Аннотация: Молодой офисный сотрудник Игорь Хлынин сталкивается с реалиями жизни в многоквартирном доме. Сможет ли одиночка противостоять соседям? Рассказ написан под впечатлением от прочтения сотен историй сообщества "клуб любителей тишины".
'Шумодав'
Тишина - это лучшее, что я слышал.
Б. Пастернак.
Хлынин аккуратно прикрыл дверь, дождался тихого щелчка и повернул ключ. В слабоосвещённом квадрате подъездной клетушки тявкала, бушевала, разорялась беззастенчиво жизнь 'боковых' - так Игорь назвал семью, въехавшую полтора месяца назад в квартиру слева.
Щелкнул выключатель. Лампочка осветила узкую прихожую: бежевые обои в цветочек, гардеробную стенку с зеркальцем посередине и серую банкетку, заботливо укрытую мягкой махровой подстилкой.
'Боже милостивый, когда же я отдохну!' - горестно пробормотал мужчина и двинулся на кухню, шаркая по тонкому линолеуму затёртыми тапочками с вышитым на каждом из них смешным рыжим котом.
Игорь присел на край дивана, жалобно скрипнули прятавшиеся в поролоне пружины. Привычно щёлкнув ногтем по иконке ридера старенького смартфона, он продолжил чтение книги, знакомой до последней строчки:
'- Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чём фокус! И вообще не может сказать, что он будет делать в сегодняшний вечер.
- Ну, здесь уж есть преувеличение. Сегодняшний вечер мне известен более или менее точно. Само собой разумеется, что, если на Бронной мне свалится на голову кирпич...
- Кирпич ни с того ни с сего, - внушительно перебил неизвестный, - никому и никогда на голову не свалится. В частности же, уверяю вас, вам он ни в коем случае не угрожает. Вы умрёте другой смертью'.
За стеной грохнуло. Кто‑то засмеялся, что‑то покатилось и звякнуло. Через пару мгновений шум возобновился с утроенной силой. Казалось, будто огромный, как огр, гигантский платяной шкаф расшагивает, пересекая соседскую 'трёшку' и на полном ходу сдирая ламинат.
- Твари!
Мужчина откинул гаджет на подушку и застыл. Уперев локти в колени и горестно закрыв ладонями лицо, Хлынин глухо замычал. 'Сколько это может продолжаться?' - застучало в его голове, словно захлёбывающаяся бензопила.
Уютная холостяцкая квартирка перестала быть прибежищем с тех пор, как новорождённая панелька стала обрастать жильцами. Особенно отличился его подъезд - гости из ближнего и дальнего зарубежья с большой охотой сдавали жилье друзьям и знакомым, а по лестничному пролету допоздна носились чьи-то малоуправляемые отпрыски.
Нет, он не ненавидел других людей и уж точно не считал себя лучше. Скорее, ему было комфортно, когда окружающие находились на устраивающем его отдалении. Хлынин стремился к социальной дистанции, позволяющей со спокойной душой рассматривать происходящее вокруг. Однажды он с любопытством наблюдал репортаж про китайский сафари‑парк. Посетителей возили в грузовике, закрытом металлической решеткой, а вокруг свободно гуляли львы, бенгальские белые тигры и медведи.
В офисе у Хлынина не было проблем в общении. Мужчина вежливо предлагал помощь, вежливо улыбался, когда коллеги шутили про бедолагу‑бухгалтера из соседнего корпуса. На работе он предпочитал не заводить отношений: это было чревато нервами и поисками трудового места, если что то пойдёт не так. О личной жизни Игорь не задумывался: в силу врождённой робости он не пользовался особым успехом у противоположного пола, а женщины, которым могла бы понравиться порядочность, его не привлекали.
- Прости, принц, твоя принцесса в другом замке, - шутил он себе, грустно улыбнувшись после очередного неудавшегося свидания.
Шум то пропадал, то трёхкратно усиливался. Он проникал в голову, заставляя Хлынина вздрагивать, а плечи - опускаться всё ниже. Со злостью хлопнув фанерной дверью (пусть слышат!), он прошёл, пытаясь громко топать по абсолютно глухому к его усилиям бетонному полу, в свой последний бастион - на кухню. Игорю чудилось, будто вибрация, заставлявшая дрожать зубы, проникала по верхним перекрытиям электрическими волнами прямо к нему в мозг.
