиджака? - переспросил он, стараясь, чтобы в голосе не звучало ничего, кроме профессионального любопытства.
  
  - Да, - кивнул Николай, становясь многословнее, будто обращаясь к более благодарному слушателю. - Клетчатый. Английская шерсть. Она... она кричала. От боли. Ее ткали овцы, которых били. По спине. Почешите свою куртку, - вдруг приказал он мужчине. - Слышите? Тихий стон. А пиджак Щукина орал. Он хотел укусить меня за руку, когда я брал деньги. Но я его успокоил.
  
  - Как? - не удержался мужчина, делая пометку в блокноте.
  
  - Шепнул ему пароль. "Умбры жженой триста грамм". Он сразу смолк. Зашипел немного и смолк.
  
  Женщина-психиатр бросила на коллегу краткий, успокаивающий взгляд, мол, не поощряйте его. Она взяла инициативу назад.
  - Николай, давайте вернемся к картине. "Гроза над заливом". Что вы чувствовали, когда писали ее?
  
  Он замолчал, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Его взгляд уплыл к единственной детали интерьера - репродукции Ван Гога "Звездная ночь" в тонкой черной рамке.
  
  - Я не писал ее, - поправил он ее с легким превосходством. - Я ее... расшифровывал. Она всегда была там, внутри холста. Под слоем времени. Я просто убрал лишнее. Слой за слоем. Как археолог. А потом... потом он стал выходить. Ночью. Просил чаю. Голландского, с гвоздикой. Говорил, что в раме сквозняк.
  
  - Кто "он"? - мягко спросил мужчина-психиатр, его перо замерло над бумагой.
  
  - Ван Рисселберг, конечно! - Николай посмотрел на него с искренним удивлением. - Он там, внутри, живет. В том слое лака, что я положил последним. Он теперь мой сосед. - Его лицо внезапно омрачилось. - Но он злится. На Тенгиза. Говорит, тот пахнет не деньгами. Пахнет тленом и старыми костями. И что... что он скоро придет. За мной.
  
  При упоминании имени его лицо исказила гримаса ужаса. Он резко обхватил себя за плечи, съежился, словно от холода, и начал раскачиваться на стуле вперед-назад. Дерево заскрипело.
  
  - Они везде. Вон, - он мотнул головой в сторону санитара, - у него в кармане... маленькая рамочка от очков. И там тоже глаз. Следит. Все они смотрят.
  
  Санитар не шелохнулся. Мужчина-психиатр бросил на него быстрый взгляд, потом перевел взгляд на Николая, его лицо стало серьезным, аналитическим.
  
  - Николай, - снова вмешалась женщина, ее голос оставался спокойным, как поверхность озера. - Картины не могут говорить или видеть. Это объекты. Холст, краска, лак.
  
  Он резко перестал раскачиваться. Уставился на нее с неподдельным, почти оскорбленным изумлением. Казалось, он вот-вот расплачется от несправедливости.
  
  - Объекты? - он фыркнул, и в этом звуке прозвучала настоящая обида. - Да вы... вы просто не видите! Вы смотрите, но не видите! Краска - это ведь застывший свет. А свет - это божья мысль. Значит, картина - это застывшая мысль. Она живая! Она хочет, чтобы ее поняли! А вы... вы все глухие. Совсем глухие.
  
  Он с отчаянием провел рукой по лицу. Потом его взгляд упал на авторучку мужчины-психиатра, лежащую на столе.
  
  - Вот! - он воскликнул с внезапным озарением, тыча пальцем в ручку. - Видите? Капля чернил на конце. Она же... она же кричит от ужаса! Она видит, что вы записываете, и хочет сбежать! Сбежать обратно в свой флакон, к своим братьям! Она же живая! Вы же понимаете? - Он смотрел то на одного, то на другого врача с мольбой и надеждой в глазах.
  
  Мужчина-психиатр медленно, очень медленно отодвинул свою ручку подальше, к самому краю стола. Его лицо стало непроницаемым. Он перевел взгляд на коллегу и почти незаметно кивнул.
  
  Женщина-психиатр сделала последнюю, исчерпывающую запись. Закрыла толстую папку.
  - Спасибо, Николай, на сегодня все, - сказала она. Ее голос был все так же ровен, но в нем появилась финальная, стальная нота.
  
  Когда санитар повел его к двери, Николай на пороге обернулся. Его лицо снова стало отрешенным, почти просветленным. Он смотрел на ручку врача.
  
  - Она спаслась, - прошептал он, и в его голосе прозвучало облегчение. - Скажите ей спасибо. И извините за беспокойство.
  
  Дверь закрылась. В белой, стерильной комнате воцарилась тишина. Мужчина-психиатр выдохнул, потер переносицу.
  - Ну что, коллега? - спросил он, глядя на захлопнувшуюся дверь. - Ваше впечатление?
  
  - Структурированный бред, псевдогаллюцинации, синдром Котара в легкой форме, - отчеканила женщина, снимая очки. - Явная невменяемость. Ни единой трещины в образе. Полное отсутствие контакта с реальностью.
  
  Она взглянула на репродукцию Ван Гога. На буйство синих и желтых завихрений. И на одно мгновение ей, специалисту с двадцатилетним стажем, показалось, что краски и вправду двигаются, наливаясь немым, безумным жизненным порывом. Она резко отвела взгляд и потянулась к кнопке вызова следующего пациента. Ее коллега молча кивнул, все еще глядя на дверь, за которой исчез талантливый симулянт или искренний безумец, но явно не рядовой пациент.
  
  ***
  
  В таком же духе прошли все две недели пребывания Николая в психиатрическом стационаре в рамках экспертизы его вменяемости.
  
  Суд был коротким, формальным и поразительно безразличным. Николай сидел на скамье подсудимых, ссутулившись, с отсутствующим взглядом. Он не смотрел на судью, на молодого и скучающего прокурора, на следователя Бурлуцкого, который сидел в задних рядах зала и с легким скепсисом наблюдал за процессом. Он смотрел на свои руки, что-то беззвучно шептал, изредка вздрагивал, будто от прикосновения невидимой руки.
  
  Заключение экспертизы было однозначным: "Обследуемый обнаруживает признаки острого полиморфного психотического расстройства с элементами бреда преследования и псевдогаллюцинаций. Невменяем в момент совершения инкриминируемого деяния и в настоящее время. Нуждается в принудительном лечении в условиях специализированного стационара".
  
  Прокурор что-то невнятно пробормотал об общественной опасности. Адвокат, назначенный государством, молодой парень с потными ладонями, что-то такое же невнятное пробормотал в его защиту. Судья, пожилая женщина с усталым, как у Семенова, лицом, торопилась закончить.
  
  - На основании изложенного, подсудимый направляется на принудительное лечение в специализированное медицинское учреждение закрытого типа.
  
  Удары молотка прозвучали для Николая как салют. Победа. Противоречивая, где-то унизительная, но победа. Его увели из зала суда. По дороге к клетке автозака он мельком увидел во дворе знакомое лицо с пустыми глазами. Человек Тенгиза стоял и смотрел на него. Но теперь между ними была стена - стена закона, диагноза и государственной системы. Пока что.
  
  Его везли в областную психиатрическую больницу. Автозак трясло на разбитой дороге, он пах немытой телом, страхом и металлом. Он сидел, раскачиваясь в такт движению, и шептал свою мантру:
  - Краски шепчут, краски шепчут...
  
  Он должен был продолжать играть. Теперь его жизнь зависела от того, насколько убедительно он сможет притворяться сумасшедшим в мире настоящего безумия. Он достиг временного безопасного порта. Но он понимал, что это лишь передышка. Охотники никуда не делись. Они просто ждали у ворот, и он не знал, чьи именно лица скрывались за маской закона.
  
  Глава 7.
  
  Время в психиатрической больнице текло иначе. Оно было густым, вязким, как испорченное масло, и растягивалось в бесконечную ленту одинаковых дней. Здесь не было вчера или завтра - было бесконечное, монотонное "сейчас".
  
  Николай без особых проблем адаптировался. Его жизнь свелась к ритуалу: подъем под оглушительный звонок, холодный завтрак из размазанной по тарелке овсянки и жидкого компота, прогулка по замкнутому дворику с высокими заборами, украшенными колючей проволокой, обед, тихий час, ужин, отбой. Между этим - скудные занятия трудотерапией (он плел уродливые корзинки из бумажных трубочек) и редкие, формальные осмотры врачей.
  
  Он продолжал свою игру. Это стало его новой работой, более изматывающей, чем написание картин. Он был "тихим" пациентом. Не буйным, не агрессивным, но явно "не здесь". Он мог часами сидеть на краешке кровати в общей палате, уставившись в стену, шевеля губами, будто ведя беседу с невидимым собеседником. Иногда он начинал "вслушиваться" в узоры на кафеле, кивал, что-то бормотал о "неправильных линиях" и "посланиях в трещинах".
  
  Санитары, видавшие всякое, быстро к нему привыкли. Он не доставлял хлопот. Они звали его "Художник" и иногда подшучивали над ним, спрашивая, не рисует ли он сегодня шедевры на стене. Николай в ответ смотрел на них пустым, невидящим взглядом и шептал:
  - Краски спят. Им нельзя мешать.
  
  Его главным врагом была не система, а скука и страх, что он и правда сойдет с ума. Чтобы сохранить рассудок, он превратил свою жизнь в тайную дисциплину. По ночам, пока палата оглашалась храпом, стонами и бредом других пациентов, он занимался гимнастикой. Тихими, плавными движениями, лежа на койке, он растягивал мышцы, качал пресс, отжимался от пола. Это напоминало ему о прошлой жизни, о спорте, давало иллюзию контроля над телом.
  
  Мысли его были единственным побегом. Он продумывал варианты. Сбежать? Нереально. Заборы, решетки, бдительные санитары. Дождаться выписки в связи со "стойкой ремиссией"? Но для этого нужно было "выздороветь", а это означало снова стать мишенью для Тенгиза и его людей. Он застрял в ловушке собственного изготовления.
  
  Он часто думал о деньгах. Где сейчас тот кейс? Спрятан ли он еще у отчима? Чувствовал ли Альберт, что происходит? Эта неизвестность глодала его изнутри сильнее любого нейролептика.
  
  ***
  
  Альберт действительно чувствовал. Он жил, как дикое животное, обострив все чувства до предела. Новость о том, что Коля в психушке, пришла к нему через старого друга, который работал курьером и развозил документы по судам. Новость была обрывочной: "Твоего парня упекли в дурку. По мошенничеству какому-то. Говорят, крыша поехала".
  
  Альберт стал анализировать ситуацию. Он не пошел в больницу и не стал звонить следователям. Он понимал. Это был ход. Отчаянный, сумасшедший, но ход. Значит, давление было уже нешуточным. Значит, за Колей уже охотились не только бандиты, но и система.
  
  Он провел ревизию своей квартиры. Заделал щели в полу, занавесил окна более плотными шторами. Кейс с деньгами он больше не держал под кроватью. Он нашел более надежное место - разобрал нижнюю полку в глухом чулане, выдолбил в стене нишу, засунул туда кейс, заложил его кирпичами и замазал все раствором, после чего аккуратно вернул полку на место. Теперь даже при самом тщательном обыске найти тайник было бы практически невозможно.
  
  Он сидел вечерами в своей освещенной только настольной лампой квартире, не включая верхний свет, и курил трубку, глядя в окно на освещенный подъезд напротив. Он ждал. Ждал, что его могут потревожить. Что начнут спрашивать про деньги. Но никаких визитеров не было. Тишина была беспокоящей. Это могло значить, что они знали о его существовании, но пока что не трогали. Или придумывали другой подход. Альберт, старый карточный шулер, знал - затишье перед бурей является самым опасным временем.
  
  Он мог бы попытаться передать весточку Коле через кого-то. Но любая связь могла быть прослежена. Любой неосторожный шаг мог сыграть во вред и против него, и против парня. Его роль сейчас была ролью молчаливого хранителя. Сапером, который знает, где заложена мина, и должен сидеть тихо, чтобы она не взорвалась. Это было нелегко, но другого выхода он не видел.
  
  ***
  
  Кабинет главного врача психбольницы пах дорогим кофе и антисептиком. Доктор Аркадий Петрович, мужчина с умным, усталым лицом и седыми висками, разговаривал по телефону.
  - Да, Виктор Сергеевич, конечно... Нет, никаких изменений. Спичкин по-прежнему обнаруживает продуктивную симптоматику... Бред отношения, псевдогаллюцинации... Нет, о деньгах или какой-либо сделки не говорит ни разу... Абсолютно оторван от реальности... Да, конечно, как только что-то изменится, я лично позвоню... Беспокоиться не о чем. Он находится в полной безопасности.
  
  Он положил трубку и с легким отвращением протер платком микрофон. Подполковник Борисов звонил раз в две недели. Интересовался "состоянием здоровья" Спичкина. Формально, якобы, что дело могут возобновить "по вновь открывшимся обстоятельствам". Неформально - чтобы убедиться, что его будущая добыча все еще на месте и не собирается выздоравливать.
  
  Борисова ситуация устраивала. Спичкин был под замком, в состоянии невменяемости, дело было закрыто. Это давало время. Время, чтобы уладить другие вопросы, найти более изящный способ изъять деньги, не привлекая внимания. Нужно было ждать. Он был уверен, что рано или поздно художник дрогнет, совершит ошибку или, наоборот, пойдет на поправку. И тогда он, Борисов, будет рядом. И он сможет добыть эти деньги.
  
  ***
  
  Тенгиз получал информацию из других источников. Через своих людей в правоохранительных органах, через обширную сеть осведомителей. Новость о том, что Спичкин сошел с ума, была ему донесена быстро.
  
  Он выслушал ее, сидя в своем кресле в клубе на винодельне, и медленно вращал в пальцах хрустальный стакан с коньяком.
  - Безумие? - переспросил он тихо. - Как удобно.
  
  Он не верил ни на секунду. Он знал людей. Трусость, отчаяние, хитрость - да. Но не внезапное безумие. Это была уловка. Грубая, отчаянная, но уловка.
  
  - Оставить его там? - спросил один из его людей.
  - Нет, - Тенгиз отхлебнул коньяку. - Но и лезть сейчас - глупо. Там свои порядки. Свои законы. Не наши.
  
  Он понимал, что Борисов что-то замышляет. Что этот жадный подполковник хочет урвать свой кусок и уйти на пенсию. Пусть суетится. Пусть делает грязную работу. Тенгиз мог позволить себе ждать. Он был словно паук в центре паутины, чувствующий малейшую вибрацию. Пусть все успокоятся. Пусть думают, что он смирился. Игра была далеко не окончена, она просто перешла в тихую, затяжную фазу.
  
  ***
  
  А Николай в это время на прогулке смотрел на клочок серого неба над бетонным забором. Он заметил, что один из санитаров, новый, молодой парень с внимательными глазами, смотрел на него не с привычным равнодушием, а с легким любопытством. Как будто изучал. Или оценивал.
  
  Николай тут же отвел взгляд и начал шептать, обращаясь к голому кусту у забора:
  - Нет, не сегодня. Сегодня линии не сходятся. Видишь? Они лгут.
  
  Но внутри у него что-то екнуло. За месяцы монотонности это было первое изменение. Маленькая, почти незначительная деталь. И он понял, что затишье подходит к концу. Где-то снаружи шестеренки снова начали поворачиваться, и скоро их скрежет докатится и до его тихой, сумасшедшей кельи. Он мысленно проверил свои укрепления - свой образ, свою легенду. Они должны были выдержать. А там видно будет.
  
  Глава 8.
  
  Год в "тихой обители" притупил остроту страха, заменив его глухой, фоновой тревогой, такой же привычной, как запах дезинфекции в коридорах. Николай стал частью пейзажа. Его игра превратилась в рутину, отточенный навык, как когда-то удар ногой в кикбоксинге. Он знал, когда нужно шептаться с голыми стенами, когда замирать с пустым взглядом, а когда - механически плести свои уродливые корзинки на трудотерапии. Его главной задачей стало сохранение ясности ума в этом монотонном течении дней. Он мысленно решал разнообразные математические задачи, вспоминал рецепты сложных лаков и грунтовок, прокручивал в голове сюжеты картин, которые уже никогда, возможно, не напишет.
  
  Перемену Николай почуял первым. В воздухе палаты витало необычное оживление. Санитары, обычно лениво перебрасывающиеся словами, о чем-то совещались у дверей. Врач на обходе задержал на нем взгляд на секунду дольше обычного.
  
  На следующий день его вызвали в кабинет к заведующему отделением. Тот, щурясь от света лампы, освещающей бумаги на столе, сообщил сухим, казенным тоном:
  - Спичкин, у нас ремонт. Отделение закрывается на профилактику. Вас и еще нескольких пациентов переводят в филиал в Новороссийске. Завтра утром. Готовьтесь.
  
  Николай кивнул, уставившись на пятно от чая на столе. Внутри у него все оборвалось. Новороссийск. Дорога. Выезд за периметр его привычного, хоть и диковатого, мирка. Это была уязвимость. Ловушка приоткрывала дверцу.
  
  - Краски тоже повезут? - спросил он шепотом, глядя в пустоту. - Они боятся тряски.
  - Никаких красок, - буркнул заведующий. - Только вы и личные вещи. Все.
  
  Вечером, лежа на койке, Николай слушал храп соседей и биение собственного сердца. Перевозка. Это был шанс. Или ловушка. Он мысленно проигрывал варианты. Побег? Нереально в наручниках, под присмотром. Но что, если это подстроено Тенгизом? Или Борисовым? Год затишья не прошел даром - его паранойя, когда-то искусственная, пустила корни и стала почти настоящей. Он был как шахматист, который видит грядущий мат, но не может разглядеть фигуры противника.
  
  ***
  
  В это же время в своем кабинете Тенгиз получал ту же информацию. Его человек в регистратуре больницы передал сообщение через третьи руки. Тенгиз слушал, не перебивая, медленно вращая в руках массивную пепельницу из кавказского оникса.
  
  - Завтра утром, - повторил он, когда сообщение было закончено. - По старому шоссе. "Скорая", два санитара, водитель. Координаты и маршрут уточним утром.
  
  Он отложил пепельницу и посмотрел на двух мужчин, сидевших напротив. Они не были уличными громилами. Один, Руслан, по кличке "Химик" - бывший спецназовец, с холодными глазами и спокойными движениями. Другой, Артем, - водитель-ас, знавший каждую тропинку в окрестных местах.
  - Задача: остановить машину, убрать свидетелей, забрать груз. Чисто и быстро, - деловым тоном продолжил Тенгиз, - груз должен остаться невредимым. Он мне нужен говорящим.
  
  Руслан кивнул, его лицо не выразило ни эмоций, ни сомнений.
  - Какие силы прикрытия?
  - Никаких. Его повезут без охраны. Это будет точечный удар. Трех человек хватит для операции. Машину утилизируем в старые карьеры. Утром получите оружие и подробности. Идите, отдыхайте.
  
  Когда они вышли, Тенгиз позволил себе легкую улыбку. Год ожидания не прошел зря. Суета с ремонтом и перевозкой была его собственным, деликатно организованным вбросом через подконтрольных чиновников в здравоохранении. Он создал идеальные условия для нападения - изолированная трасса, предсказуемый маршрут, минимальная охрана. Теперь его "талантливый мальчик" сам поедет к нему в руки. Оставалось только взять.
  
  ***
  
  Подполковник Борисов узнал о перевозке из официального уведомления, пришедшего по электронной почте в его управление. Он прочитал его, сидя в своем кабинете за чашкой остывшего кофе. Год прошел для него в напряженном ожидании. Он курировал еще десяток дел, но это, дело Спичкина, было его личным, сокровенным проектом. Его золотым билетом.
  
  Он поднял трубку и набрал номер главврача больницы.
  - Аркадий Петрович, добрый вечер. Это Борисов. Получил уведомление о переводе пациента Спичкина... Да, понимаю, ремонт... Скажите, а перед отправкой будет проведен очередной осмотр? Мне важно понимать его состояние... Возможно, он стал более адекватен? Может, что-то проговаривается?
  
  Он слушал, и его лицо оставалось невозмутимым, но пальцы нервно барабанили по столу.
  - Понятно. То есть без изменений... Спасибо, что предупредили.
  
  Он положил трубку. Идея, которая зрела в нем все эти месяцы, окончательно оформилась. Если план Тенгиза был грубым и рискованным, Борисов же видел изящное решение. Дождаться, пока Спичкина привезут в Новороссийск. Там, в новой больнице, под предлогом дополнительного доследования, вызвать его на беседу. Неофициальную. В отдельно взятом кабинете, с верными людьми. И там уже, без лишних глаз и ушей, используя все доступные методы, "разговорить" его. Узнать, где деньги.
  
  А дальше - просто. Забрать кейс. Инсценировать побег Спичкина или его самоубийство. А самому - написать заявление об уходе по состоянию здоровья и исчезнуть с четыреста тысячами евро где-нибудь в теплой стране, где нет ни Тенгиза, ни этой серой, душной российской действительности.
  
  Это был чистый, красивый план. Без лишнего шума и крови. Нужно было только дождаться, пока Спичкин благополучно доедет до Новороссийска и попадет в его юрисдикцию. Он мысленно пожелал санитарам в "скорой" удачной дороги. Впервые за долгое время он почувствовал вкус настоящей, близкой победы.
  
  ***
  
  Утро было туманным и промозглым. Николай под присмотром санитара собрал свои жалкие пожитки в пластиковый пакет: смену белья, туалетные принадлежности, блокнотик с каракулями, который он изображал, что заполняет. Его обыскивали - быстро, без интереса. Не нашли ничего.
  
  Его вывели через боковой выход к ждавшей во дворе машине "скорой помощи", переоборудованной для перевозки пациентов. Санитар, плотный мужчина с усталым лицом, помог ему забраться в кузов.
  
  - Устраивайся, художник, - буркнул санитар. - Ехать недолго.
  
  Двери захлопнулись, щелкнули замки. Машина тронулась. Николай прижался лбом к холодному стеклу. Он видел, как проплывают мимо знакомые корпуса, забор с колючкой, КПП. Ворота открылись, и "скорая" выкатилась на проселочную дорогу, ведущую к старому шоссе.
  
  Николай сидел, слушая рокот мотора и мелодию ритмичной песенки, насвистываемую одним из санитаров, и чувствовал, как каждый нерв его тела напряжен до предела. Он был как лотерейный билет, за которым охотились сразу несколько игроков. И сейчас этот билет везли по проселочной пустынной дороге, не зная, что он уже выигрышный, и что за ним уже вышли обладатели выигрышных номеров.
  
  Он не мог знать, чей план сработает первым - грубая сила Тенгиза или коварная схема Борисова. Он чувствовал лишь одно: его тихое, сумасшедшее затишье заканчивалось.
  
  Глава 9.
  
  Утро было не просто туманным; оно было стерильно-белым, молочным, поглотившим краски и звуки. "Скорая помощь", больше похожая на старенький микроавтобус с потускневшей красной полосой, пробивалась сквозь это марево, как подлодка в мутных водах. В салоне пахло остывшим металлом, старыми бинтами и сладковатым запахом человеческого пота.
  
  Николай сидел на жестком пластиковом сиденье, пристегнутый ремнями. Напротив него, раскачиваясь в такт ухабам, насвистывал песенку молодой санитар с прыщавым лицом и щетиной. Второй, более старший, с усталыми глазами и крепкой, осевшей фигурой, курил у приоткрытого окна, вглядываясь в белесую пелену за стеклом. Водителя за перегородкой почти не было видно, лишь слышалось его ворчание по поводу скверной видимости.
  
  Николая везли одного. Его молчаливый сосед по палате, оказалось, куда-то исчез еще во время погрузки - то ли его перевозили отдельно, то ли его и не существовало вовсе в этой странной логике больничных перемещений. Одиночество в салоне делало его еще более уязвимым. Он чувствовал себя грузом, биомассой, которую перевозят из пункта А в пункт Б по воле безликой бюрократической машины.
  
  Он смотрел в запотевшее стекло, пытаясь разглядеть хоть что-то в сплошном белом месиве. Его внутренний барометр, годами настроенный на опасность, зашкаливал. Каждый поворот, каждое замедление машины заставляло его сердце биться чаще. Он продолжал играть свою роль - сидел ссутулившись, неподвижно, уставившись в одну точку, но внутри все было сжато в тугую, готовую распрямиться пружину.
  
  Водитель внезапно громко выругался и начал сбрасывать скорость.
  - В натуре, день не задался, - проворчал он, обращаясь к санитарам. - На дороге мужик, вроде как плохо ему. Машина брошена, дверь открыта.
  
  Старший санитар, Василий, нахмурился, оторвавшись от окна.
  - Остановись, глянем. Работа такая.
  
  "Скорая" с шипением пневматики остановилась на обочине. Впереди, метров за двадцать, в молочной дымке угадывались очертания брошенного внедорожника. У водительской двери, свесив ноги на асфальт, сидел человек, откинувшись на спинку сиденья. Голова его была запрокинута, глаза закрыты, рот приоткрыт. Выглядело это неестественно и жутковато.
  
  Василий и молодой санитар, которого звали Слава, переглянулись. Процедура была стандартной: проверить, оказать первую помощь, вызвать подмогу если что.
  - Коля, оставайся тут, - бросил Василий Николаю, распахивая дверь.
  
  Холодный, влажный воздух ворвался в салон. Николай, не меняя выражения лица, увидел, как они идут к внедорожнику, осторожно, как и положено медикам. Водитель "скорой", мужик в кепке, тоже вышел, чтобы размять ноги, и зажег сигарету, прислонившись к капоту.
  
  Он видел, как Василий наклонился к сидящему в машине человеку, потряс его за плечо. Слава стоял сбоку, с аптечкой в руках.
  
  И тут все произошло мгновенно.
  
  Человек в машине - Руслан - открыл глаза. Его взгляд был абсолютно ясным, холодным и сосредоточенным. Он не выглядел больным. В его руке, лежавшей на коленях, словно сама собой материализовался пистолет с глушителем. Раздался короткий, приглушенный хлопок, больше похожий на щелчок. Василий, не успев издать ни звука, грузно осел на асфальт, на его груди быстро расползалось алое пятно.
  
  Слава замер на секунду в оцепенении, его лицо исказилось гримасой непонимания и ужаса. Из-за деревьев, словно из самой туманной пелены, вышли трое. Один, Артем, метким выстрелом сразил Славу. Второй, коренастый, с лицом, на котором читалась привычка к насилию - Кирилл по кличке "Каша" - направил оружие на водителя.
  
  Тот, бросив сигарету, рванул бежать вдоль дороги, в сторону, где склон уходил в овраг. Он бежал, беспорядочно махая руками, его испуганный вопль разорвал давящую тишину. Артем, не спеша, поднял пистолет, прицелился и выстрелил ему в спину. Водитель вскрикнул, споткнулся и кубарем скатился вниз по склону, скрывшись в кустах и тумане.
  
  - Добить? - спросил Артем, его голос был ровным, без эмоций.
  - Не трать патроны. Не жилец, - бросил Руслан, уже вылезая из машины. - Проверим потом.
  
  Тем временем к "скорой" быстрыми, уверенными шагами подошел Тенгиз. Он был в темном пальто, его лицо было спокойным и сосредоточенным, как у хирурга, входящего в операционную. Он не был вооружен. Ему не требовалось оружие.
  
  Николай, все это время наблюдавший за происходящим сквозь стекло, чувствовал, как леденящий холод разливается по его жилам. Его худшие опасения материализовались. Это были не официальные органы с их бумажками и протоколами. Это была грубая, безжалостная сила. Его игра в сумасшедшего была бесполезна здесь, на обочине дороги, в запахе пороха и крови.
  
  Дверь "скорой" распахнулась. В проеме возникла мощная фигура Руслана.
  - Выходи, художник. Не дергайся.
  
  Николая отстегнули и вытащили наружу. Он не сопротивлялся. Его ноги были ватными. Холодный утренний воздух обжег легкие. Перед ним стоял Тенгиз. Впервые. Тот внимательно, изучающе посмотрел на него, словно на интересный артефакт.
  
  - Здравствуй, Николай, - произнес Тенгиз тихим, глуховатым голосом. - Давно хотел с тобой познакомиться. Придется прервать твое лечение.
  
  В это время "Каша" уже обыскивал салон "скорой". Он нашел пластиковую папку с документами и вытащил ее.
  - Шеф, - кивнул он, протягивая Тенгизу толстую историю болезни Николая.
  
  Тенгиз бегло пролистал ее, пробегая глазами диагнозы, заключения, записи о поведении. Уголки его губ дрогнули в подобии усмешки.
  - Очень подробно. Пригодится. Забирай.
  
  Он кивнул Руслану. "Химик" грубо взял Николая под локоть и поволок к внедорожнику. Николай не сопротивлялся, его разум лихорадочно работал, пытаясь найти хоть какую-то лазейку, но ее не было. Только тупой, животный страх.
  
  Тем временем Артем и Кирилл быстро и эффективно делали свою работу. Они втащили тела санитаров в салон "скорой". Артем залил бензин из канистры, которую достал из багажника своего автомобиля, на сиденья и пол. Кирилл чиркнул зажигалкой и швырнул ее внутрь.
  
  Сначала раздался глухой "бух", потом пламя с шипом и треском охватило салон, вырываясь наружу черно-оранжевыми языками. Запах гари и жженой пластмассы смешался с запахом тумана и крови.
  
  - Тащи ее к обрыву! - скомандовал Артем.
  
  Они с Кириллом, используя внедорожник как таран, подпихнули горящую "скорую" к краю дороги. Машина на мгновение замерла на кромке, изрытая пламенем, словно адская колесница, а затем с скрежетом и лязгом покатилась вниз, в глубь карьера. Внизу раздался глухой удар, затем серия мелких взрывов - вероятно, рвались шины или баллоны с кислородом.
  
  Все было кончено за считанные минуты. Тишина снова поглотила все, теперь нарушаемая лишь потрескиванием огня где-то внизу и тяжелым дыханием Кирилла.
  
  Тенгиз, не проронивший за все это время ни слова, стоял у своего черного Mercedes GLS, который был припаркован за поворотом и на котором он сейчас быстро подрулил к месту событий. Он посмотрел на Николая, которого Руслан уже затолкал на заднее сиденье.
  - Поехали.
  
  Машины - Mercedes и внедорожник - тронулись с места и быстро растворились в тумане, оставив после себя лишь пятна крови на асфальте, вмятины на обочине и далекое зарево в глубине карьера. Они увозили с собой свою добычу и толстую папку с историей болезни, как инструкцию по эксплуатации своего нового пленника.
  
  А в овраге, среди колючего кустарника и камней, шевельнулось что-то темное. Раненый водитель, истекая кровью, но все еще живой, пытался выползти на дорогу. Его слабый стон потерялся в белом, равнодушном тумане. Он был единственным свидетелем, но его свидетельству пока не суждено было быть услышанным. Охота на виртуоза-художника перешла в новую, еще более опасную фазу.
  
  Глава 10.
  
  "Мерседес" мчался по проселочным дорогам, ныряя в лесные массивы, уводя все дальше от кровавой развязки на шоссе. Николай сидел на заднем сиденье, зажатый между Русланом и Кириллом. Его руки были связаны за спиной изолентой. Он не пытался говорить, не пытался сопротивляться. Он смотрел в спину кресла перед собой, погруженный в ошеломленное, ледяное оцепенение.
  
  Он видел, как Тенгиз на переднем пассажирском сиденье листал его историю болезни, изредка делая пометки в блокноте. Это было самое страшное - быть объектом такого пристального, обезличенного изучения.
  
  Через час с лишним машина свернула с грунтовки на ухоженную, но узкую дорогу, ведущую к уединенному дому. Это был не помпезный особняк, а скорее добротный, немного старомодный загородный дом из темного кирпича, с высокой крышей и верандой, увитой диким виноградом. Место было тихое, глухое, окруженное лесопосадкой.
  
  Машина остановилась. Руслан грубо вытащил Николая наружу. Свежий лесной воздух ударил в лицо, создав приятный контраст по сравнению с больничными запахами.
  
  Дверь дома открылась. На пороге появилась женщина. Лет двадцати шести-двадцати семи, без макияжа, с простым, но неглупым лицом, обрамленными светлыми, короткими волосами. Она была в простых джинсах и теплом свитере. В ее карих глазах читалась настороженность и усталость. Это была Ирина.
  
  Тенгиз вышел из машины и подошел к ней, оставив Николая под присмотром боевиков.
  - Ну что, все готово? - спросил он без предисловий.
  - Как вы и просили, Тенгиз Мамукович, - кивнула она, голос у нее был низким, немного хрипловатым. Ее взгляд скользнул по связанному Николаю, но не задержался на нем. Она видела и не такое.
  
  - Это наш гость, - Тенгиз мотнул головой в сторону Николая. - Николай. У него... проблемы с памятью. Нужно помочь ему вспомнить кое-что очень важное. Ты будешь за ним присматривать. Кормить, поить, следить, чтобы не навредил себе. И давать вот это.
  
  Он достал из внутреннего кармана пальто небольшую картонную упаковку с таблетками и стеклянный флакон с жидкостью без этикетки.
  - Таблетки - два раза в день, утром и вечером. Укол - раз в сутки, внутримышечно. Дозировка указана. Это специальные витамины, для нервной системы. Чтобы голова лучше работала.
  
  Ирина молча взяла лекарства. Она не была дурочкой. Она понимала, что это никакие не витамины. Но вопросы здесь не задавали.
  - Хорошо, - просто сказала она.
  - Руслан и Кирилл останутся здесь. На всякий случай. Они будут жить в гостевом домике. Не лезь к ним, и они тебя трогать не будут. Если что-то пойдет не так - сразу к ним. Если он вспомнит что-то важное - тоже. Я буду звонить.
  
  Он сунул руку в карман и вытащил пухлую пачку денег.
  - На первое время. На продукты, на хозяйство. Трать разумно.
  
  Ирина взяла деньги, сунула их в карман джинсов, даже не взглянув.
  - Я поняла.
  
  Тенгиз в последний раз окинул взглядом дом, двор, ее, Николая. Его лицо оставалось абсолютно невозмутимым.
  - Хорошо. Не подведи меня, Ирина. Ты же знаешь, я не люблю разочарований.
  
  Это прозвучало не как угроза, а как констатация факта. Он развернулся, кивнул своим людям, и они поволокли Николая в дом. Тенгиз сел в машину к Артему, и они уехали, оставив у дома только внедорожник Руслана.
  
  Ирина проводила их взглядом, потом вздохнула и вошла в дом.
  
  ***
  
  В тот же день в своем кабинете подполковник Борисов смотрел на первоначальный рапорт о происшествии на шоссе. Его лицо было бледным от сдержанной ярости. Сообщение было скудным: найдена сгоревшая и разбитая машина "скорой помощи", предположительно та, что перевозила Спичкина. Двое санитаров мертвы. Водитель и пациент пропали без вести. Предполагается нападение с целью похищения.
  
  Борисов швырнул распечатку на стол.
  - Сука! - вырвалось у него сквозь зубы. - Косорылый урод!
  
  Он понимал, кто стоит за этим. Только Тенгиз мог пойти на такой дерзкий и жестокий шаг. Он обошел его, выбил из-под носа его добычу. Теперь Спичкин был в руках у этого кавказского варвара, и Борисов мог только догадываться, какие методы там будут использоваться, чтобы выбить из него информацию о деньгах.
  
  Он встал и начал метаться по кабинету. Его красивый, отлаженный план рушился на глазах. Мысли лихорадочно метались в поисках решения. Начать официальное расследование? Но это значит привлечь внимание, и тогда о деньгах можно будет забыть. Попытаться выйти на след Тенгиза? Его люди были призраками, их не так просто найти.
  
  Он остановился у окна, глядя на серый город. Четыреста тысяч евро уплывали у него из-под носа. И вместе с ними - его мечта о свободе, о жизни где-нибудь на берегу теплого моря. Нет, он не мог этого допустить. Он должен был что-то придумать. Найти способ переиграть Тенгиза на его поле. Но как?
  
  ***
  
  "Мерседес" Тенгиза тем временем подъехал к старому, немного обветшалому дому на самой окраине города. Дом стоял особняком, за высоким забором, поросшим диким плющом. Создавалось впечатление, что живущих там окружает сырость и забвение.
  
  Тенгиз и Артем вышли из машины. Тенгиз нес под мышкой толстую папку с историей болезни Николая.
  
  Дверь им открыл сам хозяин. Семен Розенцвайг. Мужчина за семьдесят, сухонький, с жидкими седыми волосами и невероятно живыми, пронзительными глазами за толстыми линзами очков. Он был в выцветшем домашнем халате, но держался с странным, надломленным достоинством.
  
  - Тенгиз Мамукович, - произнес он голосом, который скрипел, как старые половицы. - Какими судьбами? Входите, входите.
  
  Дом внутри был похож на лабиринт, заваленный книгами, медицинскими журналами, повсюду стояли странные приборы, покрытые пылью.
  
  - У меня к тебе дело, Семен, - без предисловий сказал Тенгиз, проходя в кабинет, больше похожий на лабораторию алхимика. - И хороший гонорар.
  
  - Дело и гонорар - это два моих самых любимых слова, - усмехнулся Розенцвайг, усаживаясь за стол, заваленный бумагами. - Говорите.
  
  Тенгиз положил перед ним папку.
  - Вот пациент. Молодой мужчина. Диагноз - острое психотическое расстройство, бред, галлюцинации. Невменяем. Но мне нужно, чтобы он стал вменяемым. Срочно. И чтобы он вспомнил кое-что очень важное.
  
  Розенцвайг открыл папку, надел на нос вторые очки и начал листать, бормоча что-то себе под нос.
  - М-да... Интересный случай. Шизофреноподобный эпизод... Возможно, искусственно спровоцированный... Стресс... А почему ко мне? Официальная медицина не устраивает?
  
  - Официальная медицина считает его сумасшедшим. А мне нужно, чтобы он заговорил. Членораздельно. Ты знаешь, как работать с... сопротивляющимся материалом.
  
  Розенцвайг поднял на него взгляд. В его глазах вспыхнул азарт старого охотника.
  - Вы хотите, чтобы я провел... интенсивную терапию? Вернул его к реальности любыми средствами?
  - Именно. Любыми. У тебя есть все необходимое? - Тенгиз обвел взглядом полки с склянками и приборами.
  
  - О, у меня есть кое-что поинтереснее, чем то, что дают в ваших больницах, - Розенцвайг понизил голос до конспиративного шепота. - Но это рискованно. Можно и переборщить. Можно стереть не только болезнь, но и личность. Получить овощ.
  
  - Риск - это твоя проблема. Мне нужен результат. Он должен вспомнить, куда дел мои деньги. Это все, что я могу сказать.
  - Деньги... - Розенцвайг задумчиво потер переносицу. - Сильный мотиватор. Иногда помогает пробиться через любые барьеры. Хорошо. Я изучу историю. Подберу коктейль. Но мне нужен доступ к пациенту. И полный контроль над процессом.
  
  - Он под надежной охраной. Я пришлю за тобой, когда будешь готов. Гонорар будет соответствовать сложности задачи.
  - Для меня это не задача, Тенгиз Мамукович, - старик улыбнулся, и в его улыбке было что-то жуткое. - Это искусство.
  
  Тенгиз кивнул, развернулся и вышел, оставив бывшего психиатра наедине с медицинской картой Николая. Розенцвайг уже не обращал на него внимания, полностью погрузившись в изучение документов. Его пальцы с длинными, желтоватыми ногтями с волнением перелистывали страницы. У него снова была работа. Самая важная работа в его жизни.
  
  ***
  
  Новое пристанище поглотило Николая. Тишина здесь была иной, не больничной, а глухой, давящей, нарушаемой лишь скрипом половиц, гулом водопровода и отдаленными голосами Руслана и Кирилла из-за стены. Его определили в небольшую комнату на втором этаже с надежно зарешеченным окном, выходящим в глухой двор. Мебель была простой: кровать, стул, тумбочка. Ничего лишнего, что могло бы стать оружием или инструментом побега.
  
  Ирина появилась в дверях с подносом. На нем стояла тарелка с простой едой - кусок мяса, гречка, огурец - и два стакана: с водой и с мутноватой жидкостью.
  - Пора есть, - сказала она ровно, без эмоций.
  
  Николай сидел на кровати, поджав ноги, и раскачивался, уставившись в стену. Внутри у него все сжалось. Витамины... Он продолжал свой бред, бормоча:
  - Они в углу... шепчут... не дают есть. Говорят, еда отравлена.
  
  Ирина поставила поднос на тумбочку. Ее лицо не выразило ни раздражения, ни страха.
  - Никто не шепчет, Николай. Это твои мысли. Поешь. И выпей. Это поможет успокоиться.
  
  Она наблюдала за ним. Не как тюремщик, а скорее как медсестра за трудным пациентом. В ее взгляде читалась не столько угроза, сколько усталая обязанность.
  
  Николай, не переставая бормотать, сделал вид, что поддается уговорам. Он взял вилку дрожащей рукой и стал медленно, механически есть. Еда была безвкусной, но сытной. Он понимал, что силы ему понадобятся. Затем он взял стакан с мутной жидкостью. Рука его дрогнула, и он сделал вид, что проливает часть содержимого на себя, на кровать.
  - Ой! Они толкнули! - взвизгнул он, отскакивая от подноса.
  
  Ирина вздохнула.
  - Никто не толкал. Не нервничай. Допивай.
  
  Он залпом выпил остатки, делая вид, что давится. На вкус это было горько и химически. Он почувствовал легкое головокружение, но ничего более. Возможно, это было плацебо, а может, доза была ударной только в его воображении.
  
  Ирина забрала поднос.
  - Отдохни. Если что - позови. Я рядом.
  
  Она вышла, закрыв дверь. Николай не слышал щелчка замка, но знал, что его не отпустят просто так. Он прислушался. Из-за стены доносился звук телевизора - какой-то боевик. Руслан и Кирилл несли дежурство без особого энтузиазма.
  
  Он подошел к окну. Решетка была прочной. Во дворе никого. Забор высокий. Побег был невозможен. Его единственной надеждой была эта девушка, Ирина. Она не выглядела жестокой или фанатично преданной Тенгизу. В ее глазах он видел то же напряжение, ту же скрытую тревогу, что и у себя. Он должен был изучать ее, искать слабое место. Его безумие было его щитом и его главным инструментом разведки.
  
  ***
  
  В это время в городе, в пустой мастерской Николая, было темно и пыльно. Воздух стоял спертый, пахнущий краской, олифой и забвением. Луч фонарика выхватывал из мрака знакомые очертания: мольберты, зачехленные картины, банки с кистями.
  
  Подполковник Борисов, в перчатках и бахилах, двигался медленно и методично. Его лицо в отблеске фонаря было сосредоточенным и мрачным. Он обыскивал помещение уже второй час. Он вскрыл все ящики, проверил холсты, прощупал подкладку старого кресла. Ничего. Ни намека на кейс, на крупные суммы денег, на клочок бумаги с адресом.
  
  Он ругнулся про себя. Его план трещал по швам. Тенгиз опередил его, и теперь Спичкин был где-то в неизвестном месте, и, возможно, уже выдал тайну под пытками. А он, Борисов, оставался с носом.
  
  Он подошел к книжному шкафу. Книги по искусству, истории, технике живописи. Старые, потрепанные. Он начал методично снимать их по одной, встряхивать, пролистывать. Пыль щекотала ноздри.
  
  И вот в одном из толстых томов, посвященном технике старых мастеров, между страницами о грунтовках и лаках, он нашел его. Не кейс, а всего лишь пожелтевший, потрепанный по краям фотографический снимок. Старая фотография, сделанная еще на пленку, низкого качества.
  
  На ней были двое. Молодая женщина с добрым, усталым лицом и светлыми волосами, убранными под платок. И мужчина рядом с ней, его лицо было размыто в движении, но угадывались крупные черты, густые брови, упрямый подбородок. Они сидели за столом, на котором стоял скромный праздничный пирог. На заднем плане - часть комнаты, без особых примет.
  
  Он повертел фотографию в руках. На обороте - следы от скотча и дата, написанная чернилами, почти выцветшими: "12.06.86". И больше ничего. Ни имен, ни подписи.
  
  Кто эти люди? Родители? Родственники? Женщина была немного похожа на Спичкина, тот же разрез глаз. А мужчина... Борисов пристально вгляделся. Лицо было обычным, ничем не выделяющимся.
  
  Однако это была ниточка. Тонкая, почти невесомая, но единственная. Если это родственники или тем более родители, у них мог быть ключ к тайне Спичкина. Может, он передал им деньги? Или хотя бы рассказал что-то?
  
  Он аккуратно положил фотографию в полиэтиленовый пакетик и сунул во внутренний карман. Его ум уже работал, выстраивая новые планы. Нужно было найти этого мужчину. Поднять архивы, старые дела. На всякий случай.
  
  Он бросил последний взгляд на мастерскую. Место было мертвым. Душным. В нем не было ответов. Ответы были там, вовне, за пределами этой пыльной комнаты. И теперь у него была зацепка. Маленькая, но зацепка.
  
  Подполковник выключил фонарь и вышел в темный подъезд, стараясь не шуметь. Его фигура растворилась в ночи, как и он сам растворялся в навязчивой идее найти деньги, которые должны были стать его спасением.
  
  А в загородном доме Николай, притворяясь спящим, сквозь прищуренные веки наблюдал, как полоска света из-под двери исчезла - Ирина ушла. Он слышал ее шаги на лестнице. Он был один в темноте, со своей тайной, своей игрой и растущим пониманием, что его судьба теперь странным образом связана с этой молчаливой, грустной девушкой. И что игра продолжается.
  
  Глава 11.
  
  Наступил день, когда Черный Mercedes GLS снова появился у дома на рассвете, когда легкий туман еще стелился по низинам, цепляясь за пожухлую траву. Из машины, кроме Тенгиза и Артема, вышел Семен Розенцвайг. Он был одет в поношенный, но чистый костюм и нес в руках старый, видавший виды кожаный саквояж, набитый до отказа. Его глаза за толстыми линзами блестели от нетерпения и странного, научного любопытства.
  
  Ирина, уже одетая, встретила их на пороге. Ее лицо было немного напряженным.
  - Тенгиз Мамукович, - кивнула она, пропуская их внутрь.
  - Готовься, Ирина, - Тенгиз прошел в гостиную, окидывая взглядом обстановку. - Сегодня у нас будет сеанс терапии. Доктор Розенцвайг поможет нашему гостю... прочистить голову.
  
  Розенцвайг, не теряя времени, распахнул саквояж на столе. Оттуда он извлек не медицинские инструменты, а нечто, напоминающее аппаратуру из старых фантастических фильмов: блок с множеством ручек и циферблатов, провода с присосками и металлическими пластинами, автономный аккумулятор. Все это было потрепанным, но исправным.
  
  - Где пациент? - спросил он, потирая руки. Его пальцы были длинными и цепкими, как у хищной птицы.
  - Наверху. В своей комнате.
  - Прекрасно. Проведите его сюда. И проследите, чтобы он был надежно зафиксирован. Для его же безопасности, разумеется.
  
  Тенгиз кивнул Артему. Тот поднялся наверх. Вскоре послышались шаги и приглушенные возражения Николая. Его ввели в гостиную. Он был бледен, глаза бегали по комнате, задерживаясь на странной аппаратуре. Он бормотал что-то невнятное о "жужжащих проводах" и "злых духах".
  
  - На кровать, - скомандовал Розенцвайг, указывая на раскладушку, которую Артем принес и установил посреди комнаты.
  
  Руслан и Кирилл грубо уложили Николая на жесткий брезент. Металлическими наручниками они приковали его запястья и лодыжки к раме. Николай затрясся, его игра в безумие внезапно стала слишком реальной.
  - Не надо... они не любят железо... - захлебывался он, пытаясь вырваться.
  
  Тенгиз наблюдал за этим с холодным интересом, прислонившись к косяку двери.
  - Ирина, - позвал он девушку, не отводя взгляда от процедуры. - Здесь тебе сегодня делать нечего. Погуляй. Часа четыре. - Он достал из кармана еще одну пачку денег и сунул ей в руку. - Купи себе чего-нибудь. Развейся.
  
  Ирина взяла деньги, ее пальцы были ледяными. Она посмотрела на Николая, прикованного к раскладушке, на его широко раскрытые от ужаса глаза, на Розенцвайга, возившегося с проводами. В горле встал ком. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и почти выбежала из дома.
  
  Свежий воздух снаружи ударил ей в лицо, но он не принес облегчения. Он пах свободой, которой у нее не было. Она слышала, как за ее спиной щелкнул замок. Она пошла по проселочной дороге, не оглядываясь, почти бежала, пока дом не скрылся из виду. Ей нужно было уйти как можно дальше от этого места, от этих людей.
  
  Добравшись до шоссе, она поймала попутку до станции, а оттуда села на электричку до города. День был будним, вагон полупустой. Она уставилась в окно, на мелькающие за ним поля и перелески, но перед глазами стояло одно и то же лицо - лицо Николая и ей было не по себе.
  
  Она вышла на знакомой станции в спальном районе и пешком дошла до пятиэтажки, где снимал квартиру ее брат. Она позвонила в дверь.
  
  Ей открыл Андрей. Высокий, широкоплечий, но как-то ссутулившийся, будто невидимая тяжесть давила ему на плечи. Его лицо, обветренное и жесткое, с проседью в коротких волосах, озарилось редкой улыбкой при виде сестры.
  - Иришка? Что случилось? - в его голосе всегда звучала легкая настороженность, привычка постоянно быть начеку.
  
  - Так, заехала, - она постаралась улыбнуться в ответ, заходя внутрь. Квартира была аскетичной: минимум мебели, чисто, но без уюта. На столе был разложен альбом с фотографиями вертолетов Ми-24. Рядом лежала книга по авиационной технике.
  
  - Как дела? - спросила она, скидывая куртку.
  - Да как всегда, - он махнул рукой, но взгляд его был теплым. - Сижу, копаюсь в старом. Вспоминаю.
  
  Он указал на фотографию.
  - Вот, смотри, "Крокодил". Машина легендарная. Железная. Мы на таких летали... - он замолчал, и тень прошла по его лицу. ПТСР была его невидимой раной, которая открывалась в самые неожиданные моменты.
  
  Ирина подошла, обняла его за плечи.
  - Я знаю, Андрюша. Я знаю.
  Она посмотрела на фотографии. Для нее это были просто машины. Для него - часть жизни, которую он потерял, и боль, которую он не мог забыть.
  
  Он налил ей чаю в простую высокую кружку. Они сели за стол.
  - А у тебя что? - спросил он, внимательно глядя на нее. - Ты какая-то... нервная. Опять работа?
  
  Ирина вздохнула. Она не могла рассказать ему правду. Не могла втянуть его в эти дела.
  - Да, работа, - соврала она. - Тяжелые пациенты. Нервы сдают.
  - Бросай это занятие, - проворчал он. - Найди что-нибудь нормальное. Ты же сильная. Нечего тебе там пропадать.
  
  Они говорили о пустяках, о воспоминаниях из детства, о планах на будущее, которых, казалось, не было ни у кого из них. Эта встреча была глотком нормальности в ее опостылевшем мире. Андрей был ее якорем, единственным человеком, с которым она могла быть собой.
  
  Но время шло. Часы, проведенные в этой теплой, безопасной квартире, истекали. Мысль о том, что ждет ее дома, заставляла ее брезгливо передернуться.
  
  - Мне пора, - наконец сказала она, поднимаясь.
  - Уже? - в его глазах мелькнуло разочарование.
  - Да, дежурство. - Еще одна ложь, мешающим комом вставшая в горле.
  
  Он проводил ее до двери, крепко обнял.
  - Береги себя, сестренка. Звони если что.
  - И ты, - она выскользнула из объятий и почти побежала вниз по лестнице.
  
  Она не поехала обратно сразу. Она зашла в первый же попавшийся магазин и купила бутылку дешевого вина. Выпила почти половину прямо у ларька, закусив шоколадным батончиком. Алкоголь ударил в голову, притупил остроту переживаний, налил тело тяжелой, оглушающей волной. Она допила остальное в электричке, глядя на свое отражение в темном стекле - уставшее, потерянное лицо.
  
  Она вернулась к дому уже в сумерках. В голове гудело, ноги заплетались. Она с трудом вставила ключ в замок.
  
  Внутри пахло чем-то едким, сладковатым. Ей не хотелось знать, что здесь происходило днем. В гостиной было пусто. Раскладушка убрана. Аппаратура Розенцвайга стояла в углу, накрытая тканью.
  
  На кухне сидели Руслан и Кирилл. Они ели холодную тушенку прямо из банки.
  - Ну что, погуляла? - хмыкнул Кирилл.
  Ирина не ответила. Она прошла мимо них, поднялась по лестнице.
  
  Дверь в комнату Николая была приоткрыта. Он лежал на кровати на боку, привязанный веревкой к изголовью, лицом к стене. На его запястьях были видны красные, воспаленные следы от наручников. Он не шевелился, не издавал ни звука. Казалось, он даже не дышит.
  
  Ирина постояла на пороге, опершись о косяк. Пьяные эмоции подкатывали к горлу. Она отвернулась и побрела в свою комнату, где рухнула на кровать лицом в подушку, стараясь заглушить рыдания. Она была пьяна, подавлена и абсолютно одна. А в соседней комнате лежал человек, с которым ее теперь связала общая цепь из чувств. Цепь, разорвать которую, казалось, было невозможно.
  
  Глава 12.
  
  Ночь была густой и безмолвной, нарушаемой лишь тяжелым, прерывистым дыханием Ирины и далеким храпом одного из боевиков снизу. Алкогольное оцепенение постепенно отступало, сменяясь тяжелой, свинцовой тревогой. Перед глазами снова и снова стояло лицо Николая - бледное, застывшее, с следами наручников на запястьях.
  
  Она ворочалась, не в силах найти покой. Словно какая-то невидимая сила тянула ее из комнаты. Встав с кровати, она на цыпочках вышла в коридор. Под ногой скрипнула половица, и она замерла, прислушиваясь. Снизу доносилось только равномерное похрапывание.
  
  Она подошла к двери Николая. Щель под ней была темной. Она медленно, бесшумно нажала на ручку. Дверь не была заперта. Николай лежал на кровати, но теперь он был привязан к изголовью и ножкам грубыми веревками - наручники, видимо, сочли слишком "официальными" после визита Розенцвайга.
  
  Он не спал. Его глаза были широко открыты и блестели в полумраке, отражая слабый свет из окна. Он безучастно смотрел в потолок. Увидев ее, он не вздрогнул, не закричал. Он просто медленно перевел на нее измученный взгляд, что у Ирины перехватило дыхание.
  
  Они молча смотрели друг на друга несколько мгновений. В его взгляде не было ни просьбы, ни надежды. Лишь животная, загнанная покорность.
  
  Ирина, не отдавая себе отчета, движимая внезапным порывом, оглянулась на коридор. Тишина. Она шагнула в комнату, подошла к тумбочке, где лежали хозяйственные ножницы. Руки ее дрожали.
  
  Она наклонилась над ним. Он замер, не понимая, что происходит.
  - Тихо, - прошептала она, и ее голос прозвучал хрипло и непривычно. - Тихо.
  
  Она начала резать веревки. Грубая пенька сопротивлялась, но острые лезвия справлялись. Сначала на запястьях, потом на лодыжках. Николай лежал неподвижно, лишь его грудная клетка судорожно вздымалась. Когда последняя связка лопнула, он инстинктивно отдернул онемевшие руки, потер покрасневшие, затекшие запястья.
  
  Он посмотрел на нее с немым вопросом. Она покачала головой, приложив палец к губам. Она и сама не знала, зачем это сделала. Из жалости? Из протеста против бессмысленной жестокости? Или потому, что увидела в его глазах что-то знакомое, свою собственную боль?
  
  Она выскользнула из комнаты так же тихо, как и появилась, оставив дверь приоткрытой. Вернувшись к себе, она рухнула на кровать, и на этот раз сон нашел ее быстро, тяжелый и без сновидений.
  
  ***
  
  Утро началось с грубого оклика. Руслан встряхнул ее за плечо.
  - Подъем! Доктор приехал. Готовь комнату.
  
  Ирина, с тяжелой головой и кислым привкусом во рту, молча подчинилась. Она накрыла стол клеенкой, принесла таз с водой и полотенца. В голове стучало: "А что, если он все расскажет? Скажет, что я его развязала?"
  
  В комнату ввели Николая. Он шел сам, но его шаги были неуверенными, словно он забыл, как это делается. Розенцвайг, с сияющими глазами, уже возился со своей аппаратурой.
  