Сколько же людей в одном только Питере живёт в тесноте: скольких ещё эта теснота приютит! По данным Росстата, в городском жилфонде насчитывается около шестидесяти тысяч коммунальных квартир. Даже по самым грубым подсчётам, это около двухсот тысяч семей. Жизнь циклична: дети пойдут в садик, окончат школу, поступят в вуз, копя надежды на программы господдержки или материнский капитал, - а среди жёлтых, с плесенью стен дворов‑колодцев будут ютиться новые поколения обитателей коммуналок.
Конечно, в таком положении в нашей стране находятся далеко не все. Раньше Игорь наслаждался долгожданными тридцатью с лишним личными метрами - это была его территория, где можно было, плотно закрыв входную дверь, внутренне расслабиться и 'отпустить вожжи', как шутил его отец. Видимо, всё дело было в слабой нервной системе. Кто‑то может храпеть под бубнёж сослуживцев, беззаботно раскинувшись вдоль провисшей сетки казарменной койки, а кто‑то, очнувшись среди ночи, будет ворочаться, пытаясь найти место в липкой от пота тишине родных стен.
Видит Бог, он боролся. Не все усилия пропали даром: миловидная женщина, живущая в квартире прямо над 'боковыми' - как бы наискосок от него, - видимо, сама любила покой. Она тепло отреагировала на неуверенную просьбу сделать телевизор, который она оставляли включенным до рассвета, потише.
Но неделю назад, измученный ставшей привычной от недосыпа мигренью, Игорь робко - словно боясь повредить покрытие закатанной в плёнку соседской двери - ткнул костяшками пальцев по холодному металлу и пробормотал в пустоту подъезда неловкое:
- Здравствуйте!
Звенело веселье: звучала музыка и обрывки фраз. Одинокий Хлынин не мог его разделить: он слишком устал после часовой вахты в автобусной давке, напоминавшей братскую могилу консервной банки.
Он расправил узкие плечи, снова постучал. Выдохнув и попытавшись изобразить на лице твёрдость вперемешку с уверенностью в своих убеждениях, повторил вновь.
- Кто?
Голос, напоминающий скрежет неподатливой, проминаемой инструментом жести, заставил вздрогнуть и без того неуверенного в себе мужчину. Так возмущался шеф, цокавший языком на каждую ошибку в отчете и в который раз оставивший мнущегося Хлынина без премии. С такой же интонацией и мерзким придыхом в конце каждой фразы озвучил свои пожелания в лицо беззащитно мигающему Игорю здоровый кабан в кожанке, прущий в супермаркете мимо очереди. Или подросток, протирающий задницей спинку щербатой лавки и с мерзкой ухмылкой стреляющий каждый вечер у Хлынина сигарету.
- Свои, откройте, пожалуйста! - он попытался начать диалог 'по-свойски', без негатива, оставив общение с находившимися в непосредственной близости от него людьми на условно-дружелюбной ноте.
Звуки в глубине соседского жилища смолкли, два раза щёлкнул, словно хорошо смазанный затвор, замок.
На Хлынина изучающе, словно на препарированную лягушку, смотрел рослый, с короткой стрижкой, мужчина лет сорока пяти. Он стоял, уперевшись рукой в дверной косяк, а за его спиной в темноте виднелся коридор с только что законченным ремонтом, оформленным в каком‑то среднеазиатском стиле. Рокотал огромный телевизор, на экране которого кролик, а с ним и какие‑то другие животные неслись во весь опор на весело мигающей полицейской машине. В комнате шумная компания с жаром что‑то обсуждала, звенела посуда, в квартире вкусно пахло едой.
- Свои, - он оглянулся, улыбнувшись мальчугану, с любопытством выглядывавшему из кухни и также внимательно смотрящему на Хлынина, - свои все по домам сидят. Тебе чего?