  Сеанс был долгим и тяжелым. Розенцвайг, недовольный вчерашними результатами, действовал более агрессивно. Он не просто бил током, он комбинировал шок с инъекциями какого-то прозрачного препарата из стеклянной ампулы. Николай сначала кричал, потом его тело билось в конвульсиях, а затем он впадал в ступор, обливаясь холодным потом, и бормотал бессвязные обрывки фраз. Он говорил о красках, о холстах, о каком-то "Деде", но не о деньгах. Его взгляд был мутным, невидящим.
  
  Тенгиз наблюдал за всем этим, сидя в углу на стуле. Его лицо было каменным, но в глазах копилось раздражение.
  - Ну что, доктор? - наконец не выдержал он. - Когда уже будет результат? Я не для того плачу, чтобы смотреть на эти танцы с бубном.
  
  Розенцвайг отложил шприц, вытер лоб тыльной стороной ладони. Он выглядел уставшим и разочарованным.
  - Тенгиз Мамукович, мозг - это не сейф, который можно вскрыть ломом. У него есть защитные механизмы. Я стираю верхние слои, но упрямство у этого пациента... патологическое. Возможно, он и правда не помнит. Или помнит, но настолько глубоко запрятал, что добраться невозможно без риска полностью уничтожить личность.
  
  Тенгиз медленно поднялся. Он подошел к Николаю, который лежал, закрыв глаза, и тихо постанывал. Тенгиз наклонился к нему.
  - Слушай меня, художник. Ты можешь притворяться кем угодно. Сумасшедшим, овощем, святым. Можешь забыть все на свете. Но есть одна вещь, которую ты забыть не имеешь права. Мои деньги. Ты украл их у меня. И я их заберу. Любой ценой. - Его голос был тихим, почти ласковым, но каждое слово било, как молоток. - Доктор может делать с тобой все, что захочет. Я ему разрешаю. Пока ты не вернешь мне мое.
  
  Он выпрямился и посмотрел на Розенцвайга.
  - Продолжайте. До результата.
  
  Следующий сеанс был еще короче и жестче. После очередной дозы препарата и мощного разряда Николая просто вырвало. Он обмяк, его отвязали и повели наверх, почти волоча.
  
  Ирина убирала за ним. Ее тошнило от запаха рвоты, лекарств и человеческого унижения. Она мыла пол, стирая следы очередного бессмысленного акта насилия.
  
  ***
  
  Днем Тенгиз и Розенцвайг уехали, пообещав вернуться завтра. Руслан и Кирилл ушли в свой флигель, оставив Ирину одну в доме. Она была на взводе. Нервы ее были оголены до предела. Она снова нашла бутылку вина, припрятанную с прошлого раза, и выпила несколько глотков, почти не чувствуя вкуса. Алкоголь ударил в голову, размягчил острые углы страха.
  
  Она поднялась наверх. Николай лежал на кровати, отвернувшись к стене. Он не был привязан. Видимо, после провала сеанса сочли это излишним.
  
  - Эй, - хрипло позвала она, останавливаясь в дверях. - Живой?
  
  Он медленно перевернулся. Его лицо было серым, изможденным, но в глазах, красных от слез и напряжения, теплился слабый огонек сознания. Он молча смотрел на нее.
  
  - Держись, - сказала она, прислонившись к косяку. Ее язык уже немного заплетался. - Эти уроды... они все сломать хотят. Не давай им.
  
  Он не ответил, лишь слегка кивнул, будто понимая.
  
  Ирина махнула рукой, словно отмахиваясь от комаров.
  - У меня брат... Андрей. Летчик он был. На войне. - Она сделала глоток прямо из горлышка. - Говорят, герой. А теперь... Теперь он боится. Понимаешь? Летчик. Боится высоты. Боится звука вертолета. Сидит дома, фотографии свои смотрит. И все. Как будто его там, в том вертолете, и не было. Кусок отрезали и выбросили.
  
  Она говорила бессвязно, выплескивая наружу то, что годами копилось внутри. Говорила о боли брата, о своей беспомощности, о том, как страшно видеть, как сильный человек ломается.
  - А эти... - она мотнула головой в сторону флигеля, - они думают, что можно человека сломать, как щепку, током там, таблетками... И все, готово. Не понимают они... Не понимают, что сломанный человек уже ни на что не годится. Ни денег не вспомнит, ни... ничего.
  
  Николай слушал, не перебивая. Его собственная маска сумасшедшего треснула, обнажив усталое, измученное лицо человека, который все понимает. В его взгляде появилось что-то новое - не страх, а странная, горькая общность.
  
  - Зачем ты мне это рассказываешь? - прошептал он наконец, его голос был сорванным, едва слышным.
  
  Ирина посмотрела на него, и в ее пьяных глазах блеснула слеза.
  - Потому что ты тоже сломанный. Как он. И я не знаю... не знаю, как помочь ни тебе, ни ему.
  
  Она оттолкнулась от косяка и, пошатываясь, вышла из комнаты, оставив его одного с этим неожиданным признанием и тяжелым запахом дешевого вина, повисшим в воздухе между ними. Впервые за все время между палачом и жертвой, между надзирателем и узником, протянулась тонкая, хрупкая нить понимания. Ниточка человечности в самом пекле.
  
  Глава 13.
  
    На следующее утро ситуация повторилась. После завтрака резко распахнулась дверь и в комнату вошел Артем.
    - Балдеем? - он выключил буднично жужжавший телевизор.
    -Ты чего делаешь -то? - с недоумением и легким испугом уставилась на него Ирина. - я тебе щас... - она попыталась облить бандита остатками чая, когда тот бесцеремонно рванул ее с кровати и потащил ее в коридор.
    - Давай, убирай ее отсюда, - появившийся вслед за боевиком в комнате Тенгиз внимательно разглядывал развалившегося на кровати парня. - Сема, ты что заснул? - обернулся он к Розенцвайгу, стоявшему рядом. - разворачивай свои шнуры.
    Доктор молча пошел к заставленному тарелками столу.
    - Артем! - обратился Тенгиз к помощнику, который после упорной борьбы выкинул Ирину в коридор, - дай нашему подопечному пару раз для разминки. Пока наш доктор сопли жует.
    Бандит, оскалившись, встал напротив равнодушно наблюдавшего за всем этим Николая.
    Удар он нанес мощный, сочный, размашистый, но... мимо. Парень резко отклонился и заехал бандиту ногой в живот. А затем добавил скрючившемуся Артему кулаком и коленом в морду.
    Бугай хрюкнул, мотнув головой, ноги его подкосились, он упал на колени и завалился на деревянный пол лицом вниз.
    Все опешили, а подскочивший Николай ударил оцепеневшего Тенгиза классической комбинацией - в голову кулаком и в живот ногой. Затем потерявшего дыхание вора в законе он приложил головой об стену.
    Со стоном Тенгиз сполз на пол.
    А прибежавшая в комнату на шум Ирина, ужасаясь, не шевелясь стола у стены, всеми силами стараясь не закричать.
    - Ничего себе разбушевались, - "Каша" кинул окурок в траву. - прибьют они психа.
    - Угу, - меланхолично кивнул чистивший ногти пилочкой "Химик".
    Доктора, доставшего из кармана плаща пистолет (а стрелять то он умеет?!), Николай успокоил точным ударом сжатых в пучок пальцев руки в нервный узел за ухом.
    На этом сегодняшний сеанс пыток закончился.
    Для Николая.
    Лихорадочно связав доктора вытащенными из его же саквояжа проводами и зактнув ему рот импровизированным кляпом из половой тряпки, Андрей прислонил эскулапа к стене и полил сверху на доктора остатками чая.
    Доктор открыл глаза и что-то промычал. Не мешкая, Спичкин прикрепил пластырем электроды к вискам старикана и вставив другой конец провода в гнездо, до упора повернул вправо регулятор мощности электроразряда.
    Изо рта плененного эскулапа раздалось дикое мычание, перешедшее в визг.
    - Остальных зови! - кивнул Ирине парень.
    Девушка выбежала во двор и умело изобразив замешательство и волнение поманила охранников рукой:
    - Ребята, вас Тенгиз зовет.
    Появившегося на пороге Кирилла Николай, заблаговременно занявший место над входной дверью, уцепившись одной рукой за трубу, а другой - за выступ стенного шкафа и упершийся ногами в стену, спрыгнув вниз прямо перед боевиком, ударил левой ногой по ногам, а правой, в подхвате, чуть выше, зная, что двойные удары блокируются плохо.
    Пропущенная "двойка" отбросила бандита к стене. Потерявший равновесие боевик опрокинул этажерку, с полок которой полетели пустые банки, бутылки, склянки и прочий совершенно ненужный, но часто бережно хранящийся годами хлам. Врезавшись головой в оклеенный обоями кирпич, "Каша" затих.
    - Ух ты... - прошептала Ирина.
    Вбежавший вслед за напарником в дом Руслан получил мощный удар в грудь, в область левого крыла грудной клетки, унёсший его на пару метров в сторону от двери.
    В его груди взорвалась граната боли, в глазах потемнело.
    Рукопашный опыт всё же не подвел боевика, он со стоном медленно поднялся на ноги, однако явно недостаточно быстро, и новый удар Николая - ногой, с разворота, чуть выше уха взорвал гранату боли в голове Руслана и он потерял сознание.
    
    - Ключи. Ключи от машины ищи. - тихо, но внятно скомандовал парень.
    Они резво выскочили из дома и подбежали к черному "Мерседесу". Ирина стала лихорадочно рвать дверь.
    - Да куда ты! - досадливо воскликнул парень, садясь к красную "Мазду" "Каши" и "Химика", с оставленным в замке ключом зажигания.
    Девушка, больше даже "на публику", всплеснув руками, подбежала к красной машине.
    - Открой, а!? - несколько истерично заверещала она. - Ты что!? Ты что... - она открыла переднюю дверь, - отвали! - Ирина с силой оттолкнула Николая от руля, буквально выпихнув его на сиденье рядом с водительским и стала вытаскивать у него из рук ключ зажигания.
    - Что я, не знаю, как машину водить!? - обиженно вскинулся парень, нехотя передавая Ирине ключи с брелком.
    - Давай! Ключи давай! - девушка торопливо стала заводить машину, даже не захлопнув дверь со своей стороны.
    Через несколько секунд, "Мазда", подняв столб пыли, скрылась за поворотом.
  
  ***
  
  Больничная палата в отделении травматологии и интенсивной терапии городской больницы No1 Анастасьевска была похожа на тысячи других по всей стране: выцветшие стены цвета разбавленного йогурта, потолок, испещренный тенями от давно снятых светильников, и тяжелый, многослойный воздух, в котором приторная сладость антисептика боролась с кисловатым запахом болезней и человеческой беспомощности.
  
  Водитель "скорой" Александр Петрович лежал на койке, возвышавшейся благодаря гидравлике, словно трон страданий. Его тело, обычно мощное и привыкшее к долгим сменам за рулем, сейчас казалось пришибленным и чужим. Грудь и часть живота были скрыты под белой горой бинтов, из-под которых выползали прозрачные трубки, соединяющие его с мерно пощелкивавшими аппаратами. Лицо его было землистым, щеки впали, обнажив скулы, а на висках проступила синеватая сетка вен. Но глаза - глаза горели лихорадочным, животным огнем. В них читалась не только боль, но и застрявший в зрачках ужас от вчерашнего утра.
  
  У постели, на жестком пластиковом стуле, сидел следователь Семенов. Его собственное лицо, вечно отмеченное печатью хронической усталости, сегодня казалось еще более изможденным. Темные мешки под глазами были похожи на синяки. Он держал на коленях легкий служебный ноутбук, но не печатал, а лишь водил пальцем по тачпаду, изредка бросая взгляды на человека в койке. Рядом, прислонившись к тумбочке с неуместно ярким апельсином и графином воды, стоял молодой парень в костюме - криминалист Анатолий с графическим планшетом в руках. Ее лицо было сосредоточено и непроницаемо, профессиональный щит против чужих страданий.
  
  - Александр Петрович, - начал Семенов, его голос был глуховатым, будто присыпанным той же пылью, что и папки на его столе. - Понимаю, вам тяжело. Но нужно еще раз. Очень внимательно. Это очень важно.
  
  Водитель медленно перевел на него взгляд. Его губы, потрескавшиеся и бледные, дрогнули.
  - Я уже... все сказал вашим людям... - просипел он. Дыхание его было поверхностным, каждое движение грудной клетки отзывалось тупой болью, проступающей сквозь посленаркозный туман.
  
  - Я знаю. Но сейчас важно не то, что было, а кто. Мы будем составлять фоторобот. Анатолий будет помогать. Вам нужно будет вспомнить лица. Самого главного. Того, кто сидел в машине.
  
  Александр Петрович зажмурился, и по его лицу пробежала судорога. Казалось, он физически пытается вырвать образы из клубка боли и страха, застрявшего в его памяти.
  
  - Ладно... - выдохнул он наконец. - Давайте... только быстро.
  
  Анатолий включил планшет. Экран засветился холодным синим светом. Он выбрал программу для составления фотороботов - сложный конструктор из тысяч черт лиц.
  
  - Начнем с общей формы, - его голос был ровным, безэмоциональным, как у врача-диагноста. - Круглое, овальное, квадратное, треугольное?
  
  Водитель снова закрыл глаза, вглядываясь внутрь себя.
  - Квадратное... Тяжелое. Такое... скуластое. Как будто из камня вырубленное.
  
  Пальцы Анатолия залетали по экрану. Он вызвал базовый овал и начал менять его геометрию, делая углы более резкими, линию подбородка - массивной и твердой.
  - Так?
  - Уже... уже челюсть. И выше скулы. Да... вот... почти.
  
  Процесс напоминал странный сеанс лепки из призрачной глины. Следователь Семенов молча наблюдал, его взгляд скользил то с экрана на лицо водителя, то в окно, где за стеклом медленно ползли серые облака. Он мысленно проклинал это дело, списывая его в группу труднораскрываемых, но все же могла появиться тончайшая нить. Он чувствовал ее холодное прикосновение, но боялся, что она порвется, не успев привести к чему-то существенному.
  
  - Волосы? - спросил Анатолий.
  - Короткие. Щетина темная. Почти черная. Не волосы даже, а как наждак.
  - Лоб? Высокий? Низкий?
  - Нормальный... Широкий. Морщин не помню... Гладкий, каменный.
  - Брови?
  - Густые. Темные. Не сросшиеся, но почти. Лежат тяжело. И взгляд... - голос Александра Петровича дрогнул. - Глаза пустые. Совсем пустые. Как у крупной рыбы, на льду. Смотрит на тебя и не видит. Не человека видит, а... помеху.
  
  Анатолий подобрал соответствующие глаза из базы - темные, с тяжелым, нависшим веком, с минимальным белком. Без блеска, без эмоций. Мертвые глаза.
  - Нос?
  - С горбинкой. Кривой немного. Сломанный, наверное. Крупный.
  - Рот? Губы?
  - Тонкие. Прямая линия. Как порезанный. Когда стрелял... не кричал, не орал. Просто щелкал, как автомат.
  
  Водитель снова сморщился от боли, и аппарат у кровати запищал тревожно, но тут же умолк. Семенов сделал движение, чтобы позвать медсестру, но водитель мотнул головой.
  - Ничего... продолжайте.
  
  Шло время. Минута за минутой. Анатолий, с холодным терпением сапера, работающего с миной, добавлял и убирал детали. Ширину переносицы, форму мочки уха - Александр Петрович ее почти не помнил - легкую асимметрию бровей. Он добавил малозаметный шрам на щеке, который водитель вспомнил внезапно - тонкую белую ниточку, пересекающую скулу.
  
  И вот на экране сложилось лицо. Не фотография, а сборный образ, но от этого не менее впечатляющий и убедительный. Холодное, каменное лицо мужчины лет сорока пяти-пятидесяти, с тяжелым взглядом и жесткостью в каждой черте. Лицо профессионального солдата или палача. Лицо, в которое хочется всматриваться, но от которого тут же хочется отвернуться.
  
  Анатолий повернул планшет к Александру Петровичу.
  - Он?
  
  Водитель смотрел на экран несколько секунд, его дыхание участилось, и монитор снова запищал слабым предупреждением. Он молча кивнул, потом кивнул еще раз, уже увереннее.
  - Он. Тот, кто сидел в машине. Главарь... - его голос сорвался на шепот. - Смотрел прямо так... пусто.
  
  Семенов медленно выдохнул, будто нес на плечах тяжелый груз и только что позволил себе на секунду сбросить его.
  
  - Спасибо, Александр Петрович, - сказал он, вставая. - Вы нам очень помогли. Выздоравливайте.
  
  Водитель уже не слушал, он откинулся на подушки, истощенный и бледный, его веки сомкнулись, и он провалился в тяжелый, лекарственный сон, где, вероятно, снова ждали его те самые люди на обочине дороги.
  
  Семенов и Анатолий вышли в коридор. Звуки больницы - перестук колес каталок, приглушенные разговоры, звон стекла - обрушились на них после стерильной тишины палаты.
  
  В регистратуре они распечатали фоторобот. Бумага выехала теплая, пахнущая химией. Следователь взял листок и еще раз посмотрел на него. Лицо смотрело на него с бумаги тем же пустым, оценивающим взглядом.
  
  - Отправляй в наш отдел и в розыск, - сказал Семенов, протягивая помощнику распечатку. - И по всем базам прогнать. Особенно по паспортному столу и военкоматам. Шансы есть.
  
  Анатолий кивнул, бережно вложив листок в плотную папку.
  - Сделаю. Думаете, он есть в базах?
  
  - В наших - не знаю, - Семенов потянулся, и его позвоночник хрустнул. - Но посмотрим. В наши архивы, конечно, заглянем. Хотя, он, похоже, не бандит с района. Уверен, что-то... посерьезнее.
  
  Он проводил взглядом Анатолия и пошел к выходу, сунув руки в карманы помятого пиджака. В кармане лежала вторая распечатка, сделанная про запас. Он не знал, зачем он это сделал. Возможно просто по привычке, возможно по какому-то смутному, шестому чувству, которое у следователей либо сходит за интуицию, либо за профессиональный психоз.
  
  ***
  
  Кабинет подполковника Борисова на следующий день был залит утренним светом, который бесстрастно выявлял каждую пылинку на столе, каждую зацепку на дорогом, но уже потертом ковре. Сам Борисов сидел за своим широким столом, но не работал. Он смотрел в экран своего служебного компьютера, на открытую базу данных оперативно-розыскных мероприятий, и его лицо, обычно выражавшее лишь усталую уверенность, сейчас было напряжено.
  
  Его пальцы, короткие и ухоженные, нервно барабанили по столешнице. Внутри все было сжато в тугой, холодный ком. Новость о том, что водитель выжил и помог составить фоторобот, пришла к нему еще накануне вечером, по его собственным, неофициальным каналам. Он не придал этому значения - ну, составят, подошьют к делу, в котором и так практически нет зацепок. Обычная рутина.
  
  Но утром, придя на работу и проверив обновления в розыскной базе, он увидел фоторобот.
  
  Он открыл его. И все-таки ему стало не по себе.
  
  С экрана на него смотрел Тенгиз. Не настоящий, живой Тенгиз с его спокойной, хищной улыбкой и проницательными глазами, а его схематичный, цифровой двойник. Но это был он. Узнаваемый до жути. Тяжелый подбородок, сломанный когда-то нос, пустой, рыбьи глазницы - все было передано с пугающей точностью. Художник, тот самый Спичкин, мог бы позавидовать такому портретному сходству, достигнутому на основе обрывочных воспоминаний полумертвого человека.
  
  Борисов откинулся на спинку кресла, и сиденье жалобно вздохнуло. В ушах зашумела кровь. Файл уже висел в системе, его уже увидели десятки глаз в разных отделах, в розыске. Его уже, возможно, распечатали и прикололи к доске объявлений и в его вотчине.
  
  Он чувствовал себя так, словно на него самого надели наручники, которые медленно, но неумолимо затягивались. Его идеальный, отлаженный план - тихо, без шума, найти Спичкина и деньги, используя ресурсы системы, но в своих интересах - дал трещину. Грубая, кровавая работа Тенгиза вышла на свет. И теперь эта работа смотрела на него с экрана компьютера.
  
  Он мысленно пролистал свои встречи с Тенгизом. Все они были тщательно законспирированы. Нейтральные территории, предварительные договоренности через третьих лиц, никаких прямых доказательств. Но в их мире доказательствами часто служили не бумажки, а совпадения и шестое чувство. Если начнется официальная разработка Тенгиза, начнутся прослушки, слежка, анализ его связей. И рано или поздно всплывет имя подполковника Борисова, который курировал дело Спичкина. Возникнет простой, но смертельно опасный вопрос: почему следователь, зная о возможной причастности авторитета, не вышел на оперативников раньше? Почему если дело было закрыто после признания Спичкина невменяемым, он продолжал им интересоваться?
  
  Его карьера, его положение, его будущая беззаботная жизнь где-нибудь на берегу теплого моря с чемоданом евро - все это вдруг закачалось, как карточный домик на сквозняке. Деньги, которые должны были стать его спасением, теперь могли стать его приговором.
  
  Он встал и подошел к окну. Внизу, во дворе управления, кучковались несколько сотрудников в форме, курили, о чем-то смеялись. Обычная жизнь. Он чувствовал себя отрезанным от нее толстым бронированным стеклом.
  
  Его ум, привыкший к бюрократическим играм и нахождению лазеек, лихорадочно работал. Ему нужно было действовать. Быстро и решительно. Варианта было два. Первый - попытаться возглавить или хотя бы курировать расследование со своей стороны, чтобы контролировать утечки информации и направлять его в нужное русло. Второй - ускорить свои собственные планы. Найти Спичкина и деньги до того, как это сделают оперативники или пока Тенгиз, почуяв опасность, не уйдет в глухое подполье, прихватив с собой и своего "талантливого мальчика".
  
  В обеденный перерыв, покинув здание УВД, он с собой взял свой "чистый", телефон с чужой сим-картой - простой кнопочный аппарат, купленный за наличные. Когда он прошел квартал и свернув, зашел в небольшой, но плохо проглядываемый с улицы сквер, его пальцы, чуть влажные от нервного пота, набрали номер из памяти.
  
  - Алло, - раздался на том конце нейтральный, ничем не примечательный голос.
  
  - Это я, - сказал Борисов, его собственный голос прозвучал чуть хриплее обычного. Он сделал паузу, заставляя себя дышать ровнее. - Нужна встреча с твоим шефом. Срочно. По старому адресу. Как можно скорее.
  
  - Понял, - голос на том конце не выразил ни удивления, ни интереса.
  
  Борисов нажал кнопку отбоя. Звук отключения разговора жалобно пикнул. Он вспомнил экран компьютера с фотороботом Тенгиза. Пустые глаза вора в законе смотрели на него, словно говоря: "Ты уже в игре, подполковник. И теперь тебе придется играть по моим правилам".
  
  Он не спеша возвращался в Управление. Охота продолжалась, но теперь он сам, вольно или невольно, стал частью дичи. И ему нужно было решить - бежать или стрелять первым.
  
  ***
  
  В своем служебном кабинете Семенов, стоя у окна, долго смотрел на листок бумаги. Лицо было знакомым. Действительно знакомым. Он пролистал в памяти каталог "авторитетов", которых знал по оперативным сводкам и ориентировкам. И вдруг щелкнуло.
  
  Он сел за компьютер, прошелся по зашифрованному каталогу фотографий в служебной базе данных. Прокрутил несколько... И нашел. Более качественное, немного более молодое лицо, но те же черты, тот же ледяной взгляд. Под фото значилось: "Багатуров Тенгиз Мамукович. Вор в законе. Авторитет".
  
  Семенов присвистнул. Дело пахло не просто мошенничеством и похищением. Оно пахло большими деньгами и большой кровью. Он немедленно отправил фоторобот и данные в отдел по борьбе с организованной преступностью. Теперь охота стала официальной. И она могла стать успешной.
  
  Глава 14.
  
  "Мазда" с чуть помятым крылом и грязью по самые зеркала бочком въехала на территорию полузаброшенной автомастерской на самой окраине города. Место напоминало свалку металлолома: ржавые остовы машин, горы покрышек, разбросанные инструменты. В центре этого хаоса, как островок порядка, стоял поднятый на домкратах микроавтобус, рядом с которым копался высокий, широкоплечий мужчина в засаленной спецовке.
  Ирина, все еще бледная и с трясущимися руками, вылезла из машины. Николай последовал за ней, его движения были скованными, осторожными, будто он боялся, что его тело рассыплется от неловкого жеста.
  - Андрей! - голос Ирины прозвучал хрипло и срываясь.
  
  ***
  
  Запах жженого пластика и резины еще сидел в ноздрях, но его постепенно вытеснял резкий, знакомый аромат машинного масла, бензина и металлической стружки. "Мазда" Ирины, с помятым крылом и подпаленной дверью, замерла в глубине полутемной автомастерской, похожей на железного кита.
  
  Андрей выпрямился из-под капота какого-то древнего "Ауди", вытирая руки о ветошь. Его взгляд скользнул по помятой машине сестры, по ее бледному, испуганному лицу, по высокому, напряженному парню рядом с ней, и его собственное, обычно отрешенное лицо, мгновенно стало собранным и острым. Ветеранский радар сработал мгновенно - опасность.
  
  - Андрюх, - голос Ирины дрогнул. - Помоги.
  
  Он молча кивнул, отбросил ветошь и подошел. Он не задавал вопросов. Он видел - им нужно сменить коней на переправе.
  - В аварии? - уточнил он единственное, что могло иметь хоть какое-то объяснение.
  
  - Что-то вроде, - коротко бросила Ирина.
  
  Андрей обошел "Мазду", оценивая повреждения взглядом специалиста.
  - Номера меняли? Следы есть?
  - Нет, - ответила Ирина. - Успели уйти.
  
  Андрей кивнул, его мозг уже работал, просчитывая варианты.
  - Ладно. Есть "Гранта" в углу. Битая, но на ходу. Номера кривые, но прочные. Документов на нее нет. Заберите ее. Эту оставлю здесь, разберу на запчасти, кузов в пресс.
  
  Он посмотрел на Николая, на его больничные штаны и застиранную футболку, на его испуганно-напряженную позу.
  - И его надо переодеть. Смотрится как больной на прогулке.
  
  Он махнул рукой, и они прошли в маленькую каморку-бытовку, заваленную запчастями и старой спецодеждой. Андрей порылся в металлическом шкафчике и достал поношенные, но чистые джинсы, темную толстовку с капюшоном и простые кроссовки своего размера.
  - На, примерь. Должно подойти.
  
  Николай, молча, с благодарностью кивнул и начал переодеваться за стеллажом с коробками. Новая одежда пахла стиральным порошком и чужим, но безопасным бытом. Она была грубой, немодной, но именно такой, какая нужна, чтобы раствориться в толпе.
  
  Ирина в это время перегоняла "Ладу-гранту" на место "Мазды". Машина тарахтела, но двигатель работал ровно. Андрей тем временем быстрыми, умелыми движениями снял номера с "Мазды" и прикрутил к "Ладе".
  
  - Бак полный, - сказал он, подходя к окну машины. - Дальше сами. Телефоны есть?
  - Выбросила, - ответила Ирина.
  - Умница. - Он сунул ей в руку старый, потрепанный кнопочный телефон. - На первые нужды. Заряжен. Звонить только в крайний случай. И только мне.
  
  Он посмотрел на них обоих, и в его глазах, обычно скрытых под малой отрешенности, читалась суровая тревога.
  - Береги себя, сестра. И тебя, - кивнул он Николаю. - Идите. И не светитесь.
  
  Они выехали из ворот мастерской на слегка тарахтящей "Ладе". Николай, в новой одежде, чувствовал себя намного защищеннее. Эта перемена кожи, пусть и временная, давала призрачную надежду.
  
  - Куда теперь? - спросила Ирина, глядя на мелькающие улицы.
  - Есть один человек, - сказал Николай задумчиво. - Ради чего все и затевалось. Мой отчим. Его зовут Альберт.
  
  Ирина молча кивнула. Сердце ее сжалось от страха и надежды. Альберт. Якорь в море опасностей.
  
  ***
  
  Тем временем в неприметном кафе на не слишком оживленной улице, за столиком в самом углу, подполковник Борисов пил эспрессо. Кофе был горьким и не снимал напряжения. Он посмотрел на часы. Прошло уже двадцать минут.
  
  Наконец в кафе вошел молодой человек в спортивном костюме, с безразличным лицом курьера. Он оглядел зал, увидел Борисова и направился к нему. Это был не тот пустоголовый боевик, а кто-то из связных, посредников.
  
  - Вам что? - спросил он, садясь напротив. Его глаза были пустыми, как у карьерного дипломата.
  
  Борисов отпил глоток кофе, стараясь выглядеть спокойным.
  - Скажи хозяину, что мне нужна встреча. Срочно.
  - Он занят, - безразлично ответил связной. - Передайте через меня.
  
  - Через тебя не получится, - Борисов положил ложку рядом с чашкой, выверяя расстояние. - Дело не терпит отлагательств. Наши общие интересы под угрозой. Начинаются вопросы, от которых может заболеть голова у многих.
  
  Связной помолчал, изучая его.
  - Какие вопросы?
  - Официальные, - Борисов наклонился вперед, понизив голос. - По делу о "скорой". Уже есть фоторобот. И он очень узнаваемый. Скоро начнутся очень громкие и очень неприятные разговоры. Хозяин должен быть в курсе. И мы должны обсушить, как действовать дальше. Пока не стало слишком поздно.
  
  Лицо связного оставалось каменным, но в глазах мелькнула искорка понимания. Он кивнул.
  - Я передам.
  - Сегодня же, - настаивал Борисов. - Жду ответа. И скажи, что время играет против нас. Очень сильно играет.
  
  Связной молча встал и вышел из кафе, не оглядываясь. Борисов допил свой холодный кофе. Он сделал ставку. Теперь все зависело от того, насколько Тенгиз испугается официального внимания и насколько он еще нуждается в Борисове как в источнике информации внутри системы. Это был опасный танец на краю пропасти, но другого выхода у него не было. Он должен был встретиться с Тенгизом лицом к лицу, чтобы либо договориться, либо... Он не стал додумывать.
  
  Глава 15.
  
  Синяя "Лада-Гранта" медленно, будто нехотя, проползла по знакомым Николаю улочкам спального района. Каждый поворот, каждый подъезд отзывался в нем веером воспоминаний. Он оживленно оглядывался по сторонам. Ирина, чувствуя его напряжение, вела машину еще осторожнее, почти неслышно переключая передачи.
  
  - Вот этот дом, - тихо сказал Николай, указывая на пятиэтажку из серого силикатного кирпича. - Слева от арки.
  
  Она припарковалась в тени разросшейся старой липы, выключила двигатель. Наступила тишина, нарушаемая лишь треском остывающего мотора и далекими детскими криками.
  - Ты уверен? - спросила она, впервые за долгое время глядя на него прямо. В ее глазах читалась усталость, но и решимость.
  
  - Все будет хорошо, - ответил он, распахивая дверь. В нос ему ударила пыль, тополиный пух и сладковатый дым откуда-то с мангалов.
  
  Подъезд встретил их затхлым запахом старого линолеума и вареной капусты. Николай нажал на кнопку домофона. Секунда, другая - и в трубке раздался хриплый, узнаваемый кашель.
  - Кто там?
  - Это я, отец. Коля.
  
  Молчание. Затем резкий, громкий щелчок замка. Они вошли внутрь.
  
  Альберт открыл дверь сам. Он стоял на пороге в своих просторных стоптанных тапках и старом вязаном свитере, с неизменной потухшей трубкой в руке. Его лицо, испещренное морщинами, выразило не только радость, но и тяжелую, усталую тревогу. Его глаза, умные и пронзительные, мгновенно оценили Николая - его новую, чужую одежду, следы побоев, исхудавшее лицо - и перешли на Ирину, изучая ее с холодным, профессиональным любопытством.
  
  - Заходи, - буркнул он, отступая вглубь прихожей. - Дверь закрой.
  
  В квартире было так же, как и всегда: полумрак, запах чая, старой бумаги и табака, бубнящий телевизор. Но атмосфера была несколько натянутой.
  
  - Как ее зовут? - коротко спросил Альберт, кивая в сторону Ирины.
  - Ирина. Она... помогла мне, - Николай искал слова, понимая, как это звучит.
  - Помогла, - повторил Альберт без интонации. Его взгляд скользнул по ее лицу, задержался на испачканной куртке, на твердом, несмотря на усталость, выражении глаз. - Ирина, значит. Садись, гостья. Чай будешь?
  
  - Спасибо, - тихо сказала она, оставаясь стоять у двери, будто готовая в любой момент к бегству.
  
  Николай прошел вглубь квартиры, в свою старую комнату, которая теперь служила Альберту комнатой-кладовкой. Отчим на всякий случай задернул занавеску. Николай молча наблюдал за ним, прислонившись к косяку.
  
  Альберт плечом отодвинул старый шифоньер, взял нож и поддел им одну из половиц. Под ней оказалась аккуратно выдолбленная ниша. Сердце Николая заколотилось. Отчим запустил руку внутрь и вытащил кейс. Нетронутый, запыленный, целый.
  
  Он поставил его на стол с глухим стуком. Спичкин не шелохнулся, лишь губы его плотно сжались.
  
  - Отец, - Николай обернулся к нему. - Мне нужно проверить.
  - Держи ключ, - глухо сказал Альберт. - у меня как в банке.
  
  Николай взял ключ, вставил его в замки. Щелчки прозвучали оглушительно громко в тишине комнаты. Он откинул крышку.
  
  Внутри, аккуратными стопками, лежали деньги. Евро. Те самые четыреста тысяч. Они пахли не только свободой, но и страхом и смертью. Николай перевел дух, еще раз, успокаивая нервы. Он провел рукой по верхним пачкам, ощущая шероховатость купюр. Они были настоящими.
  
  Ирина, не выдержав, сделала шаг вперед и заглянула внутрь. Ее глаза расширились. Она никогда в жизни не видела столько денег. Это было богатство. И одновременно абстракция, материализованная опасность.
  
  - Четыреста тысяч, - тихо произнес Николай, больше для себя, чем для них. - Четыреста тысяч евро.
  
  Альберт тяжело вздохнул.
  - Теперь ты понял, на что наступил, сынок? Это не просто деньги. Это может быть и гробик на двоих. А то и на троих, - он кивнул на Ирину.
  
  - Она не при чем, - резко сказал Николай. - Она вытащила меня оттуда.
  - Откуда "оттуда"? - голос Альберта стал жестче.
  - От Тенгиза. Они меня нашли. Держали на даче. Допрашивали... - Николай замолчал, не в силах говорить об этом.
  
  Альберт посмотрел на Ирину с новым, более пристальным интересом.
  - И ты его оттуда... вытащила? Одна?
  - Не одна, - она покачала головой, ее взгляд был прямым и честным. - Мы бежали вместе. Нам некуда было деваться.
  
  Альберт медленно кивнул, его старый мозг, привыкший просчитывать риски и комбинации, работал на полную катушку.
  - Значит, так. Теперь за вами идет охота по полной программе. И у вас в руках то, за что убивают. Прекрасно.
  
  Он подошел к столу, захлопнул кейс с таким звонким щелчком, что оба вздрогнули.
  - И что вы собираетесь делать с этим сокровищем? Купить себе остров?
  - Я не знаю, - честно признался Николай. - Но я не могу их отдать. Не им. Это мой единственный шанс... наш единственный шанс.
  
  - Шанс на что? - в голосе Альберта прозвучала горькая ирония. - На быструю смерть вместо медленной? Ладно. Делать нечего. Пока вы здесь, вы под моей крышей. Но имейте в виду, ненадолго. И чтобы никаких звонков, никакого лишнего шума. Понятно?
  
  Они молча кивнули. На время в доме воцарилось хрупкое, напряженное перемирие.
  
  ***
  
  В это же время в своем служебном кабинете подполковник Борисов вглядывался в мерцающий экран монитора. Перед ним была отсканированная и увеличенная старая фотография - мужчина и женщина за обеденным столом. Мужчина. Крупные черты, густые брови, упрямый подбородок. Лицо, будто виденное мельком в старых оперативных сводках.
  
  Он запустил программу распознавания лиц, доступную лишь ограниченному кругу лиц в МВД. База данных гудела, прокручивая тысячи, миллионы лиц - от паспортных столов до архивных уголовных дел. Процесс шел мучительно медленно. Борисов нервно постукивал пальцем по столу, попивая остывший кофе.
  
  Он чувствовал, что это его последняя карта. Если система даст сбой или человек окажется чистым, он упрется в глухую стену. А время работало против него. С каждым часом Тенгиз мог быть ближе к деньгам, или Спичкин мог быть найден мертвым, или оперативники из угро могли выйти на его след.
  
  На экране мигнул желтый значок - "совпадений не найдено". Борисов выругался и ударил кулаком по столу. Чашка с остатками кофе подпрыгнула.
  
  Он попробовал другой алгоритм, увеличил контрастность, убрал шумы. Снова запустил поиск. На этот раз программа проработала дольше, углубляясь в архивы многолетней давности. Борисов почти не дышал, впиваясь в экран.
  
  И снова - желтый значок. "Совпадений не найдено".
  
  Ярость и отчаяние охватили его. Он отшвырнул от себя чашку, и та разбилась о пол, оставив коричневое пятно. Он был так близок! Одна старая фотография, одно лицо... и ничего. Человек-призрак. Возможно, он уже мертв. Или никогда не был ни в каких базах.
  
  Борисов откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. В ушах стоял звон. Его план, такой изящный и продуманный, рассыпался в прах. У него не было ни денег, ни зацепки, ни времени. Оставался только всесокрушающий страх разоблачения и понимание, что он в ловушке, из которой, похоже, не было выхода.
  
  Он сидел так долго, в полной тишине, пока за окном не стемнело окончательно и город не зажег свои ночные огни, такие далекие и равнодушные к его личной трагедии. Его очередной рабочий день закончился. Он проигрывал. И проигрыш грозился стать окончательным.
  
  Глава 16.
  
  Дни в квартире Альберта потекли густо и тягуче, как мед, застывший на дне банки. Они были украдены у времени, вырваны из лап погони и вымотавшего душу напряжения. Для Николая и Ирины это была странная, призрачная передышка, жизнь в скорлупе, где внешний мир существовал лишь в виде приглушенных звуков за окном и мерцающего экрана телевизора.
  
  Николай отсыпался. Сон приходил тяжелым, без сновидений забытьем, вытаскивая на поверхность ресурсы организма, которые он считал давно исчерпанными. Просыпался он от каждого шороха, сердце бешено колотилось, но постепенно ритмы старой, размеренной жизни Альберта - утренний чай, бубнящее радио, скрип половиц - делали свое дело. Острая грань паранойи немного сгладилась.
  
  Ирина помогала по хозяйству. Мыла посуду в маленькой раковине, подметала полы стареньким веником. Ее движения были экономными, точными. Она молчала, но ее присутствие было ощутимым, как тепло от растопленной печки. Она и Альберт выработали странный, молчаливый ритуал сосуществования. Он бросал на нее короткие, оценивающие взгляды, когда думал, что она не видит. Она чувствовала его умный, проницательный взгляд и старалась не выдавать своего напряжения.
  
  Вечер второго дня выдался тихим. Альберт рано ушел в свою комнату, сославшись на усталость, и прикрыл дверь. В маленькой гостиной остались Николай и Ирина. По телевизору беззвучно мелькали картинки какой-то старой комедии, освещая комнату призрачным синим светом.
  
  Они сидели на старом диване, каждый на своем конце, разделенные расстоянием в полметра и пропастью пережитого. Воздух был густым, насыщенным невысказанным.
  
  Николай смотрел на нее. При тусклом свете она казалась хрупкой, почти девочкой. Он видел следы усталости под ее глазами, засохшую царапину на щеке, но также и невероятную, тихую силу, исходившую от нее. Она спасла его. Не только физически. Она вернула ему ощущение, что он еще человек, а не загнанный зверь.
  
  - Ирина, - его голос прозвучал хрипло от долгого молчания.
  Она повернулась к нему, и в ее карих глазах он увидел не вопрос, а просто внимание.
  - Спасибо, - сказал он. Больше он ничего не мог подобрать. Все слова казались пустыми и ненужными.
  
  Она молча улыбнулась, уголки ее губ дрогнули. Потом она медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, потянулась к нему и положила свою ладонь поверх его руки. Ее пальцы были холодными, но прикоснулись они обжигающе.
  
  Это было все, что было нужно. Все барьеры, все маски рухнули в одно мгновение. Он потянулся к ней, и она не сопротивлялась. Их поцелуй был не страстным, а жадным, отчаянным, полным немого вопроса и такого же немого ответа. В нем было все: боль одиночества, страх смерти, благодарность и внезапно прорвавшаяся наружу потребность в тепле, в подтверждении, что они еще живы.
  
  Они не говорили ни слова. Поднялись с дивана и, не размыкаясь, прошли в его бывшую комнату, где теперь стояла раскладушка. Они раздевали друг друга торопливо, неловко, в полумраке, при свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь щель в шторах. Его руки скользили по ее спине, нащупывая следы старых шрамов и напряжение мышц. Ее пальцы впивались в его плечи, будто боясь, что он исчезнет.
  
  Их близость была не праздником, а актом молчаливого исцеления, взаимного спасения. В ней не было страсти в ее обычном понимании - была жажда, жадное, почти болезненное поглощение тепла и близости другого человека, заземление в реальности через плоть. Они были двумя раненными зверями, зализывающими раны друг друга в темной берлоге, посреди опасностей.
  
  Потом они лежали рядышком, слушая, как бьются их сердца, постепенно успокаиваясь. Дыхание выравнивалось. Николай обнял ее за плечи, и она прижалась к нему, положив голову ему на грудь. Никто из них не сказал ни слова. Слова были бы лишними и слишком хрупкими для того, что произошло.
  
  ***
  
  Утро было пасмурным. Альберт, как ни в чем не бывало, сварил на кухне овсяную кашу. Когда Николай и Ирина вышли, помытые, с мокрыми волосами и новым, неловким пониманием в глазах, он лишь бросил на них быстрый взгляд и кивнул в сторону стола.
  - Каша готова. Садитесь, пока не остыла.
  
  За завтраком царило молчание, но теперь оно было другого свойства - не напряженное, а скорее задумчивое. После чая Альберт отложил ложку и посмотрел на Николая.
  - Ну что, отдохнули? Пора бы и умом пошевелить.
  
  Николай кивнул.
  - Думаем.
  - И к каким мыслям пришли?
  - Пока только к тому, что сидеть здесь вечно нельзя.
  - Правильная мысль, - Альберт закурил свою потухшую трубку, разжег ее с хрустящим звуком. - Вы - ходячая мишень. А этот, - он кивнул в сторону запертой комнаты, где стоял кейс, - магнит для пуль. Вам надо уезжать. Далеко и надолго. В идеале - навсегда.
  
  - Куда? - спросила Ирина. Ее голос был тихим, но твердым.
  Альберт выпустил струйку дыма.
  - Вариантов немного. Нужно направление, где не смотрят лишний раз в паспорт, где можно затеряться и где у наших "друзей" руки не так длинны. Турция, например. Курортные места, много наших, можно раствориться. Деньги у вас есть, чтобы устроиться на первое время.
  
  - Документы? - спросил Николай. - Мою персону наверняка ищут.
  - Документы... - Альберт хмыкнул. - Это проблема. Но решаемая. За деньги многое решается. Нужны правильные люди. И время. А времени у вас, я полагаю, немного.
  
  Он помолчал, обдумывая что-то.
  - Есть у меня один знакомый. Живет в Краснодаре. Занимается там недвижимостью, торговлей алкоголем, да много чем. Человек с фантазией. Он может, и с документами что придумает. Но это риск. И стоит дорого.
  
  - У нас есть чем заплатить, - тихо сказал Николай.
  - Это я вижу, - сухо парировал Альберт. - Но помните: как только вы достанете эти деньги, за вами потянутся следы. Менять крупные суммы нужно уметь. По чуть-чуть, в разных местах, не привлекая внимания. Вы к этому готовы?
  
  Николай и Ирина переглянулись. Они понимали, что бегство - это не романтическое приключение, а сложная, многоходовая операция, где каждый шаг может быть последним.
  - У нас нет выбора, - сказала Ирина за них обоих.
  
  Альберт кивнул.
  - Ладно. Я свяжусь с моим знакомым. Узнаю, на что он готов. А вы тем временем готовьтесь. Отдых окончен. Впереди самый сложный путь. - Он посмотрел на них поверх трубки, и в его глазах впервые промелькнуло что-то похожее на отеческую тревогу. - И постарайтесь не накосячить. Мне за вас тревожно.
  
  После этого разговора атмосфера в квартире снова переменилась. Тихая идиллия закончилась. Теперь их временное убежище стало больше похоже на штаб перед рискованной вылазкой. Николай и Ирина, связанные теперь не только общей тайной, но и внезапно вспыхнувшей близостью, молча сидели за столом, думая об одном и том же. О море, которого они, возможно, никогда не увидят, о свободе, которая была так близка и так опасна, и о коварной бездне приключений, что ждали их за порогом этого старого, пахнущего табаком дома.
  
  Глава 17.
  
  Встреча была назначена на нейтральной территории - в частном клубе, принадлежавшем одному из уважаемых в городе бизнесменов, не связанному напрямую ни с Тенгизом, ни с силовиками. Клуб располагался в отреставрированном старинном особняке, куда доступ был далеко не для всех. Борисов, в своем лучшем гражданском костюме, чувствовал себя здесь чужим. Его мир был миром казенных кабинетов, протоколов и потного страха. Этот мир пах деньгами и властью, которой не нужны были бумажки для подтверждения статуса.
  
  Его провели в небольшой, затемненный кабинет с дубовыми панелями и кожаными креслами. Тенгиз уже ждал его. Он сидел в глубоком кресле у камина, в котором тлели настоящие дрова, и смотрел на пламя. Он был одет в безупречный темный костюм, и в этой обстановке выглядел не бандитом, а скорее хозяином жизни, аристократом от теневого бизнеса.
  
  - Виктор Сергеевич, - произнес он, не оборачиваясь. - Проходите. Присаживайтесь.
  
  Борисов молча занял кресло напротив. Между ними стоял низкий столик из темного дерева.
  - Коньяк? - предложил Тенгиз, наконец поворачиваясь к нему. Его лицо было спокойным, но глаза, как всегда, были холодными и всевидящими.
  - Спасибо, нет, - сухо ответил Борисов. - Я при деле.
  
  Тенгиз усмехнулся, налил себе в массивный бокал янтарной жидкости.
  - Всегда при деле. Это похвально. Но иногда нужно уметь расслабляться. Иначе сойдешь с ума от этой вечной беготни.
  
  Он сделал небольшой глоток, смакуя.
  - Ну что, подполковник. Вы меня озадачили. Говорите, у вас есть информация, которая меня... заинтересует?
  
  Борисов почувствовал, как по спине бегут мурашки. Он играл с тигром, и тигр позволял ему это делать, пока это было забавно.
  - Информация, которая касается вашей личной безопасности, Тенгиз Мамукович, - начал он, стараясь говорить уверенно. - Дело о нападении на машину "скорой помощи" обретает новый оборот. Есть свидетель. Составлен фоторобот. Ваш. Ваше лицо уже в базе. Им занимается не рядовой следователь, а отдел по борьбе с организованной преступностью.
  
  Тенгиз слушал, не меняясь в лице. Он медленно вращал бокал в руках.
  - Фоторобот, - повторил он с легкой усмешкой. - Страшная сила. У меня их, наверное, с десяток в разных делах нарисуют. И что?
  
  - И то, - Борисов наклонился вперед, - что на этот раз все серьезно. Убиты двое медиков. Ранен водитель. Резонанс. Это не какая-то разборка на рынке. За это будут драть до конца. И когда начнутся обыски, прослушки, слежка... Рано или поздно всплывут все ваши связи. Все телефонные переговоры. Все встречи. В том числе и наши с вами, Тенгиз Мамукович.
  
  В воздухе повисла пауза. Только потрескивание поленьев в камине нарушало тишину. Тенгиз отпил еще коньяка.
  - Вы мне угрожаете, подполковник? - его голос стал тише и холоднее.
  - Я информирую вас о рисках, - парировал Борисов. - Рисках для вас. И для меня. Наши интересы в данном случае... совпадают. Мне не нужен скандал. Мне нужно тихое, быстрое решение вопроса.
  
  - Какого вопроса? - наигранно удивился Тенгиз. - О каких деньгах вы все время говорите? Я бизнесмен. У меня все легально.
  
  Борисов почувствовал, что теряет нить. Он понял, что нужно бить последним, самым тяжелым козырем. Он достал из внутреннего кармана пиджака тот самый пластиковый пакетик с фотографией и положил его на стол.
  - Прежде чем мы продолжим, взгляните на это.
  
  Тенгиз медленно, с некоторым недоверием, взял пакетик. Он разглядел старую фотографию. Его лицо осталось непроницаемым, но Борисов, всматриваясь в него, поймал мгновенную, микроскопическую реакцию - легкое сужение зрачков, едва заметное подрагивание мышцы у рта. Тенгиз узнал кого-то.
  
  - Что это? - спросил он ровным голосом, откладывая фотографию, как ненужную бумажку.
  - Это, - Борисов сделал паузу для драматизма, которого он так боялся и в котором теперь нуждался, - это ключ. Я не знаю, кто этот мужчина. Но я уверен, что он как-то связан с Спичкиным. Возможно, это его сообщник. Возможно, тот, кому он передал деньги. И я уверен, что вы знаете его. Или знаете, как его найти.
  
  Тенгиз молчал, глядя на Борисова. В его взгляде было что-то новое - не презрение, а холодная, безжалостная оценка. Он понял, что подполковник загнан в угол и поэтому стал опасен. Он играет ва-банк.
  
  - Предположим, я знаю, - наконец сказал Тенгиз. - Что это меняет?
  - Это меняет все, - в голосе Борисова зазвучала металлическая нота. - Вы найдете этого человека. Вы узнаете, где деньги. И мы разделим их. Пополам. Вы получаете свои четыреста тысяч обратно, я - свою долю за молчание и за то, что отведу от вас официальное расследование. Я могу заморозить его, направить по ложному следу. У меня есть рычаги. Или... - он сделал паузу, - или я с коллегами начинаю работать по всем имеющимся у меня материалам, включая эту фотографию и мои догадки. И тогда у вас будут большие проблемы. Очень большие. Выбор за вами.
  
  Это была чистая, неприкрытая угроза. Борисов слышал, как громко стучит его собственное сердце. Он поставил все на кон. Теперь все зависело от реакции Тенгиза.
  
  Тенгиз откинулся в кресле. Он больше не смотрел на Борисова, а уставился на огонь в камине. Прошло несколько томительных минут.
  - Этот человек, - наконец произнес он тихо, - это Альберт. По кличке "Дед". Вы так глубоко не копаете, поэтому не слышали о нем. Старый карточный шулер, отсидел, вышел, завязал. Живет тихо, где-то на окраине города. Должно быть, он отчим Спичкина.
  
  Информация вылилась легко и просто, как будто Тенгиз просто вспоминал что-то незначительное. Борисов внутренне вздрогнул. Отчим. Вот оно. Вот где собака зарыта.
  
  - Я так и думал, - солгал он, стараясь сохранить внешнее спокойствие.
  - Думал, - усмехнулся Тенгиз. - Теперь ты знаешь. Что дальше? Ты идешь к нему с обыском? С ордером?
  
  - Нет, - быстро сказал Борисов. - Это будет слишком шумно. Сначала наблюдение. Нужно понять, там ли деньги. Действовать нужно точечно. Чисто.
  
  Тенгиз медленно кивнул.
  - Чисто. Это правильно. У меня есть люди. Они могут установить наблюдение. Незаметно.
  - Нет! - резко возразил Борисов. - Без меня ни шагу. Ваши люди уже один раз все провалили, устроив стрельбу на шоссе. Теперь это моя операция. Вы предоставляете информацию, я - обеспечиваю тихое решение. И свою долю.
  
  Он встал, чувствуя, что больше не может выдерживать этот давящий взгляд.
  - Я буду на связи. Не пытайтесь меня обмануть или устранить, Тенгиз Мамукович. У меня есть... страховка. Если со мной что-то случится, все материалы уйдут по нужным каналам автоматически.
  
  Он повернулся и вышел из кабинета, не оглядываясь. Его спина чувствовала на себе тяжелый взгляд "авторитета", но он уже был в безопасности. Он вышел на улицу, под прохладное августовское небо, и сделал глубокий вдох. Он снова был в игре. И на этот раз он диктовал условия. Правда, он понимал, что заключил сделку не просто с дьяволом, а с дьяволом, который теперь знал, что у него на уме. И это знание было хуже любой пули.
  
  Глава 18.
  
  Наступил новый день. Утром - завтрак, как и обычно. Каждая пылинка, медленно танцевавшая в луче света, пробивавшемся сквозь щель в шторах, застыла на месте. Тишина была не просто отсутствием звука - она была живым, напряженным существом, притаившимся в тесной комнате, заставляя слышать собственное неровное биение сердца.
  Николай и Ирина сидели за кухонным столом, на котором стояли два стакана с недопитым остывшим чаем. Между ними на полу стоял тот самый кейс - матово-черный, холодный, зловещий алтарь, на который они положили свои жизни. Николай нервно перебирал пальцами шершавую поверхность стола, вспоминая каждую его царапину с детства. Его взгляд, обычно острый и цепкий, сейчас был расфокусированным, устремленным в никуда. Он мысленно прорисовывал маршруты побега, карты несуществующих стран, лица незнакомых людей, которые могли бы им помочь. Но все пути упирались в один и тот же матовый прямоугольник у его ног.
  Ирина первой почувствовало нарушение в хрупкой гармонии этого вынужденного заточения. Ее взгляд, скользивший по оконному стеклу, зацепился за что-то инородное, темное, не вписывающееся в ленивый ритм спального двора. Она замерла, не дыша, подобно антилопе, учуявшей запах хищника за милю до его появления.
  
  ***
  
  - Коля, - ее голос прозвучал не громче шелеста переворачиваемой страницы, но в нем был набат.
  
  Николай рванулся к окну. Сердце его провалилось, оставив за собой ледяную пустоту. Из машины вышли трое. Накачанный и уверенный Руслан "Химик", Кирилл "Каша" - чуть ниже ростом, коренастый, с кривой усмешкой. Боевики Тенгиза. И между ними, как темное солнце, шествовал сам Тенгиз. Безупречное пальто, плавные движения, взгляд, сканирующий фасад здания, будто он видел сквозь стены. Кто-то еще из его бойцов остался за рулем.
  
  - Отец! - Николай обернулся, и в его голосе зазвенела некоторая паника.
  
  Альберт уже стоял в дверном проеме. Не было ни суеты, ни паники. Лишь его лицо, испещренное морщинами-картами былых сражений, стало вдруг странно спокойным, сосредоточенным. Он молча, резким движением большого пальца, указал на потолок.
  
  - Чердак, - выдохнул он. - Через черный ход и затем в соседний корпус. Выход на Тухачевского. Бегите. Не раздумывая.
  
  Николай схватил кейс. Ирина была уже на ногах, ее лицо слегка побелело, но в глазах была холодная, собранная решимость. В прихожей Альберт плечом с грохотом сдвинул старый громоздкий шифоньер. За ним в стене зияла неприметная квадратная дверца - наследие советских строителей, о которой знали лишь старожилы дома, выстроенного по "спецпроекту" в застойные годы.
  - Иди первая, - прошипел Николай, пропуская Ирину.
  Она, не колеблясь, юркнула в темноту, ее кроссовки на мгновение мелькнули и исчезли.
  Снизу, по бетонной лестнице, донеслись тяжелые, мерные шаги. Не торопливые, не лихорадочные, а уверенные и неумолимые, как шаги судьбы. Они поднимались. Тенгиз не спешил. Он знал, что добыча не уйдет.
  - Отец, с нами! - голос Николая дрогнул. Он остановился на дороге в лаз.
  - Глупости, - отрезал Альберт, с силой толкая его в проем. - Я их задержу. Беги. И не оглядывайся.
  
  Дверца захлопнулась. Усилиями хозяина квартиры шкаф со скрипом встал на место. После этого Альберт сделал глубокий вдох, выпрямил спину. Руки сами собой потянулись к полке, сняли старую, но чистую запотевшую рюмку и графин с бесцветной жидкостью. Он налил на один палец, выпил залпом. Жидкость обожгла горло, прогнала дрожь. Он развернул на столе свежую газету, водрузил на нос очки в роговой оправе и опустился в свое вольтеровское кресло. Сердце колотилось, но руки были тверды.
  
  В дверь постучали. Три четких, размеренных, властных удара.
  