- Здравствуйте ещё раз! - Игорь улыбался своей самой открытой, как ему казалось, улыбкой - настороженной и оттого чуть диковатой и испуганной. - Я ваш сосед через стенку. Вы знаете, сейчас почти десять вечера, я только что вернулся с работы, и мне хотелось бы отдохнуть. - Он замялся. - Не могли бы вы вести себя чуть‑чуть потише? Здесь такие тонкие стены, и...
Мужчина напротив Игоря ощерился белоснежной, блестящей 'винирами' улыбкой, от которой внутри у того всё сжалось в липкий мяч.
- Кому вести? Нам? - Он обернулся и позвал: - Аля! Солнышко, подойди сюда, пожалуйста.
Со стороны кухни выплыла располневшая, видимо, после рождения сына, но всё ещё очень красивая женщина. Чёрные как смоль волосы были собраны в пучок, на груди покоился вышитый синий поварской фартук.
На ходу вытирая о него руки, она с неудовольствием поинтересовалась:
- Ну что там опять, Серёж? Ты ещё кого‑то ждал? Поздновато уже.
- Вот, молодой человек утверждает, что мы не даём ему отдыхать в собственном доме.
- Я такого не... - попытался было встрять Игорь, но его тут же перебили, не давая закончить фразу:
- То есть ребёнок вечером не может посмотреть мультики? - Алевтина двинулась вперёд, загородив собой мужа, уперев руки в бока и с вызовом глядя на Хлынина. - Мы, может, музыку слушаем на весь подъезд, как эти алкаши из сто девятой?
Она наседала, словно ледокол, и стоявшему как вкопанному Игорю казалось, что на него давит гидравлический пресс. Ладони у него вспотели, руки тряслись, он инстинктивно, механически отступил на полшага назад.
- Послушайте, я...
- Нет, это ты меня послушай, - мужчина вышел на лестничную клетку и прикрыл за собой дверь, оставив недовольно сопевшую жену стоять в коридоре.
- Мы ночью шумим? - Сергей навис над ним, буравя взглядом. - Законы знаешь?
Хлынин всё же решился взять ситуацию под контроль:
- Да послушайте же, наконец! Я же по‑человечески пришел, не с претензиями! Знаете же, какая здесь слышимость, а у вас каждый день с визитом знакомые. Ну что же тут сложного - чуть убавить громкость? В конце концов, есть дальняя комната, что вам мешает собираться там? Давайте уважать покой друг друга!
- Дети есть? - Собеседник, казалось, пропустил мимо ушей весь поток, выданный тараторящим Хлыниным. - Живёшь - ни друзей, ни бабы. Кто знает, чем ты там по вечерам занимаешься? М‑м?
- Да какое вы право имеете так со мной...
- Щелкнуть бы тебя прямо тут, да руки неохота о всякую грязь марать. Вон пошёл!
- Ты как со мной разговариваешь, урод... - начал Игорь, но его вдруг развернуло, и чуть повыше спины больно пришлись тяжёлым. Ударившись лбом о собственную дверь, он попытался развернуться к сопернику лицом, но не смог - его держали за шиворот, будто нашкодившего котёнка.
- Я тебе, придурку, по-русски объяснил. А объясняю я один раз. Пошёл вон. И чтобы больше я тебя не видел.
Громыхнуло, вновь щёлкнул металл замка. Хлынин постоял минуту, приходя в себя и с ненавистью глядя на нагло светящийся глазок соседской двери, а затем, потирая ушибленный лоб, медленно вернулся к себе.
На следующий день Игорь позвонил шефу и предупредил, что задержится. Придя в опорный пункт, он написал заявление о побоях, а также о систематическом нарушении общественного порядка. Оставив свой адрес, номер телефона и номер квартиры соседа (фамилии последнего он так и не узнал), он отправился на работу.
Там он прослушал пятнадцатиминутную лекцию начальника о 'бесконечных послаблениях', которыми неблагодарный подчинённый вольготно пользовался на ежедневной основе. Разнервничавшись, Хлынин пролил за обедом кофе на кипенно‑белую, с любовью выглаженную им рубашку. Переодевшись, он долго, с остервенением, плескал в лицо ледяную воду из умывальника, пытаясь успокоиться.