  Альберт подошел к двери, посмотрел в "глазок", повернул замок, затем вернулся в комнату и откашлянулся.
  - Открыто.
  
  Дверь отворилась. В проеме возник Тенгиз. Он заполнил собой все пространство тесной прихожей. Его холодные глаза медленно скользнули по обстановке, выхватывая детали, словно составляя опись. Он прошел вперед, а Руслан и Кирилл остались в коридоре, как два безмолвных стража.
  
  Тенгиз вошел в комнату, не снимая пальто. Его ботинки бесшумно ступали по линолеуму.
  - Альберт, - произнес он, и в его низком, глуховатом голосе прозвучала сложная гамма: и формальное уважение, и холодная насмешка, и безразличие. - Давно не виделись. Разрешишь войти?
  
  - Проходи, Тенгиз, - Альберт жестом указал на соседний стул, не поднимаясь. - Проходи. Какими судьбами? Не ждал гостей.
  
  - Вот как? - Тенгиз усмехнулся, но остался стоять. Он снял перчатку, провел пальцами по спинке стула, смахнув несуществующую пыль. - Я к старым друзьям часто заглядываю без предупреждения. Так честнее. Как здоровье? Давление не шалит? Выглядишь... подтянуто.
  
  - Держусь, - Альберт отложил газету. - На лекарствах, как все. Доживаю свой век. А ты, я смотрю, в силе. Процветаешь.
  
  - Конъюнктура, Альберт. Времена меняются. Одни уходят, другие приходят. Но основы - остаются. - Тенгиз подошел к столу, взял в руки пустую рюмку, повертел ее в длинных пальцах. - У тебя, я вижу, тоже все по-старому. Скромно, но с достоинством.
  
  - Привык, - пожал плечами Альберт. - Мне больше и не надо. Не до жиру, быть бы живу.
  
  - Это правильно, - кивнул Тенгиз. Он наконец присел на краешек стула, положил ногу на ногу. Пальто расстегнулось, открыв дорогой, но строгий костюм. - Скромность - она всегда в цене. Особенно у нас. Но знаешь, Альберт, меня вот что всегда в тебе удивляло... Ты всегда был умнее многих. Считал, думал. Игру чувствовал. И всегда знал, когда нужно сделать верную ставку. А когда - отойти от стола. Редкое качество.
  
  Альберт молча наблюдал за ним, его лицо было непроницаемой маской старого, уставшего человека.
  - Жизнь научила, Тенгиз. Игре не научила, а вот проигрывать - научила сполна.
  
  Тенгиз кивнул, словно соглашаясь с глубокой философской мыслью. Пауза затянулась. Было слышно, как за стеной плачет ребенок и где-то далеко работает дрель.
  - Вот потому-то я к тебе и приехал, - наконец произнес Тенгиз, и его голос потерял оттенок светской беседы, в нем появилась стальная нить. - За советом старого, умудренного опытом человека. Видишь ли, у меня возникла одна... проблема. Потерялась одна ценная вещь. Очень ценная. И представь себе, все ниточки ведут сюда. К тебе.
  
  Он не спеша достал из внутреннего кармана пальто не телефон, а небольшой, потрепанный бумажник. Из него он извлек не современную фотографию, а старую, пожелтевшую карточку, будто вырезанную из какого-то группового снимка. Он положил ее на стол перед Альбертом.
  
  На карточке был запечатлен молодой мужчина с крупными, резкими чертами лица, густыми бровями и упрямым подбородком. Он сидел за столом, рядом с женщиной, и смотрел прямо в объектив с вызовом и скрытой усмешкой. Это был Альберт. Лет тридцати. Еще полный сил и амбиций. А на обороте, угловатым подчерком, было выведено: "12.06.86".
  
  - Знакомое лицо? - мягко спросил Тенгиз. - Славные были времена, да? Все было проще. Я тогда еще пацаном был, но уже слышал про тебя. Про "Деда", который мог обыграть кого угодно в любую карточную игру. Уважали тебя. И до сих пор уважают. Память длинная.
  
  Альберт не отводил взгляда от фотографии. Его пальцы непроизвольно потянулись к ней, но он остановил себя.
  - Старая фотка. Где ты ее откопал?
  
  - О, это не важно, - Тенгиз махнул рукой. - Важно другое. Говорят, у того парня на фото, у того удалого "Деда", есть сынок. Нет, не родной, так, приемный. Но он его растил, учил уму-разуму. Вкладывался в него, можно сказать. А тот паренек, Николай Спичкин, вырос и... подвел своего учителя. Совершил оплошность. Крупную. Взял то, что ему не принадлежало. И теперь, говорят, он прибежал прятаться к своему старому отчиму. И принес с собой проблемы. Большие проблемы.
  
  Тенгиз наклонился чуть ближе, его голос стал тише, но от этого только опаснее.
  - Я так не думаю. Я думаю, старый "Дед" - человек умный. Он знает, что ворованное - к добру не приводит. Он знает, что некоторые игры заканчиваются очень плохо. И он не стал бы рисковать своим покоем, своей... скромной жизнью ради какого-то мальчишки, который не рассчитал силы. Я прав, Альберт?
  
  Альберт медленно поднял на него глаза. В его взгляде не было ни страха, ни вызова. Была лишь усталая, горькая ясность.
  - Прав, Тенгиз. Ворованное - к добру не приводит. Это я знаю точно. И про игры - тоже знаю. Но видишь ли, в чем дело... Есть вещи поважнее игр. Важнее денег. Даже важнее спокойной старости.
  
  - Например? - мягко спросил Тенгиз, и в его глазах вспыхнул холодный огонек интереса.
  
  - Верность, - просто сказал Альберт. - Данное слово. Ты же сам про это говорил - основы. Вот он и есть - основа. Когда-то я дал слово его матери, умиравшей от рака, что присмотрю за мальцом. Что не дам его в обиду. Вот и все. Никакого ума тут не надо. Просто слово.
  
  Тенгиз внимательно смотрел на него несколько секунд, словно изучая редкий экспонат. Потом медленно кивнул.
  - Благородно. По-старинному. Я это ценю. Но, старик, ты понимаешь, что твое благородство может тебя сгубить? Я не могу просто так уйти. Мне нужно то, что мое. И мне нужно... поговорить с тем мальчиком. Объяснить ему ошибку. Чтобы неповадно было.
  
  - Его здесь нет, Тенгиз, - Альберт сказал это с такой простой и твердой убежденностью, что на мгновение даже Тенгиз дрогнул.
  
  - Но деньги-то мои здесь? - быстро перешел он в атаку.
  
  - Деньги? Какие деньги? - Альберт искренне удивился, и это было самой искусной его игрой.
  
  Тенгиз усмехнулся. Он понял, что лобовая атака не сработает. Он сделал едва заметный знак рукой Руслану, стоявшему в дверях.
  
  - Ну что ж, - вздохнул Тенгиз, поднимаясь. - Значит, придется убедиться самому. Ты уж прости, старик, за беспокойство. Правила есть правила. - Он кивнул Руслану. - Обыщите. Аккуратно. Уважайте возраст хозяина.
  
  Руслан и Кирилл вошли в комнату. Они действовали молча, методично, как хорошо отлаженные механизмы. Они не ломали, не крушили - они изучали. Сдвигали подушки, заглядывали в сервант, водили руками по пыльным поверхностям. Альберт сидел в своем кресле, неподвижно, словно вмурованный в него. Он не смотрел на них, его взгляд был устремлен в окно, в серое небо над крышами домов. Он слышал, как они возятся в прихожей, как водят рукой по пыли за шифоньером. Но скрытая дверь была вмонтирована в стену идеально.
  
  - Чисто, шеф, - глухо доложил Руслан. - Никого.
  
  Тенгиз стоял посреди комнаты, его лицо было каменным. Он смотрел на Альберта, и в его глазах кипела ярость, тщательно скрываемая под маской холодной вежливости.
  - Видишь, - сказал Альберт, и в его голосе впервые прозвучала легкая, старческая усталость. - Я же говорил. Ошибка.
  
  - Упрямство - качество уважаемое, старик, - тихо произнес Тенгиз. - Но иногда его нужно ломать. Иначе не поймут. - Он сделал едва заметный знак Кириллу и Руслану. - Нам придется убедить тебя. У нас есть время.
  
  Руслан окинул взглядом комнату в поисках веревки. Кирилл, расплывшись в радостной, животной ухмылке, сделал шаг к креслу.
  
  И в этот момент Альберт принял свое последнее решение. Решение старого игрока, который знает, что главный выигрыш - это не сорвать банк, а сохранить верность себе и своим. Он не мог бежать. Он не мог драться. Но он мог выиграть самое ценное - время. Он помнил, как маленький Коля, испуганный школьными хулиганами, прибегал к нему, и он всегда его защищал. Защитит и сейчас. Ценой всего.
  Его рука, будто случайно, опустилась в прореху кармана своего старого кардигана. Там всегда лежали два кусочка рафинада - его оружие против внезапных приступов диабета, старого спутника. Пальцы нащупали знакомые гладкие грани. Он сделал вид, что поправляется в кресле, кашлянул и быстрым, отработанным движением поднес один кусочек ко рту. Зубы с хрустом раздавили сладкие кристаллы. Приторный вкус мгновенно разлился по языку.
  
  - Ищи, Тенгиз, - прошептал он, и его голос вдруг стал ясным и твердым, каким он был много лет назад. - Ищите сами. Обыщите весь дом. Все квартиры. Весь город. Может, и найдете того мальчишку. А может, и нет.
  
  Он почувствовал, как знакомое, сладкое головокружение накатывает на него волной. Предметы поплыли. Звон в ушах заглушил все звуки. Он видел, как Кирилл занес руку, видел холодное лицо Тенгиза. Но это было уже далеко.
  
  Последнее, что успел почувствовать Альберт, прежде чем тьма накрыла его с головой, - это ледяное, абсолютное бешенство в глазах Тенгиза и слабое эхо собственных слов: "Беги, сынок..." А потом наступила тишина.  Абсолютная и всепоглощающая.
  Тенгиз, не шелохнувшись, наблюдал, как старик внезапно обмякает в кресле, его голова беспомощно падает на грудь, а из слабо разжатых губ выкатывается на пол не успевший растаять белый кусочек сахара.
  - Щас, прикидывается, старый хрыч! - рявкнул Кирилл и шагнул вперед, чтобы встряхнуть хозяина.
  - Стой, - холодно остановил его Тенгиз. Он подошел ближе, внимательно посмотрел на застывшее лицо Альберта, прислушался к его прерывистому, хриплому дыханию. На его лице мелькнуло что-то похожее на досаду и даже на мимолетное уважение. - Все. Это диабетическая кома. Он себя загнал. Ничего не добьешься.
  Он помолчал, размышляя. План "А" провалился.
  - Обыскали все? - переспросил он.
  - Всё. Пусто.
  - Не могли провалиться, - тихо сказал Тенгиз. - Они где-то здесь. - Он повернулся к выходу. - Уходим. Руслан, остаешься. Наблюдай. Как только появится хоть один - сразу сообщай. Главное - не упустить.
  
  Он вышел, не оглядываясь. Руслан, как тень, остался в прихожей. В комнате было тихо, и только тяжелое дыхание Альберта нарушало зловещую тишину. Старик своей жертвой выиграл для беглецов несколько драгоценных минут. Но охота только начиналась.
  
  Глава 19.
  
  Тишина в квартире Альберта после ухода Тенгиза и Кирилла была звенящей, густой, как кисель. В этой тишине Руслан "Химик", чувствовал себя как в аквариуме. Он стоял посреди гостиной, его массивная, поджарая фигура казалась инородным телом в этом уютном, обжитом хаосе. Его спокойные, холодные глаза, привыкшие фиксировать детали на поле боя или во время зачистки, медленно скользили по немудреным пожиткам старика: по телевизору в чехле, по этажерке с пыльными книгами, по потускневшим фотографиям на комоде.
  Он был профессионалом. Работа была сделана чисто, без лишнего шума. Старик, Альберт, сидел в своем кресле, впавший в искусственную кому - идеальный, молчаливый свидетель, который никому и ничего уже не расскажет. Руслан мысленно прокручивал варианты, где могли находиться беглецы. Дело было за малым - ждать.
  По привычке, выработанной годами в "горячих точках" и на не менее горячих "гражданских" операциях, он подошел к окну, отодвинул тяжелую портьеру, прикрывавшую стекло от посторонних глаз, и бегло, оценивающе окинул взглядом двор. Его мозг, отточенный как скальпель, на автомате анализировал обстановку: припаркованные машины, игравшие в песочнице шумные дети, старуха на лавочке - беззубая, вредная, всевидящая. Все тихо, все спокойно. Разгар рабочего дня.
  И тут возникло какое-то движение. Резкое, суетливое, выбивающееся из сонного ритма двора. Из подъезда прямо напротив выскочили двое. Парень и девушка. Парень - высокий, поджарый, движется собранно, хотя по лицу видно, что на взводе. Девушка - светловолосая, в помятой куртке, голова поворачивается словно на шарнирах, сканируя пространство на угрозы.
  Руслан замер. Его пальцы, лежавшие на шершавой ткани занавески, непроизвольно сжались. Он узнал их мгновенно. Спичкин. И та самая санитарка, Ирина. Мышь, которую оставили стеречь сыр, оказалась с зубами.
  Они не бежали наугад. Их движения были отточены адреналином и страхом, но в них читалась цель. Они рванули к старой, битой синей "Ладе-Гранте", припаркованной в тени раскидистого тополя. Ключ щелкнул, двери распахнулись, и они буквально ввалились внутрь. Девушка - на водительское, парень, швырнув на заднее сиденье какой-то неприметный, но плотный кейс, - на пассажирское.
  
  Реакция "Химика" была выверена и молниеносна. Он сдернул с пояса портативную рацию, голос его был низким, без единой нотки паники, будто он отдавал команду на погрузку боеприпасов.
  - Григорий, прием. Говорит "Химик". Наши голуби вылетели из клетки. Двор дома двадцать четыре по Садовой. Синяя "Лада-Гранта", номер т-восемь-ноль-девять-а-у-двадцать три. Не исключаю, что направятся на выезд из города. Идут в твою сторону. Сесть им на хвост и ждать указаний. Прием.
  
  Из рации послышался хриплый, чуть насмешливый голос, заглушаемый шумом двигателя:
  - Тебя понял. Уже вижу их. Не дрейфь, химик, порешим вопрос. Гриша на связи.
  
  Руслан бросил из окна взгляд на кейс, видневшийся на заднем сиденье черной точкой. Возможно, это было оно. Приз для шефа. Причина всей этой суеты. Он видел, как "Лада", газуя, с хриплым ревом сорвалась с места, подняв облако пыли, и рванула к арке, ведшей на главную улицу.
  
  Он отпустил рацию и медленно выдохнул. Его лицо оставалось каменным, но в глазах, этих бездонных, пустых озерах, плеснулось что-то похожее на холодное, профессиональное любопытство. Интересно, сколько они продержатся.
  
  ***
  
  "Лада" пыталась вырваться из лабиринта микрорайона. Ирина вжималась в сиденье, ее худые, цепкие пальцы с белыми костяшками впились в шершавую пластмассу руля. Сердце ее колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках.
  
  - Пристегнись! - ее голос прозвучал хрипло, не своим тоном, но в нем слышалась стальная командирская нотка, которую она, казалось, откопала в себе из самых глубоких, забытых слоев личности.
  
  Николай молча щелкнул замком. Его собственные руки были влажными, он вытер их о поношенные джинсы. Он смотрел не на дорогу, а в боковое зеркало, в его выпуклой, слегка дрожащей поверхности уже виднелся силуэт мощного темного внедорожника, стремительно набирающего скорость. Он был больше, выше, злее. Хищник.
  
  - Это они, - просто сказал он, и этих двух слов было достаточно, чтобы напряжение в салоне возросло.
  
  Ирина не ответила. Ее взгляд был прикован к дороге, губы сжаты в тонкую белую ниточку. Она давила на газ, стараясь выжать из старенького двигателя все, что он мог. "Лада" визжала, подпрыгивала на колдобинах, но держалась молодцом. Дворы сменились главной улицей, затем - выездом на загородное шоссе. Поток машин был негустым, но каждая машина казалась им потенциальной угрозой, каждое окно - прицелом.
  
  Внедорожник, черный "Daewoo Winstorm", уже подобрался вплотную, вися на хвосте, как осоед. Он не предпринимал резких движений, не пытался их подрезать. Он просто давил. Психологически. Его массивный капот, блестящий на солнце, заполнял собой все зеркало заднего вида.
  
  - Они не стреляют, - сквозь зубы процедил Николай, видя в зеркале неподвижные, затемненные стекла преследователя.
  
  - Им нужны мы живые. Или ты, - поправилась Ирина, резко перестроившись влево, чтобы обогнать тихоходный грузовик. - Или то, что в багажнике.
  
  Она снова уткнулась в экран навигатора, который пытался выстроить сеть дорог. Карта местности подтормаживала, но она все же успела разглядеть заветную линию.
  
  - Через километр будет поворот налево, на старую дорогу к морю! - почти закричала она, перекрывая вой мотора и свист ветра в неплотно прикрытых окнах. - Она убитая, но там мало машин! Может, оторвемся!
  
  Николай кивнул, губы его были плотно сжаты. В голове проносились обрывки воспоминаний - не его, а чужие, из книг, из фильмов, из рассказов друзей-автомобилистов. Сейчас это была не теория.
  
  Поворот был резким, почти под прямым углом, замаскированным разросшимся кустарником. Ирина вдавила тормоз, сбросила скорость до предела, на котором машина еще слушалась руля, и рванула его на себя. "Ладу" занесло, она вписалась в поворот с душераздирающим визгом изношенной резины, выбросив за собой клубы белой известковой пыли.
  
  Старая дорога оказалась еще хуже, чем они ожидали. Асфальт давно превратился в крошево, чередующееся с участками грейдера и глубокими, наполненными бурой водой колеями. "Лада" подпрыгивала на ухабах, скрежетала днищем о камни, кренилась на разбитых обочинах. Но это был их шанс. Мощный и низкий "Дэу" замедлился, его рафинированная подвеска не была рассчитана на такое бездорожье. Он съехал на старую трассу, но дистанция между ними наконец-то начала увеличиваться.
  
  - Держись! - крикнул Николай, увидев впереди растянувшуюся поперек всей дороги лужу, больше похожую на небольшое озеро. Глубину было не определить.
  
  Ирина не стала сбрасывать газ. Наоборот, она прибавила. Машина ударилась в воду, подняв стену грязных брызг, которая на мгновение полностью ослепила лобовое стекло. Задние колеса забуксовали, черпая жижу, но затем все же цепко за что-то зацепились, и "Лада", с надрывом ревя мотором, выскочила на противоположный берег.
  
  Николай взглянул в зеркало. "Дэу" остановился перед водной преградой, его водитель явно оценивал риски. Это дало им несколько драгоценных секунд.
  
  - Впереди справа! - воскликнул он, указывая рукой на полуразрушенное здание из серого бетона, видневшееся сквозь заросли облепихи и дикого винограда. - Заброшенный пансионат "Волна"! Туда!
  
  Ирина, не раздумывая, свернула с дороги и рванула по заросшей колеей грунтовке, ведущей к руинам. Она заглушила двигатель еще на подъезде, и последние метры они катились накатом, стараясь не производить ни звука. Она зарулила за самый дальний, почти полностью разрушенный корпус, в гущу высохшего, колючего кустарника, и остановилась. Машина практически скрылась из виду, замаскированная природой и запустением.
  
  Они сидели в гробовой тишине, прислушиваясь. Слышен был лишь треск остывающего мотора, бешеный стук их сердец и далекий, настойчивый гул мотора "Дэу". Минуту, другую. Ничего.
  
  Затем послышался рев мотора, уже приближающегося автомобиля. Внедорожник медленно проехал по старой дороге мимо поворота на пансионат, не останавливаясь, и скрылся из виду, продолжая движение вперед. Преследователи не стали рисковать и заезжать на непонятную, заросшую территорию.
  
  Ирина выдохнула, разжав окаменевшие пальцы на руле. Они онемели и болели.
  
  - Кажется, пронесло, - прошептала она, и ее голос прозвучал сипло и непривычно громко в этой тишине.
  
  - Пока что, - поправил ее Николай. Его глаза, широко раскрытые, уже изучали окружающую обстановку через запыленное стекло. - Нам нужно укрытие. Машину здесь оставлять нельзя. Они могут вернуться, обыскать все вокруг. Пошли.
  
  Осторожно, как диверсанты в тылу врага, они выбрались из машины. Воздух ударил в лицо - густой, тяжелый, пахнущий пылью, хвоей, сладковатым душком гниющих листьев и мертвого камня. Территория бывшего пансионата "Волна" представляла собой печальное, унылое зрелище. Несколько трехэтажных корпусов с пустыми, темными глазницами окон, словно выжженных изнутри. Заросшие бурьяном и молодыми деревцами дорожки. Сломанные, проржавевшие скамейки. У въезда ржавела покосившаяся табличка "Продается", превратившаяся в насмешку.
  
  Они выбрали самый дальний корпус, тот, что стоял ближе к лесу, почти сливаясь с ним своей серой, облупленной штукатуркой. Дверь в подъезд была сорвана с петель и валялась неподалеку, наполовину съеденная сыростью. Внутри царил хаос запустения. В полумраке вестибюля валялись обломки мебели, ошметки старых обоев свисали с потолка клочьями, словно кожица с плохо зажившей раны. Пол был усыпан битым кирпичом, стеклом и щебнем. Пахло сыростью, плесенью, птичьим пометом и тоской.
  
  - Наверх, - тихо скомандовал Николай, его голос гулко отозвался в пустых стенах. - Оттуда лучше обзор.
  
  Они поднялись по заваленной мусором лестнице на второй этаж. Николай нес кейс, прижимая его к грузи, как раненое дитя, как единственную нить, связывающую их с надеждой на будущее. Они нашли комнату в конце коридора - бывшую жилую, с целым, хоть и грязным окном, выходящим на подъездную дорогу и их укрытие. Из окна была слабо видна их синяя "Лада", теперь лишь темное пятно в буйной зелени, хорошо замаскированное самой природой.
  
  Ирина осмотрела помещение. Потрескавшийся паркет, голые стены, исписанные похабными надписями и чьими-то признаниями в вечной любви. В углу валялся сломанный детский стульчик, вызывавший щемящее чувство тоски по нормальной жизни. На стене кто-то вывел баллончиком: "Здесь был Вася. Все всех забыли".
  
  - Здесь, - решила она, скидывая с плеч легкую куртку. - Не будем разводить костер. Съедим что-нибудь холодное. И будем дежурить по очереди.
  
  Они уселись на пол, прислонившись к холодной, шершавой стене. Николай открыл свой рюкзак, достав оттуда бутылку теплой воды, смятые полпачки печенья и несколько шоколадных батончиков. В иных обстоятельствах такая еда показалась бы им скудной и безвкусной. Сейчас это был пир.
  
  Они ели молча, прислушиваясь к звукам старого здания: скрипу половиц, шороху мыши за плинтусом, шелесту ветерка в разбитых стеклах на первом этаже. Каждый звук заставлял их вздрагивать и замирать, вжимаясь в стену.
  
  - Твой отец... - начала Ирина, но замолчала, увидев, как сжалось лицо Николая.
  
  - Он выиграл для нас время, - тихо сказал Николай, сжимая бутылку с водой. - Я уверен в нем. Он не сдастся просто так, я знаю. Он... он поступит как настоящий отец.
  
  Он посмотрел в окно, на густой лес, где за деревьями угадывались очертания далеких домов, где текла другая, нормальная жизнь.
  
  - Мы заберем его. Как только все уляжется. Мы заберем его и уедем. Все вместе, - задумчиво произнесла Ирина.
  
  Николай молча положил свою руку поверх ее. Его пальцы были холодными, но твердыми. Он не стал говорить, что "все уляжется" может никогда не наступить, что они, возможно, уже навсегда потеряли Альберта. Она просто сидел рядом вместе, деля вдвоем тяжесть вины, ответственности в этой странной, внезапно вспыхнувшей между ними связи.
  
  Снаружи начинало вечереть. Длинные, уродливые тени от деревьев ползли по территории пансионата, заползая в пустые глазницы окон, словно пытаясь поглотить и их самих. Где-то далеко, в лесу, завыла собака - одиноко и тоскливо. Они сидели в холодной, пыльной, чужой комнате, слушая, как их дыхание сливается с вечным шепотом забвения в стенах этого места.
  
  Они были загнанные, измотанные, уставшие и напуганные. Но они были вместе. И пока бандиты не знали, где они, у них был шанс. Маленький, хрупкий, почти призрачный, но шанс. И они, два преследуемых, но не сдавшихся человека, были готовы за него бороться. Впереди была ночь, которая могла принести все что угодно, но они пережили этот день. И это уже было маленькой победой.
  
  Глава 20.
  
  Ночь в заброшенном пансионате тянулась бесконечно. Каждый скрип половицы, каждый шорох за окном заставлял сердца Николая и Ирины замирать. Они не спали, сидя спиной к спине в пыльной комнате на втором этаже, прислушиваясь к темноте. Кейс стоял рядом, как немой укор и единственная надежда.
  
  С рассветом стало не особенно легче. Серый, белесый свет, пробивавшийся через грязные стекла, лишь подчеркивал убожество их убежища и тяжесть положения. Они молча разделили последнюю шоколадку, запивая ее теплой водой из бутылки. Надо было составлять план дальнейших действий.
  
  Ирина первая заметила движение в лесу. Она прильнула к щели в оконной раме, затаив дыхание.
  - Коля, - ее голос был беззвучным шепотом. - Смотри.
  
  Николай подполз к окну. В глубине леса, между стволами сосен, мелькали фигуры. Не одна и не две. Несколько. Они двигались цепью, методично, прочесывая местность. Солнечный луч блеснул на чем-то металлическом - на стволе автомата или на обрезке трубы. Люди Тенгиза. И их было много. Гораздо больше, чем вчера.
  
  Николаю стало не по себе. Они расширили поиск. Они не ушли. Они знали, что они где-то здесь.
  - Они найдут машину, - прошептал он. - Рано или поздно.
  
  - Тогда нам нужно на крышу, - быстро приняла решение Ирина. - Оттуда больше обзор. И если что... хоть какой-то шанс.
  
  Они, крадучись, как тени, выбрались из комнаты и поднялись по аварийной лестнице на плоскую, захламленную кровлю. Отсюда открывался вид на море зелени и руин, и на цепь вооруженных людей, медленно, но неуклонно сжимающую кольцо вокруг пансионата. Они были как загнанные звери на островке посреди озера.
  
  Ирина судорожно достала телефон. Связь ловила отвратительно, одна-две палочки.
  - Андрей, - она почти плакала, услышав голос брата. - Андрей, они нас нашли. В лесу, у старого пансионата "Волна". Их много, с оружием. Нас прижали к крыше. Помоги...
  
  Она услышала на том конце резкий, прерывистый вдох, а потом короткое, ясное:
  - Держись. Десять минут.
  
  Связь прервалась. Ирина опустила телефон, глядя на Николая широко раскрытыми глазами.
  - Он сказал... десять минут.
  
  Что он мог сделать за десять минут? Приехать сюда на машине и попасть в ту же ловушку? Николай сжал кулаки. Чувство беспомощности душило его.
  
  ***
  
  Андрей бросил телефон на пассажирское сиденье своего старого джипа. Его лицо, обычно отрешенное, стало острым и собранным. Все личные демоны, все страхи и фобии отступили перед одной простой и ясной задачей: спасти сестру. В его голове включился тот самый режим, что выводил его из-под огня на Донбассе - холодный, безэмоциональный расчет.
  
  Он знал эту местность. Он летал здесь на учениях лет десять назад. В пятнадцати километрах отсюда был заброшенный аэроклуб ДОСААФ. Там должны были остаться учебные машины. Какие-то точно были.
  
  Он рванул с места, выжав из джипа все, что тот мог. По бездорожью он летел, не сбавляя скорости, полагаясь на память и инстинкты. Через семь минут он уже сворачивал на заросшую взлетную полосу. Ангар стоял полуразрушенный, но дверь была закрыта на амбарный замок, уже ржавый.
  
  Андрей не стал его взламывать. Он подбежал к боковому слуховому окну, разбил его кулаком, обернутым в тряпку, и влез внутрь. В полумраке ангара стояли три вертолета. Два - старые, разобранные "кукурузники". И один - Ми-2, рабочая лошадка советской авиации. Он выглядел потрепанным, но целым.
  
  Андрей подскочил к нему. Дверь кабины была не заперта. Он влетел внутрь. Панель приборов была знакомой до боли. Он щелкнул тумблерами, проверяя остатки зарядки в аккумуляторах. Есть! Слабая, но есть.
  
  Ключи? Их не было. Но ему они и не были нужны. Он с силой дернул на себя защитный кожух под панелью, оголив пучок проводов. Его пальцы, помнящие каждое движение, быстро нашли нужные, счистили с них изоляцию и чиркнули ими друг о друга. Искра. Мотор издал хриплый, прокашлявшийся звук и замолк. Он повторил снова. И снова.
  
  С третьей попытки двигатель с ревом ожил. Лопасти не спеша пошли по кругу, набирая обороты. Грохот заполнил ангар, с потолка посыпалась пыль и куски штукатурки. Андрей не смотрел по сторонам. Он сканировал приборы. Топливо? Полбака. Хватит.
  
  Он не стал ждать, пока винт наберет полные обороты. Он рванул рычаг управления, и вертолет, качаясь, как пьяный, поехал вперед, к распахнутым воротам ангара, которые он не стал открывать - он просто вынес их своим корпусом с оглушительным лязгом. Он выкатился на взлетную полосу, развернулся против ветра и потянул штурвал на себя. Вертолет оторвался от земли неуверенно, с проседанием, но оторвался.
  
  ***
  
  На крыше пансионата Николай и Ирина услышали нарастающий гул. Сначала он был едва слышен, но быстро превратился в оглушительный рев, заполнивший все пространство. Они увидели, как птицы стаей взметнулись из леса.
  
  И вот из-за крон деревьев показался он. Старый, потрепанный Ми-2. Он летел низко, так низко, что, казалось, задевает верхушки сосен. Он шел прямо на них.
  
  Внизу, в лесу, люди Тенгиза тоже услышали и увидели. Они остановились, задирая головы. Кто-то поднял автомат, но стрелять было бесполезно - вертолет был слишком быстрой и неудобной мишенью.
  
  Вертолет завис над самой крышей, его винты подняли ураган из пыли, мусора и старых листьев. Ирина и Николай пригнулись, зажмуриваясь от песчаной бури. Сквозь застекленную кабину они увидели лицо Андрея - сосредоточенное, напряженное, с безумным блеском в глазах.
  
  Бортовая дверь вертолета распахнулась изнутри. Андрей, не выпуская штурвала, кричал им что-то, но его слова тонули в реве двигателя и ветре. Он показывал рукой: "Давайте! Быстрее!"
  
  Цепляясь за неровности бетона, Николай и Ирина бросились к вертолету. Кейс мешал ужасно. Николай поднял его и изо всех сил швырнул в открытую дверь. Ирина прыгнула следом, ухватившись за поручень. Сильная рука Николая втолкнула ее в вертолет.
  
  Николай сделал последний шаг. В этот момент снизу, из леса, грянули выстрелы. Одна из пуль со свистом прошла где-то совсем рядом, рикошетя от парапета. Он прыгнул. Его ноги повисли в воздухе, но руки ухватились за что-то внутри. Ирина и Андрей кое-как втащили его внутрь.
  
  Дверь захлопнулась. Андрей тут же рванул штурвал на себя. Вертолет, переваливаясь с боку на бок, резко набрал высоту и рванул вперед, уходя от зоны обстрела.
  
  Николай и Ирина лежали на холодном металлическом полу, судорожно глотая воздух, не в силах вымолвить ни слова. У них гудело в ушах, они тряслись всем телом от перенапряжения и адреналина.
  
  Андрей, не оборачиваясь, вел машину. Его плечи были напряжены, но руки на штурвале - твердыми и уверенными. Он смотрел вперед, на линию горизонта, на синеву моря вдали. Он не был больше узником своих страхов. Он был пилотом. Он был на своем месте.
  
  Он увел их на юг, вдоль побережья, в неизвестном направлении, оставив внизу, среди руин и леса, разъяренных и беспомощных людей Тенгиза, впервые столкнувшихся с силой, которую не могли купить и которой не могли управлять.
  
  Глава 21.
  
  Заброшенный складской комплекс на окраине города был похож на кладбище промышленности. Длинные, темные корпуса с выбитыми стеклами, ржавые рамы подъемных кранов, заросшие бурьяном рельсы. Это было царство остывшего металла, мазута и пыли. Это было идеальное место для разговоров, которые не должны быть услышаны.
  
  Черный "Mercedes-Benz GLS" и неприметная "Skoda Octavia" стояли в тени самого дальнего ангара. Ранний южный вечерний сумрак сгущался, превращаясь в ночь.
  
  Внутри ангара уже царил полумрак. Высоко под крышей гулял ветер, свистя в дырах кровли. Тенгиз стоял посреди огромного пустого пространства, прислонившись к ржавой балке. Рядом, чуть поодаль, замер Артем, его руки были скрещены на груди, взгляд бдительно сканировал периметр. Они ждали.
  
  Послышался скрип шагов по бетону, отдававшийся эхом под сводами. Из темноты возникла фигура Борисова. Он был в темной ветровке, без знаков различия. Его лицо в потрескавшемся свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь разбитое окно, казалось осунувшимся, но собранным.
  
  - Ну что, Виктор Сергеевич, - голос Тенгиза прозвучал громко в давящей тишине. - Нашли моего беглого художника? Или хотя бы мои деньги?
  
  Борисов остановился в паре метров от него. Его руки были в карманах.
  - Поиски продолжаются. Он хорошо прячется. И не один.
  
  - Это я уже понял, - Тенгиз оттолкнулся от балки. В его движениях сквозила сдержанная, но ясная ярость. - Мои люди видели, как они улетели. На вертолете. На вертолете, подполковник! Кто это мог быть? Откуда у них вертолет?
  
  - У Спичкина таких связей нет, - холодно констатировал Борисов. - Значит, у девушки. Нужно копать в эту сторону.
  
  - Я уже копаю! - Тенгиз повысил голос, и эхо зловеще раскатилось под крышей. - Но пока я копал, они растворились в воздухе. Два человека с чемоданом денег! Как призраки!
  
  Он сделал шаг к Борисову. Артем насторожился, его поза стала еще более собранной.
  - Мне начинает казаться, подполковник, что ты не очень заинтересован в их поимке. Может, у тебя другие планы на мое имущество?
  
  Борисов не дрогнул.
  - Не надо дешевых подозрений, Тенгиз Мамукович. Я рискую всем не для того, чтобы в конце меня заподозрили в воровстве. У меня есть кое-что. Возможно, это нам поможет.
  
  Он кивнул в сторону Тенгиза.
  - Вы сказали, что обыскали квартиру отчима. Нашли что-то, кроме самого старика?
  
  Тенгиз хмыкнул, доставая из внутреннего кармана потрепанную, клеенчатую записную книжку темно-синего цвета.
  - Нашел это. Дневник старикана. Цены на продукты, расписание телепередач, номера телефонов без имен... Макулатура.
  
  Он швырнул книжку в сторону Борисова. Та упала на бетон с глухим шлепком. Борисов, не спуская с Тенгиза глаз, медленно наклонился и поднял ее.
  - Макулатура? - он пролистал страницы, исписанные аккуратным, старческим почерком. - Иногда дьявол кроется в деталях.
  
  Он замер на одной из страниц. Его лицо оставалось непроницаемым, но пальцы чуть заметно сжали клеенку.
  - Вот, посмотрите, - он подошел ближе и протянул открытую книжку Тенгизу. - В середине. Выделено рамкой.
  
  Тенгиз, хмурясь, взял книжку. Артем сделал шаг ближе, чтобы тоже видеть. На странице были колонки цифр, дат, непонятных сокращений: "Мармарис - пр. 5 - 14:00", "Аланья - пр. 3 - 09:30", "Фетхие - вых.". И несколько турецких названий портов и причалов.
  
  - Что это? - не понял Тенгиз.
  - Это, - голос Борисова стал тише и жестче, - расписание. Не телепередач. Это расписание заходов круизных лайнеров и паромов в турецкие порты. И время их отправления. С указанием причалов.
  
  Он посмотрел на Тенгиза, и в его глазах вспыхнул холодный, торжествующий огонек.
  - Ваш художник, Тенгиз Мамукович, не просто прячется. Он готовится к бегству. В Турцию. И его сообщница, похоже, знает, как это организовать. Старик Альберт явно был в курсе. Или помогал им советами. Это не макулатура. Это их план. И, возможно, наша единственная зацепка.
  
  Тенгиз вглядывался в записи, его мозг, привыкший к криминальным схемам, быстро выстроил картину.
  - Турция... - прошептал он. - Через море. Да, это... это возможно. Нужно проверить эти порты. Нанять людей... Перекрыть все выходы!
  
  - Нет, - резко оборвал его Борисов. Его голос прозвучал как хлыст. - Никаких ваших людей. Никакого шума. Это мое дело. Я использую свои каналы в пограничной службе, в ФСБ. Я могу тихо накрыть их в момент посадки. Чисто, без лишней крови. Как мы и договаривались.
  
  Тенгиз медленно поднял на него глаза. В них читалось недоверие, смешанное с внезапным осознанием.
  - Твои каналы... - он протянул слова. - Чтобы потом сказать мне, что они исчезли? Или что их задержали, а деньги конфисковали в доход государства? Нет, Борисов. Я не дурак. Эта книжка теперь у меня. Я сам разберусь. Твои услуги больше не требуются.
  
  Он сделал движение, чтобы забрать книжку, но Борисов был быстрее. Он резко выхватил ее из рук Тенгиза.
  - Я так не думаю, - его голос стал низким и опасным.
  
  Наступила мертвая тишина. Артем отстегнул кобуру, его рука потянулась к пистолету.
  
  И тут Борисов совершил то, на что был готов морально все эти дни. Он не стал дожидаться. Его рука с уже заранее снятым с предохранителя "Глоком" - не его служебным оружием, а "левым" стволом, купленным для таких дел - выскочила из кармана ветровки.
  
  Первый выстрел прозвучал оглушительно громко в замкнутом пространстве. Пуля ударила Артема точно в центр лба. Он рухнул на бетон, даже не успев понять, что произошло.
  
  Тенгиз замер на мгновение в ошеломлении, его мозг отказывался верить в происходящее. Этого не могло быть. Этот бюрократ, этот трус...
  
  Второй выстрел попал ему в грудь. Тенгиз отшатнулся, хрипло выдохнув. Его глаза, широко раскрытые от непонимания и шока, уставились на Борисова. Он попытался что-то сказать, но изо рта хлынула алая пена.
  
  Третий выстрел - контрольный, в голову - добил его. Тенгиз грузно упал навзничь, его тело судорожно дёрнулось и замерло.
  
  Борисов стоял, не двигаясь, с дымившимся пистолетом в руке. Его дыхание было ровным, сердце билось спокойно и мерно. Он не чувствовал ни страха, ни отвращения. Только холодную, ясную пустоту и удовлетворение от хорошо выполненной работы. Он убрал конкурента и получил единственный ключ к деньгам.
  
  Он наклонился, обыскал карманы Тенгиза, забрал его телефон и кошелек, чтобы инсценировать ограбление. Потом подошел к огромной, зияющей темнотой шахте старого грузового лифта. Он взял тело Артема за ноги и без особых усилий столкнул его в черную дыру. Послышался глухой, удаляющийся стук.
  
  Затем он проделал то же самое с телом Тенгиза. Вор в законе исчез в темноте, как будто его и не было.
  
  Борисов стряхнул с рук пыль, подобрал с пола гильзы, осмотрелся. Ничего. Только темное пятно на бетоне, которое в полумраке было не разглядеть.
  
  Он вышел из ангара, сунув "Глок" в глухой карман и записную книжку Альберта - во внутренний. Он сел в свою "Skoda", завел двигатель и медленно, не привлекая внимания, выехал с территории склада.
  
  В его голове уже строились новые планы. Турецкие порты. Расписания. Он должен был действовать быстро. Теперь он был единственным охотником. И добыча была почти у него в руках. Он не чувствовал себя убийцей. Он чувствовал себя победителем.
  
  Глава 22.
  
  С оглушительным треском лопастей, подняв вихрь пыли и примятой травы, старый Ми-2 грузно плюхнулся на заросшую бурьяном поляну. Он вибрировал всем своим изношенным корпусом, будто тяжело и часто дыша после неистовой гонки, и наконец замер, лопасти постепенно теряя обороты, прощаясь с воздухом с неохотным шипением. Гул мотора, еще секунду назад оглушавший все вокруг, сменился звенящей, почти болезненной тишиной, в которой отдавался оглушительный звон в ушах.
  
  Андрей сидел в кресле пилота, вцепившись в штурвал так, как если бы он уходил от "стингеров". Он не двигался несколько долгих секунд, его грудь тяжело вздымалась, впитывая непривычную тишину. Потом его плечи внезапно обмякли, он откинулся на потрепанную спинку кресла и зажмурился, смахнув со лба капли холодного пота. Полет удался.
  
  Дверь с скрипом отъехала в сторону. Первой наружу, спотыкаясь о высокий порог, выбралась Ирина. Ее ноги подкосились, и она едва удержалась, ухватившись за холодный борт. Она сделала несколько глубоких, судорожных вдохов, вбирая полной грудью воздух, не отравленный запахом машинного масла. Он был другим - соленым, свежим, густо пропахшим полынью, нагретой за день сухой землей и далеким, неуловимым ароматом моря.
  
  Николай вывалился следом, почти падая на колени в густую, колючую траву. Его тело ныло и гудело, каждая мышца кричала о перенапряжении. Он оперся руками о землю, чувствуя под ладонями шершавую пыль и прохладу почвы. Глаза зажмурились от яркого дневного света. Первым делом его взгляд нашел черный, немой кейс, валявшийся у его ног. Он потянулся, схватил ручку и сжал ее так, будто это был якорь, единственная твердая точка в рухнувшем мире.
  
  Они молча стояли у вертолета, как двое уцелевших после кораблекрушения. Где-то вдалеке, за пологими холмами, покрытыми чахлым кустарником, лежала широкая серебристая полоса моря, подернутая легкой летней дымкой. С другой стороны, из невидимой долины, доносился ровный, убаюкивающий, почти механический гул - то шел по расписанию товарный состав, громыхая колесами по стыкам рельсов, увозя в никуда грузы и чужие заботы.
  
  Андрей вышел последним. Его лицо, обычно скрытое маской отрешенности, было серым от усталости, но в глубине его запавших глаз горел новый, незнакомый огонь - не безумие и не страх, а отблеск преодоленной бездны, холодная уверенность человека, вновь оказавшегося на своем месте.
  
  - Андрюх... - голос Ирины сорвался на хриплый шепот. Она сделала шаг к брату, ее тело вдруг затряслось мелкой, непроизвольной дрожью, означавшей сброс адреналина. Она обняла его, прижавшись лбом к его груди, к грубой ткани куртки, пахнущей бензином и ветром. - Спасибо. Мы бы не... мы бы не справились...
  
  Он не ответил сразу, лишь его рука тяжело легла ей на затылок, грубо потрепала спутанные, пыльные волосы. В этом жесте сквозь привычную суровость пробивалась смущенная, почти не умеющая проявляться нежность.
  
  - Молчи, - буркнул он хрипло. - Ты же сестра. Такое не бросишь.
  
  Он аккуратно отстранил ее, его взгляд уперся в Николая. Художник стоял, сгорбившись, похудевший, заросший темной щетиной, делающей его лицо изможденным и постаревшим. В его руке с напряженными мускулами безжизненно висел тот самый кейс - причина, центр и символ всего этого безумия.
  
  - Ну что, художник? - голос Андрея был без эмоций, констатирующим. - Привез я тебя. Живой, целый, с грузом. Дальше что? Где твой гениальный план?
  
  Николай медленно перевел взгляд с бескрайней морской дали на Ирину, на ее испуганное, но твердое лицо, потом на уходящий за холм гул поезда. Он чувствовал себя абсолютно пустым, выгоревшим дотла. Все схемы, все замыслы, все робкие надежды остались там, в городе.
  
  - Дальше... - его голос прозвучал сипло, он сглотнул комок в горле. - Дальше нужно думать. Выбираться.
  
  - Думать нужно там, где тебя с мыслями вместе не найдут и не прирежут, - жестко парировал Андрей. Он достал из кармана смятую пачку сигарет, одну зажал в зубах, но так и не зажег. - У меня еще есть керосина на немного. Могу отбросить вас подальше, к морю. Но ненадолго. Машину, - он кивнул на вертолет, - нужно бросать. Ее уже ищут.
  
  - Нет! - резко, почти вскрикнула Ирина, вытирая лицо засаленным рукавом куртки. - Андрей, нет. Тебя самого теперь найдут. Через меня. Они видели вертолет! Они начнут искать владельцев, пилотов... проверят все аэроклубы... Ты же на учете стоишь, с твоей историей... Они придут к тебе первым делом!
  
  Андрей наконец чиркнул зажигалкой, прикурил. Дым выдохнул медленной, горькой струей.
  
  - Пусть ищут, - он усмехнулся, коротко и беззвучно. - Угнал какой-то неустановленный пилот. Старый Ми-2 из заброшенного ангара ДОСААФа. Следы ведут в никуда. Я там ничего своего не оставил. А кто я такой? - Он посмотрел на нее, и в его глазах мелькнула та самая горькая, саморазрушительная ирония, от которой у Ирины сжалось сердце. - Бывший пилот. Инвалид. Псих с военной травмой. Кому я такой, щуплый, с руками-ножами, нужен? Меня найдут, припугнут, я испугаюсь, начну бормотать про зеленых человечков и все им расскажу. И все. Мне поверят. Я же ненормальный, по ихним бумагам. Ненадежный свидетель.
  
  Он отбросил недокуренную сигарету, раздавил ее каблуком и посмотрел на них обоих, и его взгляд стал серьезным, почти отцовским.
  
  - Вам вдвоем нужно пропасть. Насовсем. Найти щель, дыру в мире, и залечь в ней. Надолго. Пока все не перегорит.
  
  Николай медленно кивнул. Логика Андрея была безжалостной, но абсолютно логичной. Она была железной и единственно верной. Он посмотрел на Ирину. Девушка была бледной, под глазами залегли темные, усталые тени, но в ее позе, в прямом взгляде читалась решимость. Они были в этой яме вместе. И это было единственным, что согревало изнутри.
  
  - Ты прав, - тихо согласился Николай. - Нам нужно место. Тихое. Незаметное. На несколько недель. Может, месяц. Пока я не придумаю, как нам выбраться. Как решить вопрос с деньгами, с документами.
  
  Его взгляд скользнул по окрестным холмам. Это был не курортный поселок для богатых отдыхающих, а тихая, забытая богом окраина. По склонам были раскиданы немногочисленные домики - не коттеджи, а скорее летние дачки горожан, простые, неказистые. Сезон еще не заканчивался, но жизнь отсюда постепенно утекала, как вода в песок.
  
  - Здесь, - он указал рукой на одинокий домик чуть поодаль, почти полностью скрытый буйными зарослями дикого винограда и выцветшего на солнце шиповника. Крыша его немного просела, стены были сложены из грубого ракушечника и выкрашены в давно выцветший голубой цвет, ставший похожим на цвет неба перед грозой. Окна были темными, слепыми. Но в целом он выглядел целым и надежным. - Снимем его. Найдем хозяина, предложим наличные. Скажем, что мы... художники. Из города. Ищем уединения для работы.
  
  Андрей оценивающе посмотрел на домик, потом на Николая, снова на домик. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки.
  
  - Романтик. Ладно. Это ваше дело, под какой легендой ходить. Я вас туда заброшу, помогу договориться, а сам - улепетывать. Обратно, в свою конуру. Буду там сидеть, чай пить и изображать испуганного дурачка, которого напугали большие дяди в черном. Как раз на днях моя путевка в профилакторий для ветеранов подходит. Уеду, пересижу. Там своя охрана, свои правила. Хорошая клетка на время.
  
  Он не стал заводить вертолет. Тронулись пешком. Ноги вязли в сухой, раскаленной траве, колючки цеплялись за брюки. Воздух был наполнен летним покоем и пением цикад. Они шли молча, прислушиваясь к этому миру, такому чуждому и такому спасительному после городского ада.
  
  Хозяина нашли быстро - пожилой, чуть сгорбленный мужчина с лицом, выжженным солнцем и ветром до цвета старой кожи, копался на крошечном огородике рядом с домом. Он поднял на них усталые, безразличные глаза, когда они приблизились.
  
  Николай, на ходу сочиняя легенду, сделал шаг вперед. Он говорил о творческом кризисе, о необходимости тишины, о поиске вдохновения в единении с природой. Его слова звучали неестественно и пафосно, но старик, казалось, вообще не слушал. Его взгляд скользнул по их потрепанной одежде, задержался на лице Ирины, но без подозрения - скорее с тупым любопытством деревенского жителя.
  
  - Снимаем? На месяц. Предоплата, - Николай достал из кармана несколько купюр, не считая. Деньги были мятые, засаленные.
  
  Старик молча взглянул на деньги, потом на ключ, висевший на гвозде у покосившейся калитки. Пожал узкими, сухими плечами, взял деньги и сунул Николаю ключ.
  
  - Вода из колонки есть. Свет проведен, но слабый. Топите дровами, печка в сенях. Мусор сами выносите, сжигайте в овраге. Не шумите.
  
  И все. Он развернулся и снова принялся ковыряться в земле, словно они уже испарились. Их проблема, их странности его больше не интересовали.
  
  Совсем скоро они были внутри. Домик оказался крошечным, словно игрушечным. Одна комната, служившая сразу всем: две узкие железные кровати с промятыми сетками, грубый деревянный стол у окна, пара табуреток, застеленный клеенкой шкафчик для посуды. В сенях - массивная, ржавая печка-буржуйка и крошечная пристройка с жестяным умывальником и душем с баком наверху. Пахло пылью, сухой травой, старыми яблоками из корзины в углу и легкой затхлостью закрытого на зиму помещения.
  
  Андрей, зайдя внутрь, окинул взглядом это царство убогой простоты и кивнул.
  
  - Ладно. Вроде норм. Крыша не течет, стены целые. Теперь слушайте меня внимательно, это важно. - Его голос стал жестким, командирским. - Никаких звонков. Вообще. Никаких походов в местный магазин за пивом и чипсами. Питаетесь тем, что припасете вон в том углу - я сходил, купил пока вы с хозяином говорили. - Он кивнул на скромный набор в углу: пачки крупы, тушенка, макароны, галеты. - Мусор не копите, как сказал хозяин, сжигаете в той буржуйке. Соседям на глаза не попадаетесь. Не надо с ними знакомиться, помогать им копать картошку и обсуждать погоду. Вы - призраки. Тени. Вас нет. Понятно?
  
  Они молча кивнули. Правила игры были просты и смертельно серьезны.
  
  Наступила пора прощания. Андрей на прощание еще раз крепко, почти до хруста, обнял Ирину, сунул ей в руку смятый листок с номером того самого "чистого" телефона.
  - Только если прижмет сильно. Очень сильно.
  Потом кивнул Николаю, коротко, по-мужски. Взгляд их встретился, и в нем было все понимание, вся тяжесть ответственности, которую Николай теперь нес за его сестру.
  - Береги ее, художник.
  - Постараюсь.
  Андрей развернулся и зашагал прочь, к своему вертолету, не оглядываясь. Его силуэт быстро уменьшался на фоне багряного, уходящего за холмы солнца. Они стояли на пороге и смотрели, как он взбирается в кабину, как лопасти снова, с неохотным рёвом, начинают вращаться, поднимая новый вихрь пыли. Вертолет оторвался от земли, качнулся, будто прощаясь, и набрал высоту, уходя в сторону города, навстречу своей собственной, отдельной опасности.
  
  Тишина, наступившая после его ухода, была неожиданно глубокой. Ее нарушал лишь шелест листьев винограда по стене дома и далекий, убаюкивающий гул товарняка, увозившего грузы в неизвестном направлении. Они остались одни. Совсем одни. С чемоданом денег, с грузом страха и с абсолютно неясным, туманным будущим.
  
  Николай внес кейс внутрь и задвинул его под дальнюю кровать, в самый темный угол. Ирина, не говоря ни слова, принялась с механической, почти что автоматической старательностью обживать пространство. Она распахнула настежь единственное окно, впуская внутрь вечернюю прохладу и запахи полей. Вытряхнула на улицу пыльное, пахнущее нафталином постельное белье и нашла в скрипящем шкафу старые, но чистые и пахнущие свежестью простыни. Ее движения были экономными, точными - сказывался профессиональный опыт быстрой организации пространства, пусть и в таких экстремальных условиях.
  
  Они не говорили о том, что произошло. Не вспоминали Тенгиза, погоню, вертолет, Альберта. Слишком свежи и болезненны были ощущения. Они действовали молча, как два раненых солдата после боя, помогая друг другу - он сходил к колонке, принес ведро холодной, чистой, пахнущей железом воды; она разожгла в буржуйке огонь, чтобы прогнать вечернюю сырость; он наколол немного щепок; она на той самой керосинке, поддерживая пламя, согрела воду и приготовила простейшую еду - макароны с тушенкой. Запах простой пищи, распространившийся по дому, вдруг сделал его чуточку своим, обжитым.
  
  Ели они при свете керосиновой лампы, которую Ирина нашла на полке. Она отбрасывала на стены причудливые, пляшущие тени, скрадывая убогость обстановки, превращая ее в нечто таинственное и даже немного уютное. Сидели на табуретках, прислонившись спиной к прохладной стене.
  
  - Завтра, - тихо сказал Николай, отодвигая пустую жестяную тарелку, - я сяду и начну думать. Искать пути. Нужно найти человека, который сделает документы. Новые, чистые. Нужно понять, как незаметно обменять часть денег, раздробить их. Нужно... - он замолчал, глядя на желтое пятно света лампы, понимая всю необъятность, всю громаду задач, навалившихся на них.
  
  Ирина молча протянула руку через разделявшее их расстояние и положила свою ладонь поверх его. Ее пальцы были шершавыми, рабочими, но удивительно теплыми и живыми.
  
  - Один день, - так же тихо сказала она. - Сегодня мы просто отдыхаем. Мы живы. Мы вместе. Мы на свободе. Пусть временной, пусть хрупкой, но она есть. Остальное... - она слабо улыбнулась, и в ее усталых глазах отразился огонек лампы, - остальное подождет до завтра.
  
  Он посмотрел на нее при тусклом, дрожащем свете. На ее усталое, но умиротворенное лицо, на упрямую прядь волос, выбившуюся на лоб. И впервые за долгие дни, недели, месяцы он почувствовал не всепоглощающий страх и одиночество, а странное, щемящее и очень тихое чувство близости. Они были двумя разбитыми, загнанными существами, затерявшимися в глухой глуши, в самом что ни на есть "нигде". Но это "нигде" было их крепостью. Их временным, шатким, но своим пристанищем.
  
  Он кивнул, перевернул свою руку и сжал ее пальцы в своей ладони. Снаружи доносился лишь успокаивающий шелест листвы и все тот же далекий, размеренный гул поезда, словно отсчитывающий время их нового, хрупкого затишья. Сегодня им повезло. Начиналось ожидание, не менее сложная вещь.
  
  ***
  
  Тишина в маленьком домике была густой, почти осязаемой, нарушаемой лишь потрескиванием дров в буржуйке и далеким, убаюкивающим гулом товарняка. Николай все еще держал руку Ирины в своей, и это простое прикосновение казалось единственной реальной, незыблемой вещью в мире, который рухнул и еще не устоялся заново.
  
  Он посмотрел на нее. В свете керосиновой лампы ее лицо казалось одновременно хрупким и бесконечно сильным. Тени скользили по высоким скулам, подчеркивали линию губ, прятались в темноте под ресницами. Она не отводила взгляд, и в ее карих глазах он видел не вопрос, а то же самое, что чувствовал сам - потребность в подтверждении жизни, в тепле, в простом человеческом контакте, который вытеснил бы из памяти холод прицела и запах страха.
  
  Его пальцы сами разжались, и он медленно, будто боясь спугнуть, провел тыльной стороной ладони по ее щеке. Кожа была шершавой от ветра и пыли, но невероятно теплой. Она вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась, лишь прикрыла глаза, и длинные ресницы легли тенями на щеки.
  
  - Ирина... - его голос прозвучал сиплым шепотом, едва слышным над треском пламени.
  
  Она не ответила словами. Она наклонилась вперед и прижалась губами к его губам. Это был не страстный, а жаждущий, почти отчаянный поцелуй. В нем было все: благодарность за спасение, страх перед будущим, боль за Альберта и та самая, внезапно прорвавшаяся наружу, потребность чувствовать себя не целью, не беглецом, а просто мужчиной и женщиной.
  
  Николай ответил ей с той же немой жаждой. Его руки обвили ее спину, почувствовали под тонкой тканью футболки напряжение мышц, следы старых шрамов, хрупкость плеч. Они оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, и снова сошлись, уже не сдерживаясь, с той грубоватой нежностью, на которую были способны их измотанные тела.
  
  Они поднялись с пола, не размыкаясь, двигаясь на ощупь в полумраке комнаты. Николай задел ногой табурет, тот с грохотом упал на бок, но они не обратили на это внимания. Они добрались до одной из узких железных кроватей. Сетка жалобно заскрипела под их весом.
  
  Они раздевали друг друга торопливо, неловко, в полумраке, при свете уличного фонаря, который едва пробивался сквозь занавеску из старой простыни. Его пальцы дрожали, когда он расстегивал пуговицы на ее потрепанной куртке, потом на простой хлопковой майке. Ее руки стянули с него толстовку, потом закопошились у пояса джинсов.
  
  Не было речи о красоте или страсти в ее привычном, кинематографическом понимании. Была другая красота - в правде. В шраме на его ребре, оставшемся от давней уличной драки. В тонких белых полосках на ее животе - следах забытой операции. В мурашках на коже от вечерней прохлады и нервного возбуждения. В сбитом, прерывистом дыхании, которое сливалось с шелестом листьев за окном.
  
  Он касался ее ладонями, губами, будто заново узнавая, составляя карту нового, единственно важного теперь мира. Его пальцы впивались в ее плечи, ее ногти оставляли короткие красные полосы на его спине - не от боли, а как молчаливая клятва, подтверждение: я здесь, ты здесь, мы живы.
  
  Их близость была не праздником, а актом молчаливого исцеления, взаимного спасения. В ней не было страсти в ее обычном понимании - была жажда, жадное, почти болезненное поглощение тепла и близости другого человека, заземление в реальности через плоть. Они были двумя раненными зверями, зализывающими раны друг друга в темной берлоге, посреди невысказанных опасностей и тоски по дому, которого, возможно, уже не существовало.
  
  Потом они лежали рядышком, сбившееся одеяло сползло на пол. Дыхание постепенно выравнивалось, вытесняя остатки адреналина тяжелой, приятной усталостью. Сердца стучали уже не в бешеном ритме паники, а в унисон, успокаивающе и ровно.
  
  Николай обнял ее за плечи, и она прижалась к нему, положив голову ему на грудь, прислушиваясь к стуку его сердца. Ее волосы пахли дымом, пылью дорог и чем-то простым, своим - мылом или шампунем из общественной душевой, и этот запах казался ему теперь самым дорогим ароматом на свете.
  
  Никто из них не сказал ни слова. Слова были бы лишними, слишком хрупкими и громкими для того, что произошло. Они просто лежали в тишине, слушая, как за окном ветер играет листьями дикого винограда, а где-то очень далеко плачет ночная птица.
  
  Снаружи, в темноте, мир продолжал искать их. Где-то рыскали люди Тенгиза, Борисов строил свои коварные планы, а Альберт, быть может, боролся за жизнь в больничной палате. Но здесь, в этой синей комнатке с просевшей крышей, на краю света, времени словно остановилось. Они нашли друг в друге не страсть, а пристань. Временную, шаткую, но свою.
  
  Николай почувствовал, как тело Ирины полностью расслабилось, погружаясь в тяжелый, заслуженный сон. Он притянул ее чуть ближе, натянул скомканное одеяло им на ноги и задернул занавеску, окончательно отрезав их от внешнего мира. Завтра будут новые страхи, новые решения. Но сейчас, в этой тишине, под мерный гул уходящего в ночь поезда, они были в безопасности.
  
  Глава 23.
  
  Время в домике у моря пролетало в странном, подвешенном состоянии, будто они находились в полусне, на границе между реальностью и иллюзией. Дни тянулись медленно и густо, наполненные тишиной, которую разрывали лишь далекий, размеренный шум прибоя, пронзительные крики чаек и убаюкивающий, низкий гул товарных составов, шедших по невидимой железной дороге. Они жили как затворники, отшельники поневоле, выброшенные волной на необитаемый берег собственной судьбы. Эта вынужденная простота была одновременно и пыткой, и лекарством. Она зарубцовывала самые свежие переживания, притупляя остроту паники, но не могла решить всех проблем.
  
  Николай не мог сидеть сложа руки. Пока Ирина поддерживала их крошечное, примитивное хозяйство - топила буржуйку щепками, готовила на керосинке незамысловатую еду, стирала в тазике их скудное белье - его мозг лихорадочно работал. Он чувствовал себя загнанным в угол зверем, который тыкается мордой в стены клетки в поисках хоть какой-то лазейки. Четыреста тысяч евро наличными, запертые в кейсе под кроватью, были не сокровищем, а гирей на ногах, свинцовой тяжестью, тянувшей на дно. Их невозможно было незаметно перевезти через границу. Их нельзя было положить в банк без тысяч вопросов и справок. Они были не билетом в новую жизнь, а вещественным доказательством преступления и яркой, кричащей приманкой для любого, кто о них узнает или даже просто почует запах бумаги.
  
  Нужно было конвертировать часть их во что-то ликвидное, но менее громоздкое и анонимное. Его первые мысли метались между очевидными вариантами. Золото? Но слитки тоже имеют серийные номера, их сложно перевозить в большом количестве, да и при продаже возникнут те же вопросы. Криптовалюта? Слишком сложно, призрачно и непредсказуемо для человека, насильно вырванного из цифрового мира и не имеющего доступа к безопасным каналам. И тогда, перебирая в памяти криминальные хроники и авантюрные романы, он вспомнил старую, как мир, схему - алмазы. Неограненные, анонимные, невероятно ценные на вес и занимающие ничтожно мало места. Холодные, бездушные, вечные камни. Но не все деньги. Часть, некоторую часть, нужно было оставить наличными - на документы, на взятки, на первый месяц жизни в неизвестности.
  
  Решившись, он достал запасной, купленный Андреем "кнопочный" телефон. Заряда было мало, но на один звонок хватило. С замиранием сердца, глядя в запыленное окно на пустынный склон холма, он набрал номер Сергея. Они были не просто знакомыми по спортзалу. Они годами маялись в одной раздевалке, вместе терпели дикую боль на тренировках по муай-тай, ездили на одни и те же скромные региональные турниры, где бились до крови за никому не нужные грамоты и дешевые кубки. После боев пили теплое пиво, обсуждая удары и провалы. Это было братство, выкованное болью и потом.
  
  Тот снял трубку почти сразу, голос его был привычно хриплым, но на этот раз сквозь обычную небрежность пробивалась тревога.
  - Коля? Черт, где ты пропал? Про тебя столько слухов... Говорят, ты влип по уши.
  - Серега, слушай, не перебивай, - Николай говорил тихо, но четко, стараясь загнать в голос ту же стальную интонацию, что была у Андрея. - Мне нужна помощь. Один звонок. Контакт. Ювелир. Не из бутиков, понимаешь? Такой, который работает с... особыми клиентами. Для большого, но тихого дела.
  
  В трубке повисла тяжелая, густая пауза. Николай слышал, как на том конце зажигается сигарета, был слышен короткий, нервный затяг.
  - Ты совсем спятил, художник? - наконец выдавил Сергей. - С такими делами шутки плохи. Это тебе не на татами выйти.
  - Я не шучу, - отрезал Николай. - Дело на триста тысяч. Евро. Наличными. Мне нужен только контакт. Чистота - гарантирую. Никаких следов к тебе.
  Еще одна пауза, более короткая. Вздох, полный сомнений и нежелания лезть в чужие дела, пересиленный старой дружбой.
  - Ладно, черт с тобой. Есть один тип. Левон. Армянин. Мастер с золотыми руками, но... с своеобразной клиентурой. Дорогой и осторожный, как черт. Я позвоню ему, скажу, что ты свой. Но, Коля... - голос Сергея стал жестче, - я тебя туда отвезу и обратно. Сам. Не стоит шляться с такими деньгами. Где нам встретиться?
  
  Через час на пустырь за заброшенным консервным заводом подъехал старенький, помятый "Фольксваген-Гольф". Из него вышел Сергей. Он почти не изменился - такой же коренастый, с бычьей шеей и короткой стрижкой, но в его глазах, обычно веселых и наглых, теперь читалась озабоченность. Они молча обнялись, похлопали друг друга по плечам - жест, сохранившийся с бойцовских времен.
  - Садись, - буркнул Сергей, закуривая. - Объяснишь по дороге. Если захочешь.
  
  Николай сел в машину, пахшую табаком и автомобильным освежителем. Он не стал врать другу, но и не выложил все. Сказал, что оказался в центре серьезного конфликта, что нужно срочно и тихо конвертировать крупную сумму в камни, чтобы уехать. Сергей, не отрывая глаз от дороги, молча кивал. Он был не из болтливых, понимал все с полуслова и с полувзгляда. Его молчаливая поддержка была дороже любых клятв.
  
  Дача Левона стояла на отшибе, за высоким, глухим забором из профнастила, увенчанным витками колючей проволоки, в которую органично вписывались вьющиеся стебли хмеля. Сергей остановил машину в ста метрах, в тени старых тополей.
  - Я жду здесь, - сказал он, глуша двигатель. - Любой шорох - два гудка. Выскакивай.
  Николай кивнул, взял свою спортивную сумку и вышел. Калитка была массивной, железной. Он нашел глазок видеодомофона и нажал кнопку. Молчание длилось минуту, затем раздался щелчок, и калитка тихо отъехала в сторону.
  
  Воздух внутри участка был другим - пахло дорогим древесным углем от мангала, где-то тлеющем в глубине сада, хвоей вековых сосен и дорогими сигарами. Сам дом был неказист снаружи - обычная кирпичная дачка советских времен, но ухоженная, с аккуратно подстриженными кустами и мощеными дорожками.
  
  Дверь открыл сам хозяин. Левон оказался невысоким, но очень плотно сбитым мужчиной лет пятидесяти. Его седые, густые волосы были зачесаны назад, открывая высокий, умный лоб. Лицо - скуластое, с орлиным носом и пронзительными, темными глазами, которые казались сканером - они мгновенно оценили Николая с ног до головы, взвесили, проанализировали и вынесли предварительный вердикт. Он был одет в дорогой, но простой кашемировый свитер темно-серого цвета и мягкие замшевые мокасины. Выглядел он не как бандит или подпольный делец, а как университетский профессор или госслужащий высокого статуса на пенсии.
  
  - Проходи, - сказал он голосом, в котором не было ни дружелюбия, ни враждебности, лишь нейтральная деловитость. Его взгляд скользнул по сумке в руке Николая.
  
  - Садитесь, - предложил Левон, указывая на свободные кресла, специально приготовленные для гостей. На столе стояли три пустых фужера для коньяка и графин с темно-янтарной жидкостью. Он разлил понемногу каждому, не спрашивая и не предлагая отказаться. - Сергей говорит, у тебя есть деловое предложение. Обсуждаемое.
  
  Николай почувствовал, как под свитером выступает холодный пот. Он поставил на пол между ног свою неприметную спортивную сумку. В этой обстановке показной, но не кричащей роскоши и спокойствия он с его грузом наличности чувствовал себя варваром, ворвавшимся в кабинет антиквара.
  
  - У меня есть капитал, - начал он, с трудом подбирая слова. - Наличными. Мне нужно часть его... преобразовать. В нечто более портативное и ликвидное.
  
  Левон поднес фужер к носу, медленно вдыхая аромат, его глаза не отрывались от Николая.
  
  - Камни бывают разные, молодой человек. Изумруды, рубины, сапфиры... У каждого свой характер, свои рынки сбыта. Все очень индивидуально.
  
  - Алмазы, - четко, почти отрывисто сказал Николай. - Неограненные. Высокой чистоты. На сумму в триста тысяч евро.
  
  Левона не повело. Ни один мускул не дрогнул на его невозмутимом лице. Он медленно, смакуя, отпил глоток коньяка.
  
  - Триста тысяч. Понятно. Показывай.
  
  Вместо ответа Николай молча расстегнул молнию на сумке. Наклонился и, взяв ее за дно, вытряхнул часть содержимого на идеально отполированную столешницу.
  
  Тишину комнаты разорвал мягкий, шелестящий звук. Аккуратные, плотные кипы евро, перетянутые банковскими лентами, тяжело и бесшумно легли на темное дерево. Запах новой, типографской краски смешался с ароматом коньяка и кожи.
  
  Левон лишь слегка приподнял густую седую бровь. Он отставил бокал.
  
  - Сергей, друг мой, - повернулся он к гостю. - Будь так добр, пройдись немного по саду. Полюбуйся на мои астры. Они в этом году особенно хороши.
  
  Сергей, поняв, что его мягко, но твердо удаляют, мрачно кивнул, встал и, не глядя на Николая, вышел через стеклянную дверь в террасу. Левон дождался, пока дверь за ним закроется, затем поднялся. Его движения были плавными и экономичными. Он подошел к стене, где висела ничем не примечательная картина морского пейзажа, сдвинул ее в сторону, открыв встроенный в стену сейф с кодовым замком. Быстро набрав код, он открыл тяжелую дверцу и достал оттуда небольшой, но массивный черный кожаный саквояж. Поставил его на стол рядом с деньгами и открыл.
  
  Внутри, на черном бархате, лежали не ювелирные украшения, а инструменты, отточенные и точные, как у хирурга: лупа с собственной светодиодной подсветкой, миниатюрные электронные весы с цифровым табло, несколько пинцетов с силиконовыми наконечниками. И несколько небольших, на первый взгляд неприметных камешков, разложенных по отдельным бархатным ячейкам. Они выглядели как обкатанные морем стеклышки - матовые, с тусклым, жирным блеском.
  
  - Показывай все, - сказал Левон, ловким движением надевая лупу на глаз. Он превратился в ремесленника, технолога, оценщика.
  
  Николай, чувствуя странную пустоту в животе, выложил все содержимое кейса. Деньги покрыли значительную часть стола, образовав внушительную, пахнущую свободой и смертью гору. Он чувствовал, как сердце болезненно сжимается. Это была плоть от плоти его мечты, его авантюры, его отчаянной попытки вырваться. И сейчас он добровольно избавлялся от большей ее части, меняя на горсть холодных кристаллов.
  
  Левон работал молча, с сосредоточенностью алхимика. Его пальцы, короткие, ухоженные, но с уплотнениями на подушечках - пальцы человека, привыкшего к тонкой работе, - быстро и безошибочно пересчитывали пачки, взвешивая их на ладони. Он наугад взял несколько купюр из разных пачек, проверил их под ультрафиолетовым фонариком, который извлек из саквояжа. Проверял водяные знаки, защитные нити, микротекст. Его движения были выверенными, без единого лишнего жеста. Воздух наполнился тихим шелестом бумаги и мягкими щелчками купюр.
  
  - Итого - триста тысяч евро, - наконец озвучил он, снимая лупу. Его голос был безразличным, как у аукциониста. - Моя комиссия - десять процентов. Плюс стоимость камней по биржевому курсу на сегодня. Согласен?
  
  Спорить было бессмысленно и опасно. Николай просто кивнул, сглотнув ком в горле.
  - Согласен.
  
  Левон снова полез в сейф и извлек оттуда небольшой, плотный мешочек из толстой, мягкой кожи, перетянутый кожаным же шнурком. Развязал его и с почти что религиозной торжественностью высыпал содержимое на специальную бархатную подушечку.
  
  Это было не похоже на голливудские сокровища. Не было ослепительного блеска, игры граней. Несколько десятков мелких, похожих на застывшие слезы или на обломки стекла, крупинок. Они были матовыми, с характерным жирным блеском, некоторые - с желтоватым или сероватым оттенком. Но Николай, художник, видел скрытую в них холодную, геометрическую, совершенную красоту. В них была сконцентрирована невероятная твердость, немыслимая ценность и... абсолютное, вселенское безразличие.
  
  Левон пинцетом, с ювелирной точностью, подобрал один из камней, побольше, и поднес к лупе. Покрутил его под светом диодной лампочки.
  - Вот этот, к примеру, - его голос приобрел оттенок профессиональной гордости. - три с половиной карата. Чистота ВС1 - очень незначительные включения, видимые только под лупой. Цвет "джи" - близкий к самому высшему сегменту бесцветности. Очень достойный экземпляр. - Он аккуратно положил камень на чашу микро-весов. Электронное табло показало 0.70 грамма. - Их будет тридцать пять штук. Разного веса и качества, я подберу оптимальное соотношение. Вместе они займут места меньше, чем пачка сигарет.
  
  Он принялся отбирать камни, взвешивать их, заносить данные в небольшой блокнот с кожаной обложкой, что-то бормоча себе под нос, производя сложные расчеты. Николай наблюдал, завороженный. Его деньги, его мечта о свободе, его боль и страх - все это превращалось в горсть холодных, бездушных, идеально геометричных кристаллов. Это было одновременно и унизительно, и восхитительно. Он чувствовал себя одновременно и ограбленным, и невероятно легким.
  
  Наконец, Левон закончил. Он аккуратно, пинцетом, словно собирая рассыпавшиеся бусины, ссыпал все отобранные алмазы в маленький, толстостенный мешочек из той же темной кожи, что и первый. Затянул шнурок на несколько узлов и протянул его Николаю.
  
  Тот взял его. Мешочек был поразительно, почти пугающе легким. В нем не чувствовалось ни веса, ни стоимости, ни прошлого, ни будущего. Только странная, зловещая прохлада, проникающая даже через плотную кожу.
  
  - Помни, - сказал Левон, начав так же методично упаковывать деньги в свою сумку, - они не любят суеты. Не показывай их никому. Не пытайся продать с рук в первой же ювелирной лавке в какой-нибудь Турции. Ищи солидные, уважаемые конторы с историей. И будь готов к большим дисконтам при срочной продаже. Удачи. Она тебе понадобится.
  
  Он протянул руку для рукопожатия. Его рукопожатие было сухим, твердым и безэмоциональным.
  
  Николай вышел через ту же калитку. Она беззвучно закрылась за ним. Ночь стала еще темнее. Он глубоко вдохнул прохладный воздух и быстрым шагом зашагал к тому месту, где его ждал Сергей. "Гольф" по-прежнему стоял в тени, без габаритов. Николай открыл дверь и грузно опустился на пассажирское сиденье.
  
  - Все в порядке? - спросил Сергей, заводя двигатель.
  - Да, - коротко кивнул Николай. - Все нормально. Гони отсюда.
  
  Машина тронулась с места и понеслась по темным проселочным дорогам. Они молчали почти всю дорогу. Только когда огни города остались далеко позади, Сергей нарушил тишину.
  - Коля, а дальше что?
  - Дальше... - Николай сжал в кармане кожаный мешочек. - Дальше нужно исчезнуть. Насовсем. Да, и сотри мой звонок из памяти телефона. На всякий случай.
  - Понял...
  Сергей больше не задавал вопросов. Он понимающе хмыкнул и прибавил газу.
  
  Он довез Николая до самого поворота на их холм, но на саму грунтовку не свернул.
  - Тебя тут не ждут? - спросил он, оглядывая темноту.
  - Нет. Спасибо, Серега. Я не забуду.
  - Да ладно, - отмахнулся тот. - Береги себя, художник.
  
  Они снова, уже прощаясь, обнялись. Николай вышел из машины и растворился в ночи. Он шел к своему временному пристанищу, к Ирине, с чувством огромной усталости и странного опустошения. В другой сумке, в домике у него оставалось сто тысяч евро - на жизнь, на документы, на непредвиденные расходы. В кармане же лежало его будущее - холодное, бездушное и невероятно легкое. Он начал проводить свой план.
  
  Глава 24.
  
  Свет керосиновой лампы, стоявшей на грубо сколоченном столе, боролся с предрассветной тьмой, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие тени. Николай сидел на единственном табурете, его спина была напряжена, а лицо, освещенное снизу дрожащим пламенем, казалось вырезанным из старого, пожелтевшего воска. Перед ним на столе лежал небольшой кожаный мешочек, перетянутый шнурком.
  
  Ирина, завернувшись в потертый плед, сидела на краю кровати и молча наблюдала за ним. Ее пальцы бессознательно комкали край шерстяной ткани. Она видела, как он развязывает шнурок с почти церемониальной медлительностью, как его пальцы, обычно такие уверенные - будь то в драке или в рисовании, - сейчас слегка дрожат. Он высыпал содержимое мешочка на чистую, но потертую тряпицу, которую постелил на стол.
  
  Тихий, сухой стук десятков маленьких камешков о дерево прозвучал оглушительно в давящей тишине. Это не было похоже на голливудскую сцену с ослепительным блеском. Алмазы, неограненные, выглядели уныло и неприметно: матовые, с жирноватым блеском, похожие на осколки бутылочного стекла, побывавшего в морских волнах. Они лежали беспорядочной кучкой, холодные и безжизненные.
  
  Ирина поднялась с кровати и неслышно подошла к столу. Она смотрела на эту крошечную горстку, потом перевела взгляд на Николая, ее лицо выражало недоумение и горькое разочарование.
  
  - Это... и есть всё? - ее голос прозвучал хрипло, почти шепотом. - Всё, что осталось от наших денег? От четырехсот тысяч?
  
  Николай не сразу ответил. Он провел рукой по лицу, и в этом жесте читалась невероятная усталость.
  
  - Нет, Ира, - наконец сказал он, и его голос был низким, но твердым. - Это не "осталось". Это они и есть. Просто в другой форме. В этой кучке - триста тысяч евро.
  
  Он взял пинцетом один из самых крупных камней, примерно с ноготь мизинца, и поднес его к свету лампы. В тусклом, дрожащем пламени на мгновение мелькнул скрытый, глубокий блеск, холодная искра, пойманная в ловушку матовой поверхности.
  
  - Смотри, - продолжил он, поворачивая камень. - Абсолютная ценность. Концентрированная. В этом мешочке - наша новая жизнь. Легкая, компактная и, что самое главное, гораздо более безопасная, чем пачки банкнот.
  
  - Безопасная? - Ирина с недоверием качнула головой, ее палец повис в воздухе над камнями, не решаясь прикоснуться. - Как мы их вывезем? Николай, нас будут обыскивать на каждом шагу. Таможенники, полиция... У них есть сканеры, собаки... Мы просто пронесем их в кармане? Это же безумие!
  
  - Именно что нет, - он положил камень обратно и посмотрел на нее, и в его глазах она увидела тот самый одержимый, сфокусированный блеск, который появлялся у него, когда он вынашивал дерзкий план. - Мы не будем их "проносить". Они пронесут себя сами. Самый надежный способ спрятать что-то ценное - это сделать это у всех на виду. Превратить в нечто обыденное, скучное, никому не интересное.
  
  Он замолчал, давая ей понять. Ирина хмурилась, мозг ее лихорадочно работал, но мысль не вырисовывалась.
  
  - Я не понимаю.
  
  - Завтра, с утра, - сказал Николай, его взгляд стал практичным, деловым, - я пойду в деревню. Мне нужно кое-что купить.
  
  Он не стал объяснять дальше. Объяснения заняли бы слишком много времени, а сил не оставалось ни на что, кроме действий. Он аккуратно собрал алмазы обратно в мешочек, затянул шнурок и сунул его в кейс под кроватью. Движения его были точными, выверенными. Он погасил лампу, и комната погрузилась в полную, почти осязаемую темноту. Они легли на свои кровати, но не спали, каждый у себя в голове прокручивал немыслимые сценарии будущего.
  
  Утро было пасмурным и влажным. С моря наползли тяжелые, свинцовые тучи, предвещая дождь. Николай, натянув капюшон и стараясь не привлекать внимания, побрел по раскисшей грунтовой дороге в сторону поселка. Воздух пах прелой листвой и дымом из печных труб. Он чувствовал себя чужим, пришельцем, чья единственная цель - совершить странную, нелепую покупку.
  
  В единственном работающем магазинчике - тесном помещении, заставленном в основном консервами, кондитерскими изделиями и ящиками с овощами, - пахло сыростью и дешевым табаком. За прилавком сидела пожилая женщина с усталым лицом и внимательными, все видящими глазами.
  
  - Грецких орехов, - сказал Николай, стараясь, чтобы его голос звучал обыденно. - Большой мешок.
  
  Женщина медленно, не спеша, поднялась и, кряхтя, сняла с верхней полки немалого размера сетчатый мешок. Он был набит орехами доверху.
  
  - Местные, - пояснила она, шлепнув по грубой ткани ладонью. - Крепкие, ядреные. Хороший сорт.
  
  Николай кивнул, расплатился наличными, не глядя, взвалил тяжелый, увесистый мешок на плечо и вышел. Скорлупа орехов шелестела и постукивала у него за спиной, как погремушка. Обратная дорога показалась ему бесконечной. Каждый встречный взгляд, каждый звук приближающейся машины заставлял его внутренне сжиматься. Он нес не провизию. Он нес ключ к их бегству.
  
  Вернувшись, он с грохотом бросил мешок посреди комнаты. Из него поднялось маленькое облачко пыли. Ирина смотрела на эту груду орехов с немым вопросом.
  
  Николай не стал ничего говорить. Он достал из рюкзака несколько покупок, сделанных в соседнем поселке городского типа, куда он съездил на попутке несколько дней назад, готовя этот план: маленький острый нож с тонким, как бритва, лезвием; тюбик с прозрачным, моментально схватывающим клеем для дерева и керамики; пинцет; и несколько чистых тряпиц.
  
  Он расстелил на столе большую, грубую холстину, сел на табурет и высыпал перед собой горсть орехов. Они были разного размера, светло-коричневые, с шершавой, испещренной глубокими бороздами скорлупой. Они пахли лесом, осенью, чем-то простым и надежным.
  
  - Садись, - тихо сказал он Ирине. - Будешь моим ассистентом.
  
  Он взял первый орех - крупный, симметричный. Повертел его в пальцах, нашел едва заметную линию, природный шов, разделяющий две половинки. Кончик ножа вошел в щель с едва слышным скрежетом. Николай, не прилагая грубой силы, а действуя с точностью резчика, провернул лезвие. Раздался тихий, удовлетворяющий щелчок - и орех раскололся на две идеальные, почти зеркальные половинки. Внутри, в лабиринте перегородок, лежало сморщенное, покрытое тонкой коричневой кожицей ядро.
  
  - Видишь? - Николай аккуратно поддел ядро кончиком ножа и извлек его. - Полость. Идеальная, созданная природой капсула. Прочная, герметичная, ничем не примечательная.
  
  До Ирины наконец дошло. Ее глаза широко раскрылись, в них мелькнуло сначала недоумение, потом - восхищение, смешанное с ужасом от этой дерзкой, почти кощунственной простоты.
  
  - Ты хочешь... - она замерла, боясь произнести это вслух.
  
  - Именно, - Николай уже достал кожаный мешочек. Пинцетом он извлек один из алмазов, поменьше, и осторожно, с затаенным дыханием, поместил его в пустую половинку скорлупы. Камень лег идеально, как будто его создали специально для этого места. Он не болтался, не звенел. Он просто лежал там, холодный и безмолвный, спрятанный в колыбели из дерева. - Один орех - один камень. Мы смешаем их с небольшим количеством обычных. Упакуем в несколько пакетов. Будем везти как самый обычный провиант, гостинцы родственникам или просто перекус в дорогу.
  
  Он взял тюбик с клеем и нанес микроскопическую, почти невидимую каплю на край скорлупы. Затем соединил половинки, точно совместив рисунок, и сжал их в ладони, считая про себя секунды. Его лицо было сосредоточено, лоб наморщен. Он напоминал хирурга, проводящего ювелирную операцию, или сапера, обезвреживающего мину, где одно неверное движение могло все разрушить.
  
  Через несколько секунд он разжал пальцы. Орех лежал на его ладони. Только при самом пристальном рассмотрении, поднеся его к самому глазу, можно было заметить тончайшую, волосовидную линию, опоясывающую его по экватору.
  
  - Попробуй, - он протянул его Ирине.
  
  Та взяла орех. Он был чуть тяжелее, чем должен был быть, но разница была столь незначительной, что могла показаться игрой воображения. Она потрясла его у уха - никакого шума, никакого шелеста. Алмаз лежал внутри мертвым грузом.
  
  - Гениально, - выдохнула она, и в ее голосе впервые зазвучала не тревога, а азарт, огонек той самой отчаянной смелости, что когда-то заставила ее вытащить его с той дачи. - И абсолютно безумно.
  
  - Все гениальное - просто, - парировал Николай, но в его улыбке не было радости - лишь холодная, отточенная решимость мастера, приступившего к сложной, многочасовой работе. - Поможешь? Нам нужно сделать всего тридцать пять таких.
  
  Они погрузились в работу. День медленно угасал за запыленным окном, сменяясь вечером, а затем и глубокой ночью. Они почти не разговаривали. В комнате стоял монотонный, почти медитативный звуковой ряд: тихое поскрипывание табурета, сухой щелчок расколотой скорлупы, шелест очищенных ядер, падающих в миску, едва слышное шипение выходящего из тюбика клея.
  
  Николай, с его художественным чутьем и твердой рукой, колол орехи. Он сортировал их, подбирая для каждого алмаза идеальную по размеру "оболочку". Крупные, великолепные камни уходили в самые большие, идеально симметричные орехи. Помельче - в те, что меньше. Он стал настоящим экспертом по грецким орехам, изучая их структуру, плотность, толщину скорлупы.
  
  Ирина, с ее тонкими, ловкими пальцами медсестры, привыкшими к точным манипуляциям, занималась самой тонкой работой. Она аккуратно укладывала алмазы в чистые половинки, капля за каплей наносила клей и, затаив дыхание, соединяла скорлупки, сжимая их ровно настолько, чтобы клей схватился, но не треснул. Ее первоначальный страх и сомнения уступили место странному, умиротворяющему сосредоточению. Это была конкретная, понятная задача в мире, полном абстрактных опасностей.
  
  Стол быстро покрылся горками мусора: грубой скорлупой, коричневой кожицей, раскрошившимися перегородками. Воздух в хижине наполнился терпким, горьковатым ароматом грецких орехов, смешавшимся с едким химическим запахом клея. Они ели очищенные ядра, запивая их холодным чаем, - это был их ужин. Их пальцы стали липкими, одежда пропахла ореховой пылью.
  
  Время потеряло смысл. Существовал только ритм: щелчок, шелест, тихое шипение, пауза. Николай периодически проверял готовые "особые" орехи, взвешивая их на ладони, пытаясь уловить разницу. Но она была почти неуловимой. Орех с алмазом внутри был не просто похож на обычный - он и был обычным. В этом и заключалась гениальная простота и безумие этой затеи.
  
  - Смотри, - сказал он как-то раз глубокой ночью, протягивая Ирине два на вид абсолютно идентичных ореха. - Этот - с алмазом на три карата. Этот - просто пустой. Почти не отличить.
  
  Ирина взяла их, повертела в загрубевших пальцах, сравнила вес.
  
  - Ты уверен, что это сработает? - повторила она свой утренний вопрос, но теперь в ее голосе было не сомнение, а просто потребность услышать подтверждение.
  
  - Нет, - честно признался Николай, откладывая очередной склеенный орех в жестяную коробку из-под печенья. - Я не уверен ни в чем. Но это лучший из всех немыслимых вариантов. Это игра не на технологиях, а на человеческой психологии. Таможенник, полицейский на посту - они ищут оружие, наркотики, пачки денег, нервных людей с бегающими глазами. Они не будут тщательно изучать, не будут вглядываться в каждый орех в пакете с обычными сухофруктами. Это слишком обыденно. Слишком скучно. Наша безопасность - в этой обыденности.
  
  К тому моменту, когда за окном посветлело и послышалось щебетание первых птиц, работа была закончена. Тридцать пять "особых" орехов лежали в жестяной коробке. Они ничем - абсолютно ничем - не отличались от десятков других, сваленных в большой сетчатый мешок. Николай положил коробку в кейс. При отъезде он планировал положить к ним еще с десяток обычных - на всякий случай.
  
  Он откинулся на спинку табурета, и по его лицу разлилась волна немыслимой усталости. Все кости ныли, в глазах стояла песочная боль. Он посмотрел на результат их многочасового труда. Теперь под кроватью, в кейсе, в грубой скорлупе, лежал их билет на свободу. Хрупкий, ненадежный, почти сумасшедший план, но это был их план. План, рожденный отчаянием, доведенный до ума одержимостью и воплощенный их собственными руками.
  
  Ирина, изможденная, но с неким странным чувством выполненного долга, обняла его сзади, прижавшись щекой к его спине. Ее руки пахли орехами и клеем.
  
  - Надеюсь, они любят орехи в Турции, - прошептала она, и в ее голосе прозвучал смутный намек на шутку.
  
  Николай положил свою большую, натруженную руку поверх ее маленьких, шершавых пальцев. Он смотрел в запыленное окно, где медленно светало. Где-то там, в большом, враждебном мире, их искали. Борисов с его проницательным, циничным умом, бандиты Тенгиза с их грубой, животной силой. А они сидели в забытом богом домике, пропахшем керосином и орехами, и играли в немыслимую, абсурдную игру в прятки со всей своей жизнью. Ставкой в этой игре были их будущее, а фишками - куски сжатого углерода, спрятанные в скорлупу грецких орехов.
  
  Он почувствовал не внезапное облегчение, а странное, холодное спокойствие. Страх никуда не делся. Он просто превратился в острое, как лезвие того самого ножа, лезвие решимости. Они сделали свой ход. Теперь оставалось только ждать, выдержит ли их "ореховая" броня.
  
  Глава 25.
  
  Мысль о фальшивых документах захватила Николая почти сразу, как только они с Ириной закончили "ореховую эпопею". Она стала навязчивой, центральной осью, вокруг которой вращались его мысли в последующие дни. Алмазы, упрятанные в скорлупу грецких орехов, лежали в кейсе под кроватью, холодным, бездушным сокровищем, бесполезным без ключа к новой жизни. Этим ключом были имена, даты, печати, вписанные в качественные корочки. Без них они с Ириной оставались всего лишь беглецами с некоторой суммой денег, легкой добычей для любого патруля или пограничника. Он понимал, что нелегальный путь это грязь, риск быть обманутыми или сданными, это ненадежные посредники и утлые лодчонки. Николай отмел эти авантюрные идеи.
  
  Хорошим вариантом, ведущим к решению, был старый отчим, Альберт. Человек из другого времени, живая легенда городского "Андеграунда". Николай с юности помнил туманные намеки, обрывки разговоров полушепотом за чаем, из которых складывалось понимание: для "Деда" не было невозможного. Он знал людей, умел решать проблемы, оставаясь в тени. Если в этом городе и существовал мастер, способный выковать новые биографии, то Альберт знал, как его найти.
  
  Но сама мысль о возвращении в город вызывала у Николая тревогу. Это было очень рискованно. Его лицо, даже изменившееся за время скитаний, заросшее жесткой щетиной, исхудавшее, могло быть узнано. Квартира Альберта наверняка находилась под пристальным вниманием - как бандитов Тенгиза, так и Борисова, чья профессиональная хватка наверняка не ослабла. Появление там было бы безумием.
  
  Два дня он провел в молчаливом противостоянии с самим собой, сидя на скрипучем крыльце домика и наблюдая, как серые, тяжелые волны Черного моря с однообразным рокотом бьются о камни. Влажный, соленый воздух пропитывал все вокруг, смешиваясь с запахом полыни и нагретой за день глины. Ирина молчала, уважая его внутреннюю борьбу. Она приносила ему чай и иногда просто садилась рядом, ее молчаливое присутствие было единственной нитью, связывающей его с реальностью. В конце концов, решение созрело - рискнуть. Но подойти к делу как сапер к мине: с холодным расчетом, выверенностью каждого движения.
  
  В соседнем поселке, куда он ходил за провизией, он наткнулся на заброшенный небольшой гаражный кооператив - ряд низких, покосившихся будок с ржавыми замками. Один из гаражей стоял с полуоткрытой, сломанной дверью. Он проник вовнутрь. Николая встретила пыль, запах старого масла и мышиного помета. Среди хлама - старых покрышек, пустых канистр, обрывков проводов - он отыскал то, что искал. На гвозде висела поношенная, некогда синяя, а теперь выцветшая до серо-голубого цвета роба. Это было то, что надо.
  
  Он стряхнул с робы комья засохшей грязи и паутину. Ткань была грубой, сатиновой, пропахшей дешевым табаком, чужим кислым потом, краской и чем-то еще - сладковатым и химическим, напоминающим антифриз. Николай примерил ее. Роба оказалась ему маловата, короткие рукава заканчивались далеко от запястий, а на плечах ткань натянулась, грозя лопнуть по швам. Ничего, пусть так. Он выглядел как работяга, которому выдали обмундирование с чужого плеча. Рядом валялась потрепанная, влажная на вид барсетка из искусственной кожи. Отличная находка. Внутри оказалось еще большее сокровище: разводной ключ, покрытый рыжей коррозией, старые плоскогубцы с разболтанными ручками, моток засаленной пакли, и несколько гвоздей. Николай все это захватил с собой.
  
  Утром, перед самым рассветом, пока Ирина еще спала, в комнате он стал перевоплощаться. Роба обтягивала спину, но это даже работало на образ. Ткань была грубой и влажной на ощупь, он натянул ее на свою темную водолазку, сунул в барсетку еще небольшую пачку рублей на расходы, аккуратно припрятав ее под слоем пакли, и вышел, превратившись в ходячий штамп из ЖЭКа. Костюм работал лучше любого камуфляжа - он стирал личность, превращая человека в функцию, в деталь городского пейзажа, на которую не обращают внимания. Его собственное отражение в осколке зеркала в коридоре было чужим. На него смотрел усталый, неопрятный, обозленный на жизнь мужик под сорок, которого жизнь помяла и выплюнула на обочину. Не было ни тени Николая Спичкина. Родился сантехник Виктор, или Петр, или просто "мужик из ЖЭКа".
  
  До окраины города он добрался на попутке - древней, грязноватой "Ауди", которая везла на рынок корзины с болгарским перцем. Водитель, угрюмый мужчина с обветренным, как скала, лицом, не проронил за всю дорогу ни слова. Николай молча сидел у приоткрытого окна, вдыхая смесь выхлопных газов и сладковатого запаха овощей.
  
  На окраине он вылез, кивком поблагодарил водителя и зашагал пешком. Его движения были медленными, немного усталыми, механическими - походка человека, который идет на нелюбимую, но привычную работу. Голова была опущена, взгляд уставлен в трещины асфальта перед своими запыленными ботинками. Он знал, что любая суета, любой бегающий, сканирующий взгляд может привлечь внимание. Он должен был "быть" этим человеком. Думать о его проблемах - о сорвавшемся кране на пятом этаже, о вечно ворчащем прорабе, о том, что к вечеру снова заболит спина.
  
  Подъезд Альберта встретил его тем же самым, неизменным приветствием из смеси ароматов тушеной капусты, сладковатой мочи из кошачьего туалета, пыли, старого паркета и чего-то еще, горелого. Жизнь здесь словно не менялась десятилетиями. Он медленно, не спеша, поднялся по лестнице на третий этаж, сердце его при этом неистово колотилось, отдаваясь глухими, неровными ударами в висках, в горле, в ушах. Он остановился перед знакомой дверью с облупившейся краской и потертым номером. Постоял секунду, затаив дыхание, прислушиваясь. Абсолютная тишина из-за двери. Он позвонил пару раз - настойчиво, звоном официального лица.
  
  Внутри не было слышно ни звука. Ни скрипа половиц, ни ворчливого оклика, ни шаркающих шагов. Только густая, давящая тишина, казавшаяся теперь зловещей. В желудке похолодело. Он позвонил снова, уже чуть дольше держа палец на кнопке звонка, затем постучал, ударяя ладонью по дереву. Звук получился грубым, тревожным, но он не вызвал никакой реакции.
  
  Он уже развернулся, готовый бежать прочь, чувствуя, как ледяная волна паники подкатывает к горлу, когда дверь напротив скрипнула и отворилась ровно настолько, чтобы в щели показаться человеку. Но это не были боевики Тенгиза или полиция. На пороге стоял сосед, Алексей Степанович, тот самый пенсионер, который, как вспомнилось Николаю, всегда копался у подъезда со своей старой "Волгой". Мужчина был в выцветшем спортивном костюме, в стоптанных тапочках на босу ногу. Лицо у него было обветренное, испещренное морщинами, как карта высохшей реки, а из-под густых, нависших бровей на Николая смотрели внимательные, немного уставшие глаза. В одной руке он держал разводной ключ, явно что-то чиня до этого.
  
  - Кого надо? - голос у Алексея Степановича был низким, хриплым, как скрип несмазанной петли. Взгляд его, опытный и цепкий, мгновенно оценил робу, барсетку, немытое лицо незваного гостя.
  
  Николай сделал полшага назад, чтобы не казаться угрожающим, и буркнул, нарочно опуская голос, вставляя в него сиплые, простуженные нотки:
  - По заявке. Из ЖЭКа. Трубы проверить, у Альберта Александровича. Водомеры по учету ставить велели.
  
  Алексей Степанович хмыкнул, и углы его рта подернулись вниз, выражая скептицизм.
  - Какие водомеры? - он отложил свой ключ на тумбочку у двери. - Его самого-то тут нет. В больнице он.
  
  У Николая перехватило дыхание. Он сделал вид, что поправляет ремень барсетки, нагибаясь, чтобы скрыть лицо, натянуть кепку. Внутри все оборвалось, провалилось в бездонную пустоту.
  - Больница? - он выдавил из себя, стараясь, чтобы голос звучал просто уставше-озадаченно. - Надолго, что ли? А то заявка висит неотвеченная, начальство пилит, план...
  
  - Да кто его знает, - мужчина махнул рукой, и в его жесте читалась привычная покорность судьбе. - неделю уже там, коли не больше. Сахар у него, диабет, знаешь ли. Сдал. В кому, понимаешь, впал прямо тут, в квартире у себя. Скорая забрала.
  
  Он помолчал, его взгляд стал тяжелее.
  - А до того, надо сказать, к нему люди ходили. Не наши, не из района. С нерусскими, понимаешь, лицами. Суровые такие. Шумели, требовали чего-то. Видать, напугали его сильно. Сердце, небось, не выдержало. Совсем жизнь пошла другая, не наша.
  
  Николай стоял, не двигаясь, впитывая каждое слово, каждое из которых било по сознанию обухом. Кома. Значит, старик, чтобы не сдать их, не проронив ни слова, предпочел уйти в себя, спрятаться в глубины собственного тела. Ценой собственного здоровья. Волна вины, горькой, всесокрушающей благодарности и бессильной ярости накатила на него с такой силой, что у него сжались кулаки.
  
  - Эх... дела-то какие... - он сдавленно кашлянул, делая вид, что поправляет воротник робы, снова отворачиваясь. - Жалко старика. Спокойный был мужик, тихий. Ладно, значит, заявку закрою, отпишусь. Выздоровления ему.
  
  Он уже сделал шаг к лестнице, не желая проявлять лишнего интереса, но Алексей Степанович, словно что-то вспомнив, добавил уже более мягким тоном:
  - В больницу его, во вторую городскую отвезли. Я сам врачам помогал его на носилках вниз по лестнице спускать, когда скорая приехала. Легкий он, как перышко, совсем от жизни высох... Так они обронили, между собой, что во вторую повезут... В реанимацию, наверно.
  
  Николай лишь молча поднял руку, показывая, что услышал, и почти побежал вниз по лестнице, спускаясь двумя ступеньками, чувствуя, как давящие стены подъезда смыкаются вокруг него. Он выскочил на улицу, на слепящий дневной свет, и зашагал прочь от этого дома, уходя вглубь спальных районов, не разбирая дороги. Мысли путались, натыкаясь друг на друга, обжигая и калеча. Альберт в коме. Их единственная надежда на помощь извне, на спасительный контакт, рухнула. И главное - он был виноват. Его авантюра, его украденные деньги, его бегство - все это привело к тому, что старик, самый близкий ему человек, теперь лежал без сознания. Если был жив вообще.
  
  Он зашел в первый попавшийся дворик - унылое место с покосившимися скамейками, вытоптанной желтой травой и ржавой, одинокой каруселью. Рухнул на одну из скамеек, сгорбился, зажал голову в ладонях, упираясь локтями в колени. Новые проблемы громоздились одна на другую. Что делать? Возвращаться к Ирине с пустыми руками? Сидеть в этом домике и ждать, пока их найдут? Мысли кружились воронкой безысходности.
  
  Надо было собраться. Он сидел так несколько минут, может, десять, может, больше, пока опустошенность стала уступать место решимости. Стало быть, Альберт пошел на это. На эту жертву. Он выбрал не сдать их, пожертвовав здоровьем. Значит, они должны были выжить. Во что бы то ни стало. Это был его долг.
  
  Он медленно поднял голову. Взгляд его, мутный, но оценивающий, зацепился за большое, блочное, выцветшее здание, видневшееся вдалеке. Городская клиническая больница No2. Тот самый комплекс, куда, по словам соседа, и увезли Альберта. Мысль, которая мелькнула в его голове, была настолько безумной, что поначалу он ее отбросил. Но она вернулась. Настойчивая, острая, как жало.
  
  Ему нужно было увидеть его. Узнать, в каком он состоянии, жив ли вообще. Может, сосед сгущает краски? Может, он уже приходит в себя? Может, он в сознании и может что-то сообщить, шепнуть имя, адрес? Или хотя бы просто увидеть, что он не один, что о нем помнят. Это был чистый, безрассудный, сумасшедший импульс. Но другого плана, другой зацепки у него не было. Только эта.
  
  Он встал со скамейки. Надо было посетить Альберта. Но с умом. Он поправил свою жалкую маскировку, надвинул кепку на переносицу. Затем сделал глубокий вдох, набираясь воздуха, как перед нырянием на большую глубину. Затем он не спеша направился через дорогу, в сторону больницы. Он шел навстречу новой, еще более опасной авантюре, движимый долгом, потребностью в информации и возможно, глупой надеждой, что удача, отвернувшаяся от него однажды, может все же улыбнуться снова. Хотя бы ненадолго.
  
  Глава 26
  
  Запахи больничного двора ударили в нос Николая разношерстной волной: сладковато-приторный дух антисептика, смешанный с ароматом свежескошенной травы, пыли с асфальтовых дорожек и далекого, но устойчивого запаха тушеной капусты из больничной столовой. Спичкин, все еще в своей жалкой робе сантехника, чувствовал себя тут как сорная трава на ухоженной клумбе - чужеродным, лишним, готовым к выдергиванию. Его костюм, столь идеально работавший в грязных подъездах, здесь, среди белых халатов и опрятных родственников больных, выглядел не совсем убедительно.
  
  Он обошел главный корпус, серое, мрачное здание сталинской постройки с высоченными потолками и заляпанными мухами окнами, и направился к тому, что с натяжкой можно было назвать "черным ходом". Здесь царила иная жизнь, непарадная, рабочая. Возле массивных металлических дверей, ведущих, судя по всему, в прачечную или на кухню, курили двое санитаров. Один, молодой, тощий, с прыщавым лицом и уставшими глазами, прислонился к стене, затягиваясь дешевой сигаретой до самого фильтра. Другой, возрастной, грузный, с красным, испитым лицом и мощной, осевшей на обвисшие плечи грудью, сидел на перевернутом деревянном ящике из-под овощей и с апатичным видом выдыхал дым вверх.
  
  Николай замедлил шаг, делая вид, что поправляет ремень своей барсетки. Сердце глухо и тяжело колотилось где-то в районе горла. Каждый шаг по рыхлому гравию отдавался в висках.
  
  - Мужики, - сипло начал он, останавливаясь в паре метров от них и делая вид, что вытирает пот со лба грязным рукавом. - Не подскажете, как там один дед? Его не так давно привезли, с сахаром, в коме, говорят. Альбертом звать. Лет семидесяти, жил на Садовой.
  
  Молодой санитар лениво покосился на него, выпустил струйку дыма в соленый воздух и промолчал. Старый, затянувшись, хрипло буркнул:
  
  - А тебе он на кой? Родственник?
  
  Мысль пронеслась в голове Николая со скоростью пули. Сказать правду - лучше не стоит. Он сделал гримасу, выражающую досаду и некоторую брезгливость.
  
  - Да какой я ему родственник... Играли в карты во дворе. С месяц назад. Он мне должен остался, немного, но все же... Две с лишним тысячи рублей. Попросил подождать с отдачей долга, ну, хорошо. А тут слышу - в больницу его забрали. Так я думаю, жив ли он вообще? Может, уже и спросить не с кого?
  
  Он постарался вложить в голос нотку мелкой, утробной жадности, скупой расчетливости. Игра должна была быть убедительной.
  
  Грузный санитар наконец поднял на него глаза. Маленькие, свиные, заплывшие жиром глазки медленно просканировали Николая с ног до головы - роба, потрепанные ботинки, барсетка. Взгляд был пустым, лишенным всякого интереса. Кажется, он поверил. Или ему было просто все равно.
  
  - Альберт, говоришь? С диабетом? - он ткнул ножом в сторону главного корпуса. - Его ко второму привезли, в эндокринологию. Но он, вроде, очнулся. Живой пока.
  
  Облегчение, острое и сладкое, ударило Николаю в грудь, но он тут же погасил его, сохраняя на лице маску легкого разочарования, смешанного с деловой заинтересованностью.
  
  - Очнулся? Значит, отдать деньжата сможет?
  
  - Хрен его знает, - санитар снова затянулся. - Состояние его так себе. Но подыхать, вроде, не собирается. Часам к трем, после обеда, его обычно в парк выводят. На скамеечке у большого дуба сидит. Подышать. Если хочешь долг выбивать - ищи там. Только смотри, не прессуй сильно старика. И без того еле ноги волочит.
  
  - Спасибо, мужики, - Николай кивнул, уже отворачиваясь. - Разберусь.
  
  Он отошел прочь, чувствуя, как спину пронзают два скучающих взгляда. Но вот уже через секунду за спиной послышалось лишь шуршание сигаретной пачки и короткий, сдавленный кашель. Он стал неинтересен. Деталь пейзажа. Еще один мелкий хапуга, озабоченный парой несчастных тысяч. Маскировка сработала безупречно.
  
  Больничный "парк" был унылым пятном зелени, зажатым между корпусами, прачечной и высоким кирпичным забором. Несколько кривых, чахлых березок, пару скамеек, выкрашенных липкой синей краской, и асфальтированные дорожки, разъеденные мазутом и временем. Воздух здесь был чуть свежее, но все равно нес на себе нестираемый отпечаток больницы - запах болезни, тоски и стерильной чистоты.
  
  Дуб, о котором говорил санитар, стоял в самом углу, у забора. Старый, мощный, с корявыми, извилистыми ветвями. Он казался единственным живым существом в этом месте, хранящим какую-то свою, неспешную и молчаливую жизнь. Под ним была одна-единственная скамейка.
  
  Николай подошел и сел, положив барсетку между ног. Время тянулось мучительно медленно. Он курил одну сигарету за другой, стараясь не смотреть на часы, на окна корпусов, в которых могли за ним наблюдать. Внутри все было сжато в тугой, трепещущий комок. Страх, вина, надежда - все смешалось в одно сплошное, мучительное ожидание.
  
  И вот, наконец, из стеклянных дверей дальнего корпуса показалась знакомая, до боли знакомая фигура. Альберт. Он шел медленно, очень медленно, опираясь на простую деревянную палку. Его движения были скованными, неуверенными, будто он заново учился владеть своим телом. На нем был больничный халат, болтающийся на исхудавшем теле, и стоптанные матерчатые тапочки. Лицо было серым, землистым, щеки впали, обнажив резкие скулы. Но он шел сам. И глаза... глаза, хоть и запавшие глубоко в орбиты, смотрели вперед с тем же привычным, цепким вниманием.
  
  Сердце Николая сжалось от боли и нежности. Он не двинулся с места, дав Альберту возможность дойти самому.
  
  Тот, тяжело дыша, опустился на скамейку с тихим, почти неслышным стоном. Откинул голову на спинку, закрыл глаза. Минуту они молчали. Только слышно было его хриплое, прерывистое дыхание и далекий гул города за забором.
  
  - Совсем крыша поехала, что ли? - прохрипел наконец Альберт, не открывая глаз. Голос его был слабым, но в нем ясно слышались все те же стальные нотки, та же ясность ума. - Сюда тащиться? В самое пекло?
  
  Николай обернулся к нему. Альберт смотрел на него теперь, и в его взгляде читалась не радость, не умиление, а суровая, почти отцовская досада.
  
  - Я... мне нужно было увидеть тебя, отец. Узнать, что с тобой. Сосед сказал, кома...
  
  - Кома, не кома... - Альберт махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. - Сахар скакнул. Организм на отдых ушел. Выключился. Умная штука, между прочим. Лучший способ от всех вопросов отмахнуться. Ничего не знаю, ничего не помню, никого не видел. Кто угодно отстанет. Сидишь себе, как овощ, и хоть трава не расти. - Он усмехнулся, сухо и беззвучно. - А они тут все фиксируют, понимаешь? Всех, кто ко мне ходит, кто спрашивает. Камеры на входах, санитары на подхвате. И ты вот, в своем дурацком маскараде... как мотылек, прямо на крючок.
  
  Николай почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он машинально огляделся. Ничего подозрительного. Просто больничный двор. Но слова Альберта заставляли каждую тень, каждое окно видеть враждебным.
  
  - Прости, - тихо сказал он. - Я не подумал.
  
  - Думать надо было раньше! - отрезал Альберт, но голос его смягчился. Он внимательно, изучающе посмотрел на Николая. - Ладно. Сделано - не воротишь. Жив, здоров, что еще надо. Говори, зачем рисковал.
  
  Николай глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Прямота Альберта была как удар хлыста - болезненная, но возвращающая в реальность.
  
  - Документы, отец. Мне и ей. Настоящие, качественные. Чтоб через границу пройти. В Турцию. Думаю, это наилучший вариант.
  
  Альберт медленно кивнул, его взгляд стал отрешенным, он мысленно листал каталог своих старых, отрывочных знаний, полузабытых связей.
  
  - Турция... - пробурчал он. - Лазейки есть. Морем, на паромах. Но дело это тонкое. И дорогое. Очень. Хотя у тебя деньги есть.
  
  - Есть, - коротко отозвался Николай, хмыкнув.
  
  - Ладно, - Альберт помолчал, будто взвешивая что-то. - Есть один человек. Не здесь. В Краснодаре. Мастер. Говорят, раньше на госзнаке работал, потом ушел в... в свободное плавание. Делает паспорта... - он сделал паузу, подбирая слово, -...как живые. Не те фантики, что на рынке втюхивают. Берет дорого, очень дорого. Но качество - пальчики оближешь. Ни одна система не признает подделкой.
  
  Он наклонился чуть ближе, понизив голос до едва слышного, шелестящего шепота. Запах больницы, лекарств и старческой слабости стал острее.
  
  - Записывай. Только в уме. Ни на бумажке, ни в телефоне. - Он продиктовал номер - одиннадцать цифр, ровно, четко, без пауз. Николай повторял их про себя, запечатывая в память. - Запомнил?
  
  - Запомнил, - кивнул Николай, мысленно проигрывая цифры еще раз.
  
  - Имя ему скажешь - "Дед Альберт по старой дружбе просит". Пароль такой. Больше ничего. Не распространяйся. Дальше сам договоришься. Скажешь, что нужно два паспорта. Мужской и женский. Он сам все спросит, что нужно. - Альберт схватил его за запястье. Его пальцы были удивительно цепкими и холодными, как прутья. - Но смотри, Коль... будь осторожен. Очень. Эти люди... они как хирурги. Чисто работают, холодно, но если что... - он сжал запястье так, что тому стало больно, - ...и след простынет. И все. Деньги берут вперед. Полностью. Никаких расписок.
  
  - Я понял, - Николай почувствовал, как по его руке передается тонкая дрожь, исходившая от старика. Не от страха, а от колоссального напряжения и слабости. - Спасибо, отец. Я... я не знаю, как тебя благодарить.
  
  - Не за что, - Альберт откинулся на спинку, его силы были на исходе. Лицо покрылось мелкой, испариной. Он закрыл глаза, выдохнул. - Теперь слушай сюда, это важно. Запоминай.
  
  Николай наклонился еще ближе.
  
  - Думаю, что дня через два-три... меня отсюда выпишут. Официально. Скажут, стабилизировался, мол, дальнейшее лечение амбулаторно. На самом деле... - он открыл глаза, и в них мелькнул острый, понимающий огонек, - ...место нужно освобождать для кого-то более важного. Так что... я буду дома.
  