Вечером Игоря ждал сюрприз: вся дверь была вымазана зубной пастой, а у порога валялись какие-то очистки вперемешку с мусором. Между ними растёкся яичный белок, похожий на детские сопли.
Быстро сложив два и два, Хлынин забарабанил в сверкающую зеркальным блеском соседнюю дверь.
На этот раз она открылась мгновенно. Игоря схватили за грудки и мощно, словно тряпичную куклу, встряхнули. Он попробовал разжать хватку, отбиться - куда там! Будто стальные клешни сдавили грудь, не давая сделать вдох.
Прямо в лицо ему перекошенный от злобы Сергей ревел, плюясь слюной:
- Ещё раз, падаль, что‑то тявкнешь, куда‑то дернешься - будешь с палочкой ходить и улыбаться, если вообще куда‑то дойдёшь, пидор очкастый! И запомни: Кирилл Алексеевич, к которому ты бегал утром, - мой лучший кореш с армейки!
Резко переключившись на новый режим, он просканировал затихшего Игоря.
- Служил?
- Отпусти! Какое твоё собачье...
- По тебе и видно.
Сергей отшвырнул его и, взглянув с омерзением - словно на какое‑то членистоногое, - скрылся за дверью.
Игорь стал бояться возвращения в родной дом. Прежде целительная ночная тишина теперь звенела неумолчным гулом. Сверху давило полное отсутствие контроля над ситуацией.
Что делать? Пожаловаться на бездействие участкового в прокуратуру? Но ничего противозаконного (кроме рукоприкладства, оставшегося безнаказанным) его обидчики не делали.
Соседи вставали затемно, и даже под утро нельзя было обрести покой: сквозь тонкие, словно папиросная бумага, стены ему приходилось, свернувшись калачиком, внимать разорявшемуся на семейной планёрке Сергею. Тому, словно в мегафон, вторила громкоголосая Аля, навзрыд плакал разбуженный ими малыш, не желавший идти в садик.
Было понятно, что многое делается специально: раньше никто не хлопал дверью, словно кувалдой, завершая нескончаемый утренний разбор полётов.
Он стал 'косячить' на работе. Голову от недосыпа будто туго набили ватой, а тело налилось свинцовой тяжестью. Игорь чувствовал себя рыбой, плавающей в чёрном, пахнущем нефтью мазуте. Простейшие задачи требовали неимоверных усилий.
Проведя день в душном офисе, он обессиленно трясся на пути к городской окраине, с ужасом ожидая очередной ночи без отдыха и покоя.
Теперь Игорь не мог смотреть привычные сериалы или, примостившись на старенькой раскладушке, читать книгу. Не спасали даже массивные геймерские наушники с плотными амбушюрами - казалось, гвалт за стеной он чувствовал уже всем телом.
Громкоголосый хор приятелей Сергея обычно затихал ближе к полуночи, но и после расслабиться было нельзя: как только Игорь засыпал, обмякнув под одеялом, его выбивал из сна, словно бич погонщика, резкий скрежет передвигаемой мебели. Звук затихал, чтобы через несколько минут разбудить вновь.
Процесс напоминал пытку с помощью капельной машины: вода падала на голову крепко связанного человека через неравные промежутки времени. Изучающие человеческую психику энтузиасты неоднократно повторяли эксперимент научных целях, выявив важную особенность: расслабленный, свободный от пут подопытный никак не реагировал на жидкость.
Проблема Игоря была в том, что каждая 'капля' просто не давала ему спать.
На одном из форумов ему посоветовали недорогие наушники с функцией шумоподавления. В большинстве своём гаджеты были неэффективны против резких, громких, а также низких и ударных звуков. Хлынину было всё равно: он выбрал модель с большим количеством положительных отзывов.
Они были приятного кремового оттенка - изогнутые, как ракушки, и напоминавшие беруши, чем они, по сути, и являлись. В них, как и в большинстве подобных устройств, были микрофоны. Однако начинка на поверку оказалась более сложной. Вникнув в заботливо предоставленную брошюру, он выяснил: специальная микросхема берёт любой раздражающий писк, анализирует, переводя в нули и единицы, и превращает в 'антишум', звучащий из крошечных динамиков вместе с музыкой или создающий тишину для отдыха.