  Он посмотрел на Николая с тяжелым, неотвратимым взглядом. Взглядом человека, который видит на несколько ходов вперед.
  
  - И как-то надо будет наладить связь. Понял? Но осторожно. Ко мне могут сразу прийти. И начнут снова задавать вопросы. Уже не так вежливо, как в прошлый раз. Понимаешь меня?
  
  Николай кивнул. Он понял прекрасно.
  
  - Понимаю, - повторил он.
  
  - И теперь... проваливай, - прошептал Альберт, снова закрывая глаза. Его лицо стало серым, восковым, безжизненным. Силы окончательно оставили его. - И больше сюда не приходи. Потом найдем способ связи. Будь осторожен. И ее береги.
  
  Николай посидел еще мгновение, глядя на это ослабевшее, изможденное тело, на тонкую, чуть ли не детскую шею, выступавшую из ворота халата. Он хотел что-то сказать - еще раз извиниться, поблагодарить, пообещать что-то грандиозное. Но слова застревали в горле, казались пустыми и ненужными перед лицом этой молчаливой, стоической жертвенности. Любое слово было бы неуместным.
  
  Он встал. Его собственная спина ныла от напряжения. Он не оглянулся, не сказал больше ничего. Просто зашагал прочь по больничному двору, чувствуя, как в голове у него горит, как раскаленный уголь, заученный номер телефона. Он вышел за ворота больницы, снова превратившись в невидимого, усталого сантехника, и растворился в городском потоке, унося с собой груз новой, еще более опасной миссии и горькое, щемящее послевкусие этой короткой, такой дорогой и такой рискованной встречи.
  
  Глава 27.
  
  В кабинете подполковника Борисова во второй половине дня было чрезвычайно душно. Подполковник сидел за своим широким столом, но не работал. Он смотрел в одну точку на стене перед собой, где когда-то висела казенная репродукция Шишкина, а теперь остался лишь прямоугольник чуть более светлых обоев.
  
  Его пальцы, короткие, ухоженные, с идеально подстриженными ногтями, медленно и ритмично барабанили по столешнице. Этот монотонный стук был единственным звуком, нарушавшим гнетущую тишину. Внутри него все было холодно и пусто. Пустота эта была не благодатной, а тяжелой, как свинцовый груз на дне высохшего колодца. Он проигрывал. Проигрывал тихо, беззвучно, но неотвратимо.
  
  Прошло уже некоторое время с тех пор, как он стер с лица земли Тенгиза и его тупого бойца. Неделя с тех пор, как он, словно одержимый, день и ночь просиживал над расшифровкой записей старого Альберта, пытаясь вычислить, в каком из турецких портов Спичкин попытается смыться. Но это была игра в угадайку с самим собой. Вариантов было слишком много, времени - катастрофически мало. Его собственные, неофициальные каналы в пограничной службе молчали. Никаких подозрительных пар с чемоданами, соответствующих описанию, ни на одном контрольно-пропускном пункте не всплыло. Спичкин и эта санитарка будто испарились, растворились в мертвой зоне между городом и морем.
  
  А тем временем официальное расследование по делу о нападении на "скорую" не стояло на месте. Им занимались не дураки. Семенов и его команда из отдела по борьбе с организованной преступностью методично, как бульдозер, давили на все известные точки, связанные с Тенгизом. Уже прошли обыски на нескольких его полулегальных предприятиях, изъяли какие-то документы, уже опросили ряд свидетелей. Эта машина могла дойти и до него, Борисова.
  
  Его идеальный план - тихо, как паук, вытянуть из паутины деньги и, уйдя на пенсию, исчезнуть - трещал по швам. Деньги, которые должны были стать его призом, превращались в его муку. Мысль о том, что Спичкина могут найти сначала люди Семенова, сводила с ума. Они не просто найдут деньги. Они могли начать прощупывать и его, Борисова, с его необъяснимым, навязчивым интересом к делу. И хотя Виктору в это слабо верилось, но некоторое беспокойство эти мысли доставляли.
  
  Тишину разорвал резкий, визгливый звук внутреннего телефона. Борисов вздрогнул, словно его ударили током. Его пальцы замерли на столе. Он изучающе смотрел на аппарат, на мигающую лампочку. Потом, сделав над собой усилие, снял трубку.
  
  - Борисов, - его голос прозвучал хрипло, будто он только что проснулся.
  
  - Виктор Сергеевич, это капитан Игнатьев из второго оперативного отдела, - донесся из трубки молодой, энергичный, слегка заискивающий голос. - Мне поручили доложить вам кое-что по линии наблюдения за объектом "Дед".
  
  Борисов почувствовал, как у него похолодели кончики пальцев. "Объект "Дед" - это Альберт. Наблюдение за его квартирой и больницей он инициировал тайно, в обход официальных протоколов, используя пару проверенных ребят из своего старого, еще районного резерва. Для них он был "шефом", а не подполковником из управления.
  
  - Говори, - отрезал Борисов, стараясь, чтобы в голосе не проскочило ни капли напряжения.
  
  - Так вот, Виктор Сергеевич, сегодня днем, около трех, к объекту в больнице был зафиксирован визитер. Мужчина, лет тридцати, рост около ста восьмидесяти, худощавый, одет как работник ЖЭКа - синяя роба, кепка, с барсеткой. Вел себя подчеркнуто нейтрально, контактировал с санитарами во дворе, затем направился в парковую зону, где в это время находился объект "Дед".
  
  Борисов медленно выдохнул. Мелкая сошка. Сантехник. Наверняка что-то по больнице.
  
  - И что? - спросил он, стараясь зевнуть, чтобы голос звучал скучающе. - Может, трубы чинить пришел?
  
  - В том-то и дело, что нет, - голос Игнатова стал чуть увереннее, в нем зазвучали нотки профессиональной гордости за свою наблюдательность. - Он подошел конкретно к объекту "Дед". Они сидели на скамейке минут десять, разговаривали. Общение не было формальным. Создавалось впечатление знакомства. Причем объект "Дед" сначала отреагировал негативно - это было видно по мимике, жестам. Но потом разговор наладился. Визитер что-то спрашивал, объект что-то диктовал, визитер шевелил губами, словно повторял про себя, запоминая. Затем визитер ушел. Мы его проследили до выхода с территории, дальше - утерян.
  
  В кабинете повисла тишина. Борисов сидел неподвижно, но внутри у него все рухнуло и мгновенно перестроилось заново. Холодная, ясная ярость затопила его, вытесняя усталость и отчаяние. Он был слепцом. Идиотом. Он искал сложные схемы, турецкие порты, морские маршруты, а Спичкин, этот сумасшедший художник, просто пришел к своему отчиму в больницу! Под видом сантехника! Это было настолько гениально и настолько безумно, что в это невозможно было поверить.
  
  - Описание визитера? - голос Борисова был ровным, металлическим, без единой эмоции.
  
  - Да, конечно. Мужчина, на вид тридцать-тридцать пять лет, рост сто восемьдесят-сто восемьдесят пять, худощавого телосложения. Лицо было скрыто кепкой, черты разглядеть сложно. Но по походке, осанке видно было спортивное телосложение. В принципе, всё.
  
  Спичкин. Это наверняка был он. Борисов был в этом уверен на все сто процентов. Только этот псих мог придумать такой ход. Он пришел за помощью. И старик, судя по всему, ему помог. Что-то продиктовал. Контакт? План? Адрес?
  
  - Почему сразу не доложили? - спросил Борисов, и в его голосе впервые прозвучала опасная, шипящая нотка.
  
  На том конце провода заерзали.
  
  - Виктор Сергеевич, мы... мы не были уверены. Сантехник, мало ли... Решили сначала проверить по больнице, не числится ли такой... Никто его не знает. Доложили как только подтвердили...
  
  - Хорошо, - резко оборвал его Борисов. - Материалы наблюдения - фото, записи - немедленно ко мне. Никаких копий, никаких устных докладов больше никому. Это понятно?
  
  - Так точно, Виктор Сергеевич! Понял!
  
  - Молодец, Игнатьев. Работаешь хорошо. - Борисов бросил эту фразу как кость голодной собаке и положил трубку.
  
  Он сидел несколько секунд, глядя перед собой в пустоту. Потом медленно поднялся и подошел к окну. Внизу, во дворе управления, кипела обычная жизнь: курсировали служебные машины, сновали курьеры, группа офицеров в форме о чем-то смеялась, куря у подъезда. Он смотрел на них сквозь толстое, грязное стекло, словно чувствуя себя отделенным от них некой броней. Подполковник напряженно размышлял.
  
  Спичкин сделал ход. Он получил от старика какую-то информацию. Значит, он, не исключено, скоро предпримет попытку бегства. Но теперь Борисов знал об этом. Он мог упереться всеми силами в это направление. Но и оперативники Семенова не дремали. Рано или поздно они тоже выйдут на Альберта. Или на того же "сантехника". И тогда - конец.
  
  Мысли метались в голове, сталкиваясь, как шарики в рулетке. Он должен был действовать. Но как? Продолжать тихую, негласную охоту? Рисковать тем, что Спичкина перехватят раньше? Или...
  
  Или сделать то, чего он так боялся. Тот шаг, который перечеркивал все его личные планы, но давал хоть какой-то шанс на контроль над ситуацией. Шаг, который превращал его из тайного охотника в официального преследователя.
  
  Он повернулся от окна. Его лицо в потускневшем свете было похоже на маску - жесткую, непроницаемую, с двумя темными провалами на месте глаз. Он прошел к своему столу, тяжело опустился в кресло. Кресло жалобно вздохнуло. Его пальцы потянулись к клавиатуре служебного компьютера. Они дрожали - не от страха, а от бешенства, от горького, унизительного осознания собственного поражения.
  
  Он вошел в базу данных. Механизм был отлажен годами. Запрос на объявление в розыск. Форма No 145. Его пальцы замерли над клавишами. Он снова увидел тот чемодан. Пачки евро. Теплый песок пляжа. Свободу. Все это ускользало от него, превращаясь в мираж. Теперь это могли найти другие. Конфисковать. Сдать в доход государства. Мысль была невыносимой.
  
  Он с силой тряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху. Выбора не было. Это был единственный способ остаться в игре. Единственный способ легализовать свой интерес к Спичкину и получить в распоряжение все силы розыска. Он сможет направлять их, контролировать информацию, быть первым, кто получит сигнал. Да, он мог потерять деньги. Но тем не менее это был наилучший выход.
  
  Скрепя сердце он потянулся к служебному компьютеру. Он открыл базу данных и начал заполнять форму объявления в розыск.
  
  Его пальцы, обычно такие уверенные, набирали текст медленно, с неохотой.
  
  "Спичкин Николай Кириллович, 19.. г.р., разыскивается по подозрению в совершении преступления, предусмотренного ст. 159 ч.4 УК РФ (мошенничество в особо крупном размере). Возможно, находится на территории Краснодарского края в сопровождении неизвестной женщины. Розыск объявляется местный и региональный".
  
  Он дописал последнюю строчку и замолчал, вглядываясь в строчки текста на экране. Это могло стать некрологом по его мечте. Сейчас он нажмет кнопку "Отправить", и эта информация уйдет во все отделы, во все районные отделения, на все посты ДПС и в краевой розыск. Охота на Николая Спичкина станет официальной. На него натравят всех служебных псов.
  
  Он потянулся к мышке. Курсор пополз к кнопке "Подписать и отправить". Рука была тяжелой, как из чугуна. В горле стоял комок из горечи и недовольства. Он чувствовал себя предателем. Предателем самого себя.
  
  Но иного пути не было.
  
  Он щелкнул кнопкой.
  
  На экране мигнуло уведомление: "Запрос на объявление в розыск No 3487-Ж принят и направлен на обработку. Статус: Ожидает подтверждения краевого центра".
  
  Все. Точка невозврата пройдена.
  
  Борисов откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В ушах стоял звон. Он сидел так несколько минут, пытаясь загнать обратно в темницу ту яростную, бессильную злобу, что клокотала в нем. Теперь все зависело от скорости. Он должен был быть быстрее всех. Первым получить любую информацию. Первым прийти по следу.
  
  Он открыл глаза. Взгляд его упал на лежавший в стороне блокнот, где он пытался расшифровать туристические пометки Альберта. "Мармарис - пр. 5 - 14:00", "Аланья - пр. 3 - 09:30"...
  
  Возможно, еще не все потеряно. Официальный розыск перекроет сухопутные пути. Это загонит Спичкина в ловушку. Заставит его пойти на риск. Возможно, именно на море. И тогда... тогда у него, Борисова, еще есть козырь. Его знание. Его догадки.
  
  Глава 28.
  
  Светало. Запыленное оконное стекло постепенно из черного становилось свинцово-серым, затем грязно-синим, и, наконец, в нем проступили первые робкие розовые полосы зари. Николай уже не спал. Он сидел на краю своей кровати, спиной к Ирине, которая, судя по ровному дыханию, спала довольно крепко. Ее лицо, утонувшее в подушке, было бледным - отголоски бессонной ночи, проведенной за ювелирной, сложной работой.
  
  Он держал в руке телефон, подаренный Андреем. В его памяти, словно раскаленная игла, горел один-единственный номер. Краснодарский код. Он сжимал телефон в ладони, ощущая холодный пластик и шершавую поверхность кнопок. Надо было позвонить насчет паспортов.
  
  Когда за окном окончательно рассвело и где-то далеко, за холмами, прокричал петух, он поднялся. Ноги затекли и ныли. Он на цыпочках вышел на крохотный, захламленный двор, заросший бурьяном и колючкой. Утренний воздух был свеж и пронзителен, пах полынью, влажной землей и далеким морем. Где-то на железной дороге прошел состав, его ровный, убаюкивающий гул долго висел в тишине.
  
  Николай глубоко вдохнул, пытаясь заглушить легкую дрожь в руках. Он посмотрел на экран телефона - слабый сигнал, но достаточно. Он медленно, тщательно, будто набирая код от сейфа, набрал заученную последовательность цифр. Каждый гудок в трубке отдавался в его виске отдельным, пульсирующим ударом. Он чувствовал, как от волнения по спине бегут мурашки, а во рту пересыхает.
  
  - Алло, - раздался на том конце нейтральный, мужской голос без возраста. Никакого "здравствуйте", никакого "кто это?". Просто констатация факта - трубка поднята.
  
  Николай сглотнул комок, застрявший в горле.
  - Мне посоветовали обратиться... - он сделал микропаузу, - Дед Альберт по старой дружбе просит.
  
  На другом конце повисла короткая, но на удивление насыщенная пауза. Николаю показалось, что он даже слышит тихое, шипящее дыхание незнакомца или скрип стула. Потом послышался короткий, нервный затяг - на том конце закурили.
  - Альберт... - произнес голос, и в нем что-то дрогнуло, какая-то струнка, задетая старым именем. - Давно не слышно было. Ну, раз он просит... В чем дело?
  
  - Мне нужны два паспорта. Качественные. Для выезда, - Николай говорил четко, отрывисто, стараясь, чтобы голос не дрожал.
  
  - На кого? - тон был деловым, без эмоций.
  
  - Данные я предоставлю. Фотографии тоже.
  
  - Сроки?
  
  - Как можно скорее. Максимум неделя.
  
  Голос на том конце хмыкнул, сухо и беззвучно.
  - Это будет стоить... дорого. Очень. И половина предоплата. Безвозвратная. В случае чего - мы не знакомы. Совсем.
  
  - Я понимаю, - голос Николая дрогнул, но он владел собой. Он назвал сумму, которую заранее просчитал, исходя из остатков наличности после покупки алмазов. Цифра прозвучала солидно, даже в этой ситуации.
  
  Снова пауза, на этот раз короче. Судя по всему, сумма впечатлила.
  - Альберт не обманул. Вы знаете цену. Ладно. - Послышался звук, будто что-то царапало по бумаге. - Завтра. В десять утра. Будьте на Центральном рынке, у входа со стороны улицы Красной. К вам подойдет человек в кепке "Adidas" черного цвета и с газетой "Кубанские новости" в руке. Он подойдет и спросит, который час. Вы отдадите ему конверт с фотографиями, данными и половиной суммы. Все остальное он вам объяснит. Один раз.
  
  - А как... - начал Николай, хотел спросить о деталях, о гарантиях, но связь прервалась. В трубке зазвучали короткие гудки. Диалог был окончен.
  
  Он стоял на прохладном утреннем ветру, сжимая в руке телефон, и чувствовал странную пустоту. Все было просто, страшно и по-деловому четко. Как сделка с роботом. Никаких эмоций, никаких лишних слов. Только цена, условия и алгоритм. Его будущее, его и Ирины, теперь умещалось в этом холодном разговоре и в заученном номере.
  
  Он вернулся в домик. Ирина уже не спала. Она сидела на кровати, закутавшись в потертый плед, и смотрела на него большими, темными глазами, в которых читался немой вопрос.
  - Ну? - выдохнула она.
  
  - Все нормально, - он постарался сказать это как можно увереннее, садясь рядом и беря ее холодные руки в свои. - Завтра встреча. В Краснодаре. Передаю данные и предоплату.
  
  Она кивнула, не отводя взгляда. Доверие в ее глазах было почти физически ощутимым и оттого еще более теплым. Он не имел права подвести ее.
  
  - Теперь нужно решить, как туда добраться, - тихо сказал он. - Общественный транспорт... Слишком рискованно. Слишком много глаз.
  
  - Машины у нас нет, - констатировала она очевидное.
  
  - Но она есть у Сергея, - Николай поднялся и начал не спеша собираться. - Мне нужно съездить к нему. Сейчас же.
  
  ***
  
  Квартира Сергея находилась в типовой девятиэтажке на другой окраине города. Добирался туда Николай на маршрутках, с пересадками, чувствуя себя своим на фоне утренних пассажиров - сонных рабочих, студентов, матерей с детьми. Его собственная, жалкая маскировка сантехника была сброшена, но внутреннее напряжение никуда не делось. Каждый взгляд, задержавшийся на нем дольше секунды, заставлял его волноваться.
  
  Дверь открыл сам Сергей. Он был в спортивных штанах и простой футболке, обтягивавшей его мощный, коренастый торс. Его лицо, с бычьей шеей и короткой, щетинистой стрижкой, выразило сначала удивление, а затем - мгновенную, привычную собранность. Он молча отступил, пропуская Николая внутрь, и быстрым, цепким взглядом окинул лестницу, прежде чем захлопнуть дверь.
  
  Квартира была такой же, как и ее хозяин - функциональной, чистой, лишенной каких-либо излишеств. Запах свежесваренного кофе витал в воздухе. На стене висел старый плакат с Брюсом Ли, на полках - спортивные кубки и сувениры из поездок. Книжный шкаф занимал свое, отдельное место.
  
  - Чай? Или кофе? - бросил Сергей, направляясь на кухню. Его движения были точными и экономными.
  
  - Кофе, если можно, - Николай скинул куртку на стул в прихожей и последовал за ним.
  
  Он сел на жесткий кухонный стул, сжимая в руках кружку с дымящимся, черным как смоль кофе, который он стал пить маленькими глотками. Сергей стоял у плиты, дожаривая на сковороде яичницу с сосисками. Его спина была широкой, мышцы под тонкой тканью футболки играли при каждом движении. Аромат еды щекотал ноздри, напоминая о нормальной жизни, которая пока оставалась где-то там, далеко.
  
  - Так, - произнес Сергей, не оборачиваясь. Его голос был низким, немного хриплым от утреннего сна или от курения. - Значит, в Краснодар. Туда-обратно. Молчком. Без вопросов. Я правильно понял твой ранний звонок?
  
  - Да, - голос Николая прозвучал хрипло. Он поставил кружку, чтобы не ныли пальцы. - Очень тебя прошу, Серега. Дело... жизненно важное.
  
  Сергей переложил шипящую яичницу на тарелку, выключил газ и, наконец, повернулся к нему. Он оперся о столешницу, скрестив на мощной груди руки. Его взгляд был тяжелым, изучающим, как у бульдога.
  
  - Жизненно важное, - повторил он, растягивая слова. - Я так понимаю, к твоему внезапному творческому кризису это не имеет отношения? И к тем ребятам, что ко мне на работу с вопросами о тебе приходили? Спрашивали, не появлялся ли тут мой старый друг Коля, художник. Люди с недобрыми лицами.
  
  Николай опустил глаза. Он знал, что Сергей не дурак. Сквозь его собственную неубедительную легенду про "нужду в уединении" проглядывала совсем иная, куда более мрачная реальность. Врать ему было и бесполезно, и подло.
  
  - Нет, - честно ответил он, глядя на узоры на пластиковой скатерти. - Не имеет. Это... старая история. И довольно грязная. Чем меньше ты будешь знать, тем лучше для тебя. Честно.
  
  - Я сам решаю, что для меня лучше, а что нет, - отрезал Сергей, его голос потерял оттенок дружелюбия, в нем зазвучала сталь. - Ты влип по уши, да? Не в долги, что ли? Играл всегда с большими ставками. Помню, на тех турнирах...
  
  - Хуже, - перебил его Николай, поднимая голову. Его глаза встретились с взглядом друга. - Намного хуже. Но я почти у цели. Остался последний шаг. В Краснодаре. Без машины я его не сделаю. Общественный транспорт... слишком рискованно. Слишком много контроля.
  
  Сергей молча доел свою яичницу, отпил из своей кружки залпом. Воздух на кухне стал густым от невысказанного. Он смотрел на Николая, и в его глазах читалась не жалость, а суровая, трезвая оценка ситуации и рисков.
  
  - Ладно, - наконец выдохнул он, отодвигая от себя тарелку. - Повезу. Завтра. Выедем утром, вернемся вечером. Но, Коль... - он ткнул в его сторону указательным пальцем, жестким и чуть искривленный от старого перелома, - если там хоть намек на криминал, на стрельбу, на какую-то херню... я разворачиваюсь и уезжаю. И тебя там оставляю. Я тебе друг, но не подельник. У меня семья. Жена на третьем месяце. Понял?
  
  В его голосе не было угрозы, лишь холодная, железная констатация факта. Николай кивнул, чувствуя, как камень спадает с души.
  
  - Чистая сделка, - поспешно заверил он. - Никакого криминала. Встреча с одним человеком. Деловые переговоры. Деньги за услугу. Все. Я тебе заплачу за бензин, за время. Хорошо заплачу. - Он потянулся за своей курткой, где в внутреннем кармане лежала пачка рублей.
  
  Сергей смерил его взглядом, полным презрительной, почти отеческой жалости.
  - Деньги свои припрячь, художник, - буркнул он. - Похоже, они тебе нужнее. Считай, что старый долг отдаю. За тот раз, когда ты за меня на соревнованиях вышел со сломанной рукой. Помнишь? Я должен был драться с тем чеченцем, а ты... ты вышел вместо меня. Сказал, что у тебя рука уже давно в порядке. А она еще хрустела, как ветка.
  
  Николай кивнул. Он помнил. Другую жизнь. Другого себя. Зал, запах пота и разогревающей мази, свист ударов по груше, его собственную руку, замотанную в эластичный бинт, и дикую, всепоглощающую боль при каждом ударе. И чувство абсолютного, братского единства.
  
  - Помню, - тихо сказал он.
  
  - Вот и хорошо, - Сергей хлопнул его по плечу своей здоровой лапищей. Удар был дружеским, но таким весомым, что неподготовленный человек упал бы со стула. - Теперь давай, проваливай. Отсыпайся. Завтра в семь утра, будь здесь, у подъезда. Не опаздывай. И приведи себя в порядок, - он скривился, окидывая Николая взглядом. - На бомжа ты сейчас похож. Побрейся хоть. Чтобы, если что, на посту к нам лишних вопросов не было.
  
  Он проводил Николая до двери. Они молча обнялись - коротко, по-мужски, похлопав друг друга по спинам. В этом жесте было больше понимания и поддержки, чем в тысячах слов.
  
  Николай вышел на улицу. Утро было в разгаре. Светило солнце, грея его лицо. Он вдохнул полной грудью, и впервые за долгие дни в груди не было мешающего страха, а лишь тяжелая, но твердая решимость. Один шаг. Еще один шаг по канату над пропастью. Но теперь он знал, что на другом конце его страхует кто-то сильный и надежный.
  
  Он пошел назад, к своему временному пристанищу, к Ирине, к их общему, хрупкому будущему, спрятанному в коробке с грецкими орехами. Впереди был Краснодар. И новый, самый опасный виток их бегства.
  
  Глава 29.
  
  Темно-синий "Ленд Крузер" Сергея, больше похожий на запыленного, уставшего от работы тяжеловоза, чем на гламурный внедорожник, рванул с места с глухим ворчанием мотора, едва Николай захлопнул тяжелую дверь. Было четыре часа утра. Город спал, укутанный в одеяло неестественно-оранжевого света натриевых фонарей, которые отбрасывали на асфальт длинные, уродливо вытянутые тени. Воздух в салоне был холодным и спертым, пропахшим остывшим табаком, резиновыми ковриками, слабым, но въедливым ароматом мятной жевательной резинки.
  
  Сергей молча крутил баранку, его крупное, скуластое лицо в призрачном свете приборной панели казалось высеченным из гранита - неподвижным и суровым. Он был одет в свой привычный тренировочный костюм, его мощные руки в перчатках без пальцев лежали на руле в классической позиции "без десяти два". Николай, съежившись на пассажирском сиденье, чувствовал себя чужеродным телом в этой капсуле мужской, аскетичной упорядоченности. Его собственная неухоженность, беспокойство и неуверенность казались ему пятном на идеальной чистоте этого пространства.
  
  Первые полчаса ехали в гнетущей тишине, нарушаемой лишь густым рокотом двигателя и свистом ветра в неплотно прилегающем уплотнителе бокового стекла. Сергей сосредоточенно лавировал по пустынным, мертвым улицам спальных районов, выезжая на объездную дорогу. Николай уставился в окно, наблюдая, как в сизой предрассветной мути проплывают темные коробки многоэтажек, одинокие фары редких дальнобоев на встречке, похожие на глаза голодных хищников. Его собственное отражение - бледное, осунувшееся лицо с синевой под глазами и жесткой тенью двухдневной щетины на щеках - накладывалось на этот безжизненный пейзаж, словно призрак, не находящий себе места.
  
  - Кофе в термосе, - внезапно, хрипло произнес Сергей, не поворачивая головы. Голос его прозвучал неожиданно громко, нарушая гипнотический гул дороги. - Если хочешь, налей. Кружки в бардачке.
  
  Николай молча кивнул, понимая, что тот вряд ли видит этот кивок. Он отпер бардачок. Внутри, рядом с портативной рацией на "липучке" и парой увесистых бумажников, лежали аккуратно, одна в другой, две алюминиевые походные кружки. Все было разложено с армейской педантичностью. Он налил кофе. Аромат - густой, горьковатый, обжигающе настоящий - на мгновение перебил привычные запахи салона.
  
  - Спасибо, - прохрипел Николай. Его собственный голос скрипел от недосыпа.
  
  Сергей лишь мотнул головой, коротким, экономным движением. Они выехали на трассу. "Тойота" мягко, с почти кошачьей грацией, набрала скорость, легко въехав в слабые, стелющиеся над черными полями ленты утреннего тумана.
  
  - Слушай, Коль... - Сергей снова нарушил тишину, и на этот раз в его ровном, привычно твердом голосе проскользнула какая-то непривычная, настороженная скованность. - Я тут вчера, перед сном, ящик смотрел. Местные новости, короче.
  
  Николай внутренне замер, почувствовав, как по его спине, от копчика до самого затылка, пробежала ледяная, колючая мурашка. Он медленно, будто против воли, повернулся к Сергею, сжимая в ладонях горячую кружку.
  
  - И что? - спросил он, стараясь оставаться невозмутимым.
  
  - А то, - Сергей на секунду отвел взгляд от дороги, бросив на него быстрый, цепкий, оценивающий взгляд. В темноте салона его глаза казались совсем черными, непроницаемыми. - Твою рожу показали. В рубрике этакой... "Ищем человека". Говорят, мол, Николай Кириллович Спичкин, разыскивается за... - он сделал нарочитую, тягучую паузу, снова уставившись в темноту за лобовым стеклом, - уклонение от следствия. По уголовному делу, надо полагать. Просят всех, у кого есть информация, звонить по указанному номеру. Ну, ты понял. Бла-бла-бла.
  
  Он смолк. Николай задумался. Он сидел, вжавшись в сиденье, размышляя. Сердце на мгновение провалилось в абсолютную пустоту, замерло, а затем задергалось в неровной скачке, отдаваясь глухими, болезненными ударами где-то в висках. Официальный розыск. Так значит, они сделали свой ход. Выпустили джинна из бутылки. Теперь он не просто беглец, за которым охотятся бандиты. Теперь он - официальная цель. Его лицо, его имя видели и слышали тысячи, десятки тысяч людей за вечерними чаем и ужином. Его улыбка с экрана приглашала каждого поучаствовать в его поимке.
  
  - И как? - с трудом выдавил он, чувствуя, как пересыхает во рту. - Хорошо получился?
  
  Сергей фыркнул, коротко и беззвучно, уголок его рта дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем усмешку.
  
  - Как всегда. Улыбался, как идиот. Фотка с той твоей выставки, да? Где ты в этом дурацком пиджаке щеголял.
  
  Николай молча кивнул. Ту самую фотографию сделали почти два года назад на его первом более-менее серьезном вернисаже. Он тогда только получил первую премию, был полон наивных, дурацких надежд и веры в собственный талант. Теперь этот улыбающийся, ничего не подозревающий болван смотрел с экранов телевизоров, превратившись в приманку для доносчиков и любителей легкой наживы.
  
  - Ничего, - вдруг сказал Сергей, и его голос неожиданно утратил металлическую жесткость, в нем появились какие-то сиплые, утробные нотки. - Качество - дерьмо. С экрана все в зернах, как из-под воды. И народ у нас такой... Новости местные в основном бабки да алкаши смотрят, пока ждут сериал. Вряд ли кто узнает. Не парься.
  
  Эта жалкая, почти наивная попытка утешения ранила больнее, чем прямая угроза. От этого становилось еще горше, еще хреновее. Николай отпил кофе. Горечь разлилась по языку, идеально соответствуя вкусу его собственных мыслей. Он чувствовал себя абсолютно голым, выставленным на всеобщее обозрение.
  
  - Значит, так, - Сергей снова перешел на свой командирский, отрывистый тон, сметая минутную слабину. - План не меняем. Быстро сделали дела - быстро отчалили. Голову не поднимать, на людей не пялиться. Ты у меня в машине - значит, под мою ответственность. Пока едем - ты невидимка. Прикинься спящим, если что. Понятно?
  
  - Понятно, - тихо, почти беззвучно отозвался Николай.
  
  Он откинулся на подголовник, закрыл глаза. Но под веками ему мерещилось не успокаивающее темнота, а мерцающий экран телевизора с его собственным, улыбающимся лицом. Он представлял, как эту картинку видят: Альберт в своей больничной палате, если у него там есть телевизор; Ирина, сидящая в тишине их убогого убежища; какие-то совершенно посторонние люди, жующие ужин... беспокойные мысли обуревали его.
  
  Рассвет застал их на полпути. Серая, мутная мгла постепенно отступала, уступая место холодному, размытому, белёсому свету. По сторонам дороги, словно бесконечные шеренги пленных, потянулись виноградники - разросшиеся, ухоженные. Изредка мелькали спящие, похожие на игрушечные, хутора с тонкими струйками дыма из труб. Сергей включил радио - тихо, чуть слышно зазвучала какая-то приторно-сладкая попса, но уже через минуту он с раздражением щелкнул переключателем.
  
  - Муть какая-то, - пробурчал он себе под нос. - Лучше помолчим.
  
  Николаю это молчание было только на руку. Он хотел сосредоточиться перед предстоящей встречей.
  
  Вскоре Сергей свернул на многочисленную, ярко освещенную заправку-комплекс с кафе, магазином и мойкой. - Заправимся, по-маленькому сходим. Ты в машине. Окна закрыты. Никому не открывай, даже если в погонах будут. Я быстро.
  
  Пока Сергей возился с пистолетом на колонке, Николай сидел, вжавшись в сиденье, и сквозь тонированное стекло наблюдал за немногочисленными в этот ранний час посетителями заправки. Водитель-дальнобойщик, потягивавшийся у своего гигантского, покрытого дорожной грязью автопоезда. Девушка в ярком спортивном костюме, выгуливающая у обочины огромного, породистого дога. Семья с сонными детьми, несущаяся в магазин за закусками и газировкой. Каждый из них казался ему теперь потенциальным информатором, тем самым анонимным голосом в трубке, который может сказать: "Я его видел. На заправке такой-то. В темно-синей "Тойоте" с такими-то номерами".
  
  Сергей вернулся быстро, как и обещал. Он швырнул на заднее сиденье пластиковую бутылку с минералкой и бумажный пакет.
  - На, подкрепись. Домашние. - Он завел мотор, и "Тойота" с мягким рычанием тронулась с места. - До Краснодара часа полтора. Если не встрянем в пробку на въезде. В час пик там ад.
  
  Николай развернул пакет. Два бутерброда из грубого черного хлеба с толстенным, щедрым слоем сыра и ветчины. Пахло чесноком, специями и чем-то безоговорочно домашним, безопасным. Он вдруг с острой, почти физической силой осознал, как сильно он хочет есть. Последние дни и недели он питался как-то урывками, на нервах, и голод стал его привычным, притуплённым фоном. Он принялся жевать, стараясь не чавкать, чувствуя, как густая, сытная пища комком встает в пересохшем горле, но принося щемящее, простое облегчение пустому, издерганному желудку.
  
  - Спасибо, - снова сказал он, на этот раз уже по-человечески, и голос его прозвучал почти нормально.
  
  - Не за что, - отозвался Сергей, ловко встраиваясь в поток на объездной. - Жена наделала. Говорит, ты у меня всегда как голодный волк. Все равно бы пропали.
  
  Краснодар встретил их плотным, растущим с каждым километром, как снежный ком, потоком машин. Было около восьми утра, город просыпался, вползал в свой ежедневный ритм суеты и спешки. Сергей, напрягшись, ловко лавировал в потоке, его лицо стало еще более сосредоточенным, взгляд - острым, сканирующим дорогу на несколько машин вперед. Он включил навигатор, но звук убрал, лишь мельком поглядывая на мерцающий экран.
  
  - Где твоя точка? - спросил он, не отрывая глаз от дороги.
  
  - Центральный рынок. Улица Красная. Главный вход.
  
  Сергей хмыкнул, коротко и сухо.
  - Веселое местечко. Особенно в час пик. Народу - как саранчи. Ладно, посмотрим.
  
  Они въехали в центр. Яркое, уже по-летнему теплое утреннее солнце слепило глаза, безжалостно отражаясь от стекол высоток и зеркальных витрин. Пешеходы, как муравьи, спешили по своим делам, светофоры мигали, переливаясь огнями, горели кричащие рекламные билборды. Суета большого, живого города, обычно раздражавшая Николая своей бестолковой энергией, сейчас показалась ему спасительным укрытием, ковром-самолетом, в узорах которого можно было затеряться. Здесь, в этой толчее, он был просто еще одной песчинкой, каплей в людском море.
  
  Сергею с трудом удалось втиснуться на почти законное место для парковки в двух кварталах от рынка, за какой-то ржавой "Газелью". Он заглушил двигатель, и в салоне на мгновение воцарилась неожиданно оглушительная тишина, которую тут же разорвал доносящийся с улицы гул мегаполиса - гудки клаксонов, отдаленные сирены, сливающийся в один шум гомон толпы.
  
  - Ну, - сказал Сергей, поворачиваясь к нему на сиденье. Его лицо было серьезным, а взгляд прямым и цепким. - Дальше сам. Во сколько твоя явка?
  
  - В десять, у главного входа, - ответил Николай, глядя на часы. Было без пятнадцати. В животе засосало от нервного спазма.
  
  - Час, - ткнул Сергей пальцем в лобовое стекло. - Ровно час я здесь буду. Дольше - ни минуты. Если тебя нет - уеду. Потом как-нибудь свяжемся. Если что. Телефон с собой?
  
  Николай молча кивнул, похлопав по карману куртки, где лежал тот самый "кнопочник".
  
  - Только в крайний случай. Прямой угрозы. И смени его потом, слышишь? Купи новый. Всё. Иди. И смотри в оба. Не подходи первым, убедись, что он.
  
  Николай кивнул, взялся за ручку двери, чувствуя, как подступила тошнота от волнения. Он вышел из машины. Уличный шум, запах раскаленного асфальта, выхлопных газов и сладковатого дыма от ближайшего гриля обрушились на него словно ударная волна. Он глубоко, с усилием вздохнул, стараясь унять предательскую дрожь в коленях, и зашагал по направлению к рынку, не оглядываясь на Сергея и его "Тойоту".
  
  Центральный рынок был огромным, бурлящим, шумным муравейником. Даже в эти утренние часы здесь царило оживление, граничащее с хаосом. У входов, на подступах, толпились торговцы с лотками и просто с разложенным на брезенте товаром, наперебой предлагая все - от носков и дешевых телефонов до гор горячих, дымящихся пирожков и вяленой рыбы, от которой несло солью и ветром. Воздух был густым, тяжелым, многослойным: сладковато-приторный запах перезрелых фруктов, острый, дразнящий дух копченостей и специй, тяжелое, медное амбре свежего мяса и рыбы, сладкий пар от вареничных и палаток с горячим тестом.
  
  Николай замедлил шаг, стараясь слиться с непрерывным, живым потоком людей. Он чувствовал себя мишенью, уязвимым, как рак без панциря. Каждый встречный взгляд, задержавшийся на нем на секунду дольше обычного, казался ему подозрительным, изучающим. Каждый громкий окрик торговца, каждый резкий звук - обращенным лично к нему. Он дошел до главного входа, обозначенного массивной, помпезной аркой. Люди непрерывно текли внутрь и выплескивались наружу, сталкивались, ругались, смеялись. Он прислонился к стене невзрачного киоска, продававшего семечки, сигареты и жвачку, и постарался принять вид человека, который кого-то ждет - возможно, опаздывающую жену. Руки он засунул в карманы куртки, чтобы скрыть мелкую, неконтролируемую дрожь в пальцах.
  
  Он смотрел на часы. Без пяти десять. Горло снова пересохло, словно перетянутое шнурком. Он мысленно, как мантру, повторял данные, которые подготовил для передачи: выдуманные имена, даты рождения, цифры суммы. Внутренний карман куртки неприятно, угрожающе давил на грудь - там лежал толстый, туго набитый конверт с деньгами. Его кровью, его страданиями, его будущим.
  
  Рядом с ним остановилась пожилая, дородная женщина с переполненной покупками тележкой и принялась что-то яростно, на повышенных тонах выговаривать кому-то по телефону. Ее визгливый, пронзительный голос резал ухо, впивался в сознание. Николай невольно отодвинулся, стараясь не привлекать к себе внимания, слиться со стеной.
  
  И тут он его увидел.
  
  Человек стоял чуть в стороне от основного потока, в тени массивной арки. Он был одет в неброскую, темно-серую, простого кроя ветровку и такие же темные, неброские штаны. На голове у него была черная бейсболка с узнаваемым белым логотипом "Adidas". В одной руке он держал свернутую в плотную трубочку газету. Николай замер, всматриваясь: да, это были "Кубанские новости". Его лицо было скрыто козырьком кепки и крупными, темными очками-авиаторами, но Николай почувствовал - всем нутром, всеми обострившимися чувствами, что это был именно он.
  
  Человек не проявлял никакой суеты, не выглядывал, не проверял время. Он просто стоял, слегка покачиваясь на носках, и наблюдением окидывал толпу. Его поза была нарочито расслабленной, почти ленивой, но в этой расслабленности, в этой спокойной готовности угадывалась стальная пружина, сжатая и ждущая своего момента.
  
  Николай сделал шаг вперед. Потом еще один. Ноги стали ватными, непослушными. Он подошел на расстояние нескольких метров и замер, не зная, как начать, как произнести эту дурацкую, пафосную фразу из дешевого шпионского боевика. Человек в кепке повернул голову в его сторону. За темными, абсолютно непроницаемыми стеклами очков нельзя было разглядеть ничего - ни выражения глаз, ни даже их направления.
  
  - Простите, - сдавленно, сипло произнес Николай, и голос его на середине фразы надломился. Он сглотнул комок в горле. - Вы не подскажете, который час?
  
  Человек в кепке медленно, почти с театральной ленью, поднял свободную руку с часами. Но взгляда на циферблат не бросил. Его лицо оставалось неподвижным.
  
  - Без трех десять, - произнес он глуховатым, абсолютно безразличным, лишенным всяких эмоций голосом. - Точное время.
  
  Пароль. Ответ. Все совпало. Акт начался.
  
  Николай кивнул, коротко, нервно. Стараясь не делать резких движений, он засунул руку во внутренний карман куртки, почувствовал шершавую поверхность конверта, и извлек его. Деньги. Их будущее.
  
  - Вот, для вас, - сказал он, протягивая конверт.
  
  Человек взял его быстрым, точным, отработанным движением. Он не стал его взвешивать на ладони, не пощупал, не заглянул внутрь. Просто сунул во внутренний карман своей ветровки, и тот бесследно исчез.
  
  - Жди звонка на этот номер, - тихо, но очень четко, отчеканивая каждое слово, произнес он. Губы его почти не двигались. - Через три дня. В это же время. Инструкции скажут. Всё.
  
  И, не сказав больше ни слова, не кивнув на прощание, он развернулся и растворился в толпе, шедшей от рынка. Он двигался легко, непринужденно, ни на кого не глядя, абсолютно естественно, и уже через несколько секунд Николай не мог отличить его от сотен других людей в темной, неброской одежде.
  
  Все было кончено. За считанные секунды. Без лишних слов, без рукопожатий, без каких-либо гарантий. Николай стоял, чувствуя странную, оглушающую опустошенность, смешанную с диким выбросом адреналина. Внутри все дрожало и звенело, но не было ни облегчения, ни радости. Только гнетущее ощущение сделки с неизвестным. Он только что отдал огромные, высосавшие из него столько времени и сил деньги абсолютно незнакомому человеку с закрытым лицом в обмен на голое обещание. Обещание, которое могло оказаться пустышкой, мыльным пузырем.
  
  Он глубоко, с присвистом вздохнул, пытаясь перевести дух, и немного пошатнулся, опершись о стенку киоска. Внезапно все запахи рынка - сладкие, острые, тяжелые, гнилостные - ударили ему в голову единой, удушающей волной, вызвав резкий, спазматический позыв к тошноте. Он почувствовал, как по его спине, под курткой, струится холодный, липкий пот. Он обернулся, судорожно окидывая взглядом пеструю, двигающуюся толпу. Никто не обращал на него внимания. Свидание состоялось. Сделка была совершена.
  
  Он оттолкнулся от стены и зашагал обратно к машине, сначала медленно, потом все же ускорив шаг, правда, контролируя движения, не переходя на бег. Ему нужно было как можно скорее убраться отсюда, вернуться в тесный, но хоть сколько-то безопасный салон Сергеевой "Тойоты", почувствовать хоть какую-то опору. Он энергично двигался, лавируя между людьми, чувствуя, как на него давит весь этот огромный, шумный, равнодушный и непредсказуемый город. Он только что сделал огромный, возможно решающий шаг к своему спасению. Почему же ему было так беспокойно?
  
  Глава 30.
  
  Офис Тенгиза был молчаливым укором каждому приверженцу беспорядка. Здесь царил порядок, наведенный железной рукой хозяина. Массивный дубовый стол, за которым никто не смел сидеть кроме него самого, был идеально чист. На нем лежала только одна вещь - тяжелая пепельница из черного обсидиана, в которой, как в маленькой урне, покоился пепел последней выкуренной Тенгизом сигары. Стекла гигантского книжного шкафа, заполненного не книгами, а дорогими статуэтками и сувенирами из поездок, блестели безупречно. Воздух был прохладен и пропитан сладковатым ароматом дорогой древесины и кожи. Это был не просто кабинет. Это был тронный зал, и теперь трон пустовал.
  
  Реваз, правая рука Тенгиза, стоял посреди этого царства порядка и чувствовал себя слоном в посудной лавке. Его мощная, квадратная фигура в дорогом, но мешковатом костюме казалась чужеродной и неуместной. Его лицо, грубое и мясистое, с маленькими, глубоко посаженными глазами-щелочками, выражало не столько горе, сколько глубочайшее, животное недоумение. Он сжимал в своей лапище дорогой телефон Тенгиза, который нашел в ящике стола. Экран был темным. Последний звонок был сделан три дня назад. На номер, который Реваз не знал.
  
  - Не берет, - сипло выдохнул он, швыряя телефон на бархатное кресло для посетителей. - Сука, где он?
  
  У стены, стараясь вобрать себя в себя и стать как можно меньше, замерли двое молодых парней из обслуги. Один, тощий, с прыщавым лицом и нервным тиком глаза, переминался с ноги на ногу. Другой, коренастый, с бычьим взглядом, смотрел куда-то в пол, на персидский ковер, в узорах которого, казалось, можно было заблудиться.
  
  - Может, у шефа дела? - робко, почти шепотом, предположил тощий. Его голосок прозвучал кощунственно громко в этой гробовой тишине. - С той бабой новой, с моделью? Говорил, на недельку зависнуть может...
  
  Реваз медленно, как бульдозер, развернулся к нему. Его лицо налилось густой, багровой кровью. Он сделал шаг, и его тяжелые ботинки беззвучно утонули в густом ворсе ковра.
  
  - Дела? - его голос прозвучал низко и страшно, как скрежет камней под землей. - Какие, к черту, дела, когда тут четыре сотни тыщ евро в воздухе висят? И этот ублюдок-художник еще! Тенгиз уже третий день на связь не выходит! Ни звонка, ни смс! Такого не было никогда! Он всегда на связи! Всегда!
  
  Он ткнул толстым, кривым пальцем в сторону пустого кресла.
  
  - Ты, - Реваз перевел взгляд на тощего. - Звонил Руслану? Тому, который на квартире у старика сидел?
  
  - Звонил, Реваз Отарович, - закивал тот, словно голова его была на пружине. - Он говорит, тишина. Никого. Старик в коме, его в больницу увезли. А те... те как в воду канули. После того вертолета...
  
  - "Канули", - передразнил его Реваз с гадливой усмешкой. - Красиво говоришь. Стихи, бля, сочиняешь. Вертолет... - Он провел рукой по лицу, и кожа с хрустом поддалась под грубым нажимом. - Вот это и есть дело. Не баба какая-то. Его кто-то обошел. Кто-то, у кого есть вертолет и яйца, чтобы его угнать.
  
  Он замер, его мозг, не привыкший к сложным многоходовкам, а настроенный на прямолинейное действие - найти, нажать, забрать - буквально перегревался. Исчезновение Тенгиза не укладывалось ни в одну схему. Шеф мог уйти в загул, мог решить внезапно сменить обстановку, но он всегда ставил в известность Реваза. Всегда. Он был педантом в вопросах контроля. А тут - тишина. Абсолютная. Как будто его смыло гигантской волной.
  
  - Ладно, - Реваз тяжело вздохнул. - Значит, так. Шефа нет - я тут главный. Понятно?
  
  Парни у стены закивали с таким рвением, будто от этого зависела их жизнь.
  
  - Понятно, Реваз Отарович!
  
  - Значит, слушайте сюда. Всех свободных людей - а их, я смотрю, развелось дохера - кидаем на поиски. Не Спичкина пока - его и мусора ищут, пусть тратят силы. Ищем шефа. Но чтобы искать, надо понять, где искать. - Он посмотрел на коренастого парня. - Ты, Сандро. Ты возил шефа в последний раз. Куда?
  
  Сандро поднял глаза. Они были мутными от недосыпа и страха.
  
  - Не я. С ним Артур поехал.
  
  - Артур? - насторожился Реваз.
  
  - Да, Реваз Отарович. Шеф не говорил, зачем. Сказал только, что я не нужен, повезет его Артур. Сказал, чтоб я не задавал личных вопросов.
  
  Реваз хмыкнул. Вот оно. Какая-то темная, незнакомая ему сделка. Тенгиз иногда вел такие дела в обход всех, даже его. Но чтобы пропасть после этого...
  
  - Он говорил, или хотя бы намекал, куда?
  
  Сандро беспомощно помотал головой.
  
  Реваз сдержал порыв швырнуть в него той самой пепельницей. Бестолочь.
  
  - Ну что ж, - прошипел он. - Ищите. Без лишнего шума. Если вспомните или обнаружите хоть что-то - сразу ко мне. Живо!
  
  Он повернулся к панорамному окну. Город внизу жил своей жизнью, мигал огнями, гудел, не подозревая, что одна из тех шестеренок, что незримо двигали его темные дела, внезапно сломалась. Реваз чувствовал это нутром, этим животным чутьем, которое не раз его выручало. Что-то пошло не так. Очень не так. И он, Реваз, должен был это исправить. Или, по крайней мере, первым найти того, кто на этом наживется.
  
  ***
  
  В это же время в своем кабинете подполковник Борисов был воплощением холодной, выверенной до мелочей целеустремленности. Бессонная ночь не оставила на его лице следов усталости - лишь заострила черты, сделала взгляд из-под полуприкрытых век еще более острым и пронзительным. Он напоминал хищную птицу, которая, устав от безуспешного кружения в небе, наконец-то увидела на земле шевельнувшуюся мышь и приготовилась к броску.
  
  Перед ним на столе лежала кипа распечаток - сводки, рапорты, отчеты. Он пролистывал их быстрыми, точными движениями, почти не вглядываясь в текст. Его мозг уже обработал эту информацию, выудил суть и отбросил шелуху. Официальный розыск Спичкина работал, как и ожидалось: поднялась муть, пошли звонки от "стукачей", оперативники метались по ложным следам. Это было хорошо. Это создавало шум, в котором можно было действовать тихо.
  
  Но был один след. Тот самый, который он упустил, за которым теперь гнался с упорством маньяка. Вертолет.
  
  Старый, видавший виды Ми-2, угнанный из заброшенного ангара ДОСААФа. Его призрачный силуэт, мелькнувший в отчете о происшествии, который лег на стол Борисова почти случайно, стал для него навязчивой идеей. Это мог быть ключ. Нелогичный, безумный, отчаянный ход. Но чей?
  Борисов взял трубку внутреннего телефона. Набрал номер оперативного дежурного.
  
  - Иванов, ко мне. Немедленно.
  
  Минуту спустя в кабинет вошел капитан Иванов - молодой, подтянутый офицер с умными, но уставшими глазами.
  
  - Слушаю вас, Виктор Сергеевич.
  
  Борисов не предложил ему сесть. Он указал пальцем на стул, и Иванов молча опустился на его край, выпрямив спину.
  
  - Вертолет, - без предисловий начал Борисов. Его голос был ровным, без эмоций, как дикторский текст. - Ми-два. Угон вертолета. Что по нему есть?
  
  Иванов моргнул, быстро перестраиваясь.
  
  - Почти ничего, товарищ подполковник. Угон зафиксирован, составлен протокол. Машина старая, списанная, по сути, никому не нужная. Владельца как такового нет, находится на балансе муниципалитета. Расследование формальное, особого рвения...
  
  - Я знаю, что там ничего нет! - резко, но без повышения голоса оборвал его Борисов. - Я спрашиваю, что делаете вы? Лично вы, чтобы его найти?
  
  Иванов сглотнул. Воздух в кабинете стал густым и тяжелым.
  
  - Мы... направили запросы в соседние районы, в аэропорты, на посты ДПС... Пока безрезультатно. Машина могла рухнуть в любую лесополосу, ее могли разобрать на запчасти...
  
  - Она не рухнула, - холодно парировал Борисов. - И ее не разобрали. На ней улетели. Двое - мужчина и женщина. И они везли с собой очень ценный груз. Я хочу, чтобы этот вертолет нашли. Поняли меня? Я хочу, чтобы его искали так, как будто на его борту был глава администрации края. Не формально. По-настоящему.
  
  Он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. Его взгляд просверливал Иванова насквозь.
  
  - Вот ваши задачи. Первое: проверить записи со всех городских видеокамер. Пусть где-то засветится, пусть мельком, но хотя бы попытаться понять направление полета. Второе: задействовать агентурную работу, может, кто-то что-то видел или говорил. Третье: проверить все посты на выездах из города, на трассах. Показывать фото модели Ми-2. Спрашивать, не видели ли его пролетающим на малой высоте. Направление, время.
  
  Иванов сидел, стараясь не дышать, и мысленно конспектировал услышанное. Масштаб мероприятий контрастировал с формальным угоном старого хлама.
  
  - И вот еще, - Борисов понизил голос, и от этого он стал еще опаснее. - Это все - под грифом "Особой важности". Никаких бумаг, никаких упоминаний в общих сводках. Все доклады - лично мне. Любая утечка - и я лично отправлю вас охранять картофельное поле на краю географии. Вопросы?
  
  Вопросов у Иванова было море. Кто эти люди? Какой груз? Почему такая спешка и секретность вокруг какого-то вертолета? Но он видел глаза Борисова. И все вопросы умерли, не родившись.
  
  - Никаких вопросов, товарищ подполковник. Будет исполнено.
  
  - Тогда не задерживайтесь. Докладывайте дважды в день. Начиная с сейчас.
  
  Иванов вскочил, щелкнул каблуками - вышло нелепо и по-детски - и почти бегом выскочил из кабинета. Борисов остался один. Он подошел к карте края, висевшей на стене. Его взгляд скользнул по извилистой линии черноморского побережья. Они не могли улететь далеко. У старого Ми-2 был ограниченный запас хода. Они должны были где-то приземлиться.
  
  Он вернулся к столу и зажег сигарету. Дым, едкий и горький, заполнил легкие. Он смотрел на сизый дымок, медленно поднимающийся к потолку, и думал о том, что охота вступила в новую, самую сложную фазу. Он запустил механизм, который должен был привести его к деньгам. Остальное было делом техники и терпения. И он знал, что у него и того, и другого было больше, чем у кого бы то ни было.
  
  Глава 31.
  
  Пустырь на окраине города, куда их привел анонимный звонок, был классической городской свалкой. Заброшенный еще в советские времена, он служил свалкой для всего, что потеряло ценность в глазах человека: остова разобранных автомобилей, ржавевших под открытым небом, горы битого кирпича и шлакоблоков, выцветшие на солнце полиэтиленовые пакеты, цеплявшиеся за сухую, колючую траву, словно капризные, ядовитые цветы. Воздух здесь был неподвижным и густым, пропахшим остывшим металлом, гарью от чьих-то давних костров и сладковатым душком гниения.
  
  И посреди этого царства запустения, этого пейзажа после апокалипсиса, стоял он. Ми-2. Сейчас, на земле, он выглядел не грозной машиной, унесшей добычу из-под носа, а жалким, брошенным существом. Фюзеляж, когда-то выкрашенный в болотно-зеленый цвет, был покрыт пылью и птичьим пометом. Стекла кабины, мутные и покрытые непонятными разводами, слепо отражали хмурое, низкое небо. Издали он мог бы сойти за еще один кусок металлолома, если бы не его узнаваемая, стрекозиная форма.
  
  Черный служебный внедорожник Борисова, плавно покачиваясь на убитых колеях, подъехал к месту и замер в двадцати метрах от находки. Виктор Сергеевич вышел из машины, и он сморщился, не столько от запаха, сколько от чувства глубочайшей, унизительной досады. Они искали эту машину несколько дней, прочесывая с воздуха и по картам все окрестности, а она, как насмешка, лежала тут, практически в черте города, на самом виду. Его люди, два опера в штатском, уже оцепили периметр лентой, но это было скорее ритуальным действом - смотреть здесь было не на кого. Лишь на горизонте, за ржавым забором бывшего завода, виднелись краны новостроек, словно стальные журавли, равнодушные к этой маленькой драме.
  
  Борисов медленно подошел к вертолету. Его туфли из мягкой кожи увязали в рыхлой земле, покрываясь мелкой, серой пылью. Он обошел машину кругом, изучающим, холодным взглядом. Следов катастрофы не было - посадка, судя по всему, была грубой, но управляемой. Затем он заглянул в открытую настежь дверь кабины. Внутри царил тот же хаос запустения. Приборная панель, испещренная трещинами, пыльные кресла, какие-то обрывки проводов, свисавшие с потолка. Но не это интересовало Борисова. Его взгляд выхватывал детали: смятая пачка сигарет "Космос" на панели, пустая пластиковая бутылка из-под воды под сиденьем пилота, несколько темных, засохших пятен на металлическом полу - то ли грязь, то ли пятна крови. Здесь были люди. Они дышали, волновались, курили. И они оставили следы.
  
  Он отступил на шаг, достал из внутреннего кармана пиджака телефон. Нашел нужный номер в записной книжке. Вызов был принят почти сразу.
  
  - Лев Аркадьевич? - голос Борисова был ровным, деловым, без эмоций. - Говорит Борисов. Виктор Сергеевич. Есть работа для тебя. Неофициальная. - Он помолчал, слушая что-то на том конце. - Нет, на выезде. Пустырь за старым кирпичным заводом. Координаты вышлю. Объект - старый Ми-два. Нужно снять все, что можно. Особенно из кабины. Отпечатки, микроследы, прочее там. Да, полностью. Приезжай один, без команды. Оформлю как консультацию стороннего специалиста. Да. Жду.
  
  Он положил трубку и обернулся к одному из оперативников.
  
  - Никого не подпускать. Ждем криминалиста.
  
  Пока ждали, Борисов снова уединился в салоне своего автомобиля. Он откинулся на прохладную кожу сиденья, закрыл глаза. В голове, как в калейдоскопе, мелькали обрывки информации, догадки, версии. Вертолет. Побег. Художник. Деньги. Он чувствовал, как картинка медленно, но верно складывается. Не хватало всего нескольких деталей. И одна из них могла быть здесь, в этой ржавой банке. Он не верил в удачу. Он верил в систему, в методичность, в терпение. Удача - это для дилетантов и дураков. Профессионал создает свои возможности сам.
  
  Через сорок минут на пустырь, поднимая клубы пыли, въехал невзрачный, серый "Ниссан-Примера". Из него вышел высокий, сутулый мужчина в простых очках в тонкой металлической оправе и помятой ветровке. Лев Аркадьевич. Один из лучших криминалистов в крае, человек с феноменальной памятью и золотыми руками, который предпочитал тихую, кабинетную работу шумихе громких дел. Он был тем, кого называют "технарем" - безынициативным, но блестящим исполнителем. И что немаловажно - должником Борисова за один старый, забытый всеми эпизод.
  
  Они не стали обмениваться любезностями. Кивком головы Борисов указал на вертолет. Лев Аркадьевич молча открыл багажник, достал свой неизменный, потрепанный кейс с оборудованием и направился к машине. Его движения были медленными, точными, лишенными суеты. Он словно обнюхивал воздух, считывая невидимую информацию.
  
  Борисов наблюдал за ним из окна внедорожника. Криминалист работал как хирург на сложной операции. Сначала он сделал множество фотографий с разных ракурсов, потом, натянув на руки тонкие латексные перчатки, осторожно, как святыню, начал обследовать кабину. Видны были лишь его спина и время от времени поднимающаяся рука с кисточкой, аэрозольным баллончиком или пинцетом. Он скрылся в глубине кабины, и несколько минут был виден лишь слабый луч фонарика, выхватывающий из мрака детали.
  
  Прошло больше двух часов. Солнце уже немного клонилось к горизонту, отбрасывая длинные, уродливые тени от груд мусора. Борисов, не проявляя ни нетерпения, ни интереса, изучал на планшете оперативные сводки. Наконец, Лев Аркадьевич вылез из вертолета. Он снял перчатки, его лицо было усталым, но довольным. Он подошел к машине Борисова и жестом попросил опустить стекло.
  
  - Ну? - спросил Борисов.
  
  - Действовали тут, да, - голос криминалиста был тихим, безразличным, будто он комментировал погоду. - Минимум двое. Судя по расположению следов - пилот и пассажир. Может, два пассажира. Очень торопились, нервничали. Следы обуви у входа - многочисленные, наложены друг на друга. Внутри... - Он достал из кармана ветровки несколько упакованных в стерильные пакетики предметов. - Вот. Окурок "Космоса". На него слюна есть. Пустая бутылка - тоже со слюной, отпечатки пальцев. Отпечатков - десятки. И на ручке управления, и на панели, и на дверце. Качество разное, но есть и четкие. Есть.
  
  - Обработаешь? - это был не вопрос, а мягкая констатация.
  
  - Конечно, Виктор Сергеевич. - Лев Аркадьевич кивнул. - Дактилоскопия, ДНК-анализ по слюне. Все как положено. Только тихо.
  
  - Только тихо, - подтвердил Борисов. - Результаты - лично мне. Ни в какие протоколы, пока я не скажу.
  
  - Понял.
  
  Криминалист вернулся к своей машине, аккуратно сложил кейс и уехал, так же незаметно, как и появился. Борисов еще минуту смотрел на вертолет. Теперь это был уже не просто кусок металла. Это была кладезь информации. Нужно было лишь уметь ее извлечь. Он дал команду операм организовать непрерывное наблюдение за местом - мало ли, кто еще может нагрянуть сюда - и уехал. В голове уже строились планы. Теперь оставалось ждать. А ждать он умел лучше, чем кто-либо.
  
  ***
  
  Ожидание растянулось на три дня. Три дня, в течение которых Борисов вел свою обычную работу: подписывал бумаги, изучал материалы, делал вид, что занимается другими, не менее важными делами. Но внутри все было подчинено одной цели. Он был как часовой механизм - снаружи стрелки движутся плавно, внутри же шестеренки крутятся с бешеной скоростью.
  
  И вот, на четвертый день, ближе к вечеру, когда его рабочий день подходил к концу, в его кабинете раздался тихий, но настойчивый стук. Вошел Лев Аркадьевич. Он выглядел еще более уставшим, чем на пустыре, но в его глазах, за стеклами очков, горел тот самый азарт охотника, нашедшего зверя.
  
  Молча, он положил на стол Борисова тонкую папку.
  
  - Все там. И по отпечаткам, и по ДНК. Попали в базу. Один и тот же человек.
  
  Борисов не спеша открыл папку. На первом листе лежала распечатка дактилоскопической карты - замысловатые завитки и петли. Ниже - фотография. Мужчина лет тридцати с небольшим, с худым, нервным лицом, коротко стриженный, со взглядом, в котором читалась смесь усталости и вызова. Это был некто Андрей Волков.
  
  Его пальцы, всегда такие уверенные, чуть дрогнули. Он не ожидал этого. Пилот. Бывший военный, судя по анкете. Инвалид. Он пролистал несколько страниц - сухая, казенная информация из личного дела. Призыв, служба, ранение, увольнение в запас по состоянию здоровья... Психиатрический диагноз. Посттравматическое стрессовое расстройство. Нестабилен. На учете.
  
  И тогда взгляд Борисова упал на графу "Ближайшие родственники". Отец - умер. Мать - умерла. Сестра... Сестра - Волкова Ирина Сергеевна.
  
  Время в кабинете Борисова замерло. Звуки из коридора - скрип двери, чьи-то шаги, приглушенный разговор - доносились словно через толщу воды. Он сидел неподвижно, уставившись на эти несколько строчек. Его мозг, отточенный как бритва, мгновенно сложил все в единую, идеальную картину.
  
  Ирина. Женщина. Наверняка та самая, что вытащила Спичкина с дачи. У нее был брат. Брат-пилот. С боевым опытом. С психологической травмой, которая делала его достаточно отчаянным для такого безумного шага. Не художник нашел себе сообщника. Это сообщник пришел за художником. Ирина привлекла своего брата. И он, на этом старом, никому не нужном вертолете, поднял их в воздух прямо из-под носа у Тенгиза.
  
  Все встало на свои места. Весь этот запутанный клубок распутался одним движением. Он знал теперь не только "кого", но и "как". И самое главное - он знал слабое звено. Андрей Волков. Человек с подорванной психикой, на учете. Его можно найти. На него можно было нажать. Через него можно выйти на сестру. А через сестру - на Спичкина и на деньги.
  
  Борисов медленно поднял глаза на криминалиста. Тот стоял, ожидая.
  
  - Большое спасибо, Лев Аркадьевич, - голос Борисова прозвучал ровно, почти тепло. - Ты сделал большую работу. Очень большую.
  
  - Все для дела, Виктор Сергеевич, - тот лишь кивнул.
  
  - Это останется между нами.
  
  - Естественно.
  
  Когда криминалист ушел, Борисов встал из-за стола и подошел к окну. Город постепенно зажигал вечерние огни. Он смотрел на это море огней, но видел теперь не хаотичное скопление людей и машин, а четкую, ясную схему. Он знал имя. Он знал лицо. Он знал уязвимость.
  
  Он вернулся к столу и снова взял в руки дело Андрея Волкова. Он читал его уже не как отчет, а как досье на цель. Каждая строчка, каждая запись теперь имела значение. Место работы сестры... ее адрес... его адрес... его диагноз...
  
  Он нашел то, что искал. Андрей Волков стоял на учете в диспансере No3. Регулярно являлся на осмотры. Жил один в квартире на проспекте Строителей.
  
  Уголки губ Борисова дрогнули в подобии улыбки. Несчастный, больной человек. Запутавшийся в жизни ветеран. Им легко будет манипулировать. Его можно будет напугать, сломать, заставить говорить.
  
  Охота вступила в завершающую фазу. Теперь он был не просто преследователем. Он был хищником, который знает, куда прыгнуть. Оставалось лишь выбрать момент и сделать это тихо, чисто, без лишнего шума. Деньги были почти у него в руках. Он чувствовал их тяжесть, их запах. И ничто - ни сломанный пилот, ни его сестра-санитарка, ни испуганный художник - не могло ему помешать.
  
  Глава 32.
  
  Солнце, уже низкое и растерявшее дневную ярость, заливало предгорья мягким, медовым светом. Дорога вилась серой лентой меж холмов, поросших чахлым кустарником и редкими, корявыми соснами. Воздух, чистый и прохладный, струился в приоткрытое окно "Шкоды Октавии", пахнул хвоей, нагретым за день камнем и далекой, едва уловимой горечью полыни.
  
  За рулем, не меняя выражения лица, сидел подполковник Борисов. Его пальцы в безупречно чистом кожаном перчатке лежали на руле легко, почти небрежно, но с ощущением полного контроля. Внешне он был воплощением служебной командировки - деловой, отстраненный, не допускающий вопросов. Но внутри, за маской официальной невозмутимости, клокотала холодная, сконцентрированная ярость. Он ненавидел эту необходимость - спускаться в это болото, вести переговоры с психически нестабильным ветераном, как с равным оппонентом. Андрей Волков был грязным, непредсказуемым пятном на чистом бланке оперативной работы. И Борисов собирался это пятно либо стереть, либо использовать как черновик для выхода на главную цель.
  
  Само здание санатория для ветеранов боевых действий "Сосновая Роща" возникло неожиданно, как заброшенная декорация из забытой советской пьесы. Длинное, двухэтажное, вытянутое в плане, оно было выкрашено в блеклый, выцветший салатовый цвет. По фасаду тянулся ряд одинаковых окон с белыми, облупившимися рамами. Кое-где из них свешивались линялые, постиранные до дыр простыни, служившие занавесками. У входа, на утоптанной земле, стояли несколько скамеек, на одной из них дремал, подставив лицо солнцу, пожилой мужчина в стеганой телогрейке, несмотря на тепло. Воздух здесь был другим - пахло вареной капустой из столовой, дешевым хлорным отбеливателем и той особой, затхлой грустью, что вечно витает в казенных заведениях, где люди доживают свой век.
  
  Борисов припарковался в тени раскидистого старого клена, снял перчатку и еще раз сверился с запиской в своем блокноте. "Корпус 2, комната 17. Волков А.С. Ежегодный профилактический осмотр. До 25.09". Он вышел из машины, поправил на себе темно-синий, безупречно сидящий пиджак, в котором он выглядел скорее как высокопоставленный чиновник, а не как полицейский. Его появление не осталось незамеченным: из окна первого этажа на него уставилось чье-то бледное, безучастное лицо, а старик на скамейке приоткрыл один глаз, лениво проведя его взглядом, в котором читалось привычное безразличие ко всему происходящему.
  
  Внутри пахло еще сильнее - капустой, лекарствами, сладковатым запахом компота и немытых полов. Полы были выкрашены масляной краской грязно-желтого цвета, на стенах кое-где висели плакаты агитационного содержания тридцатилетней давности, пожелтевшие и порванные на краях. Борисов, не задерживаясь в холле, двинулся по длинному, полутемному коридору. Его каблуки отдавались гулким, властным стуком по бетону, залитому линолеумом. Этот стук, четкий и размеренный, был звуком иного мира - мира протоколов, иерархии и приказов. Из-за некоторых дверей доносился приглушенный звук телевизоров, чей-то кашель, бормотание. Комната 17 была в самом конце.
  
  Дверь была не заперта. Борисов постучал дважды, коротко и жестко, как привык стучать в служебные кабинеты, и без ожидания ответа вошел внутрь.
  
  Комната была крошечной, казенной. Две железные кровати с промятыми сетками, тумбочка между ними, на стене - криво висящая репродукция Айвазовского "Девятый вал" в пластмассовой рамке. У окна, в плетеном кресле с провалившимся сиденьем, сидел Андрей Волков. Он был одет в застиранную синюю пижаму, на ногах - стоптанные матерчатые тапочки. В руках он держал раскрытую книгу - потрепанный томик какого-то старого фантастического романа. При появлении Борисова он не поднял глаз, продолжая якобы читать, но его пальцы, лежавшие на пожелтевших страницах, чуть заметно напряглись.
  
  Борисов закрыл за собой дверь и окинул комнату быстрым, сканирующим взглядом, каким осматривал место происшествия. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы рассказать о хозяине. Аскетичная, серая обстановка, говорящая лишь о бедности и заброшенности. Просто клетка.
  
  - Андрей Сергеевич Волков? - голос Борисова прозвучал ровно, официально, без эмоций, но с той металлической ноткой, что не оставляла сомнений - это не вопрос, а начало допроса.
  
  Только тогда Андрей медленно поднял на него глаза. Они были запавшими, с темными кругами усталости, но в их глубине, как тлеющие угольки, горел острый, живой, насмешливый огонек. Он выглядел изможденным, похудевшим, но не сломанным. Скорее, собранным, как пружина, зажатая в тисках вынужденного бездействия.
  
  - А вас что, директор прислал? Опять комиссия? - голос Андрея был хриплым, нарочито медлительным, с легкой, едва уловимой дрожью, которую можно было принять за слабость. - Только вчера были. Осмотр, анализы... Надоели уже.
  
  - Я не из комиссии, - Борисов сделал шаг вперед, но не приближался слишком близко. Он оставался у двери, сохраняя дистанцию и контроль над выходом. Его поза была открытой, но недружелюбной - поза следователя. - МВД. Подполковник Борисов. Поговорить необходимо.
  
  - А, - Андрей отложил книгу на тумбочку, рядом с пустым пластиковым стаканчиком и пузырьком с валерьянкой. - Менты... Тоже надоели. То одно, то другое. А я тут, как видите, отдыхаю. Лечусь. Врачи сказали - покой. Абсолютный. Никаких разговоров, особенно с органами. От них у меня... - он потер виски, - ...голова раскалывается.
  
  Он улыбнулся слабой, усталой улыбкой, но его глаза, прищуренные, продолжали изучать Борисова с холодным, почти хищным любопытством, оценивая противника.
  
  Борисов не стал тратить время на препирательства. Он медленно, с отточенным движением, достал из внутреннего кармана пиджака небольшой, тщательно сложенный листок бумаги - распечатку с фотографией и данными. Он развернул его и показал Андрею, держа на расстоянии, чтобы тот мог разглядеть. На снимке был запечатлен он сам, Андрей, лет пять назад - молодой, с подтянутым, суровым лицом пилота, в летной форме. А рядом - увеличенный, криминалистически четкий фрагмент отпечатка пальца.
  
  - Опознаете? - спросил Борисов, опустив вежливое "вы". Его тон был сухим, констатирующим.
  
  Андрей взглянул на бумагу, и на его лице ничего не изменилось. Ни тени удивления, ни страха. Он лишь медленно повел плечом, будто разминая затекшие мышцы.
  
  - Ну, я, конечно. А что? Это что, новая методика? По отпечаткам память возвращают? - он снова улыбнулся, и в этой улыбке была уже откровенная, вызывающая издевка. - Может, сразу премию мне выпишете? За стопроцентную идентификацию?
  
  - Этот отпечаток, - Борисов не повышал тона, его слова падали, как капли ледяной воды, - был снят с панели управления вертолета Ми-2, который был угнан совсем недавно из заброшенного ангара ДОСААФа. На этом вертолете улетели двое людей, которых я ищу. Очень настойчиво ищу.
  
  Он сделал паузу, давая информации усвоиться. В комнате было душно. Слышно было лишь тиканье дешевых кварцевых часов на стене и тяжелое, чуть хриплое дыхание Андрея.
  
  - Вертолет? - Андрей наклонил голову, как собака, слышащая незнакомый звук. Его глаза стали мутными, невидящими. - Я... я не помню. У меня бывают провалы. Врачи сказали... после того взрыва... Я иногда не помню, что было вчера. А вы про какой-то вертолет... Я же вам сказал, от ментов у меня голова болит.
  
  Он потянулся к стаканчику на тумбочке, но его рука дрогнула, и он промахнулся, смахнув его на пол. Пластик глухо шлепнулся о линолеум. Андрей не стал его поднимать. Он просто уставился на свою дрожащую руку с выражением тупого, животного недоумения.
  
  - Не надо, - холодно остановил его Борисов. - Отбросьте этот дешевый фарс. Я знаю, что вы пилот. Знаю, что у вас есть боевой опыт. Знаю, что вы способны поднять в воздух что угодно, даже груду металлолома. И я знаю, - он сделал ударение на этих словах, - что вы вывезли свою сестру Ирину и некоего Николая Спичкина из-под носа у очень нехороших людей.
  
  При имени сестры мышцы на скулах Андрея напряглись, но лишь на долю секунды. Он снова превратился в беспомощного, больного человека.
  
  - Ирина? - он прошептал, и его голос сорвался на слабый, сиплый фальцет. - Моя сестра... она в больнице работает. Санитаркой. А этот... Спичкин... я не знаю. Не помню. Может, по телевизору слышал? Его же все ищут... - Он вдруг резко, судорожно кашлянул, схватившись за грудь. Кашель был горловым, надрывным, неестественным.
  
  Борисов наблюдал за этим спектаклем с ледяным, почти научным интересом, как криминалист за развитием химической реакции. Он видел все слабые места этой игры, и теперь настало время оказать давление.
  
  - Хорошо, - он сказал, когда кашель немного стих. - Допустим, вы ничего не помните. Допустим, это провал в памяти. Но люди, у которых ваш друг Спичкин украл очень крупную сумму денег, - они ничего забывать не будут. Тенгиз Мамукович и его сотрудники - они не верят в амнезию. Они верят в более простые, более болезненные методы убеждения.
  
  Он выдержал паузу, наслаждаясь моментом. Он тщательно подбирал слова, создавая образ живой и яростной угрозы, а не абстрактной опасности.
  
  - Сейчас они в ярости. Они рыщут повсюду, ищут зацепки. И если им намекнуть, - Борисов медленно подошел к тумбочке и положил на нее свою визитную карточку, на которой был написан лишь номер мобильного телефона, - что пилот, который вывез их проблему, жив, здоров и находится здесь, в таком незащищенном месте... И что его сестра, та самая санитарка, которая все это начала, тоже где-то рядом... Думаю, они очень быстро найдут, чем себя занять. И вам, и ей. Их методы, уверяю вас, куда менее гуманны, чем мои вопросы. У них нет времени на разговоры о провалах в памяти.
  
  Он посмотрел на Андрея. Тот сидел, сгорбившись, уставившись в пол. Казалось, он вообще не слышит слов Борисова. Он тихо, почти беззвучно начал напевать какую-то бессвязную, детскую песенку, покачиваясь в такт.
  
  Борисов почувствовал, как по его спине пробежала волна холодного раздражения. Эта комедия тратила его время.
  
  - Я даю вам время до полуночи, - его голос стал тише, но в нем зазвучала стальная, не терпящая возражений нотка. - Позвоните на этот номер. Сообщите, где они. Где Спичкин и где ваша сестра. Или... - он кивнул в сторону визитки, - я позвоню сам. Но уже не вам. И мой звонок будет не моим коллегам. Разговор будет гораздо короче.
  
  Андрей перестал напевать. Он медленно поднял голову. Его лицо было странным - на нем не было ни страха, ни злости, ни отчаяния. Была лишь какая-то бесконечная, всепоглощающая усталость и... веселье. Да, в уголках его рта играла безумная, искривленная улыбка. А в глазах, внезапно вспыхнувших ярким, неистовым огнем, плясали чертики.
  
  - Полночь? - он произнес, и его голос вдруг стал глубже, увереннее, но при этом обрел театральный, напыщенный пафос сумасшедшего. - Знаете, кто приходит в полночь? Не вы. Не эти ваши... бандиты. В полночь приходят Они. Зеленые человечки. С большими глазами. Они стучатся в окно. Тук-тук-тук. - Он постучал костяшками пальцев по ручке кресла. - И спрашивают: "Андрей, готов? Летим на Луну?" А я им говорю: "Не могу, ребята. У меня тут человек пришел. Серьезный. Из ментовки. Про вертолет какой-то спрашивает". А они смеются. Говорят: "Какой вертолет? Ты что, не помнишь? Мы же на тарелке летали!" - Он залился тихим, радостным, совершенно безумным смехом. Он смеялся, запрокинув голову, и слезы текли по его впалым щекам.
  
  Борисов стоял неподвижно. Его лицо было каменной маской служаки, за которой скрывалось жгучее презрение. Он видел - это не просто симуляция. Это был либо глубоко укоренившийся бред, либо гениально выстроенная защита. Угрозы не работали. Шантаж разбивался о стену показного безумия. Он пытался достучаться до человека, который вел диалог с инопланетянами, а не с представителями закона.
  
  Смех Андрея постепенно стих, перейдя в икоту. Он вытер лицо рукавом пижамы и посмотрел на Борисова с внезапной, жутковатой серьезностью.
  
  - Вы тоже с ними? С тарелки? - спросил он шепотом. - А то лицо у вас слишком... ровное. Слишком правильное. Как у них. Настоящие люди так не выглядят.
  
  Борисов молча развернулся. Он понял, что исчерпал арсенал официальных методов. Он подошел к двери, но на мгновение задержался на пороге, бросив взгляд через плечо.
  
  - До двадцати четырех ноль-ноль, Волков, - повторил он, не оборачиваясь. - Подумайте. О сестре. Она-то, полагаю, в ваших зеленых человечков не верит. А люди Тенгиза Мамуковича - они вполне материальны. И крайне настойчивы.
  
  Он вышел, закрыв за собой дверь с таким же четким, официальным щелчком, каким вошел. Гулкий стук его каблуков быстро затих в коридоре, поглощенный давящей тишиной санатория.
  
  Андрей Волков сидел в своем кресле еще несколько минут, абсолютно неподвижно, уставившись в пустоту перед собой. Затем его рука, внезапно ставшая твердой и уверенной, потянулась к тумбочке. Он взял визитную карточку Борисова. Посмотрел на лаконичный номер. Потом медленно, с почти ритуальной аккуратностью, разорвал ее пополам, потом еще и еще, пока от нее не осталась маленькая кучка белых клочков. Он подошел к окну, распахнул его. Вечерний воздух, густой, прохладный и бесконечно свободный, ворвался в комнату, смывая запахи лекарств и капусты. Он раскрыл ладонь, и ветер подхватил бумажные снежинки и унес их в темнеющие сумерки, в сторону безмолвных, темных гор.
  
  На его лице не было ни страха, ни безумия. Была лишь холодная, отточенная решимость охотника, понявшего тактику зверя. И тень той самой улыбки, что так разозлила Борисова. Он знал, что настоящая игра только начинается. И он был готов к ней. Полностью. Угроза, озвученная подполковником, была серьезной, но она исходила от человека, который все еще действовал в рамках своей системы. Настоящие волки, те, что служили Тенгизу, не стали бы тратить время на такие визиты. И тот факт, что Борисов явился сам, а не спустил с поводка этих волков, говорил о многом. Он что-то скрывал. Или боялся спугнуть добычу. А это было уже слабостью.
  
  Глава 33.
  
  Утро в городе начиналось с привычного, ничем не примечательного смога. Серый, тяжелый воздух, пахнущий бензином, пылью и сладковатым душком с ближайшей хлебопекарни, медленно заполнял улицы. В неприметной "Ладе-Приоре" цвета мокрого асфальта Реваз чувствовал себя как в засаде. Он сидел на водительском сиденье, неподвижный и массивный, как идол, высеченный из куска мяса и злобы. Его маленькие, заплывшие жиром глазки были прищурены, а толстые пальцы с неухоженными ногтями барабанили по рулю, отбивая нервный, нетерпеливый ритм.
  
  Рядом, на пассажирском сиденье, ерзал Кирилл. Молодой, амбициозный, с горящими от нетерпения глазами, он постоянно поглядывал на Реваза, словно ждал команды к атаке. Сзади, занимая все пространство, молча и угрюмо возвышался Руслан "Химик". Его спокойное, каменное лицо было обращено к окну, но взгляд не фиксировал ни детали пейзажа, ни прохожих - он был обращен внутрь себя, в те темные закоулки сознания, где царили лишь холодный расчет и готовность к действию.
  
  Информация, добытая накануне, висела в салоне машины незримым, но ощутимым облаком. Реваз, действуя по старому, как мир, принципу - "у каждого человека есть своя цена" - нашел слабое звено. Им оказался заведующий отделением в больнице, где работала Ирина - немолодой, лысеющий мужчина с усталыми глазами и дорогими часами на тощей руке, явно не по его зарплате. Разговор в укромном уголке больничного двора, под скрипучими ветками старого клена, занял не больше пяти минут. Конверт с солидной суммой исчез в потертом пиджаке завлаба так быстро, что показалось - ему это часто проделывают. А слова были просты: "Сестра? Волкова Ирина? Да, работала у нас. Тихая, спокойная. Уволилась внезапно. В общем, задним числом ее оформили. А брат у нее... Да, есть брат. Летчик, кажется. С головой, говорят, у него не в порядке. После войны на Донбассе. Живет один, кажется, по ее словам..."
  
  Этой ниточки было достаточно. Адрес Андрея Волкова нашли быстро. И теперь они ехали туда - три охотника, ведомые запахом большого денежного следа.
  
  Квартира Андрея находилась в панельной девятиэтажке, одном из тех серых, безликих зданий, что роились на окраинах, словно грибы после дождя. Подъезд встретил их затхлым запахом старого линолеума, вареной капусты и слабого, но въедливого аромата кошачьей мочи. Дверь консьержки, или просто дневальной - пожилой женщины, следящей за порядком за мизерную плату, - была приоткрыта.
  
  Реваз постучал костяшками пальцев по косяку. Женщина обернулась, и на ее круглом, добродушном лице отразилось сначала любопытство, а затем - настороженность. Она увидела трех незнакомцев, и ее бытовой радар, отточенный годами, мгновенно выдал сигнал тревоги. Эти люди не несли посылок, не искали родственников и не походили на работников коммунальных служб.
  
  - Мы ищем Волкова, Андрея Сергеевича, - голос Реваза прозвучал глухо, без всякой попытки казаться вежливым. - Квартира пятьдесят четыре. Он дома?
  
  Женщина медленно поднялась, отодвигая стул с противным скрипом. Ее глаза бегали от лица Реваза к неподвижным фигурам Кирилла и Руслана.
  
  - Андрей Сергеевич? - переспросила она, будто выигрывая время. - Нет его. Уехал.
  
  - Уехал? Куда? - в голосе Реваза зазвенела стальная нить нетерпения.
  
  - Да в санаторий свой... - женщина махнула рукой, показывая, что точной информации у нее нет. - Для ветеранов, кажется. Лечиться. Он же у нас... - она постучала пальцем по своему виску, выразительно подмигнув. - Не совсем, значит. Герой, конечно, но... нервы. Говорил, что на месяц уезжает. Ничего не оставлял.
  
  Реваз стоял, переваривая эту информацию. Его лицо, и без того мрачное, стало похоже на грозовую тучу. Он что-то сипло выругался себе под нос и, не сказав больше ни слова, развернулся и тяжело зашагал к выходу. Кирилл и Руслан молча последовали за ним, их тени скользнули по грязным стенам подъезда.
  
  На улице Реваз, щурясь от внезапно бьющего в глаза света, достал телефон.
  - Санаторий для ветеранов, - прошипел он в трубку. - Найти. Проверяй все, какие есть в крае. Быстро!
  
  Охота продолжалась. Добыча сменила логово. Но теперь у них было направление.
  
  ***
  
  В своем кабинете подполковник Борисов испытывал сходное чувство раздражения, но его природа была иной - холодной, интеллектуальной. Полночь миновала, а звонка от Андрея Волкова так и не последовало. Молчание было оглушительным. Оно говорило либо о невероятной стойкости и самообладании человека, либо о его полном, настоящем безумии. Борисов склонялся ко второму варианту, и это злило его больше всего. Нельзя было просчитать действия сумасшедшего, как нельзя было предугадать траекторию падения пьяного человека.
  
  Он сидел за своим идеально чистым столом, перед ним лежало дело Волкова. Папка с распечатками, фотографиями, выписками из медицинской карты. Он вновь и вновь перечитывал диагноз: "F43.1 - Посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР). Тревожность, эпизоды деперсонализации, параноидальные эпизоды". Эти сухие, казенные слова не передавали всей картины. Они не описывали того безумного блеска в глазах, той театральной, изматывающей игры, с которой он столкнулся в санатории.
  
  План "А" - шантаж и давление - провалился. Оставался план "Б". Борисов мысленно перебирал варианты, как шахматист, оценивающий позицию после неожиданного хода противника.
  
  Первый, самый простой путь - анонимно сбросить информацию людям Тенгиза. Пусть эти кабаны сами разберутся с Волковым. Они выбьют из него все, что нужно, своими грубыми, но эффективными методами. Но здесь таилась огромная опасность. Реваз и его компания были существа примитивные, жадные и непредсказуемые. Получив сведения о пилоте, а через него - о сестре и Спичкине, они ринутся по следу как стая голодных волков. И вполне могли наткнуться на деньги раньше, чем он, Борисов, успеет скоординировать свои действия. Деньги могли быть перепрятаны, отданы на хранение третьим лицам, потрачены или просто уничтожены в хаосе зачистки. Этот вариант был подобен игре в русскую рулетку - слишком много случайностей.
  
  Второй путь - официальный. Задержать Андрея Волкова по подозрению в угоне воздушного судна. Провести допрос уже здесь, в стенах управления, под своим контролем. Использовать все рычаги давления - от тех же угроз сообщить про Ирину бандитам Тенгиза до обещаний смягчения участи Андрея и его сестры в обмен на сотрудничество. Это был чистый, предсказуемый путь. Но и он был усеян шипами. Официальное задержание означало - дело получит номер, войдет в отчетность. Им немедленно заинтересуется капитан Семенов и его команда из отдела по борьбе с организованной преступностью. Они, как бульдоги, вцепятся в эту нить и начнут тянуть. Оперативники начнут копать, раскапывать связи Волкова, его сестру... Они выйдут на того же Спичкина. И деньги, как вещественное доказательство, будут изъяты, оприходованы, уплывут в недра государственной машины. Он, Борисов, останется с носом. Вся эта многоходовая игра, все риски, даже убийство Тенгиза - все это оказалось бы напрасным.
  
  Борисов подошел к окну. За толстым, грязноватым стеклом город жил своей жизнью. Где-то там, в этой гигантской человеческой муравьиной куче, прятались Спичкин с чемоданом денег и эта санитарка. Где-то в санатории сидел и, возможно, хихикал над ним ее брат-псих. Где-то рыскали бандиты Тенгиза, ведомые тупым инстинктом мщения и наживы. А он, подполковник Борисов, с его интеллектом, связями и властью, стоял в центре этой паутины и не мог сделать решающего движения.
  
  Его пальцы сжались в кулаки. Нет. Он не мог позволить себе бездействовать. Оба варианта были плохи, но бездействие было хуже. Он должен был выбрать тот путь, где сохранялся максимальный контроль. Пусть медленный, пусть рискованный, но контроль.
  
  Мысль была как удар тока. Он не просто опаздывал. Он уже опаздывал. Бандиты могли появиться в санатории в любой момент. И тогда его единственная зацепка, его ключ к деньгам, мог быть безвозвратно уничтожен в волне слепого, глупого насилия.
  Он схватил телефон, чтобы отдать приказ группе наблюдения срочно выдвигаться к санаторию и брать Волкова под охрану. Но его пальцы замерли над клавиатурой. Нет. Слишком много свидетелей. Слишком много вопросов. Почему оперативники управления взяли под охрану психически больного ветерана? Это немедленно стало бы достоянием гласности.
  
  Он все же решил подождать. Еще несколько часов. Посмотреть, не проявят ли себя бандиты. Не начнется ли в санатории "веселье", которое заставит Волкова дрогнуть и все-таки позвонить. А там... а там будет видно. Охота требовала терпения. И он был лучшим охотником.
  
  ***
  
  Утро в санатории "Сосновая Роща" было тихим и окутанным прохладной дымкой. Солнце еще не набрало силу, и его лучи робко пробивались сквозь кроны высоких, шумящих на ветру сосен. Воздух был свежим, хвойным, с едва уловимыми нотами влажной земли и цветущих где-то вдали луговых трав.
  
  Андрей Волков, вопреки своему статусу "больного", делал зарядку. Не ту пародию на ЛФК, что практиковали другие обитатели санатория, а настоящую, армейскую, до седьмого пота. Он отжимался от грубой, потрескавшейся бетонной плиты у дальнего забора, его тело, худое, но с проступающими под кожей упругими жгутами мышц, было покрыто испариной. Каждое движение было отточенным, резким, дышащим скрытой силой. Его лицо, обычно скрытое маской отрешенности или нарочитого безумия, сейчас было сосредоточено и чисто. В эти минуты он был не инвалидом с расстроенной психикой, а бывшим пилотом, державшим себя в форме. Это был его личный ритуал, его способ отгородиться от окружающего упадка, напомнить себе, кто он есть на самом деле.
  
  Его занятия прервал нарастающий гудок мотора. На главную, выложенную щебнем, аллею санатория въехал темно-синий, немытый "Фольксваген-Пассат". Из него вышли трое. Двое остались у машины - молодой, поджарый, с пустым, агрессивным взглядом и более возрастной, массивный, с холодными, привыкшими к насилию глазами. Третий, тот что был за рулем, направился к дежурному у входа. Двое других остались у машины, как будто беззаботно покуривая, но их позы были напряжены, а взгляды скользили по территории, выискивая, сканируя. Андрей замер в упоре лежа, как натянутая струна. Сердце, только что ровно и мощно гнавшее кровь, вдруг заколотилось в бешеном, адреналиновом ритме.
  
  Он узнал одного из них. Тот самый, что стрелял по ним снизу, когда Ирина и ее спутник залезали в вертолет - человек Тенгиза. Они нашли его.
  
  Он видел, как дежурный, пожилой ветеран-афганец, по прозвищу Дед Мазай, сначала насупился, что-то недовольно говоря, тыча пальцем в какие-то бумаги. Затем человек в куртке что-то показал ему. Дежурный присмотрелся, его плечи обмякли, и он беспомощно отступил, пропуская гостя внутрь. Фальшивые удостоверения. Ментовские или фсбэшные ксивы. Классика. Мысль, острая и холодная, как лезвие ножа, пронзила мозг: "Ирина. Они пришли за мной, значит, скоро придут и за ней".
  
  Андрей резво встал на ноги. Мысль пронеслась со скоростью света. Бежать. Немедленно. Не вступать в контакт. Не пытаться объяснять или тем более сопротивляться. Его глаза метнулись по сторонам. Путь к главному корпусу был отрезан - бандиты шли именно оттуда. Глухой забор с колючей проволокой. Лес... но в лесу он быстро заблудится, а они настигнут его.
  
  И тут его взгляд упал на старенький, покрытый пылью и бурьяном "Москвич-412", стоявший у открытых дверей того самого сарая. Рядом, спиной к нему, возился с лейкой тот самый замшелый завхоз, вечно ворчащий что-то себе под нос.
  
  Решение созрело мгновенно, родившись не в голове, а в спинном мозге, в тех его отделах, что отвечают за выживание. Андрей рванул с места. Его ноги, всего секунду назад тяжелые от усталости, теперь несли его с быстротой, которой он сам у себя не подозревал. Он не бежал - он летел над землей, не чувствуя под ногами ни гравия, ни корней.
  
  - Эй, ты! Стоять! - сзади прогремел грубый окрик. Послышались тяжелые, топочущие шаги погони.
  
  Андрей добежал до "Москвича". Завхоз, услышав крик, обернулся, и его старческое, испещренное морщинами лицо исказилось в немой гримасе удивления. Волков, не сбавляя скорости, отшвырнул его в сторону - легко, почти не прилагая усилий. Старик ахнул и грузно рухнул в заросли крапивы.
  
  Андрей влетел в открытую дверь водителя. Слава всем богам, ключи торчали в замке зажигания - старичок, видимо, только что пригнал его или собирался куда-то ехать. Он рванул ключ на себя. Древний движок взвыл, кашлянул, захлебнулся и, наконец, с надрывным ревом ожил.
  
  Кирилл что-то крикнул, указывая рукой. Руслан уже полез в машину.
  
  Андрей с силой повернул ключ. Двигатель "Москвича" взревел, кашлянул, чихнул черным дымом из выхлопной трубы и... заглох.
  
  - Твою мать! - выругался Андрей, бьющейся в панике рукой снова пытаясь завести машину.
  
  "Пассат" уже разворачивался, поднимая тучи серой пыли. Его двигатель ревел уверенно и грозно.
  
  Второй поворот ключа. Молитва, посланная всем богам, которых он только мог вспомнить. И - о, чудо! - старенький движок захрипел, взвыл и наконец затарахтел неровно, но заработал. Андрей впился пальцами в шершавый обод руля, бросил взгляд в зеркало заднего вида. "Пассат" уже набирал скорость, двигаясь прямо на него.
  
  Он вывернул руль до упора, бросил взгляд на завхоза, который стоял в ступоре, и рванул с места. "Москвич" прыгнул вперед, его изношенные покрышки с визгом забуксовали на рыхлом грунте, затем зацепились, и машина понеслась по проселочной дороге, ведущей от санатория в сторону леса и дальше, к неясным, залитым утренним солнцем холмам.
  
  Сзади, уже набирая мощь, за ним устремился темно-синий "Пассат". Началась погоня. Тишину спокойного утра разорвал рев моторов и визг шин. Андрей, судорожно сжимая руль, давил на газ, пытаясь выжать из тарахтящего "Москвича" все, что тот мог. Впереди была дорога, лес, неизвестность. Позади - три пары холодных, беспощадных глаз и неминуемая расплата, если они его догонят.
  
  Глава 34.
  
  Погоня началась.
  
  "Москвич", ревя изношенным мотором, вылетел на главную дорогу, ведущую от санатория вниз, к трассе. Асфальт здесь был старым, разбитым, с заплатами и глубокими трещинами. "Пассат" с ревом выкатился следом, легко набирая скорость. Расстояние между ними стремительно сокращалось. Григорий за рулем виртуозно работал коробкой передач, подгоняя машину.
  
  Андрей прижал газ к полу. Двигатель "Москвича" взвыл на пределе, но отдачи было мало - машина была старой и убитой. Он лихорадочно соображал. Ехать в город - значит, вести их за собой, к людям, к возможным свидетелям, но это же означало риск для случайных людей. И его наверняка перехватят на прямой.
  
  Справа мелькнул знак - "Серпантин. 3 км". Горная дорога, ведущая через перевал, старая, почти заброшенная после постройки новой трассы. Извилистая, опасная, с крутыми обрывами. Мысль созрела мгновенно - там есть шанс. Шанс оторваться или... или сделать что-то еще.
  
  Он резко дернул руль вправо, на почти незаметный съезд, заросший бурьяном. "Москвич" подпрыгнул на стыке асфальта и захудалого грунтового покрытия, кузов жалобно заскрипел. Через секунду в зеркале заднего вида возникла темно-синяя морда "Пассата". Они не отставали.
  
  Серпантин вился змеей по склону горы. Слева - крутой, поросший соснами и кустарником склон, справа - обрыв, местами укрепленный низким, разваливающимся парапетом из камня, а местами и вовсе без ограждения. Пропасть уходила вниз на десятки метров, на дне ее темнели кроны деревьев и серела лента горной речушки. Воздух, густой и прохладный, врывался в открытое окно "Москвича", смешиваясь с запахом горящего масла, бензина и пыли.
  
  Андрей работал рулем и коробкой передач с автоматизмом, достойным гоночного трека. Он знал эту дорогу - лет десять назад, будучи уже военнослужащим, он тут возил грузы для своей части. Память тела оживала. Он входил в повороты почти в заносе, срывая с обочин тучи гравия и пыли. "Москвич", к удивлению, держался молодцом, его узкие колеса цепко хватались за грунтовку.
  
  Но "Пассат" был быстрее, мощнее, современнее. Он висел на хвосте, как репей. Григорий искусно держал дистанцию, не давая Андрею возможности резко затормозить или свернуть. Расстояние между машинами не превышало двадцати метров.
  
  И тут в правое боковое зеркало "Москвича" ударила очередь трассирующих пуль. Оранжевые стрелы со злобным шипом прошили воздух, одна угодила в крышку багажника, оставив рваную дыру, другая рикошетом отскочила от камня на обочине. Это работал Кирилл. Он высунулся по пояс из окна "Пассата", уперев приклад автомата в косяк двери. Его лицо было искажено не злобой, а каким-то ликующим, спортивным азартом. Для него это была охота. Очередь была длинной, беспорядочной - стрелял он сходу, не целясь, надеясь на удачу.
  
  Андрей инстинктивно пригнулся, хотя понимал - тонкий металл "Москвича" не защитит. Он резко дернул руль влево, потом вправо, пытаясь сбить прицел. Очередь прошла мимо, угодив в склон и подняв фонтан земли.
  
  Мысли неслись вихрем. Так продолжать нельзя. Они его просто расстреляют, как подранка. Нужно было действовать. Резко. Жестко. По-военному.
  
  Он вспомнил один крутой поворот, "глухарик", как его называли местные. Резкий изгиб на 180 градусов, где дорога делала петлю вокруг огромного валуна. За ним - короткая прямая и тупик: смотровая площадка, которую много лет назад начали делать, да забросили. Тупик. Ловушка.
  
  План, безумный и отчаянный, сложился в его голове за секунды. Он не пытался его оценить, взвесить шансы. Это была единственная возможность.
  
  Андрей прибавил газу, будто пытаясь оторваться на прямой перед поворотом. "Пассат" тут же отозвался, сокращая дистанцию. Вот он, валун, поросший мхом. Андрей резко, до упора, выжал тормоз, одновременно вывернув руль. "Москвич" развернуло боком, он вошел в занос, срывая с дороги щебень. Его заднее колесо с грохотом сорвало несколько старых, полуистлевших столбиков ограждения.
  
  Он выровнял машину и рванул вперед, на эту самую прямую, ведущую в тупик. В зеркале он увидел, как "Пассат", тяжелый и инертный, проскакивает поворот, сносит еще пару столбиков и, выравниваясь, с ревом несется за ним. Григорий, видимо, уже почувствовал добычу.
  
  Впереди, в двадцати метрах, дорога обрывалась. Кончался асфальт, начинался край обрыва и груда строительного мусора - ржавые арматурины, битый кирпич, поросшие бурьяном ямы. Путь был закрыт.
  
  Андрей резко, до хруста в костяшках, сжал руль. Его лицо было мокрым от пота, но абсолютно спокойным. В глазах - холодная, бездонная пустота человека, который смотрит в лицо своей судьбе и принимает ее.
  
  Он ударил по тормозам. "Москвич" с визгом шин остановился в метре от края пропасти, развернувшись почти что боком к дороге. Пыльное облако окутало машину.
  
  "Пассат" приближался. Он замедлил ход, подъезжая уверенно, победно. Они видели, что добыча в ловушке. Кирилл все еще сидел в окне, ствол автомата был опущен, он что-то кричал, смеясь, показывая неприличный жест. Григорий за рулем скалился в оскале торжества. Даже каменное лицо Руслана на заднем сиденье, мелькнувшее в окне, выражало нечто похожее на удовлетворение. Они уже предвкушали, как будут вытаскивать его, сломленного, из этой ржавой консервной банки.
  
  Они подъехали почти вплотную, встали под углом, перекрывая единственный путь к отступлению. Кирилл начал вылезать из машины, все еще с автоматом в руках. Григорий, похоже, собирался сделать то же самое.
  
  И в этот момент Андрей сделал свое последнее движение.
  
  Он не стал давать задний ход. Он не стал пытаться объехать. Он выжал сцепление, бросил обороты, включил первую передачу и... отпустил сцепление, одновременно вдавив газ в пол.
  
  Изношенный двигатель "Москвича" взревел так, будто рвался на части. Старая машина, вся дрожа, рванула вперед. Но не на дорогу. Прямо на "Пассат". На его левый бок, на ту самую дверь, из которой уже наполовину вылез Кирилл.
  
  Андрей сидел за рулем, вцепившись в него, его тело напряглось в ожидании удара. Он не кричал. Он просто смотрел вперед широко открытыми, безумными глазами. Он видел, как улыбка на лице Григория сменяется недоумением, а затем диким ужасом. Видел, как Кирилл, поняв все, пытается отпрянуть назад, в салон, заторопиться, но его нога застревает между дверью и сиденьем.
  
  Удар был страшным, оглушительным, металлическим. Хлипкий кузов "Москвича" на полном ходу врезался в более прочный, но все же не готовый к такому боковой удар "Пассат". Раздался звук рвущегося металла, лопнувшего стекла, короткий, обреченный крик Кирилла, смятый, приглушенный массой тел и железа. Лобовое стекло "Пассата" покрылось паутиной трещин, и на мгновение в одной из них мелькнуло перекошенное лицо Григория, пытавшегося крутануть руль.
  
  Импульс был чудовищным. "Пассат", стоявший всего в метре от обрыва, с сорванными наспех поставленными ручным тормозом колесами, не удержался. Его развернуло, отбросило к краю. Правые колеса сорвались в пустоту, тяжелый автомобиль накренился, замер на мгновение на самой грани, демонстрируя вспоротое, изуродованное левое крыло и дверь, в которую было впечатано передок "Москвича".
  
  Андрей, оглушенный ударом, почувствовал, как его машина, тоже смертельно раненая, с вытекшим из разорванного радиатора кипятком и паром, пошла вперед, толкая врага. Он услышал дикий, нечеловеческий вопль - то ли Григория, то ли Руслана, - который тут же оборвался.
  
  И тогда все рухнуло.
  
  С тихим, почти циничным скрежетом и лязгом, "Пассат" перевалился через край. "Москвич", все еще сцепленный с ним в смертельных объятиях, потащился следом. Две машины, слипшиеся в один металлический конгломерат, полетели вниз по крутому склону.
  
  Это не был полет. Это было падение, кувыркание, сокрушительное уничтожение. Машины бились о выступы скал, с грохотом отрывая куски кузова, вырывая с корнем молодые деревца и кусты. Стекло сыпалось дождем осколков, сверкающих на солнце. Скрежет и грохот эхом раскатывались по ущелью, пугая птиц, которые стаями взмывали из чащи. Одна из дверей "Пассата" оторвалась и, кувыркаясь, полетела вниз отдельно, как печальный листок.
  
  Они падали, казалось, бесконечно долго. Наконец, последний, сокрушительный удар о каменную осыпь у самого подножия. Взметнулось облако пыли, щебня, обломков пластика и стекла. И наступила тишина. Глубокая, оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием горячего металла, шипением вытекающих технических жидкостей и далеким, равнодушным шумом речки.
  
  Верхом в этой груде металлолома лежал "Москвич". Его передняя часть была смята в лепешку, лобовое стекло превратилось в матовое полотно из бесчисленных трещин. Из-под капота медленно, лениво потянулась струйка дыма, пахнущая горелой проводкой.
  
  Внутри, в исковерканной кабине, зажатый деформированной приборной панелью и рулем, сидел Андрей. Первый шок прошел, и его начали достигать сигналы от тела. Дикая, раздирающая боль в груди, в ребрах - сломанные, наверное. Нога, застрявшая под педалями, онемела и тоже горела огнем - открытый перелом, судя по неестественному углу. По лицу, из-под прилипших ко лбу волос, текла теплая, липкая струйка крови, заливая левый глаз.
  
  Он пытался дышать, и каждый вдох давался с хрустом и невыносимой болью. Он был жив. Чудом. Но он понимал - повреждения серьезные. Очень. Шок скоро отступит, и накатит настоящая боль.
  
  Его взгляд, затуманенный болью и кровью, медленно скользил по месту катастрофы. Внизу, под ним, был "Пассат". Его почти не было видно - груда металла, из которой торчало колесо и кусок крыши. Никакого движения. Ни стонов. Только тихий, мерный звук капающего из пробитого бака бензина. Стекло было в крови.
  
  Они были мертвы. Все трое. Кирилл, Руслан, Григорий. Проблема была решена. Ценой его собственного, возможно, уничтожения. Он купил ей время. Ирине. И Николаю.
  
  Сознание начало плыть. Боль отступала, сменяясь ледяным, всепоглощающим холодом. Он знал, что это плохо, что нельзя терять сознание. Но силы покидали его. Перед глазами поплыли круги - темные, расплывчатые. Он вспомнил небо над Донбассом. Рев своего вертолета. Лица боевых товарищей. Потом - лицо Ирины-подростка, смеявшейся на даче. Он сделал это для нее. Чтобы дать ей шанс на ту жизнь, которой они все были когда-то лишены.
  
  Его голова бессильно упала на грудь. Дыхание стало прерывистым, поверхностным. Последнее, что он увидел перед тем, как тьма поглотила его полностью, - это одинокую чайку, кружащую высоко в небе над ущельем. Беспристрастную, свободную. И он почувствовал странное, горькое успокоение. Охота для него была окончена.
  
  Глава 35.
  
  Тишина, наступившая после грохота, была оглушительной, почти звенящей. Ее нарушал лишь треск остывающего металла, шипение пробитого радиатора "Пассата" и далекий, безучастный шелест листвы внизу, в ущелье. Пыль, поднятая катастрофой, медленно оседала, затягивая место крушения грязноватой, золотистой на просвет дымкой в лучах поднимающегося солнца.
  
  "Москвич", словно раненый зверь, вползший в свое последнее убежище, замер, глубоко зарывшись передком в рыхлую землю заброшенной смотровой площадки. Его лобовое стекло представляло собой паутину трещин, в центре которой зияла темная дыра от удара головой Андрея. По стеклу медленно, сонно стекали густые, темные капли.
  
  Внутри, в исковерканной кабине, пахло гарью, бензином и сладковатым, тошнотворным запахом крови. Андрей был пристегнут ремнем, который, вероятно, и спас ему жизнь, не дав вылететь через лобовое стекло. Но его тело было неестественно вывернуто, голова запрокинута на подголовник, лицо залито кровью, струившейся из глубокой раны на лбу и разбитого носа. Дыхание было едва слышным, хриплым, прерывистым. Пальцы его правой руки, все еще сжавшиеся в кулак, лежали на руле, как будто даже в беспамятстве он пытался управлять несуществующей машиной.
  
  Темно-синий "Пассат" представлял собой куда более жуткое зрелище. Он лежал на боку, словно опрокинутый жук, уткнувшись смятым капотом в ствол старой сосны. Стекло было выбито, двери распахнуты под немыслимыми углами. Из темного нутра машины, смешиваясь с запахом бензина, тянуло медным, тяжелым духом смерти.
  
  Водитель, Григорий, так и остался сидеть за рулем. Его тело пронзил обломок рулевой колонки, и он замер в позе, напоминающей молитву, склонив голову на грудь. Его лицо было скрыто тенью и сгустками крови.
  
  Кирилл, тот самый молодой и амбициозный, был выброшен через лобовое стекло. Его тело нашли метров на десять дальше по склону, в зарослях колючего кустарника. Он лежал на спине, широко раскрытые, удивленные глаза смотрели в безмятежное утреннее небо. В его руке, словно приросший, все еще был зажат пистолет.
  
  Но самым жутким был вид Руслана "Химика". Его массивное тело зажало между смятыми дверью и стойкой кузова. Он висел в неестественной позе, и его каменное, бесстрастное лицо даже в смерти не выражало ни боли, ни страха - лишь пугающее, абсолютное равнодушие. Из его изуродованной руки выпал и увяз в грязи компактный, но грозный автомат Калашникова с рожковым магазином. Его черный, матовый металл и пластмасса приклада мрачно контрастировали с яркой зеленью травы и бурыми пятнами крови.
  
  Первыми на место прибыли сотрудники ДПС - молодой лейтенант и более опытный старшина, на "Форде" серого цвета. Они вышли из машины, и их лица сразу же побледнели. Они видели аварии и посерьезнее, но эта... эта пахла чем-то иным. Не просто трагедией на дороге, а чем-то темным, криминальным.
  
  - Господи Иисусе... - выдохнул лейтенант, зажимая ладонью рот. Запах смерти ударил ему в ноздри, вызывая спазм в горле.
  
  - Не господи, а работа, - хрипло оборвал его старшина, но и он не спешил подходить ближе. Его взгляд, привыкший к дорожному горю, выхватил сначала "Москвича", потом перевернутый "Пассат", и наконец - торчащий из грязи ствол автомата. Он замер, как вкопанный. - Стоять! Назад! - его рука инстинктивно потянулась к кобуре табельного ПМ.
  
  Он отступил к своей машине, схватил рацию. Голос его, обычно бархатный и неторопливый, теперь срывался на визгливый, взволнованный форс.
  
  - Диспетчер! Дежурный, прием! Ноль-пять-десятый! В районе семнадцатого километра старой перевальной дороги... Тяжелейшая авария! Две легковушки. Есть погибшие! Много. И... - он сделал паузу, сглотнув комок, - и ствол. Автомат. На месте. Требуется следственно-оперативная группа! Немедленно! Повторяю, на месте происшествия обнаружено огнестрельное оружие!
  
  Пока они ждали, лейтенант, поборов отвращение, подошел к "Москвичу". Увидев залитое кровью, но дышащее лицо Андрея, он ахнул и рванулся к двери.
  
  - Живой! Здесь живой! - закричал он старшине.
  
  Тот подбежал, и они вдвоем, с трудом отжав помятую дверь, попытались извлечь Андрея. Он был тяжелым, безвольным. Его тело обвисло у них на руках, как тряпичная кукла. Они осторожно уложили его на расстеленную на земле куртку. Старшина, прошедший Чечню, наложил импровизированную повязку из своего индивидуального перевязочного пакета на окровавленную голову. Руки его дрожали.
  
  Вскоре послышался нарастающий гул сирен. Первой примчалась "скорая" - старая, видавшая виды "ГАЗель", подпрыгивающая на ухабах. Фельдшер, мужчина лет пятидесяти с усталым, обветренным лицом, с первого взгляда оценил обстановку. Его глаза скользнули по мертвым телам у "Пассата" и остановились на Андрее.
  
  - Этого - сразу в машину! - скомандовал он, не тратя времени на вопросы. - Осторожно! Черепно-мозговая, похоже. Шейный отдел, возможно, поврежден.
  
  Андрея на щите погрузили в "скорую". Она, визжа шинами, развернулась и помчалась вниз, к трассе, в сторону центральной городской больницы. Сирена ее завывала тоскливо и тревожно, и этот звук долго еще эхом отзывался в горах.
  
  Следом подъехали черные, без опознавательных знаков, микроавтобусы и несколько служебных автомобилей. Из них высыпали люди в синих куртках с надписями "Следственный комитет" и "Криминалистика". Воздух наполнился деловитыми голосами, щелчками фотоаппаратов, скрипом разматываемой оградительной ленты.
  
  Работа закипела. Криминалисты, в белых халатах и бахилах, осторожно, как археологи на раскопках, обследовали место крушения. Щелкали затворы фотоаппаратов, фиксируя каждую деталь, каждое пятно крови, положение тел. Следователи опрашивали растерянных сотрудников ДПС.
  