Из полузабытого школьного курса физики Хлынин помнил, что звук - это колебания, распространяющиеся в среде в виде волн. Каждая волна обладает определённой амплитудой - мерой её силы и интенсивности.
Умные малыши, по сути, выдавали противофазу - тот же шум, но инвертированный, развёрнутый на 180 градусов, - зеркальную копию, уничтожавшую 'близнеца'.
На сайте десятки довольных пользователей подтверждали: 'затычки' идеально подходят для сна. А в аннотации гордо значилось, что владельцу в походе не страшна никакая стихия.
'Скажите проще: волны гасят ветер', - вспомнил Хлынин знакомую фразу. Он ухмыльнулся невесело, лёжа в стучащей барабанами темноте, и наощупь вложил наушники в уши.
Игорь почувствовал себя маленьким волнистым попугаем, сидящим в клетке под слепящими солнечными лучами. Словно заботливый хозяин укрыл его убежище тёмным покрывалом - и океан звуков смолк, а прежде идущая рябью поверхность расправилась, словно шёлк.
Ощущение было сравнимо с облегчением узника, из плоти которого мучитель вынул тонкую спицу: раны ныли, но боль постепенно уходила. Игорь наслаждался отсутствием внешних раздражителей - мышцы расслаблялись, словно тугая струна, у которой гитарист отпустил на пару оборотов колок. Только сейчас он понял, насколько был напряжён. Потянувшись под ставшим таким прохладным и лёгким одеялом, он завернулся в него, как бабочка в кокон, и впервые за долгое время крепко уснул.
Наушники, которые он приобрёл, действительно стоили каждого рубля. Схемотехники умудрились расположить в крошечном корпусе чип, надёжно фильтрующий практически весь звуковой диапазон вне зависимости от характера звука.
Хлынин не слышал, как что‑то хлопнуло, а через минуту истошно, с отчаянием закричала женщина. Её маленький сын, оставленный на секунду без присмотра, с разбегу ударился виском об угол стола в гостиной. Шумная игра оказалась фатальной: Алевтина, в отчаянье кинувшаяся к лежащему ничком ребёнку, уже ничем не могла помочь - удар разорвал артерию под тонкой костью.
Спешно прибывшая на место вместе с полицией бригада медиков могла лишь констатировать смерть и забрать тело. Не обнаружив признаков насильственной гибели, судмедэксперт попросил убитых горем супругов не покидать город в течение следующего дня и ожидать визита сотрудника.
В лаборатории Орфилда в городе Миннеаполисе расположена самая тихая комната в мире. В ней используется подвесной пол, не способный передавать низкочастотные вибрации. Через толстые многослойные стены не проникнет даже шум толпы, а внутренний ячеистый материал, похожий на пчелиные соты, сводит на нет и робкий шорох, и отчаянный крик.
Абсолютная тишина 'безэховой камеры' может свести человека с ума: мозг, лишённый привычных сигналов, начинает генерировать их сам. Шум циркулирующей крови, барабан сердца, треск мышечных волокон обрушиваются, давят, заставляя страдать.
Есть ли шанс сойти с ума от такой тишины?
Как полутёмная в свете тлеющей лучины келья служит пристанищем монаху‑отшельнику, так и комната без звуков не страшна глухому: для спокойствия разума важно отсутствие раздражителей.
Для любого живого существа, технологии или устройства есть свой предел - волнорез, после преодоления которого нормальное функционирование невозможно. В голове у Хлынина что‑то с жутким шипением разорвалось, и, сонный и дезориентированный, он с ужасом рванул из ушей впечатавшиеся в них за ночь гаджеты.
Орали так, что, даже залив слуховой канал бетоном, из‑за стены можно было услышать:
- Убью, сссука! Прямо здесь тебя за сына удавлю, мразь!
Пьяный в дым Сергей молотил, не глядя, кулаками по мягкому, как подушка, женскому телу. По холёному лицу его супруги на пол капала кровь.