  Особое внимание привлек, конечно же, автомат. Его сняли на видео, сфотографировали со всех ракурсов, аккуратно извлекли из грязи, упаковали в длинный прозрачный пакет.
  Именно тогда, при детальном осмотре карманов погибших, произошло второе неожиданное открытие. Старший криминалист, мужчина с усталым, профессионально-бесстрастным лицом, обыскивая куртку Григория, нашел во внутреннем кармане не пачку сигарет или кошелек, а служебное удостоверение. Он развернул его. На нем был изображен герб МВД России, печать, фотография самого Григория - на ней он выглядел сурово и официально - и надпись: "МВД России. Старший лейтенант полиции. Лапшин Григорий Викторович".
  Криминалист замер, перевел взгляд на искореженное тело водителя, потом на своего напарника.
  - Смотри-ка, - произнес он тихо, без интонации, протягивая удостоверение. - Коллеги, оказывается.
  В кармане Кирилла нашли аналогичный документ на его имя, тоже с званием лейтенанта полиции. У Руслана удостоверений не было - видимо, он полагался на свою силу и автомат.
  На мгновение работа на месте замерла. Следователи переглядывались. Находка меняла все. ДТП с оружием - это одно. ДТП с участием, пусть и посмертным, сотрудников полиции, в котором они были вооружены автоматом, - это уже ЧП совершенно иного уровня. Возникали десятки вопросов. Что они делали здесь? Были ли они при исполнении? Если да, то почему их никто не предупредил? Если нет... то что это за удостоверения?
  Старший оперативник, плотный мужчина с короткой седой щетиной, сжал удостоверение Григория в руке, его лицо стало мрачным.
  - Никаких ориентировок на этих ребят не было, - тихо сказал он своему коллеге. - Никаких операций в этом районе. Ничего. Это... это пахнет фаршем. Большим фаршем.
  Под "фаршем" в оперативном жаргоне понималось нечто сфальсифицированное, подстроенное, липовое. Но до экспертизы говорить об этом вслух было рано. Удостоверения аккуратно упаковали в пакеты для вещественных доказательств. Теперь это были не просто трупы, а возможные сотрудники, погибшие при невыясненных обстоятельствах. Суета вокруг тел стала еще более почтительной и одновременно напряженной.
  Тела погибших извлекли из искореженного "Пассата", уложили в черные мешки и погрузили в машину судмедэкспертизы. Никаких других документов, кроме этих злополучных удостоверений, у них не оказалось. Лица, изуродованные травмами, ни о чем не говорили следователям. Опознать их официально можно было только по отпечаткам пальцев. Процедура рутинная, но требующая времени. Запросы уйдут в базы данных, и через несколько дней, а то и недель, придут ответы. И только тогда, после баллистической и графологической экспертизы, возможно выяснится, что удостоверения - искусно сделанная, но все же подделка. Но пока что на месте происшествия царила тяжелая, недоуменная тишина, нарушаемая лишь щелчками аппаратуры и тихими, озабоченными переговорами. Трагедия обрастала новыми, все более мрачными и запутанными слоями.
  
  ***
  
  Информация о серьезном ДТП на старой перевальной дороге с многочисленными жертвами, обнаружением оружия и возможным участием сотрудников полиции поступила в управление МВД через пару часов. Она прошла по обычным каналам, легла на стол дежурному, была внесена в сводку происшествий. Но пометка "возможное участие сотрудников" заставила дежурного поднять ее на самый верх.
  Эту сводку, среди прочих бумаг, срочно принесла утром в кабинет Борисова его секретарша. Он был погружен в изучение карты побережья, пытаясь предугадать, какой из турецких портов выберет Спичкин. Он лишь мельком глянул на листок, но осторожная формулировка "возможное участие сотрудников" и "найден автомат" заставили его замереть. Холодный комок страха сжал его желудок. Он отложил карту и начал читать внимательно, впитывая каждую строчку.
  Но настоящий удар пришел ближе к обеду. В дверь, не дожидаясь ответа, постучали и вошел капитан Игнатьев, тот самый, что докладывал о визите "сантехника" к Альберту. Лицо его было не просто озабоченным - оно было бледным, растерянным.
  - Виктор Сергеевич, вы утреннюю сводку смотрели? По поводу того ДТП на перевале? - начал он, не здороваясь.
  Борисов медленно поднял на него глаза, стараясь сохранить маску безразличия, но внутри у него все оборвалось.
  - Ну? - его голос прозвучал сипло.
  - Так вот, там... - Игнатьев сделал паузу, выбирая слова, его глаза бегали по кабинету, избегая встречи с взглядом начальника. - Там криминалисты отработали. Один выживший. Его в тяжелейшем состоянии в больницу увезли. А погибшие... трое. В одной машине. И... у них там ствол нашли. Автомат, еще пистолет. И... - он сглотнул, - и удостоверения. Наши. На старшего лейтенанта и лейтенанта. Фамилии Лапшин и Воронов.
  Борисов не двигался. Он чувствовал, как каждая клетка его тела наполняется ледяным свинцом. Худшее подтвердилось.
  - Но мы их всех дактилоскопировали... - Игнатьев понизил голос до шепота, - и оказалось, что это же те самые ребята, которых мы пасли по делу Тенгиза! Григорий и Кирилл. И с ними тот грузин, "Химик", Цхададзе. У того удостоверения не было. Представляете? У бандитов - удостоверения оперативников!
  Борисов представил. Он представил это слишком ярко. Следствие. Экспертиза. Которая, конечно же, установит, что удостоверения - липа. Но вопросы начнут сыпаться сразу. Почему они были у бандитов? Кто их им выдал? Кто их покрывал? Цепочка могла потянуться куда угодно. И даже к нему.
  - Выживший... - голос Борисова был чужим, глухим, едва слышным. - Кто?
  - Пока не опознан. В коме, с тяжелейшими травмами. Водитель второй машины, "Москвича". Старье, не пойми какое. Но... - Игнатьев замолчал, явно что-то недоговаривая.
  - Но что? - Борисов принудил себя спросить, хотя боялся услышать ответ.
  - Да так... разговоры уже пошли. Будто бы этот "Москвич" от санатория "Сосновая Роща" удирал. Того, для ветеранов. И будто бы там этого водителя какие-то люди из полиции искали. Ну, вот... - он развел руками, смотря куда-то в пол.
  Ледяная волна накатила на Борисова с такой силой, что у него потемнело в глазах. Он все понял. Реваз. Это работа Реваза. Он нашел Волкова. Они поехали за ним, прикрываясь фальшивыми ксивами, которые, возможно, были изготовлены по старым, тенгизовским каналам, о которых знал и он, Борисов. И что-то пошло не так. Произошла авария. Трое бандитов мертвы. Пилот... пилот в коме. И вокруг этого - скандал, удостоверения, следствие...
  Его план, такой изящный, такой выверенный, рассыпался в прах, породив чудовищный, неподконтрольный хаос. Его ключ к деньгам, его единственная зацепка, которая вот-вот должна была дрогнуть и заговорить, теперь лежал в реанимации с разбитой головой. И неизвестно, выживет ли он вообще. А если выживет, то когда придет в себя? И придет ли? А главное - теперь это дело получило официальный ход высочайшего уровня. Следственный комитет, оружие, погибшие бандиты с удостоверениями полицейских... Это уже не тихая охота. Это громкий, чуть ли не федеральный скандал. И имя Андрея Волкова скоро всплывет. И все начнут копать. Кто он? Почему за ним гнались вооруженные люди под прикрытием? Кто их крышевал?
  Борисов почувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Все его тщательно выстроенные конструкции, все комбинации рушились одна за другой, угрожая похоронить его под обломками. Тенгиз убит. Его люди мертвы, успев перед смертью подбросить ему, Борисову, такую мину, что мало не покажется. Пилот на грани смерти. Спичкин и девушка где-то вне досягаемости. И теперь над всем этим нависла тень громкого, пристального расследования, которое будет выдергивать ниточки до тех пор, пока не дойдет до самой сути. И этой сутью мог оказаться он сам.
  Он с трудом сглотнул. Горло было сухим, как пыль.
  - Ясно, - он с нечеловеческим усилием выдавил из себя, заставляя лицо оставаться непроницаемой маской. - Спасибо. И... держи меня в курсе по этому ДТП. Неофициально. По всем каналам. Особенно про того выжившего. Мне нужно знать о каждом его вздохе.
  - Так точно, Виктор Сергеевич, - Игнатьев кивнул, почуяв неладное, и, стараясь не смотреть в глаза начальнику, поспешил ретироваться.
  
  Когда дверь закрылась, Борисов остался один. Он сидел за своим идеально чистым столом, в своем просторном, прохладном кабинете, и чувствовал себя в ловушке, стены которой стремительно сжимались. Он смотрел на карту Турции, на аккуратные пометки в блокноте, на телефон, который так и не зазвонил.
  Он поднялся и подошел к окну. Город жил своей жизнью. Где-то там, в одной из больниц, угасал человек, который держал в своей голове ответ. Где-то в морге лежали три трупа с фальшивыми ксивами - немые укоры его собственным амбициям. А где-то, на краю света, у моря, двое беглецов, наверное, в страхе ждали своего часа, не подозревая, что их преследователь сам оказался в центре смерча, который угрожал уничтожить его.
  Он сжал кулаки так, что кости затрещали. Ногти впились в ладони. Внутри него все кипело от ярости, от бессилия, от горького, унизительного осознания полного, абсолютного провала. Он все просчитал. Все, кроме тупой, животной глупости бандитов, их фальшивых удостоверений и слепого случая на горной дороге.
  Теперь ему оставалось только ждать. Ждать и надеяться, что Волков не умрет, пока он не придумает, как его использовать. Ждать и лихорадочно искать пути, чтобы отвести от себя возможное расследование. Теперь могло начаться отчаянное, беспощадное сражение за собственное выживание. И он, Виктор Борисов, знал, что в такой войне все средства хороши. Но вкус победы, вкус тех денег, которые он уже почти чувствовал на языке, был безвозвратно отравлен горечью этого утра и холодным страхом возможного разоблачения.
  
  Глава 36.
  
  Кабинет капитана Семенова напоминал муравейник, потревоженный палкой. Семенов, широкоплечий, грузный мужчина с лицом, напоминавшим помятую, но добродушную морду бульдога, сидел за столом, заваленным папками. Его короткие, толстые пальцы с обкусанными ногтями медленно перебирали листы с распечатками, но взгляд, острый и цепкий, как у старого следователя, которым он по сути и был, бегал по строчкам с неестественной скоростью, выхватывая суть.
  
  Рядом, опершись о край стола и нервно пощелкивая колпачком от ручки, стоял его заместитель, лейтенант Марков - сухопарый, жилистый блондин с вечно напряженным выражением лица, словно он постоянно принюхивался к чему-то подозрительному. Он только что вернулся с места того самого ДТП на перевале, и на его ботинках еще остались комки засохшей желтой глины.
  
  - Ну и декорации, Игорь Петрович, - Марков качнул головой, глядя в окно, за которым медленно смеркалось. - Две машины в хлам. Трое трупов. Один на грани. И этот... цирк с удостоверениями. Как будто какого-то голливудского боевика не хватало.
  
  Семенов тяжело вздохнул, отложив папку. Он провел рукой по лицу, и жест этот выражал не столько усталость, сколько глубочайшее, профессиональное раздражение от нестыковок. Его отдел по борьбе с организованной преступностью неделями бился над делом о нападении на "скорую"
  . Было ощущение, что они роются в гигантском муравейнике, постоянно натыкаясь на слепые ходы и заваленные входы. А теперь - это. ДТП, которое пахло далеко не случайностью.
  
  - Цирк, говоришь... - Семенов хрипло пробурчал. - Это не цирк, Женя. Это вскрытие. Кто-то слишком торопился и попал в яму. И теперь из этой ямы на нас смотрит такое, что мама не горюй. Эти удостоверения... - Он с отвращением ткнул пальцем в лежащую на столе фотографию - увеличенный скан "ксивы" на имя Григория Лапшина. - Липа. Хорошая, качественная, но липа. Специалисты и по голограммам проверят - вздохнут и скажут: "Кустарщина, но искусная". Вопрос - кому понадобилось рядить бандитов Тенгиза в мундиры? Чтобы безнаказанно ездить и пугать людей? Слишком пафосно для простого грабежа.
  
  - Может, прикрывались для какой-то спецоперации? Своей, понятное дело, - предположил Марков.
  
  - Своей, - Семенов усмехнулся беззвучно. - Именно. И теперь мы должны найти заказчика этого маскарада. И начать нужно с того, куда они так спешили и от кого.
  
  Именно тогда в кабинет, слегка запыхавшись, вошел молодой оперативник Ковалев, тот самый, что был на месте аварии с криминалистами. В руках он держал еще одну папку, но не бумажную, а пластиковую, с герметичной застежкой. Внутри виднелся сильно потрепанный, но в целом целый смартфон в черном чехле.
  
  - Игорь Петрович, Евгений Олегович, - кивнул Ковалев. - Привезли вещдоки с места. Телефон этот был в кармане у того, молодого - Кирилла Воронова, по фальшивому удостоверению. Чудом уцелел. Остальные в щепки.
  
  Семенов протянул руку. Он взял пакет и поднес его к свету настольной лампы. Смартфон был недорогой модели, экран в паутине мелких трещин, но дисплей тускло подсвечивался. Кажется, еще оставался заряд.
  
  - Биллинг, - коротко бросил Семенов, передавая пакет Маркову. - Мне нужен полный биллинг по этому номеру. За последний месяц. Все входящие, исходящие, смс, даже попытки дозвона. И геолокацию, если сохранилась. Быстро. Оформляй все официально, через прокуратуру, чтобы потом не было вопросов.
  
  Марков, уже достав свой планшет, кивнул и вышел из кабинета, унося с собой пакет с телефоном. Он знал, что "быстро" в устах Семенова означало "вчера".
  
  Ожидание растянулось на несколько часов. Семенов пытался заниматься другими делами, подписывал бумаги, но мысли его постоянно возвращались к перевалу, к трем трупам и к тому единственному выжившему, который сейчас находился между жизнью и смертью в реанимации. Он мысленно прокручивал версии. Месть? Разборки? Но зачем тогда полицейские удостоверения? Это было похоже на какую-то продуманную попытку прикрыться, словно бандиты готовились к действиям, где им могла понадобиться легенда.
  
  Дверь в кабинет открылась ближе к десяти вечера. Марков вошел с распечаткой в руках. Его обычно бледное лицо было раскрасневшимся от возбуждения, а глаза горели.
  
  - Игорь Петрович, вы не поверите, - он положил несколько листов бумаги на стол перед Семеновым. - Биллинг есть. И он... он просто золотой.
  
  Семенов наклонился. Распечатка была испещрена столбцами цифр, дат и времен. Марков тыкал пальцем в самые частые номера.
  
  - Смотрите. Вот этот номер - зарегистрирован на офисный центр "Северный", тот самый, где у Тенгиза был свой кабинет. Звонки чуть ли не каждый день, в последнее время - по нескольку раз на дню. А вот этот... - Марков перевел палец на другой, выделенный жирным шрифтом номер. - Этот вообще песня. Мы его уже проверяли. Он принадлежит некоему Ревазу Отаровичу Геладзе. Известная личность в определенных кругах. Правая рука Тенгиза, его тень, его бульдозер.
  
  Семенов медленно откинулся на спинку кресла. Кресло жалобно заскрипело. В голове у него все щелкнуло, как детали сложного механизма, наконец-то вставшие на свои места. Фоторобот, составленный водителем "скорой", - два лица, которые он видел в тот роковой день. И теперь - фотографии погибших Руслана и Кирилла. Они совпадали. Эти двое участвовали в нападении. А теперь они мертвы, и перед смертью они активно общались с правой рукой своего босса.
  
  - Значит, в этом замешан Тенгиз, - тихо проговорил Семенов, глядя в потолок. - И его люди не сидят сложа руки. Они действуют. И действуют под прикрытием. Ищут кого-то. И эти трое были его инструментом.
  
  - Может, искали того самого парня, которого они пытались похитить из "скорой"? Николая Спичкина? - уточнил Марков.
  
  - Кого же еще? - Семенов хмыкнул. - И судя по всему, они вышли на кого-то связанного с ним. На того самого пилота, что лежит сейчас в коме. Андрея Волкова. Они поехали за ним в санаторий. А он... он оказался не так прост. Устроил им такую погоню, что мало не показалось.
  
  Он взял со стола фотографию Андрея Волкова из личного дела - молодое, подтянутое лицо с твердым, но уставшим взглядом. Пилот. Ветеран. Человек с боевым опытом. Да, он мог дать жару даже на стареньком "Москвиче".
  
  - Но зачем им понадобились эти фальшивые удостоверения? - не унимался Марков. - Ехать-то в санаторий, казалось бы, проще под видом кого угодно.
  
  - А чтобы не было лишних вопросов, если что-то пойдет не так, - Семенов отложил фотографию. - Представь: они приезжают в казенное учреждение. Им начинают задавать вопросы - кто, куда, зачем. А они - бац - удостоверения. "МВД, оперативная разработка". Все, вопросы отпадают. Персонал санатория не герои, они отступят. Это дает им свободу действий. И главное - это прикрывает их с другой стороны. Если их остановит настоящая полиция, они могут какое-то время продержаться на блефе. Реваз не дурак. Он понимал, что действует в правовом поле, хоть и с гнилой подкладкой. Он создавал себе алиби, пусть и хрупкое.
  
  Семенов встал и подошел к карте города и края, висевшей на стене. Его взгляд скользнул по районам, остановившись на том, где находился санаторий "Сосновая Роща".
  
  - Теперь этот Реваз знает, что его люди провалились. Что они мертвы. Он сейчас, наверное, мечется как таракан в банке. Но он будет продолжать поиски.
  
  - Думаю, нам нужно будет поговорить с ним. И с Тенгизом. Пока они не натворили еще больших дел, - заключил Марков.
  
  - Пожалуй, - Семенов повернулся к нему. Его лицо, обычно уставшее, сейчас выражало холодную, сфокусированную решимость. - Оформляй все документы на прослушку его телефона, на наблюдение. Найди его адреса, все его явки. Он наш ключ. Ключ к Тенгизу, к этому делу с "скорой", ко всем этим деньгам, которые, я уверен, стоят за всем этим. И главное - он может привести нас к Спичкину. Который, похоже, единственный, кто знает, где эти деньги сейчас.
  
  Марков кивнул и направился к выходу, но Семенов остановил его.
  
  - И, Женя... - его голос стал тише. - Узнай, как там Волков. Выживет ли. Он нам тоже очень нужен. Живым.
  
  Когда Марков вышел, Семенов остался один в своем заваленном бумагами кабинете. Он подошел к окну. Город зажигал вечерние огни, и каждый из них казался ему теперь маячком в темном, запутанном деле. Он чувствовал, что впервые за долгие недели случился прорыв. Не к отдельным кусочкам, а к центральной нити, потянув за которую, можно было распутать весь этот клубок. И нить эта вела к Ревазу. К человеку, который из тени своего босса теперь выходил на свет, и этот свет мог его ослепить и сжечь.
  
  ***
  
  Тем временем в своем роскошном, но теперь казавшемся пустым и зловещим кабинете Тенгиза Реваз действительно чувствовал себя загнанным зверем. Он не сидел за огромным дубовым столом - это место все еще принадлежит шефу, пусть тот и пропал. Он ходил взад-вперед по мягкому персидскому ковру, его массивные плечи были напряжены, а кулаки сжимались и разжимались. Известие о гибели Григория, Кирилла и Руслана пришло к нему через полчаса после того, как оно стало известно в управлении. У Реваза были свои уши везде, даже в морге.
  
  Он подошел к бару, налил себе полный стакан виски, не разбавляя, и выпил залпом. Жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения. Трое его надежных ребят. Устранены. И устранены каким-то полусумасшедшим пилотом! Мысль о том, что Волков мог выжить, сводила его с ума. Если он заговорит... Но нет, там такие травмы, что вряд ли очнется. А если очнется - станет овощем.
  
  Его взгляд упал на телефон, лежавший на барной стойке. Он ждал звонка. От своих людей, которые должны были проверить обстановку вокруг больницы, где лежал Волков. Ему нужно было знать каждую мелочь. Кто дежурит? Кто приходит? Не появились ли там мусора из отдела?
  
  Он снова налил виски. Его грубые, обезьяньи черты лица исказились гримасой ярости и страха. План был прост и хорош: найти пилота, выжать из него информацию о сестре и о художнике, найти их, забрать деньги. А теперь... Теперь план лежал в руинах вместе с "Пассатом" на дне ущелья. И хуже того - эти идиоты потащили с собой те самые фальшивые удостоверения, которые он им дал на всякий случай. Если мусора найдут их и свяжут с нападением на "скорую"... Цепочка может потянуться к нему.
  
  Телефон наконец завибрировал. Реваз схватил его.
  - Ну? - его голос прозвучал как скрежет камней.
  - Реваз Отарович, тут тихо пока, - донесся из трубки сиплый голос. - Машины мусорской наружки не замечены. Но народу у входа много - и свои, и чужие. Подойти близко нереально.
  - Следи, - отрезал Реваз и бросил трубку.
  
  Он снова начал ходить. Что делать? Только продолжать поиски. И Спичкина, и шефа. Реваз теперь был почти уверен, что что-то случилось. Значит, нужны будут еще ресурсы и еще люди.
  
  Реваз подошел к окну и смотрел на ночной город, на его равнодушные, холодные огни. Он чувствовал свое бессилие. И единственный способ вырваться - это проломить ее стену грубой силой. Но хватит ли у него на это сил? Он не знал. Но отступать было некуда. Оставалось только двигаться вперед, переламывая ситуацию. И он был готов к этому. Как всегда.
  
  Глава 37.
  
  Офис Тенгиза все так же дышал холодной, подавляющей роскошью, но в его стерильном порядке теперь все же чувствовалась зияющая пустота. Реваз стоял у панорамного окна, спиной к массивному дубовому столу, на котором, как идол на алтаре, покоилась единственная вещь - тяжелая пепельница из черного обсидиана. Его мощная, квадратная фигура в дорогом, но мешковатом костюме была неподвижна. Руки со сжатыми кулаками он держал за спиной, и только по легкому напряжению его широких плеч можно было угадать внутреннюю собранность. Его лицо, грубое и мясистое, с маленькими, глубоко посаженными глазами-щелочками, напоминало выветренный утес - оно выражало не эмоции, а состояние постоянной, животной готовности к обороне.
  
  Рядом с ним, создавая разительный контраст, сидел человек в безупречно отглаженном костюме цвета мокрого асфальта. Адвокат, Артем Геннадьевич. Его тонкие, нервные пальцы перебирали ручку кожаного портфеля, лежавшего на коленях. Взгляд его, скользивший по кабинету из-под стекол очков в тонкой оправе, был полон профессиональной отстраненности, под которой скрывалась легкая тревога.
  
  Тишину разорвал негромкий, но властный стук в дверь. Прежде чем кто-либо успел ответить, дверь открылась, и в кабинет вошел капитан Семенов. Он был не один - его тенью следовал сухопарый и жилистый лейтенант Марков. Семенов остановился на пороге, его грузная фигура казалась еще массивнее в обрамлении помпезного дверного проема. Его маленькие, пронзительные глаза, похожие на бусинки, медленно и тяжело скользнули по интерьеру, задерживаясь на пустующем кресле за столом, на блестящих стеллажах с безделушками, и, наконец, уперлись в спину Реваза.
  
  - Реваз Отарович, - голос Семенова был низким, хриплым от многолетнего курения, но абсолютно ровным. - Время визита выбрали неподходящее? Хозяина нет дома?
  
  Реваз медленно, с преувеличенной неспешностью, повернулся. Его движения были лишены суеты, словно он разворачивал башню танка.
  - Капитан, - его голос прозвучал глухо, без эмоций. - В цивилизованном обществе принято предупреждать о визитах. Или у вас есть санкция на вторжение?
  
  Артем Геннадьевич мягко кашлянул, привлекая внимание.
  - Капитан Семенов, я представляю интересы господина Геладзе. Все вопросы, касающиеся деятельности компании, вы можете адресовать через меня.
  
  Семенов, не удостоив адвоката взглядом, сделал несколько шагов вглубь кабинета, его потрепанные ботинки бесшумно утопали в густом ворсе ковра.
  - Интерьеры у вас, Реваз Отарович, знатные, - произнес он, разглядывая одну из дорогих статуэток. - Не по чину. Но я не по поводу дизайна. По поводу ваших бывших сотрудников. Григорий Лапшин, Кирилл Воронов, Руслан Цхададзе. Имена ничего не говорят?
  
  Лицо Реваза оставалось каменным. Он слегка наклонил голову, изображая усилие памяти.
  - Работали у нас. На хозяйственных должностях. Водители, грузчики. Что с ними?
  
  - С ними то, что они погибли, - Семенов остановился и уставился на Реваза своим тяжелым, буравящим взглядом. - А перед гибелью участвовали в незаконной операции. В санатории для ветеранов. При себе имели служебные удостоверения. Наши. МВД. Качество - на уровне.
  
  На сей раз Реваз позволил себе едва заметную, холодную усмешку, лишь чуть искривив уголок рта.
  - Удостоверения? - произнес он с легким притворным удивлением. - Первый раз слышу. Эти люди... разочаровали. Злоупотребили доверием. Я дал им работу, кров, а они, видимо, занимались чем-то на стороне. - Он развел руками, жесткий, лишенный всякого притворного огорчения. - Времена такие, кадры подобрать честные - проблема. А этих... их лично Тенгиз Мамукович набирал, когда команду формировал. У него был свой подход.
  
  Семенов слушал, не перебивая. Его неподвижное лицо было маской, за которой скрывался острый, аналитический ум.
  - Любопытно, - протянул он. - А где же сам Тенгиз Мамукович? Мне бы с ним переговорить. Обсудить кадровую политику его предприятия.
  
  Это был ключевой вопрос. Реваз ответил без малейшей паузы, его голос не дрогнул.
  - Шефа нет. Уехал. Деловая поездка. Недели полторы назад. У него интересы обширные, часто бывает в отъездах. Связь не всегда стабильна.
  
  - Полторы недели, - повторил Семенов, и в его голосе послышались едва уловимые нотки скепсиса. - Активный бизнесмен. А на телефон не выходит. Не настораживает?
  
  - В деловых поездках бывает разное, - парировал Реваз, его глаза сузились до щелочек. - Горы, переговоры... Он человек самостоятельный. Расскажет по возвращении.
  
  Семенов кивнул, словно принял это объяснение. Он еще раз окинул кабинет взглядом, и его внимание на мгновение задержалось на идеально чистом столе - символе внезапно оборвавшейся власти.
  - Понял. Что ж, передайте Тенгизу Мамуковичу, когда он появится, что мы хотели бы с ним пообщаться. По поводу его бывших кадров и их самодеятельности. А вас, Реваз Отарович, благодарю за уделенное время.
  
  Он развернулся и, не прощаясь, своей тяжелой, неторопливой походкой направился к выходу. Марков бросил на Реваза быстрый, сканирующий взгляд, словно фиксируя его образ в памяти, и последовал за начальником.
  
  Дверь закрылась. В кабинете воцарилась тишина, густая и давящая. Реваз не двигался секунду, другую. Затем он медленно, с холодной точностью, повернулся к бару. Его ярость была ледяной, сконцентрированной. Он налил в хрустальный стакан виски, его движения были выверенными и экономичными. Он поднес стакан к губам, и осушил его залпом, ощутив терпкий аромат алкоголя.
  
  Артем Геннадьевич нервно поднялся.
  - Реваз Отарович, я, пожалуй... Все формальности соблюдены. Но рекомендую предельную осторожность...
  
  - Да знаю я все, - отрезал Реваз, не поворачиваясь. Его голос был тихим, но в нем звучала такая сталь, что адвокат мгновенно замолчал и замер на месте. Реваз поставил пустой стакан на стойку. Звон хрусталя прозвучал оглушительно в тишине.
  
  Его мозг, примитивный, но цепкий, работал с холодной эффективностью. Семенов пришел не просто так. Он прощупывал почву. Он что-то знал, но не все. Значит, нужно было действовать быстрее и жестче.
  
  Он достал телефон. Его толстые пальцы уверенно набрали номер.
  
  Первый звонок был лаконичным и не терпящим возражений.
  - Всем свободным группам. Шефа найти. Не как раньше. Рыть все до дна. Его машины, его женщин, его старых партнеров. Кто видел последним? Где его следы? Деньги не считаются. Найти хоть ниточку. Он не мог раствориться.
  
  Второй звонок был стратегическим.
  - Слушай сюда, - его голос стал тише, но оттого еще более весомым. - Художника и эту санитарку. Они где-то у моря, готовятся к побегу. Подключай всех, кто есть, на все побережье от Тамани до Адлера. Все ночлежки, все гостевые дома, весь частный сектор. Ищешь пару - мужчина, женщина. Молодые, стараются не отсвечивать. Денег у них - много. Объявляй награду. Солидную. Чтобы каждый торговец на пляже, каждый сдающий койку и каждый бармен превратился в нашего соглядатая. Они здесь, я это чутьем чую! Найти!
  
  Он положил телефон на барную стойку. Его лицо не выражало ни ярости, ни страха - лишь холодную, безразличную решимость. Он смотрел на свое отражение в темном стекле окна. Отражался не человек, а инструмент. Инструмент, который либо сломает преграду, либо сломается сам. Третьего не дано.
  
  ***
  
  В кабинете отдела по борьбе с организованной преступностью царила атмосфера напряженной работы. Семенов, скинув пиджак и закатав рукава мятой рубашки, стоял перед большой маркерной доской, испещренной именами, стрелками и вопросительными знаками.
  
  Вокруг, на стульях и на краях столов, собрались его оперативники. Марков, скрестив руки, с привычным напряженным выражением лица. Ковалев, молодой и амбициозный, с горящими азартом глазами. И еще несколько человек с усталыми, но заинтересованными лицами.
  
  - Ну что, коллеги, - начал Семенов, его хриплый голос легко перекрыл гул техники. - Сходили в гости к Ревазу. Прямо как в мавзолей. Один экспонат - гора мышц в костюме. Рядом - адвокат-невидимка.
  
  В кабинете послышались сдержанные усмешки.
  
  - Реваз, как и ожидалось, отбрехался, - продолжил Семенов. - Мол, бандиты - сами по себе, удостоверения - их личная инициатива, он - белый и пушистый. А главный козырь - шеф, Тенгиз, в неизвестной локации. Уехал, мол, по делам. Уже как полторы недели. Связи нет.
  
  Он сделал паузу, давая информации усвоиться. В кабинете воцарилась тишина.
  
  - Так, стоп, - первым нарушил молчание Ковалев. - Тенгиз пропал? Сам Тенгиз? Вор в законе, чуть ли не тень всего побережья, и - просто испарился? На полторы недели?
  
  - Именно, - кивнул Семенов. - И Реваз, его правая рука, похоже, не в курсе, где он. Или делает прекрасную мину при плохой игре.
  
  Марков, до этого молчавший, хмыкнул.
  - Может, его просто "зарыли"? Конкуренты? Убрали, чтобы расчистить площадку. Желающих ведь немало.
  
  - Версия рабочая, - согласился Семенов, подходя к доске и проводя жирную линию от имени "Тенгиз" к большому вопросительному знаку. - Но кто? Реваз? Очень сомнительно. Он - приложение к шефу. Без Тенгиза он - просто сильный исполнитель, но без стратегического ума и настоящих связей. Другие группировки? Возможно. Но тишина мертвая уже полторы недели.
  
  - А может, он сам сбежал? - предположил один из старших оперативников, мужчина с седыми висками. - Чует, что пахнет жареным. По делу о нападении на "скорую" могли выйти и на него. Решил пересидеть в теплых краях.
  
  - Сбежать-то он мог, - покачал головой Семенов. - Но полностью оборвать все контакты? Не поставить в известность своего главного помощника? Не отдать распоряжений? Это не в стиле Тенгиза. Он серьезный бизнесмен. Он не оставил бы свою империю на самотек. Нет. Тут что-то более серьезное.
  
  Он отступил на шаг, окидывая доску оценивающим взглядом. Пазл медленно складывался.
  
  - Смотрите, цепь событий, - начал он, водя указкой. - По заявлению некоего Щукина, коллекционера, связанного, как сообщили наши источники, с Тенгизом, Спичкин продал ему фальшивую картину. Цена картины - двадцать тысяч евро. Спичкина ловят и по итогу признают невменяемым. Через год - нападение на "скорую", убиты двое санитаров, Спичкин похищен людьми Тенгиза. Смешная сумма для таких усилий, не находите? Затем - вооруженная погоня за Андреем Волковым, ветераном войны, который, возможно, помог Спичкину бежать из лап Тенгиза. Погибают три бандита из команды Тенгиза, при них - фальшивые удостоверения. И наконец - исчезновение самого босса. Все это - не случайность.
  
  - Вы думаете, его убрали из-за денег? - уточнил Марков. - Но из-за каких? Из-за этих двадцати тысяч?
  
  Семенов усмехнулся, коротко и беззвучно.
  - Двадцать тысяч? Ребята, вы в своем уме? За такие деньги Тенгиз палец о палец не ударит. Нет. Там сумма на порядки, на два порядка больше. Щукин - просто подставная фигура. Речь идет о чем-то очень, очень крупном. О сумме, ради которой и убивают, и исчезают. Возможно, это были внутренние разборки. Кто-то решил, что шеф стал слаб, или просто захотел все забрать. Реваз, кстати, идеально вписывается в эту роль. Но... он вел себя не как победитель, а как растерянный человек, пытающийся удержать обломки.
  
  - Или как следующий кандидат на вылет, - мрачно добавил Ковалев.
  
  В кабинете снова повисла тишина. Версии, которые строили оперативники, были безрадостными, но именно такими и был их хлеб - кровь, предательство и деньги.
  
  - Ладно, - Семенов прервал размышления. - Теории оставим для досуга. Факты - вот что нам нужно. Марков, усиливаем наблюдение за Ревазом по всем направлениям. Ковалев, пробивай все контакты Тенгиза за последний месяц. Все звонки, все встречи, все поездки. И главный приоритет - ищем Спичкина, разрабатываем его возможные связи с Волковым. Он - единственный, кто, возможно, знает, где настоящие деньги и что на самом деле случилось с Тенгизом. Он - ключ ко всей этой чертовой головоломке.
  
  Он повернулся к окну. За стеклом лежал ночной город, бессчетные огни которого скрывали бесчисленные тайны. Где-то там прятались ответы. Прятались деньги. Пряталась правда. И капитан Семенов, грузный и уставший, чувствовал, что они близки. Оставалось сделать последний, решающий бросок. И он знал, что его команда на это способна.
  
  Глава 38
  
  Капитан Семенов, скинувший пиджак и ослабивший галстук, напоминал уставшего, но не сдающегося быка. Его грузная фигура застыла перед огромной маркерной доской, испещренной именами, стрелками и вопросительными знаками. Красным маркером были обведены три имени: "Лапшин Г.В.", "Воронов К.С.", "Цхададзе Р.Ш.". От них жирная стрелка вела к "РЕВАЗ", а от Реваза - к призрачной фигуре "ТЕНГИЗ".
  
  Рядом, на краю стола, подперев голову рукой, сидел лейтенант Марков. Его обычно подтянутое лицо осунулось, веки отяжелели, но взгляд, блуждающий по распечаткам биллинга телефона Кирилла Воронова, оставался острым и цепким. Молодой оперативник Ковалев, не чуравшийся черной работы, методично заносил данные в базу, его пальцы быстро стучали по клавиатуре, а на лице играла сосредоточенная гримаса.
  
  - Ничего, кроме этой бесконечной переписки с Ревазом и парочки левых номеров, которые мы уже проверили, - разочарованно констатировал Марков, откладывая в сторону пачку листов. - Сплошной оперативный шум. Эти ребята были как глухие послушные солдаты. Звонили только командиру.
  
  Семенов тяжело вздохнул, провел ладонью по лицу, ощущая щетину, колючую как наждачная бумага.
  - Значит, копай глубже, Женя. Не только последние дни. Возьми период за месяц-полтора. Может, раньше они были разговорчивее. Проверь все контакты, даже те, на которые был один-единственный звонок.
  
  Марков кивнул, взял следующую стопку распечаток. Листы шелестели в тишине, нарушаемой лишь гулом системного блока и отдаленным гудком автомобильной сигнализации с улицы. Ковалев отвлекся от компьютера, потянулся, хрустнув костяшками пальцев.
  
  - А что, если они не все номера сохраняли? - предположил он. - Могли пользоваться одноразовыми симками, сжигать их.
  
  - Могли, - согласился Семенов, не отрывая взгляда от доски. - Но этот телефон - их рабочий инструмент. На нем должно было что-то остаться. Хоть кроха. Ищи кроху.
  
  Прошло еще минут двадцать утомительного, монотонного труда. Вдруг Марков замер, его палец задержался на одном из номеров в длинном списке входящих вызовов месячной давности.
  
  - Странно, - пробормотал он. - А это что?
  
  Семенов обернулся.
  - Что "это"?
  
  - Номер... Ни в каких наших базах не светится. Не связан ни с Тенгизом, ни с его конторами. И звонков было два, причем входящие. Продолжительность - две-три минуты.
  
  - Номер, - коротко потребовал Семенов.
  
  Марков продиктовал. Ковалев тут же ввел его в базу. Компьютер несколько секунда обрабатывал запрос, а затем выдал краткую справку. Оперативник присвистнул.
  
  - Ну надо же... Зарегистрирован на некую Волкову Ирину Сергеевну.
  
  Имя прозвучало в тишине кабинета, как выстрел. Семенов медленно подошел к столу, его тяжелый взгляд уставился на экран.
  
  - Волкова... - протянул он. - А Андрей Волков, тот самый пилот-самоубийца, ее родственник?
  
  Ковалев, не отрываясь от экрана, выдохнул:
  - Год рождения близкий... С высокой долей вероятности - сестра.
  Слово "сестра" повисло в воздухе, густое и значимое, как запах грозы перед дождем. Семенов замер, его мозг, отточенный годами работы с разнообразными делами, начал с бешеной скоростью складывать разрозненные кусочки.
  В воздухе повисла плотная, тягучая пауза. Каждый из троих мужчин мысленно складывал пазл. Семенов первым нарушил молчание. Он вернулся к доске и с размаху прилепил рядом с именем "Андрей Волков" новый листок, на котором с силой начертал: "ИРИНА ВОЛКОВА". От ее имени он провел стрелку к "СПИЧКИН", а затем - пунктирную линию к "НАПАДЕНИЕ НА СКОРУЮ".
  
  - Сестра... - протянул Семенов задумчиво. - А что, если... - он подошел к доске и подчеркнул мелом имя "Ирина Волкова". - Что, если она не просто сестра? Что, если именно она помогла Спичкину бежать от людей Тенгиза? Мы все гадали, как ему удалось уйти от этих боевиков - они ведь не лыком шиты. А если его вывезла своя? Тот, кто знает обстановку изнутри? Или, по крайней мере, имеет доступ и возможность.
  
  Марков выпрямился, его напряженное лицо озарилось вспышкой понимания.
  - Связующее звено, - произнес он тихо. - Она работала на Тенгиза, была в гуще событий. Видела все. Могла предупредить. Организовать побег. А потом подключила брата - для надежности. Вертолет - это уже по его части.
  
  - Но какова ее роль в банде Тенгиза? - в разговор вступил Ковалев, оторвавшись от монитора. - Если она своя, то почему ее брата потом преследовали? Или она просто воспользовалась ситуацией и сбежала вместе с Спичкиным, прихватив деньги?
  
  Семенов тяжело вздохнул, потирая переносицу. Глаза у него болели от усталости.
  - Роль... Неясна. Возможно, она была на побегушках у Тенгиза. Это мы все выясним, позднее. Узнала про деньги, про Спичкина... и решила сыграть свою игру. В общем, факт в том, что теперь они - звенья одной цепи. Спичкин, Ирина и ее брат. И ключ ко всей этой истории - где-то между ними.
  
  Он отступил на шаг, окидывая доску оценивающим взглядом. Картина, хоть и мутная, начинала проступать. Уже не просто хаотичный набор имен и событий, а стройная, хоть и замысловатая логика. Погоня за деньгами, бегство, попытка переиграть всех. И новый персонаж - женщина, чья роль до сих пор оставалась в тени.
  - Ковалев, - Семенов повернулся к молодому оперативнику. - Завтра с утра - глубокая проверка Ирины Волковой. Все ее связи, работа, личная жизнь. Начиная с детского сада. Найди ее фотографию, опроси соседей по старому адресу. Марков, продолжай копать брата. Все его контакты, особенно в последнее время. И ищи пересечения - где их пути могли сойтись со Спичкиным.
  Оперативники кивнули, и в помещении вновь воцарилась деловая, сосредоточенная тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаг и щелчками клавиатуры. Охота продолжалась, и теперь у нее появилось новое, вполне осязаемое направление.
  * * *
  
  В это же время, в сотнях километров от душного оперативного кабинета, в забытом богом неприметном домике, Николай Спичкин услышал тихий, но настойчивый звук. Это завибрировал его "кнопочник", тот самый, простенький телефон, подаренный когда-то Андреем. Он лежал на грубо сколоченном столе, рядом с пустой консервной банкой, служившей пепельницей.
  
  Сердце Николая на мгновение замерло, а затем забилось с такой силой, что кровь прилила к вискам. Он сидел на табурете, спиной к Ирине, которая, свернувшись калачиком на узкой кровати, дремала, укрытая потертым пледом. Ее лицо было расслабленным, пусть с легкой складкой между бровей.
  
  Николай медленно, почти боясь спугнуть удачу, потянулся к телефону. Его пальцы чуть дрожали. Он взял аппарат, ощутив шершавый пластик. На тусклом, подсвеченном синим светом экране горел один-единственный, незнакомый номер. Не из Краснодара. Из Сочи.
  
  Он нажал кнопку принятия вызова и поднес трубку к уху.
  - Алло? - его голос прозвучал сипло и неестественно громко в давящей тишине хижины.
  
  - Говорит человек с газетой, - раздался в трубке нейтральный, без возраста и эмоций голос. Николай узнал его - тот самый, что принимал у него конверт на рынке. - Ваш заказ готов. Можете получить.
  
  Внутри у Николая все сжалось в тугой, горячий комок. Он сделал глубокий вдох, пытаясь заглушить волнение.
  - Где? Когда?
  
  - Завтра. Восемнадцать ноль-ноль. Поселок Лазаревское. Улица Победы, дом сорок два. Вход со двора, второй этаж. Ключ под ковриком. Войдете, возьмете то, что лежит на столе в коридоре. Никаких конвертов, просто папка. У вас будет пятнадцать минут. Потом квартира будет занята.
  
  - Понял, - кивнул Николай, хотя собеседник не видел этого. - А... как качество?
  
  На том конце коротко, сухо хмыкнули.
  - Мы никогда не подводили Альберта. Работа чистая. Удачи.
  
  Связь прервалась. Николай сидел еще с минуту, сжимая в руке телефон, словно это был не кусок пластика, а их с Ириной пропуск в другую жизнь. Затем он медленно опустил руку и повернулся.
  
  Ирина проснулась. Она уселась на кровать, сдвинув плед на колени, и смотрела на него большими, темными, полными немого вопроса глазами. Лунный свет, пробивавшийся через запыленное оконце, серебрил ее бледноватые щеки и касался дрожащей ниточкой слюды ее зрачков.
  
  - Ну? - выдохнула она, и в этом одном слове был весь спектр ее эмоций.
  
  Николай встал, подошел к кровати и сел рядом. Он взял ее руки - маленькие, холодные, с тонкими, изящными пальцами, которые так ловко управлялись с орехами и алмазами. Теперь они лежали в его ладонях.
  
  - Готовы, - тихо сказал он, и его голос обрел твердость и уверенность. - Завтра. В Лазаревском. Получаем паспорта.
  
  Ирина зажмурилась, словно от внезапной вспышки света. Ее пальцы внезапно сжали его руку.
  - О боже... - прошептала она. - Это... это правда конец?
  
  - Нет, - Николай улыбнулся и покачал головой. В глазах его светился оптимизм. - Это начало. Начало всего.
  
  Он потянулся и зажег керосиновую лампу. Теплый, живой свет заплясал по стенам, отбрасывая гигантские, неуклюжие тени. В этом свете домик превращался в их укромное убежище.
  
  До сих пор все было подготовкой, игрой в прятки. Теперь же предстояло сделать последний, самый рискованный шаг - выйти из тени и попытаться проскользнуть сквозь границу, унося с собой свое хрупкое, спрятанное в ореховой скорлупе будущее.
  
  Глава 39
  
  Темно-синий "Ленд Крузер" Сергея, старый, проверенный "железный конь", лихо мчался по ночной дороге, ведущей из Лазаревского. Николай сидел на пассажирском сиденье, сжимая в руках тонкую, почти невесомую картонную папку. Его пальцы, привыкшие к шершавой поверхности инструментов и мешковине, с удивлением скользили по гладкой, матовой поверхности. Внутри лежало их c Ириной будущее - два новых паспорта. Две новые жизни.
  
  Салон был погружен в напряженное молчание, нарушаемое лишь глухим рокотом двигателя и свистом ветра в щели уплотнителя. Сергей, не отрывая взгляда от дороги, освещенной лишь тусклым светом фар, наконец нарушил тишину, его голос прозвучал хрипло и устало:
  
  - Ну что, художник, получил свои краски?
  
  Николай кивнул, словно в трансе. Он все еще не мог поверить. Операция прошла с пугающей, бездушной точностью. Заброшенный дом на улице Победы, обычный подъезд, пахнувший сыростью и кошачьей мочой. Ключ, холодный и неказистый, действительно лежал под потертым резиновым ковриком. На втором этаже, в пустой квартире, где с потолка осыпалась штукатурка, а на полу валялись обрывки старых обоев, на грубом кухонном столе и впрямь лежала эта папка. Он не стал ее открывать на месте, инстинкт гнал его прочь. Он схватил ее и почти бегом вернулся к машине, где его ждал Сергей, нервно куривший у открытой двери.
  
  - Получил, - наконец выдохнул Николай, и его голос прозвучал сипло. - Серега, я не знаю, как тебя благодарить. Ты... ты рисковал.
  
  Сергей лишь мотнул головой, отсекая благодарности. Его крупное, скуластое лицо в призрачном свете приборной панели казалось высеченным из гранита.
  
  - Говорил уже, не за что. Главное, чтоб этот маскарад того стоил. Теперь главное удачно завершить операцию. Доедаем до твоего чертова домика, а там - свобода.
  
  Николай осторожно, почти с благоговением, развязал шнурок на папке. Внутри лежали два паспорта. Новенькие, темно-красные, с золотым гербом. Он открыл первый. Его собственная фотография, сделанная Ириной на простенький "кнопочник" против стены в их убежище, выглядела на удивление официально. Его лицо, исхудавшее, с жесткой тенью щетины, смотрело с незнакомой суровостью. Имя - Аркадий Викторович Белов. Дата рождения - другая. Место прописки - какой-то адрес в Краснодаре, которого он никогда не видел. Он пролистал страницы - визы, штампы... все было на месте. Качество работы было феноменальным. Бумага была чуть шершавой, с едва уловимыми водяными знаками, печати - объемными, рельефными под пальцами. Это не были те "фантики", о которых говорил Альберт. Это были настоящие документы, просто с вымышленной биографией.
  
  Второй паспорт был на имя Марины Беловой. Ирина смотрела оттуда усталой, но удивительно спокойной женщиной. Ее темные глаза выражали легкую грусть. Николай долго смотрел на эту фотографию, чувствуя, как в груди что-то сжимается. Они теперь муж и жена. Аркадий и Марина Беловы.
  
  - Живые? - спросил Сергей, бросивший на него быстрый взгляд.
  - Как живые, - тихо ответил Николай, закрывая папку. - Пальчики оближешь.
  
  Он прислонил голову к прохладному стеклу и закрыл глаза. Внутри бушевала буря эмоций - облегчение, страх, предвкушение. Один гигантский шаг был сделан. Оставался последний, самый опасный бросок - через границу.
  
  ***
  
  Вернувшись в свой скромнейший, но ставший за эти дни родным домик у моря, Николай застал Ирину сидящей на краю кровати. Она вскочила при его появлении, ее лицо было бледным полотном, на котором крупными буквами был выведен вопрос. Он молча протянул ей папку.
  
  Она открыла ее дрожащими руками. Увидев паспорт, она ахнула, прижала его к груди и разрыдалась. Это были не истеричные рыдания, а тихие, сдерживаемые всхлипывания, от которых содрогались ее хрупкие плечи. Николай подошел, обнял ее, чувствуя, как ее тело напряжено, как струна.
  
  - Все, Ира, - прошептал он ей в волосы, пахнущие дымом от печки и морем. - Почти все. Осталось совсем чуть-чуть.
  
  Когда она успокоилась, он взял телефон. Пришло время сделать самый важный звонок. Он набрал номер Альберта, заученный так, что он видел его во сне.
  
  Трубку сняли не сразу. Голос Альберта прозвучал громче, чем в больнице, но в нем слышалась та же, знакомая усталость, смешанная с железной волей.
  
  - Дома, - отрывисто бросил он, прежде чем Николай успел что-то сказать. - Выписали. Говорят, стабилизировался. Место, видишь ли, освобождать надо для кого-то более важного. Ну, да ладно. Документы?
  
  - У меня, отец, - Николай почувствовал, как камень спадает с души. Альберт дома. Это была хоть какая-то опора в этом рушащемся мире. - В руках. Качество отличное. Как ты и говорил.
  
  На том конце повисла короткая пауза, и Николай почувствовал, как сквозь шум помех до него доносится облегченный выдох.
  
  - Ну, слава богу, - прохрипел Альберт. - Значит, не обманул мой человечек. Теперь слушай сюда, запоминай. Это важно. Тот визит твой в больницу... могли заметить. Цепкие глаза у них там.
  
  И он начал диктовать, его голос, еще слабый, но неумолимый, как тиканье часов, выстраивал план побега. Паром из Сочи в Трабзон. Отправление завтра, в восемь вечера. Касса закрывается за два часа. Билеты покупать на месте, на новые паспорта. Приходить за час до отправления, не раньше. Смешаться с толпой туристов. Вести себя естественно, не прятать глаза.
  
  - Нужно обсудить вот какой момент..., - задумчиво бросил Николай, сжимая в свободной руке карандаш, готовый сделать пометку на обрывке газеты.
  
  - В Турции... - Альберт сделал паузу, переводя дух, и Николай услышал, как скрипит кресло - старик, видимо, садился, - ...вас встретят. Человек с табличкой "Белов". Он говорит по-русски. Дальше он все объяснит. Контакт оплачен.
  
  Николай повторял про себя каждую деталь, вбивая их в память, как гвозди. Он чувствовал, как холодный пот стекает по его спине. План был простым и оттого еще более опасным. Слишком много переменных. Слишком много могло пойти не так.
  
  - Отец, - тихо сказал он, когда Альберт замолчал. - Спасибо. За все. Если бы не ты...
  
  - Не благодари, - отрезал старик, и в его голосе вдруг послышалась непривычная, пронзительная нежность. - Выживайте. Оба. И будьте счастливы. Хотя бы там. И... - он замолчал, и в тишине Николай услышал лишь его тяжелое дыхание, - ...дело пока еще не сделано. Поэтому я тоже завтра приложу все усилия, чтобы у вас все получилось.
  
  Щелчок в трубке прозвучал как выстрел. Окончательный. Бесповоротный. Николай опустил телефон. Он стоял посреди комнаты, чувствуя важность полученной информации. Ирина смотрела на него, ее глаза были огромными, полными решимости и страха.
  
  - Значит, завтра? - прошептала она.
  
  - Завтра, - кивнул Николай, делая над собой усилие, чтобы его голос звучал твердо. - Последний день. Последняя ночь здесь.
  
  ***
  
  Тем временем в оперативном кабинете отдела по борьбе с организованной преступностью царила деловая атмосфера. Капитан Семенов, скинувший пиджак и закатавший рукава мятой рубашки, стоял перед доской, куда уже было прикреплено новое, свежее фото. На нем была запечатлена молодая женщина со светлыми, гладко зачесанными волосами, собранными в строгий хвост, и большими, светлыми глазами, в которых читалась усталая отстраненность. Ирина Волкова. Сестра Андрея Волкова.
  
  Лейтенант Марков, бледный от недосыпа, но с горящими азартом глазами, зачитывал выдержки из ее личного дела, которое только что было доставлено из архива.
  
  - Волкова Ирина Сергеевна, - его голос резал тишину, - двадцать семь лет. Окончила медицинский колледж по специальности "сестринское дело". Работала медсестрой в Городской клинической больнице No2. В частности, в отделении терапии, а затем - в отделении хранения сильнодействующих препаратов.
  
  Семенов хмыкнул, делая пометку на доске. "Отделение хранения". Звучало интригующе.
  
  - Продолжай.
  
  - Три года назад против нее было возбуждено уголовное дело по подозрению в хищении наркосодержащих препаратов, - Марков перевел взгляд на Семенова. - Обвинения были позднее сняты за недостаточностью доказательств. Показания давал заведующий отделением, некий Лопатин. Она же утверждала, что система учета была несовершенна, могли быть ошибки. Волкова так и осталась работать в том отделении. Недавно уволилась задним числом, даже не заезжая в больницу.
  
  В кабинете повисло заинтригованное молчание. Ковалев, молодой оперативник, присвистнул.
  
  - Наркотики... И Тенгиз. Классическая схема. Больница - идеальная крыша для оборота.
  
  - Именно, - Семенов подошел к доске и провел жирную линию от имени "Ирина Волкова" к "ТЕНГИЗ". - Она не только сестра этого пилота. Это второстепенно. Она была частью группировки Тенгиза. Работала на него. Имела доступ к деньгам, информации. "Отделение хранения"... Идеальный плацдарм.
  
  - Тогда почему она помогла Спичкину? - не унимался Ковалев. - Перебежала? Поменяла шило на мыло?
  
  Семенов тяжело вздохнул, потирая переносицу. Его мозг, отточенный годами работы с преступным миром, лихорадочно перебирал версии.
  
  - Выдвигаю две версии, - сказал он, обводя присутствующих взглядом. - Первая: личные мотивы. Могла влюбиться в Спичкина. Он - художник, романтическая натура, пусть и с придурью, а она - медсестра, замешанная в грязных делах. Контраст. Искала выход. Или... может, Тенгиз или его люди перешли какую-то грань по отношению к ней. Например, угрожали брату. Заставили сделать что-то, что заставило ее дрогнуть. Она увидела в Спичкине шанс.
  
  Он сделал паузу, давая мыслям улечься, его взгляд скользнул по фотографии Ирины - строгое, но не злое лицо.
  
  - Вторая версия, и она мне нравится больше, потому что она проще и, увы, правдивее: деньги. Мы всегда исходили из того, что Спичкин надул Тенгиза на двадцать тысяч евро. Смешная сумма для таких жертв, для такой охоты. Но что, если сумма была намного, в десяток раз больше? - Семенов посмотрел на своих подчиненных, и в его глазах горел огонь охотника, нашедшего свежий след. - Что, если Ирина, работая внутри системы Тенгиза, узнала об истинных масштабах аферы? Или Спичкин, находясь в их руках, понял, что его убьют в любом случае, и предложил ей сделку? Часть суммы, возможно, большая часть, в обмен на организацию побега? Учитывая, с какой жестокостью банда Тенгиза расправлялась с теми, кто их подводил, она должна была понимать, что ее ждет, если ее участие вскроется. И тем не менее, она пошла на это. Значит, ставки были весьма высоки. Не двадцать тысяч. Скорее всего - сотни тысяч евро.
  
  В кабинете воцарилась гробовая тишина. Версия была дерзкой, но она идеально объясняла все нестыковки. Исчезновение Тенгиза - он мог понять, что его обвели вокруг пальца, и бросился в погоню, но что-то пошло не так. Исступленные поиски Спичкина. Преследование пилота.
  
  - Значит, мы ищем не беглого психопата-художника, - медленно проговорил Марков, - а пару, укравшую у одного из самых опасных преступников края сотни тысяч евро.
  
  - Именно так, - кивнул Семенов. - И это меняет все. Меняет масштаб. Меняет мотивацию. И... - он мрачно усмехнулся, - делает их еще более опасными для самих себя. Такая сумма - это приговор, который они сами себе подписали.
  
  ***
  
  Поздним вечером, в прокуренной, унылой курилке на третьем этаже управления, капитан Семенов, стоя у заляпанного оконца, делился своими соображениями с единственным человеком, которого он в данный момент считал хоть сколько-то адекватным собеседником - подполковником Борисовым. Виктор Сергеевич, безупречный в своем темно-синем костюме, с лицом, выражающим легкую, профессиональную усталость, слушал его, медленно выпуская струйку дыма.
  
  - ...и выходит, Виктор Сергеевич, что наш художник - вовсе не бедная овечка, а весьма предприимчивый малый, - Семенов хрипло рассмеялся, стряхивая пепел с рукава своей вечно мятой рубашки. - Обвел вокруг пальца самого Тенгиза. И, похоже, не на какие-то копейки. А девчонка эта, Волкова... не абы кто, а бывшая медсестра из наркохранилища. Член банды, получается. Вот так связка!
  
  Борисов сохранял маску полного спокойствия, но внутри у него все бурлило. Его худшие подозрения подтверждались. Этот идиот Семенов, сам того не ведая, подбирался к истине слишком близко.
  
  - Любопытная версия, Игорь Петрович, - произнес Борисов, его голос был ровным, без единой эмоции. - Но где доказательства? Все это - лишь цепь умозаключений. Бытовая месть Тенгиза - тоже версия.
  
  - А где доказательства в нашем деле? - парировал Семенов. - Они всегда появляются потом. А пока... нужно искать. Копать. Я вот думаю... - он сделал паузу для драматизма, - ...а не провести ли нам обыск у Волковой? В доме, где она жила в последнее время.
  
  Борисов внутренне напрягся. Обыск... Это могло вывести Семенова на след быстрее, чем он предполагал. Но с другой стороны... это могло отвлечь его. Направить по ложному пути. Или, что еще лучше, помочь ему, Борисову, найти какую-то зацепку, которую Семенов, со своим прямолинейным мышлением, мог упустить. Мысль о том, что в доме Ирины могли остаться следы, ведущие к деньгам, заставила его сердце биться чаще.
  
  - Разумная мысль, - кивнул Борисов, делая вид, что обдумывает предложение. - Действительно, личные вещи, переписка... Могут пролить свет на мотивы. И на возможные связи. Я бы рекомендовал не затягивать. Если там и есть что-то, это нужно изъять до того, как туда нагрянут... другие заинтересованные лица. - Он посмотрел на Семенова своим пронзительным, холодным взглядом, вкладывая в слово "другие" весь возможный смысл.
  
  Семенов понял его с полуслова. Речь шла о людях Реваза, которые наверняка уже прочесали все, что можно, но адрес Ирины мог выпасть из их поля зрения.
  
  - Точно, - хрипло согласился капитан. - Завтра же с утра оформлю санкцию. Надо быстренько прочесать ее берлогу. Авось, какая-нибудь ниточка и найдется.
  
  Борисов докурил сигарету и аккуратно потушил огарок в переполненной пепельнице. Внутри него все ликовало. Семенов, сам того не ведая, стал его пешкой. Его отдел будет рыть землю, а он, Борисов, сможет следить за всеми их находками, оставаясь в тени. И пока Семенов ищет свидетельства ее связи с бандой Тенгиза, он сам будет на шаг ближе к деньгам.
  
  - Удачи, Игорь Петрович, - сказал Борисов, поворачиваясь к выходу. - Надеюсь, вы найдете там свою ниточку. Держите меня в курсе.
  
  Он вышел из курилки, оставив Семенова одного с его мыслями и сизым, едким дымом. В коридоре, в прохладной полутьме, лицо Борисова исказила едва заметная, холодная улыбка. Игра входила в свою решающую фазу. Охота шла сразу по нескольким направлениям, и он, как опытный стратег, направлял своих невольных помощников туда, где это было выгодно ему. Оставалось лишь ждать и быть готовым к последнему, решающему броску.
  
  Глава 40
  
  Утро в покинутом в свое время так внезапно доме Ирины было неподвижным и пыльным. Луч солнца, пробивавшийся сквозь щель в спущенных жалюзи, выхватывал из полумрака частицы пыли, кружащие в застоявшемся воздухе. Видно было, что здесь давно не было людей.
  
  Капитан Семенов, грузный и невыспавшийся, стоял посреди гостиной, его потрепанные ботинки оставляли следы на сером, не самом новом ковре. Его взгляд, тяжелый и внимательный, медленно скользил по стерильной, почти безличной обстановке. Никаких безделушек, никаких фотографий, только необходимая мебель. Комната дышала одиночеством и временностью.
  
  - Ничего личного, - хрипло пробормотал он себе под нос. - Как в камере хранения.
  
  Лейтенант Марков, сухопарый и напряженный, вышел из спальни. В руках в тонких латексных перчатках он держал толстую картонную папку синего цвета. Его лицо, обычно бледное, сейчас выражало редкое для него возбуждение.
  
  - Игорь Петрович, смотрите, - он протянул папку Семенову, аккуратно раскрыв ее на столе.
  
  Семенов наклонился. На титульном листе значилось: "История болезни. Спичкин Николай Кириллович". Его пальцы, толстые и неловкие в перчатках, перелистнули несколько страниц. Выписки, заключения, каракули врачей. Острая психотическая симптоматика, бред, галлюцинации... И пометки на полях, сделанные аккуратным, чужеродным почерком.
  
  - Вот же он, - выдохнул Семенов. Его взгляд стал острым, как шило. - Держали его здесь. В этой самой квартире. Смотри - пометки. Кто-то изучал его, как подопытного кролика. Очень интересно.
  
  Он отступил на шаг, окидывая комнату новым, понимающим взглядом. Теперь эти голые стены казались ему стенами камеры.
  
  - Значит, Волкова была не просто сообщницей. Она была тюремщиком, - тихо сказал Марков. - Или медсестрой. Смотря какие у нее были мотивы.
  
  - Мотивы выясним, - отрезал Семенов. - Но факт налицо. Этот дом - ключевая точка. Место, где Спичкина пытались "вернуть в реальность". Значит, здесь бывали и другие люди Тенгиза.
  
  Он повернулся к криминалистам, которые, словно тени, молча двигались по квартире.
  
  - Ребята, - его голос прозвучал властно. - Этот дом - золотая жила. Мне нужны все отпечатки. Не только Волковой и Спичкина. Ищите и другие следы. Ищите все, что может быть связано с бандой Тенгиза. Волоса, обрывки бумаги, все! Это место - узел. Распутаем его здесь - найдем их всех.
  
  ***
  
  В это же время в своем кабинете, бывшем царстве Тенгиза, Реваз чувствовал себя последним матросом на тонущем корабле. Он смотрел на помощников с докладом, на распечатки, которые принес его технарь.
  
  - Вот, Реваз Отарович, - технарь тыкал дрожащим пальцем в выделенные строчки. - Последние две недели перед исчезновением шефа. Регулярные звонки. Все на один номер. Зарегистрирован, конечно, на подставное лицо, но... трафик, базовые станции... Все сходится на район УВД.
  
  Реваз нахмурился. Его мозг, привыкший к прямолинейным схемам, с трудом переваривал многоходовки. УВД... И тут в памяти, как щелчок, всплыл обрывок фразы Тенгиза, брошенной как-то с презрительной усмешкой: "Этот мент, Борисов... Надо держать близко, чтоб далеко не бегал".
  
  - Борисов... - просипел Реваз, и он резко оживился. - Кто такой? Из УВД?
  
   - Вот тут кое-какая информация о нем, Реваз Отарович, - вмешался еще один помощник Реваза, Эрнест Тоноян, по кличке "Мозг", - все, что удалось насобирать.
  
  Реваз прочел материал Тонояна и откинулся на стуле. В голове его сталкивались факты. Исчезновение Тенгиза. Тишина. И вот - регулярные звонки к мусору. Не к бандиту, не к бизнесмену, а к подполковнику.
  
  - Значит, так, - его голос скрипел от ярости. - Этот Борисов... он теперь наш главный интерес. Хочу знать о нем все. Где живет, где бывает, с кем спит. Скрытное наблюдение. Лучшие люди. Если он куда чихнет - я должен знать, сколько капель вылетело. Понятно?
  
  Так началась охота на охотника.
  
  ***
  
  Старый, покосившийся сарай на окраине поселка, в километре
  от их съемного домика, был идеальным местом для встречи. Воздух здесь пахнет сеном, пылью и далеким морем. Альберт заглушил двигатель своей старой "Ауди", и наступила тишина, нарушаемая лишь пением цикад.
  
  Он вышел из машины без своей палки, двигаясь медленно, но твердо. Его лицо, исхудавшее после больницы, было похоже на старую, выбеленную солнцем скалу, но глаза горели прежним острым, ястребиным огнем. Он обнял Николая и Ирину, и в этом жестком, коротком объятии было больше слов, чем можно было высказать.
  
  - Ну, показывайте, - сказал он, отпуская их.
  
  Николай вытащил из своей потертой сумки холщовый мешочек. С тихим стуком на сложенное на бампере автомобиля одеяло посыпалось несколько грецких орехов.
  
  Николай взял один и маленьким перочинным ножиком ловко поддел скорлупу. Она с тихим щелчком раскололась, обнажив не ядро, а плотно вложенный в восковой слепок сверкающий камень.
  
  Альберт ахнул - коротко, беззвучно.
  
  - Боже правый, - прошептал он, беря половинку. Он достал из кармана лупу. - В грецких орехах! Да вы гении! Сам Шлиман не додумался бы до такого!
  
  Ирина тихо улыбнулась, ее лицо озарилось теплом. Она смотрела на алмазы, как на билет в свободу.
  
  - Пришлось перепробовать многое, - тихо сказал Николай. - Но орехи... они прочные, их не заподозришь. Это вам, отец, за труды.
  
  Затем настало время превращения. Ирина надела парик - темно-каштановые, прямые волосы, резко менявшие ее образ. Она стала Мариной Беловой. Николай, глядя в зеркальце, приклеил к подбородку и щекам аккуратную темную бородку, скрывавшую напряженный овал его лица. Он стал Аркадием Беловым.
  
  Альберт наблюдал, и в его глазах читалась грусть и гордость.
  
  - Ну вот, - выдохнул он. - Теперь вы другие. Оставьте здесь Николая и Ирину. Живите их жизнью.
  
  Они собрались и сели в машину.
  - Паром через два часа. Поехали? - обернулся Альберт.
  
  Уже в машине, по ходу, Николай спросил:
  - Твой драндулет, отец?
  - Знакомый один пригнал, вместе с доверенностью, - хитро отозвался старик.
  - За тобой хвоста не было?
  - Старого бобра не проведешь - если и были, то отстали, - успокаивающе заявил Альберт.
  
  Они вышли из машины на оживленной улице в паре кварталов от порта. Альберт остался внутри, помахав им на прощание коротким жестом.
  
  Порт Сочи встретил их какофонией звуков. Крики чаек, гудки, музыка из сувенирных лавок, густой запах мазута, морской соли и жареных каштанов. Толпа была пестрой и безразличной. Николай и Ирина, держась за руки, растворились в этом людском море. Их сумки, где среди немногих вещей лежали те самые орехи, казались такими же, как у всех.
  
  Они шли к зданию морского вокзала. Сердце Николая все же неистово колотилось. Он сжимал руку Ирины.
  
  - Все хорошо, - тихо сказал он. - Сейчас пройдем, сядем... и все.
  
  Она кивнула, но взгляд ее был отрешенным.
  - Мне нужно... в туалет, - вдруг сказала она. - Переждать немного. Я быстро.
  
  Николай кивнул. - Хорошо. Я подожду здесь.
  
  Он отпустил ее руку, и она исчезла в боковой двери. Минуты тянулись, превращаясь в вечность. Пятнадцать... Тревога нарастала, превращаясь в ледяной ужас. Ее все не было.
  
  Когда стрелка преодолела отметку в двадцать минут, он больше не мог ждать. Он рванулся к двери, но оттуда вышла уборщица.
  
  - Там никого нет, сынок, - буркнула она.
  
  Николай замер, ощущая, как мир теряет краски. Он заметался, его глаза лихорадочно выискивали в толпе темно-каштановые волосы.
  
  Поискав, поплутав в узких полутемных проходах между хозяйственными постройками, он наконец увидел. В проходе между двумя массивными, серыми пакгаузами стояла Ирина. А рядом с ней стоял человек, знакомый Николаю, человек из его прошлого.
  
  Это был подполковник Борисов.
  
  На нем был легкий плащ, наброшенный на летний серый костюм, но сейчас он казался не чиновником, а хищником. Его лицо было спокойным, но в глазах, холодных и острых, горела сосредоточенная ярость. В его правой руке, опущенной вдоль тела, был пистолет. Дуло было прижато к бедру, но направлено прямо на Ирину.
  
  - Спичкин, - произнес Борисов. Его голос был ровным, без эмоций, но резал слух, как скрежет металла. - Подойди ближе. Не делай резких движений.
  
  Николай, словно заведенный, сделал несколько шагов. Он увидел, как дрожит Ирина.
  
  - Отпустите ее, - сипло сказал Спичкин.
  
  - Все в свое время, - парировал Борисов. - Сначала поговорим о моих деньгах. О моих четырехстах тысячах евро. Ты удивительно ловок, Николай. Обвел вокруг пальца Тенгиза, эту кавказскую гориллу. Переиграл всех. Думал, переиграл и меня.
  
  Он сделал маленький шаг вперед.
  
  - Но ты не смог все предусмотреть до конца. Ко мне попала записная книжка Альберта. Неважно, как. Там была весьма полезная информация. И мой человек здесь, в порту, все подтвердил. Он вас опознал. Мне осталось только поторопиться.
  
  Николай почувствовал, как по спине бежит ледяной пот. Они были так близки к цели.
  
  - Деньги... - начал он.
  
  - Деньги у тебя, - холодно оборвал его Борисов. - Я знаю. Вы везете их с собой. Наличными. Вся сумма. Четыреста тысяч. Вы не успели и не смогли бы их никуда перевести. Не торгуйся со мной. Это не грабеж. Это - возмещение ущерба. Ущерба, нанесенного моим планам. Вы хотели украсть мое будущее. Теперь верните.
  
  Он посмотрел на Николая и Ирину.
  
  - Отдайте деньги. И вы свободны. Можете плыть на своем пароме. Я человек слова.
  
  Николай стоял, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Гудок парома прозвучал где-то совсем близко, словно насмешка. Он сжал ручку своей сумки. Внутри, среди одежды и еды, лежали десятки невзрачных грецких орехов. Их будущее. Их жизнь. И сейчас он должен был принять решение. Выбора у него не было.
  
  Глава 41
  
  Требование Борисова, холодное и неоспоримое, повисло в тишине их укрытия, приглушая даже отдаленный гул порта. Гудок парома, который должен был стать их салютом свободе, стал для Николая сигналом к действию. Он стоял, сжимая ручку своей потрепанной сумки, за которой лежали не просто деньги, а их исковерканные, но все же живые души, упакованные в скорлупу грецких орехов. Его взгляд нашел Ирину. Она застыла, будто ее кровь превратилась в лед, ее широко раскрытые глаза были прикованы к стальному блеску пистолета в руке подполковника.
  
  "Выбора нет. Всегда только она", - пронеслось в голове ослепляющей и горькой молнией. Но вместе с этим пришла и другая мысль, холодная, четкая.
  
  - Хорошо, - его голос прозвучал сипло, но в нем не было покорности. Была усталая констатация факта. - Выиграли. Деньги ваши. Но они... они не здесь.
  
  Брови Борисова, тонкие и ухоженные, поползли вверх. В его холодных, сканирующих глазах вспыхнула искра раздражения.
  
  - Не играйте со мной, Спичкин. Где? - дуло пистолета прижалась к голове Ирины.
  
  - В дипломате. Я не стал сразу тащить его с собой, слишком заметно. Он в... в тайнике. В машине, неподалеку, - Николай говорил, тщательно подбирая слова, вплетая в них крупицы правды. И машина действительно была неподалеку. - Я боялся таможни, случайного досмотра. Думал, заберу уже перед самой посадкой. Дайте мне пять минут. Я принесу.
  
  Борисов изучал его. Он видел ту же бледность, ту же испарину на лбу, но в глазах Спичкина, помимо страха, он уловил странную, вымученную решимость. Не покорность загнанного зверя, а расчет игрока, делающего выверенную ставку. Возможно, это была правда. Иметь при себе такой куш в толпе было бы безумием.
  
  - Быстро, - отрезал он, и его голос снова обрел стальную твердость. - Любой сигнал - и я ей голову разнесу. Понял?
  
  Николай кивнул, коротко и резко. Он развернулся и зашагал прочь, в сторону от морского вокзала, чувствуя на своей спине пристальный, сверлящий взгляд подполковника.
  
  Он шел, не оглядываясь, углубляясь в лабиринт менее людных улиц, прилегающих к порту. Его сердце бешено колотилось, но разум был холоден.
  
  Николай вернулся действительно через пять минут. Дипломат слегка болтался в его руке. Борисов не сдвинулся с места. Его фигура в легком плаще была подобна стражу у ворот в ад. Ирина стояла на том же месте, но теперь в ее глазах читался вопрос, смешанный с тлеющей искрой надежды.
  
  - Вот, - Николай протянул дипломат. - Все там. Четыреста тысяч. Евро.
  
  На этот раз Борисов не стал медлить. Он быстрым, почти небрежным движением выхватил дипломат из его рук, все еще держа пистолет наготове. Он не стал его взвешивать, не стал проверять. Он просто нажал большими пальцами на защелки. Они отскочили с громким, сухим щелчком.
  
  Он приоткрыл крышку. Внутри, аккуратными, туго перетянутыми пачками, лежали деньги. Борисов провел ладонью по верхним пачкам, ощущая легкую шероховатость бумаги. Его пальцы, всегда такие уверенные, чуть дрогнули. Триумф. Он чувствовал его вкус - горький, пыльный, сладковатый.
  
  Он резко захлопнул дипломат. Металлические защелки щелкнули, запечатав его иллюзию.
  
  - Разумно, - произнес он, и в его голосе прозвучало нечто, отдаленно напоминающее одобрение. - Теперь, если не хотите опоздать на свой рейс, советую исчезнуть. И не появляться больше никогда. Люди Тенгиза возможно, уже здесь, в порту. Мой источник не врет. Удачи...
  
  Он больше не смотрел на них. Его миссия была завершена. Он развернулся и, крепко прижимая дипломат к боку, быстрым шагом направился к выходу с портовой территории, к тому месту, где на удаленной парковке его ждала серая "Шкода Октавия".
  
  Николай выдохнул, и его легкие наполнились воздухом, который казался ему первым по-настоящему чистым за долгие недели. Он шагнул к Ирине и схватил ее за руку.
  - Бежим, - коротко бросил он, и его голос был тверд и ясен. - Сейчас.
  
  Она не сопротивлялась, позволила ему повести себя. Они вырвались из тени пакгаузов и влились в бурлящий поток людей, направляющихся к зданию морвокзала. Николай не оглядывался, все его существо было сосредоточено на одной цели - пройти контроль, подняться на борт, отплыть.
  
  ***
  
  Борисов, с дипломатом, прижатым к груди, как трофей, шел по направлению к своей машине. Его мозг, уже отбросив образы беглецов, лихорадочно работал. Нужно было срочно убраться из города, надежно спрятать деньги, переждать возможный шум. Он мысленно просчитывал маршруты, отсекая слишком очевидные. Внутри все ликовало. Он был умнее, хитрее, проворнее всех. Он победил.
  
  Он уже почти дошел до своей "Шкоды", когда из-за соседних автомобилей вышли четверо мужчин. Их позы, их взгляды, сама манера двигаться выдали в них все то же, знакомое до тошноты племя. Во главе стоял тот самый коренастый, с бычьей шеей, которого он видел в подчинении у Реваза.
  
  Борисов замедлил шаг, его пальцы инстинктивно сжали ручку дипломата.
  
  - Подполковник, - голос коренастого был сиплым и лишенным эмоций. - Реваз Отарович просит вас заехать к нему в офис. Срочно. Обсудить одно дело.
  
  - Передайте Ревазу, что я занят, - голос Борисова был ровным, но ледяным. - Все вопросы - через официальные каналы.
  
  Он попытался обойти их, но двое молодчиков с пустыми, агрессивными лицами грубо преградили ему путь.
  
  - Шеф сказал - надо встретиться, без отговорок, - прорычал коренастый, и в его маленьких глазах вспыхнул огонек. - Не заставляйте нас, товарищ подполковник. Уважайте просьбы.
  
  Борисов окинул их взглядом. Четыре против одного. Глупая, тупая сила. Его взгляд упал на дипломат. И тут один из молодых, тот, что был позади, с хищным, обезьяньим лицом, ткнул пальцем в кейс.
  
  - А это что у вас? Деловые бумаги? Или, может, нашему шефу гостинец везете? - он ухмыльнулся, обнажив кривые зубы.
  
  Эта наглая издевка, этот идиотский намек стали последней каплей. Весь его гнев, все напряжение последних недель, вся ярость от того, что эти животные посмели встать на его пути в момент триумфа, вырвались наружу.
  
  - Я сказал, отстаньте! - прошипел Борисов, и его голос сорвался на низкий, опасный фальцет.
  
  Он рванулся к своей машине, но они были готовы. Коренастый схватил его за плечо, другой - за руку с дипломатом. Воздух свистнул у него над ухом - кто-то попытался нанести удар сбоку.
  
  И тогда сработал инстинкт. Борисов резко дернулся, вырвал руку, и его пальцы нашли на поясе холодную рукоять табельного ПМ. Он не думал. Он действовал.
  
  Выстрел прозвучал оглушительно громко в ограниченном пространстве между машинами. Коренастый, тот самый, что вел переговоры, отшатнулся, его лицо исказилось в гримасе глубочайшего изумления. Алое пятно расплылось на его груди. Он рухнул на асфальт, глухо ударившись головой о бампер.
  
  На секунду все замерли. Борисов, воспользовавшись шоком, рванулся к своей "Шкоде", судорожно пытаясь достать ключи. Но один из боевиков, тот, что был помоложе и проворнее, опомнился. С диким воплем он набросился на подполковника, пытаясь вырвать дипломат. Вторая пуля Борисова, выпущенная почти в упор, ударила того в плечо, заставив отскочить с криком боли.
  
  Но тут из-за соседнего внедорожника выскочил четвертый, ранее не видимый. В его руках был компактный автомат Калашникова. Его лицо было искажено яростью.
  
  Борисов, уже почти добравшись до водительской двери, обернулся и увидел ствол, направленный на него. В его глазах вспыхнула паника, смешанная с ослепляющей яростью. Он вскинул пистолет, чтобы сделать новый, отчаянный выстрел.
  
  Очередь была короткой, три-четыре выстрела. Но в упор они были сокрушительными. Две пули впились ему в грудь, одна - в живот. Удар был чудовищным. Он отлетел назад, ударился спиной о дверь своей машины и медленно осел на землю. Пистолет выпал из ослабевших пальцев. Дипломат откатился в сторону.
  
  Он лежал на холодном асфальте, глядя в серое, затянутое дымкой небо. Боль пришла не сразу, потом накатила волной, дикой, разрывающей. Он попытался вдохнуть, но вместо воздуха в легкие хлынула теплая, соленая жидкость.
  
  Кто-то наклонился над ним. Тот самый, с обезьяньим лицом, прижимающий раненое плечо. Он поднял дипломат, с трудом расстегнул защелки одним пальцем и заглянул внутрь.
  
  - Да это же... это же деньги! Вот они! - завопил он, показывая содержимое дипломата остальным. Пара пачек вывалились наружу и упали рядом с Борисовым.
  
  Подполковник видел это. Видел, как его трофей, его победа, его оправдание, развеивается прахом. Темнота, густая и безразличная, накрыла его с головой. Последнее, что он услышал, был далекий, прощальный гудок парома, уходящего в открытое море.
  
  ***
  
  Николай и Ирина стояли у леерного ограждения на верхней палубе теплохода. Судно плавно, почти невесомо, отходило от причала, и между его белым бортом и пирсом расширялась полоса темной, маслянистой воды. Ирина, бледная, но уже не дрожащая, смотрела на удаляющийся берег, на знакомые очертания, которые теперь навсегда оставались в прошлом.
  
  Именно тогда, когда теплоход набрал ход и портовые краны начали уменьшаться, донесся звук. Не громкий, приглушенный расстоянием и морским бризом, но отчетливый. Сначала - один резкий хлопок, похожий на выстрел. Затем - короткая, отрывистая очередь, словно кто-то разорвал в клочья плотную ткань тишины.
  
  Ирина вздрогнула и инстинктивно прижалась к Николаю.
  - Это... это были выстрелы? - прошептала она.
  
  Николай смотрел на удалявшуюся полоску берега. Он обнял ее за плечи, притянул к себе.
  - Да, - сказал он тихо. - Это была наша война. И она только что закончилась.
  
  Она подняла на него глаза, и в них читался немой вопрос, смешанный с облегчением. Он понимал, что должен все рассказать. Сейчас.
  
  - Я должен объяснить про этот дипломат, Ира, - начал он, глядя в ее темные, непонимающие зрачки. - Я отдал ему бумагу. Фальшивые деньги.
  
  Она смотрела на него, не понимая.
  - Как? Откуда?
  
  - Мы с Альбертом... мы предусмотрели и такой вариант. После выписки, пока мы готовились к побегу, он дома, на ксероксе, изготовил "четыреста тысяч евро". Разного номинала купюр, перетянутых банковскими лентами. Все как у людей. Только вот... деньги эти не стоили и выеденного яйца. Дипломат с этим добром он держал в тайнике в машине. На всякий случай. Я просто пошел к нему, взял его и принес Борисову. Он купился. Ему хватило одного взгляда.
  
  Ирина слушала, и понемногу на ее лице проступало медленное, изумленное понимание. И вдруг она рассмеялась. Тихим, счастливым, нервным смехом, в котором слышались и слезы, и облегчение.
  - Значит... значит, он получил то, что заслужил? - выдохнула она. - Кучу макулатуры?
  
  - Он получил то, за что боролся, - поправил ее Николай. - Деньги. Просто не те. А наши алмазы... - он похлопал по карману своей куртки, откуда доносился тихий стук скорлупы, - наши алмазы плывут с нами.
  
  Он повернул ее лицо к морю. Берег уже был далекой, размытой линией на горизонте. Впереди лежала ночь, бескрайняя вода и неизвестность, но это была их неизвестность. Их ночь. Их вода.
  
  - Все только начинается, - повторил он свои слова, сказанные на причале с тихой, непоколебимой уверенностью.
  
  Теплоход уверенно шел вперед, разрезая носом темные, прохладные волны. Они стояли на палубе, две маленькие фигурки на фоне бескрайней водной глади, держась за руки, и смотрели в грядущий рассвет их новой жизни.
  
  Глава 42
  
  Рассвет в порту Сочи был живописным и безразличным. Первые лучи солнца, розовые и холодные, золотили верхушки портовых кранов и отражались в неподвижной воде акватории. Но там, в глубине служебной территории, на заброшенной парковке, окруженной ржавыми гаражами, светало иначе. Здесь царствовал желтый цвет - цвет полицейской оградительной ленты, которая, повизгивая на ветру, отгораживала кусок асфальта от остального мира.
  
  Внутри периметра царила сосредоточенная, почти церемонная тишина, нарушаемая лишь щелчками фотокамер, скрипом бахил и негромкими, отрывистыми командами. Здесь кипела работа.
  
  Капитан Семенов, тяжелый и массивный в своем помятом пиджаке, стоял неподвижно, словно скала в этом рукотворном море суеты. Его лицо, обычно выражавшее усталую добродушность, сейчас было гранитной маской. Взгляд, маленькие, острые глаза-буравчики, медленно скользил по деталям: серая "Шкода Октавия" с открытой водительской дверью, несколько темных, запекшихся луж на асфальте, обведенных мелом, и... одинокий, смятый предмет, лежавший в стороне, в перемешанной с грязью траве.
  
  Это была пачка банкнот. Купюры в пятьсот евро, перетянутые банковской лентой. Яркая, цветастая, она лежала на серой, заляпанном мазутом траве, как насмешка. Ее заметили не сразу - в первой суматохе взгляды приковали к себе тело подполковника и его автомобиль.
  
  - Игорь Петрович, - голос лейтенанта Маркова прозвучал тихо, но четко. Он подошел, его сухопарая фигура в куртке с надписью "МВД РФ" казалась по-настоящему жилистой лишь в такие моменты. - Смотрите.
  
  Семенов медленно перевел взгляд на пачку. Он не наклонился, не стал ее брать. Просто смотрел.
  
  - Одна? - хрипло спросил он.
  
  - Пока да. Валялась тут. Могли выронить, когда его тащили... или когда грузили что-то в машину.
  
  - Или он сам выронил, когда падал, - мрачно предположил Семенов. - Сумка, портфель... что-то было при нем?
  
  - Ничего. Ни портфеля, ни дипломата. Ключи от машины, телефон, табельный пистолет - магазин пуст. И вот... это.
  
  К ним подошел Лев Аркадьевич, старший криминалист. Его лицо, вечно усталое и бесстрастное, как маска, на сей раз выражало легкую озадаченность.
  
  - Виктор Сергеевич оказал сопротивление, - произнес он, указывая тонким пальцем в сторону, за пределы оцепления. - Судя по картине брызг, он ранил как минимум одного. Там, у выезда, пятно другой группы крови. Кто-то истекал. И след волочения. Тяжелое тело тащили к машине. Видимо, того, кого он успел подстрелить.
  
  Семенов кивнул, его мозг уже обрабатывал информацию. Не просто убийство. Перестрелка. Борисов отстреливался. Он защищал что-то. Или свою жизнь. Или и то, и другое. А эта пачка... была частью чего-то большего.
  
  - Увезли своего, - констатировал Марков. - Значит, свои. Не случайные гопники. Организованная группа.
  
  - И действовали быстро, - добавил криминалист. - На все про все - минуты. Потом растворились.
  
  Семенов в последний раз окинул взглядом место убийства. Утреннее солнце, поднимаясь выше, бессердечно освещало каждую деталь: осколки, пятна, одинокую пачку денег. Оно не знало ни трагедии, ни абсурда.
  
  - Ладно, - прохрипел он, разворачиваясь к Маркову. - Забираем все. И эту бумажку тоже. Пусть эксперты порадуются.
  
  \*\*\*
  
  В кабинете капитана Семенова к полудню было оживленно. Семенов, скинув пиджак и ослабив галстук, стоял перед маркерной доской. В центре ее теперь красовалась фотография Борисова - служебная, парадная, с холодным, ничего не выражающим взглядом. От нее расходились стрелки: "УБИЙСТВО", "ПЕРЕСТРЕЛКА", "ДЕНЬГИ (ЕВРО)", "РАНЕНЫЙ/УБИТЫЙ НАПАДАВШИЙ".
  
  - Версии, - бросил Семенов, обводя взглядом собравшихся оперативников. Марков, бледный и сосредоточенный, Ковалев, с горящими азартом глазами, еще несколько усталых, но внимательных лиц.
  
  - Бытовуха, - первым высказался Ковалев. - Подполковник замешан в чем-то темном. Встретился с партнерами, не поделили деньги. Его и убрали. А пачку обронили.
  
  - Слишком громко для бытовухи, - покачал головой Марков. - Убить подполковника в таком месте? Это вызов. И потом, раненый... Его вывезли. Значит, группа организованная, со своей эвакуацией.
  
  - Может, он вышел на кого-то? - предположил один из старших. - На крупную рыбу. Его устранили, чтобы замолчал. А деньги... подбросили, чтобы сбить с толку. Сделать похожим на ограбление.
  
  Семенов молча закурил, выпуская струйку дыма в сторону доски. Все версии были хлипкими. Не хватало стержня, основы. Борисов был человеком-загадкой - непроницаемым, осторожным. Что могло завести его в тупик на заброшенной парковке?
  
  Новые данные начали подтягиваться к вечеру. Сначала поступили результаты баллистики - все гильзы на месте были от табельного пистолета Борисова. Подтверждение, что он отстреливался. Затем пришел предварительный анализ пятен крови - помимо крови Борисова, была обнаружена кровь еще одного человека. Группа и резус-фактор уже устанавливались.
  
  Но настоящий прорыв совершила группа по работе с видеонаблюдением. Они, как археологи, просеивали часы мутных, прыгающих записей с камер окрестных зданий и светофоров.
  
  Марков ворвался в кабинет с планшетом в руках, его обычно бесстрастное лицо было оживленным.
  
  - Игорь Петрович, смотрите!
  
  На экране был короткий, обрывистый фрагмент. Камера с какого-то склада, с высоты птичьего полета, частично захватывала зону парковки. Время - спустя несколько минут после ориентировочного времени перестрелки. Темно-синий минивэн "Фольксваген-Каравелла" подъезжает к месту. Двое мужчин выскакивают. Один, коренастый, с мощными плечами, открывает багажник. Второй, помоложе, движется неестественно, одна рука прижата к животу или бедру - он явно ранен. Вдвоем они загружают в багажник что-то длинное и тяжелое, завернутое в темную ткань. Тело. Потом оба быстро садятся в машину и уезжают.
  
  - Номер! - потребовал Семенов, впиваясь в экран.
  
  - Частично. Но хватило. - Марков остановил запись и увеличил изображение. - Машина зарегистрирована на ООО "Кавказ-Транс-Сервис".
  
  В кабинете повисла тишина. Название фирмы было им хорошо знакомо. Оно фигурировало в старых, заброшенных разработках по Тенгизу Мамуковичу.
  
  - Тенгиз... - протянул Ковалев. - Но зачем ему убивать подполковника?
  
  - Это мы и выясним, - Семенов тяжело поднялся, и в его глазах зажегся знакомый огонь охотника. - Готовим документы на обыски. Во всех конторах, связанных с этой фирмой. И в головном офисе. Просим группу захвата. Хватит ходить вокруг да около.
  
  \*\*\*
  
  Офис Тенгиза, этот храм порядка и роскоши, на следующий день был взят штурмом. Бойцы в черной униформе, с автоматами наперевес, действовали стремительно и молча. Они были похожи на тени, проникшие в святилище. Сотрудники, застигнутые врасплох, сидели по кабинетам с бледными, испуганными лицами. Воздух, еще утром пропитанный ароматом дорогой кожи и полировки, теперь пах страхом и пылью.
  
  Семенов и Марков вошли, когда основная часть зачистки была завершена. Их взгляды сразу же упали на массивный дубовый стол. Он был пуст, за исключением тяжелой пепельницы из черного обсидиана. Но один из оперативников жестом подозвал их к книжному шкафу. За ложной стенкой, за рядами никем не читанных книг по экономике, обнаружили сейф. Его вскрыли с помощью спецтехники.
  
  Внутри, на бархатной подкладке, лежал дипломат. Темно-коричневый, кожаный, дорогой. Такие носят успешные бизнесмены или высокопоставленные чиновники.
  
  Семенов, натянув перчатки, сам расстегнул защелки. Они щелкнули громко, в наступившей тишине. Крышка откинулась.
  
  Внутри, аккуратными, ровными стопками, лежали деньги. Купюры в евро разного достоинства. Много. Очень много.
  
  - Нашли, - хрипло выдохнул Марков. - Возможно, все из-за этого. Не исключено, что Борисов был в доле. Что-то пошло не так...
  
  - Где Реваз? - спросил Семенов у одного из бойцов.
  
  - Неизвестно, товарищ капитан. Говорят, уехал в неопознанном направлении еще вчера. Телефон не отвечает.
  
  - Предсказуемо, - буркнул Семенов, разглядывая пачки. Деньги выглядели идеально. Новенькие, хрустящие. - Забираем все. И этот дипломат - как вещественное доказательство номер один.
  
  Ощущение было странным. Они нашли деньги, но ключевой свидетель - Реваз - исчез. И мотивы убийства Борисова оставались туманными. Была ли это разборка между сообщниками? Или Борисов попытался выйти из игры, и его за это убили? В любом случае назревал очень громкий скандал.
  
  Ответ пришел через несколько дней, и он был оглушительным. Экспертиза, проведенная в лаборатории Центробанка, дала однозначное заключение: все деньги из дипломата, изъятого в офисе Тенгиза, были фальшивыми. Высококачественная подделка, но подделка. Бумага, краски, защитные элементы - все было искусно сымитировано, но не являлось подлинным.
  
  И тут же пришли результаты по той, одинокой пачке с места убийства Борисова. Та же история. Фальшивка.
  
  В кабинете Семенова воцарилась гробовая тишина, когда он зачитывал заключение экспертов. Марков сидел, уставившись в стол, его пальцы нервно барабанили по столешнице. Ковалев смотрел в окно, словно ища ответов в вечереющем небе.
  
  - Фальшивки, - наконец произнес Семенов, и его голос прозвучал устало и обреченно. - Борисова убили из-за фальшивок? Что это вообще за деньги?
  
  - Тут чувствуется рука Спичкина, - негромко сказал Марков. - Художник. Знает хорошо материалы, текстуры. Он мог это сделать. Но тогда... где настоящие деньги?
  
  Семенов пожал плечами. Версия была дерзкой, но она объясняла многое. Исчезновение Тенгиза - он мог броситься в погоню за теми, кто его надул. Яростные поиски Спичкина. И, наконец, смерть Борисова - возможно, он был неким связующим звеном, которое пало в разборках.
  
  - Пахнет большим скандалом, - Семенов мотнул головой в сторону окна, за которым уже зажигались огни большого города, - похоже, товарищ подполковник работал на криминальные структуры. Мотив его убийства по-прежнему непонятен. Если его ликвидировали из-за денег, то почему они фальшивые? И кто ему их всучил? Ну не головорезы Тенгиза же.
  
  Он подошел к доске и жирно подчеркнул имя "СПИЧКИН".
  
  - Скорее всего это он, - сказал он, поворачиваясь к команде. - Могу высказать осторожное предположение, что это примерно та, настоящая сумма, на которую наш художник обманул Тенгиза. В свою очередь, сам Тенгиз уже почти две недели как в воду канул. Неизвестно, жив ли он вообще. Стоит углубиться в финансовые потоки Тенгиза и нашего покойного коллеги Борисова. И продолжаем разрабатывать наших беглецов. Рано или поздно ниточка должна привести к настоящим деньгам.
  
  - Ну и где они могут быть? - бросил Марков.
  - У меня две версии, - прошелся по кабинету Семенов, - первая, что им все-таки удалось покинуть страну. Но тогда вопрос: как им удалось перевезти через границу такую большую сумму? Здесь что-то не то. Тогда у них должен был быть свой человек на таможне, обязательно. Второй вариант более реалистичен - Борисов их спугнул и они остались с деньгами на берегу. В таком случае они затаились и ждут удобного случая пересечь границу в ближайшее время.
  
  - Управление гудит, уже расследуются возможные связи подполковника Борисова с организованной преступностью, - протянул Ковалев. - на это брошены основные силы.
  - Мы делаем свою работу, - отметил Семенов, - так что отработаем обе упомянутые мною версии. Ориентировки на Спичкина и Волкову - в аэропорт, на вокзалы, в порты на побережье. Ну, и конечно, искать Тенгиза - он сможет пролить свет на это дело.
  
  Охота продолжалась. Ее цель изменилась, стала более призрачной, но оттого не менее желанной.
  
  Глава 43.
  
  Трабзон встретил их густым, влажным теплом, в котором причудливо смешались запахи моря, выхлопных газов, жареных каштанов и незнакомых пряностей. Воздух был плотным и звучным, наполненным криками чаек, отдаленными гудками паромов и призывными возгласами уличных торговцев. После душного салона парома, пахнущего пластиком и дезинфекцией, этот городской коктейль обрушился на них с головокружительной силой.
  
  Николай, все еще ощущавший под ногами зыбкую палубу, крепче сжал руку Ирины. Они стояли в толпе таких же, как они, приезжих - растерянных, с сумками и чемоданами, - и чувствовали себя песчинками в этом гигантском, бурлящем муравейнике. В глазах Ирины читалась усталость, смешанная с настороженным любопытством. Ее темно-каштановый парик, казалось, стал частью ее облика, но Николай видел под ним знакомые черты - бледность, легкую дрожь в уголках губ.
  
  Рядом с ними, прислонившись к ржавому ограждению, стоял мужчина, державший в руках картонный лист с написанным от руки именем "Белов". Он был невысок, плотного телосложения, с седеющими вьющимися волосами и умными, немного грустными глазами цвета спелых оливок. Его лицо, обветренное и испещренное морщинами, дышало спокойной уверенностью. На нем была простая хлопковая рубашка с расстегнутым воротником и поношенные брюки.
  
  - Аркадий? Марина? - обратился он к ним на ломаном, но понятном русском, и в его голосе не было ни казенной вежливости, ни подобострастия. Просто констатация факта.
  
  - Да, это мы, - отозвался Николай, стараясь, чтобы его голос звучал ровно.
  
  Мужчина кивнул, и в уголках его глаз собрались лучики новых морщин - подобие улыбки.
  - Меня зовут Леонид. Можете просто Лео. Альберт попросил меня встретить вас. Пойдемте, машина рядом.
  
  Он не стал предлагать помочь с сумками - видимо, Альберт предупредил его о необходимости минимальных контактов, - а просто развернулся и повел их сквозь толпу короткими, уверенными шагами. Они шли за ним, как за проводником, чувствуя, как огромный город засасывает их в свои объятия.
  
  Машина Леонида оказалась стареньким, но ухоженным "Рено" цвета хаки. Водитель ловко лавировал в безумном потоке городских улиц, где правила, казалось, существовали лишь для того, чтобы их нарушать. Он молчал, не задавая лишних вопросов, и это молчание было им только на руку.
  
  Николай смотрел в окно на мелькавшие витрины, минареты, рекламные вывески на незнакомом языке. Он чувствовал странную опустошенность. Позади остался не просто город или страна - позади осталась жизнь Николая Спичкина. Теперь он был Аркадием Беловым, человеком без прошлого, с будущим, умещавшимся в холщовых мешочках с орехами.
  
  Леонид привез их в немноголюдный район, где узкие улочки взбирались в гору, а дома, похожие на разноцветные кубики, теснились друг к другу. Гостиница, вернее, небольшой пансион, располагался на тихой, почти безлюдной улице. Вывески не было, лишь маленькая табличка у двери с названием "Evin" - "Дом" по-турецки. Внутри было чисто, прохладно и аскетично: беленые стены, простая деревянная мебель, запах моющих средств. Хозяин, пожилой турок с усами седыми, как крыло чайки, молча кивнул им и протянул Леониду ключ.
  
  Комната была маленькой, с двумя раздельными кроватями, но из ее окна открывался вид на узкий переулок, горбатую мостовую и глиняные горшки с геранькой на соседском балконе. Это было уютно. По-настоящему. Впервые за долгие недели они могли выдохнуть без оглядки.
  
  Когда дверь закрылась, и они остались одни, Ирина сняла парик, встряхнула свои настоящие, коротко остриженные волосы и опустилась на кровать, закрыв лицо руками. Ее плечи вздрагивали. Николай сел рядом, молча положив руку ей на спину. Он понимал, что это не истерика, а сброс колоссального напряжения, копившегося все эти недели.
  
  - Все, Ира, - прошептал он. - Мы здесь. Мы справились.
  
  На следующее утро, после беспокойного, но все же целительного сна, Николай попросил Леонида задержаться после завтрака. Они сидели за столиком в маленьком внутреннем дворике пансиона, где росло чахлое оливковое дерево и пели какие-то невидимые птицы.
  
  - Леонид, мне нужен твой совет, - начал Николай, тщательно подбирая слова. Он все еще не был до конца уверен в этом человеке, но выбора не было. Альберт доверял ему, и это пока было единственной гарантией. - У меня есть кое-что ценное. Алмазы. Небольшие. Мне нужно их продать. Выгодно и, что важнее, безопасно.
  
  Леонид внимательно посмотрел на него своими спокойными оливковыми глазами. Он не удивился, не задал вопросов. Просто кивнул.
  - Я не торговец, Аркадий. Но у меня есть знакомый. Человек серьезный, старый. Он работает с камнями. Может оценить и, если захочет, купить. Других путей я не знаю. Здесь, на каждом углу, тебя либо обманут, либо сдадут.
  
  - Я понимаю, - Николай достал из кармана заранее приготовленный маленький холщовый мешочек. Он развязал шнурок и высыпал на грубую деревянную столешницу три алмаза. Камни, размером с небольшую горошину, лежали на столе, тусклые и невзрачные, словно осколки стекла. В них не было ни огня, ни блеска, только холодная, сокрытая внутри твердость.
  
  Леонид не стал брать их в руки. Он лишь наклонился, внимательно посмотрел, затем достал из кармана складную лупу и, наконец, аккуратно поднял один камень. Его движения были точными и бережными.
  - Да, - произнес он через минуту. - Похоже на правду. Я могу отнести ему. Только на оценку. Без обязательств.
  
  - Хорошо, - Николай почувствовал, как у него слегка дрогнули руки. Это был первый, самый рискованный шаг в их новой жизни.
  
  Леонид ушел, пообещав вернуться к вечеру. День тянулся мучительно медленно. Николай и Ирина пытались читать старые журналы, оставленные в холле, вышли ненадолго прогуляться, но нервы были натянуты как струны. Каждый шум на улице, каждый шаг за дверью заставлял их вздрагивать. Они молчали, боясь произнести вслух свои страхи.
  
  Когда стемнело и в окнах соседних домов зажглись огни, раздался тихий стук. В дверях стоял Леонид. Его лицо было невозмутимым, но в глазах Николай уловил одобрение.
  
  - Чистые камни, - сказал Леонид, входя. - Хорошего качества. Старик предлагает за эти три сорок тысяч евро. Это честная цена. Он готов купить и остальное, если качество будет таким же.
  
  В груди у Николая что-то екнуло и замерло. Сорок тысяч. За три камня. В его мешочке их были десятки. Он посмотрел на Ирину. Она сидела на кровати, сжимая в руках край одеяла, и ее глаза были широко раскрыты. Это была не жадность, а потрясение. Они держали в руках не просто камни, а свое будущее.
  
  - Я согласен, - твердо сказал Николай. - Но мне нужна не вся сумма наличными. Я хочу продать часть. И... мне нужно открыть счет в банке. На имя Аркадия Белова. И положить туда эти деньги. А также оформить две банковские карты - на меня и на Марину.
  
  Леонид внимательно выслушал.
  - Это можно устроить. У старика есть связи. Банк здесь, турецкий. Все легально. Но это займет несколько дней. Неделю, может быть.
  
  - У нас есть время, - ответил Николай. Он снова достал мешочек и, стараясь, чтобы руки не дрожали, отсчитал еще пятнадцать алмазов. - Вот. Продайте эти. Сколько там будет, сто тысяч евро или больше - положите на счет. Остальное я пока оставлю у себя.
  
  Он чувствовал себя игроком, ставящим все на кон. Но иного пути не было. Жить с чемоданом алмазов было невозможно. Им нужен был доступ к деньгам, нормальный, цивилизованный.
  
  ***
  
  В это же время, за тысячи километров от трабзонского пансиона, в своем заваленном бумагами кабинете капитан Семенов испытывал чувство глубочайшего разочарования. Он только что получил отчеты из аэропортов и с пограничных пунктов. Николай Спичкин и Ирина Волкова не фигурировали ни в каких списках пассажиров, вылетевших или отплывших в Турцию или куда-либо еще за последние две недели. Не было и похожих на них людей, путешествующих по поддельным документам, - во всяком случае, их система ничего такого не выловила.
  
  Семенов откинулся на спинку кресла, и оно жалобно заскрипело. Он провел рукой по лицу, ощущая щетину и усталость.
  - Значит, залегли на дно, - пробормотал он себе под нос. - Где-то здесь. В крае. Или в соседнем регионе. Имеют деньги, имеют фальшивые документы... Сидят и ждут, когда шум утихнет.
  
  Мысль о том, что они могли переиграть его так близко от цели, была горькой. Он был уверен, что выход на Ирину Волкову станет ключом ко всему. А она оказалась всего лишь одним из винтиков, причем теперь, похоже, обездвиженным.
  
  - Женя! - крикнул он в дверь.
  
  Марков появился через мгновение, с планшетом в руках.
  - Игорь Петрович?
  
  - Волкову - в краевой розыск, - отрывисто приказал Семенов. - Официально. Как подозреваемую в пособничестве в похищении. Может, хоть так всплывет. А Спичкина... - он махнул рукой, - продолжаем искать старыми методами. Они здесь. Я это чувствую.
  
  Пока Марков удалялся исполнять приказ, Семенов не знал, что его собственная служба стоит на пороге большого скандала. Новость об убийстве подполковника Борисова в перестрелке с неизвестными в порту Сочи уже гудела, как растревоженный улей. А когда следователи начали копать, всплыли странные звонки, неофициальные встречи, счета на подставных лиц. Выяснилось, что уважаемый подполковник был тесно связан с криминальным миром, а именно с группировкой Тенгиза. Теперь УВД лихорадочно пыталось замять историю, найти "козлов отпущения" и откреститься от своего сотрудника. Охота на Спичкина и Волкову отошла на второй план. У капитана Семенова появились проблемы поважнее.
  
  ***
  
  Прошла неделя. Семь долгих дней ожидания в маленьком пансионе "Evin". Николай и Ирина почти не выходили на улицу, опасаясь лишних глаз. Они читали, смотрели турецкое телевидение, молча сидели во дворике, слушая птиц. Между ними росло новое, хрупкое понимание. Они были больше не беглецами, спасающимися от общей опасности, а мужем и женой, начинающими новую жизнь. Ирина понемногу оттаивала, в ее глазах появлялись знакомые Николаю искорки - смесь стойкости и нежности.
  
  И вот однажды вечером снова пришел Леонид. На этот раз в его руках был не просто ключ от машины, а тонкий, элегантный конверт из плотной бумаги.
  
  - Все готово, - сказал он, протягивая конверт Николаю. - В банке "Yapi Kredi" открыт счет на имя Аркадия Белова. Первоначальный взнос - сто двадцать тысяч евро. - Он произнес эту сумму с одинаковой невозмутимостью, с какой говорил о погоде. - И две карты. Дебетовые. Visa Classic. Ваши имена.
  
  Николай взял конверт. Его пальцы дрожали. Он вскрыл его. Внутри лежали две пластиковые карты, перламутрово-белые, с вытисненными именами: "ARKADIY BELOV" и "MARINA BELOVA". К ним прилагалась бумага с реквизитами счета на турецком и английском языках.
  
  Он поднял взгляд на Ирину. Она подошла и взяла свою карту. Она держала ее в руках, как невероятный, фантастический артефакт. Это был не просто кусок пластика. Это был ключ. К нормальной жизни. К еде, одежде, крыше над головой. К будущему.
  
  - Спасибо, Леонид, - голос Николая сорвался. - Большое вам спасибо.
  
  - Не за что, - грек покачал головой. - Альберт - старый друг. Вы - его друзья. Теперь вы можете вздохнуть свободнее.
  
  Когда Леонид ушел, они еще долго сидели за столом, перекладывая карты из рук в руки. Потом Николай встал.
  - Пошли, - сказал он. - Сегодня мы ужинаем не здесь. Идем в город.
  
  Они вышли на улицу. Вечерний город был залит огнями. Они нашли небольшой, уютный ресторанчик не туристический, а местный, где пахло жареной рыбой и травами. Они заказали еду, которую не могли назвать, и вино, которого не знали. И впервые за долгое время они заговорили не о выживании, не об опасности, а о будущем.
  
  - Мы могли бы присмотреть какой-нибудь домик, - сказала Ирина, ее глаза блестели в свете висячей лампы. - Не в самом городе. Может быть, в горах. Небольшой. С садом.
  
  - С садом, - согласился Николай, и в его душе, истерзанной страхом и бегством, что-то дрогнуло и расправилось. Он смотрел на ее лицо, на котором наконец появился румянец, и думал, что, возможно, самое страшное действительно позади.
  
  На следующее утро они поехали на автобусе вдоль побережья Черного моря. Они вышли в одном из тихих пригородов, где белые домики с красными черепичными крышами карабкались по склонам холмов, а между ними узкими лентами вились улочки. Воздух был свеж и прозрачен, пахло морем и хвойными деревьями.
  
  Они просто гуляли, без цели, заглядывая в витрины риелторских агентств, разглядывая дома. Некоторые были новыми, другие - старыми, потертыми временем, но уютными. Они представляли себе жизнь здесь. Утренний кофе на террасе, залитой солнцем. Вечерние прогулки по пустынному пляжу. Тишину. Покой.
  
  Николай взял Ирину за руку. Ее пальцы были теплыми и живыми.
  - Нам ведь некуда спешить, правда? - тихо сказала она.
  
  - Некуда, - ответил он. - У нас впереди вся жизнь.
  
  Они стояли на обрыве, с которого открывался вид на бескрайнюю синь моря, усыпанную белыми точками кораблей. Ветер трепал ее короткие волосы и его бороду, которую он больше не собирался сбривать. Они были Аркадием и Мариной Беловыми. И их будущее, хрупкое и драгоценное, как алмаз, только начиналось.
  
  Эпилог
  
  Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные оттенки абрикосового и лавандового. В предгорьях, всего в нескольких километрах от моря, воздух был напоен ароматами нагретой за день хвои, дикого чабреца и сладковатым душком рододендрона. В этом уютном уголке, на небольшом участке земли, стоял беленый домик под черепичной крышей, увитый диким виноградом. Его деревянная веранда с резными перилами смотрела на небольшую долину, где уже сгущались вечерние тени.
  
  На веранде, в плетеных креслах с мягкими подушками в сине-белую полоску, сидели Аркадий и Марина Беловы. Казалось, сама природа здесь дышала покоем, которого они были лишены так долго.
  
  Аркадий отложил в сторону книгу - томик старого приключенческого романа на турецком, который он упорно, с словарем, пытался читать. Его пальцы, когда-то державшие кисть и скальпель для вскрытия орехов, теперь казались более спокойными, но в них по-прежнему чувствовалась скрытая сила. Темная, аккуратно подстриженная бородка скрывала напряженный овал его лица, делая его старше и солиднее. В его глазах, обычно внимательных и немного усталых, сейчас отражалось заходящее солнце и безмятежность. Он смотрел на Марину, и в его взгляде читалась та самая, выстраданная тишина.
  
  Марина, она же Ирина, в светлом льняном платье, скрестив босые ноги, дорисовывала акварельный этюд. Ее темно-каштановые прямые волосы, некогда бывшие ее естественным цветом, а теперь - частью тщательно поддерживаемого образа, выбивались из небрежного пучка и золотились на закатном свету. Кисть в ее руке двигалась уверенно, но без прежней нервной суетливости. Она запечатлевала игру света и тени на склоне холма, и в ее сосредоточенности была какая-то новая, обретенная гармония. Последние месяцы жизни в тишине, вдали от постоянного напряжения, постепенно стирали следы пережитых событий с ее лица, но в глубине ее темных глаз, когда она задумывалась, все еще иногда мелькала тень былой тревоги, словно эхо далекой грозы.
  
  Между ними на низком столике стоял кувшин с холодным лимонадом, в котором плавали дольки лимона и листья мяты. Рядом лежала небольшая тарелка с грецкими орехами - теперь уже просто орехами, без тайного дна. Иногда Аркадий брал один, щелкал его пальцами и протягивал ядро Марине. Этот жест стал для них ритуалом, молчаливым напоминанием о том, что худшее позади.
  
  - Завтра, наверное, поедем в город? - тихо спросила Марина, не отрывая взгляда от этюда. - Закончились краски ультрамарин.
  
  - Конечно, - кивнул Аркадий. - И заодно купим ту самую пахлаву, что тебе понравилась в прошлый раз.
  
  Он потянулся за своим стаканом, и в этот момент его взгляд на секунду задержался на дороге, серой ленте, уходящей в долину. Там, метрах в трехстах от их дома, припарковалась темно-серая, невзрачная машина. Окна были тонированы, но Аркадию, чьи чувства, отточенные месяцами бегства, все еще были начеку, показалось, что водительская дверь слегка приоткрылась. Ничего особенного - может, путник сверяет карту или просто отдыхает. Но что-то, какая-то едва уловимая тревога, заставила его внутренне насторожиться. Он не подал вида, лишь чуть медленнее поднес стакан к губам.
  
  Именно в этот момент из приоткрытого окна машины, сквозь щель между дверью и стойкой, на мгновение блеснула линза объектива. Вспышка была отключена, щелчок беззвучным. Неизвестный человек в салоне, скрытый темным стеклом, сделал несколько кадров. На них была запечатлена мирная сцена на веранде: женщина с этюдником, мужчина с книгой, кувшин с лимонадом, вьющийся виноград. Идиллия, в которой, однако, для знающего глаза могла читаться иная история - история двух людей, которые не должны были выжить.
  
  Марина, почувствовав легкое напряжение в позе Аркадия, подняла на него глаза.
  - Что-то не так?
  - Нет, ничего, - он улыбнулся ей, и улыбка эта была почти настоящей. - Просто комар. Прогнал.
  
  Он снова посмотрел на дорогу. Машина тихо тронулась с места и, не включая фар, медленно покатила вниз по склону, скрываясь за поворотом. Пыль, поднятая колесами, медленно оседала в луче заходящего солнца.
  
  Аркадий глубоко вздохнул. Воздух по-прежнему был сладок и спокоен. Он протянул руку и накрыл ладонью руку Марины. Ее пальцы ответили ему легким, доверчивым пожатием.
  - Завтра будет хороший день, - сказала она, возвращаясь к своему этюду.
  - Да, - тихо согласился Аркадий, глядя в ту сторону, где скрылась серая машина. - Завтра будет новый день.
   Продолжение следует...
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"