Хлынин вскочил, путаясь в простыне. Скользя по подъездной плитке в одних семейных трусах и застиранной белой майке, ничего не подозревающий Игорь во всю мощь лёгких пригрозил соседской двери:
- Немедленно прекратите, слышите?! Вы не смеете не давать жить всем вокруг!
Он ожидал, что его поддержат, но прежде крайне любознательные обитатели квартир по соседству старательно симулировали полнейшее своё отсутствие - и в доме, и в мире вообще.
Незапертую дверь, чья кромка свистнула у самого носа Игоря, открыли мощным ударом ноги. Сергей стоял, шатаясь; чёрная его кофта была покрыта бурыми потеками. С натугой сфокусировав воспалённые, в прожилках глаза, он выпустил из рук недопитую поллитровку и двинулся на мужчину.
Игоря никогда раньше не били всерьёз. Разве что школьный хулиган, похожий на молодого бычка, мог походя, со звонким шлепком, приложить его по затылку.
В голове что‑то лопнуло, подъезд ушёл вбок, затем вверх - и он полетел на спину. Пытаясь встать под градом ударов, Игорь нащупал ладонями ледяной пол подъездной плитки, но тут кулак Сергея размозжил ему нос. Раздался тошнотворный хруст, в горло потекло что‑то солёное. Неверный матовый свет светильника померк - и Игорь потерял сознание.
Очнувшись, Хлынин перекатился на живот; его обильно вырвало. Держась за стену и стараясь не дышать от боли в сломанных рёбрах, он, шаркая, вернулся к себе. Челюсть его чуть съехала набок, нижняя половина лица опухла.
- Так‑так, - просипел он, аккуратно вытащив из столешницы старый, но всё ещё очень надёжный молоток для отбивки мяса и с нежностью проведя большим пальцем по рукоятке. Развернувшись, как оловянный солдатик, он прижал металл к груди и вновь сосредоточенно прошамкал:
- Так‑тааак...
Когда он был маленьким и бабушка заставала его за очередной шалостью, старушка беззлобно повторяла эту фразу, с нежностью глядя на внука.
Держась свободной рукой за стены и пачкая их кровью, он прошёл в комнату. Наклонившись, он взял с дивана наушники и по очереди вложил в ушные раковины. Улыбнувшись счастливой, несмотря на торчащие обломки зубов, улыбкой, он не спеша переступил чужой квартиры.
Сергей удачно стоял спиной ко входу, а перед ним в угол забилась жена. Алевтина что‑то кричала, но Игорь не слышал: до него долетали лишь слабые сполохи звука - гораздо тише, чем далекое бормотание телевизора.
Хорошенько примерившись, он опустил молоток на голову соседа. Удар был удачным: Сергей упал, его ногти заскребли пол. Наступив ему на поясницу ногой в оставшемся тапочке, Хлынин с нежностью, будто обращаясь к сыну, прошептал, смешно выпячивая разбитые губы и шипя, как забитый известью чайник:
- Тииише, тииише.
Изо всех сил отведя руку назад, Игорь вновь припечатал голову соседа, с чавканьем вытащив молоток из пробитого черепа. Тот обмяк. Во мраке прихожей, чуть пониже его темени, зиял чёрный пролом.
Игорь обернулся к Але: её рот напоминал буковку 'О' из иллюстраций школьного букваря, а глаза лезли из орбит. Под ней растекалась, увеличиваясь, тёмная лужа.
Он приложил палец к губам, наклонил голову и двинулся на кухню. Его сильно шатало, и он не сразу поймал рукой оконную ручку. Повернув её вбок, он со свистом распахнул пластиковую створку, впуская чистый морозный воздух.
Придвинув деревянную табуретку к подоконнику, Хлынин поднялся и, держась руками за раму, оглядел знакомый двор. В утренней тишине вдалеке гудели первые маршрутки, заливалась лаем чья‑то собака, выл зимний пронизывающий ветер.
Игорь Алексеевич Хлынин, младший проектный менеджер рекламного агентства 'Симфония', аккуратно поправил попытавшиеся выскользнуть из ушей наушники и сделал шаг навстречу грязному ноябрьскому снегу. За окном начинался новый день.