Аннотация: Сказочная новелла. в которой Байбаюш помогает Никколо Паганини найти свой стиль и написать первый Каприс (Capriccio)
Unknown
Байбаюш и Паганини
Полная луна величественно плыла по высокому чернично-чернильному небосводу осенней Италии. Мягкий свет разливался по крышам маленького городка, уютно спрятавшегося в тосканской долине.
Под одной из этих крыш ютилась крошечная комнатушка с низким потолком и единственным перекошенным окошком. Лунный диск заглядывал внутрь и игриво отражался в небольшом потрескавшемся зеркале на стене. Сквозь прорехи в черепичной крыше мерцали звёздные искорки. Они, как могли, помогали луне и её зеркальному двойнику освещать скудное пространство комнаты.
Хозяин комнаты— Никколо Паганини сидел на колченогом табурете и был погружен в мрачные размышления.
Никколо едва исполнилось двадцать лет. Слава еще не нашла его. А он, как ему казалось, еще не нашел себя, хотя очень старался.
Паганини твердо верил в свою гениальность, блестящее будущее и всеобщее признание своего таланта, предсказанные ему сеньором Крейцером еще несколько лет назад, но до сих пор результата не видел.
Играл он прекрасно, даже блестяще, но ни славы, ни денег, ни внутреннего удовлетворения это до сих пор не принесло.
Даже собственной хорошей скрипки у него пока не было — на коленях Паганини лежала старая скрипка. Сколько он себя помнил, она была с ним всегда — потёртая и упрямая, с нервной трещинкой на корпусе. Вот уже сколько времени он истязал и ее, и себя. Это был постоянный поиск идеального звука, композиции и гармонии.
Искомый звук не шел, и постоянно ускользал. Глупо было бы винить кусок дерева в своих неудачах, и Никколо упорно искал причину в себе.
Последние месяцы он настойчиво и безуспешно пытался написать что-то свое. Что-то такое, что заставило бы его наставника Джакомо Косту — старого капельмейстера собора Сан-Лоренцо — перестать смотреть на него с отеческой снисходительностью.
Но пальцы упрямо выдавали только чужие мелодии и их многочисленные вариации: то сладкие напевы Паизиелло, то бравурные подражания маршам французской революции и патетическим симфониям и клавирам.
Внутри же Никколо кипела какая-то огненно-яростная лава, бушевали неудержимые ураганы страстей, которым было тесно в рамках классической школы.
Паганини не знал, как обратить энергию и страсти, переполнявшие его изнутри, и найти способ выпустить их наружу.
Пальцы ныли от бесконечной игры и были покрыты пятнами крови и чернилами от многочисленных написанных партитур.
Везде лежали листы с нотами — исписанные и зачёркнутые, смятые и разглаженные, сложенные стопками и беспорядочно разбросанные. Ноты были везде —и на старом маленьком столике, служившем ему и рабочим, и обеденным, и на обшарпанном полу и даже на матрасе в углу, служившем ему кроватью…
Матрас-кровать у него была, но за последние несколько дней Никколо практически не спал. Погруженный в работу и свои мысли, он не чувствовал голода, а только пил воду.
Вот и сейчас в горле жутко пересохло и он взглянул в сторону кувшина, стоявшего на полу под окном.
И в этот момент звездный свет, мягко проникающий через трещины в черепице, стал ярче. Его искорки пролились на лунную тень от кувшина, отбрасываемую на разбросанные ноты. Эта волшебная смесь превратилась в серебристую дымку. Облачко ее замерцало, сгустилось, и материализовалось в большого серого котика…
—Кот-привидение!? Галлюцинация!? — вырвалось из пересохшего горла Паганини.
—А вот и не угадал! Хотя Реакция обычная и предсказуемая! Добрая ночь, Маэстро! — ироничный хриплый голос ответил ему прямо в голове.
—А кто же Вы!? —изумленный безмолвным ответом выпалил Никколо.
— Я —Байбаюш! И спасибо, что на Вы! Для друзей, можно Би-Би, по музыкальному Bb — си-бемоль. А мне удобнее будет называть тебя Николя! По-моему, звучит прекрасно?!
—Да, конечно! Так в детстве называла меня мама! А зачем ты здесь? — с чувством выдохнул потрясенный Паганини, рассматривая своего нового знакомого.
Байбаюш был пепельно-серебристым котиком. В его серой шубке мерцали таинственные искорки, будто кто-то рассыпал по ней снежинки и звёздную пыль. На лапках красовались мягкие, так же искрящиеся варежки. На шее поблёскивала цепочка с маленьким лунным кулоном.
Байбаюш улыбнулся и подмигнул левым изумрудно-зеленым глазом. при этом его правый, янтарно-желтый глаз изучающе смотрел на Никколо.
— Я добрый ангел ночи — занимаюсь сочинением, созданием и доставкой снов. Ну, если так тебе ближе — я композитор, музыкант и дирижер снов. — все так же безмолвно пояснил Байбаюш.
Он внимательно разглядывал комнату и разбросанные ноты:
—Я вижу, что у тебя тут небольшой кризис? Или так называемый творческий поиск?
—Бесконечный и безрезультатный поиск! — срывающимся голосом воскликнул Паганини.
—Именно поэтому я и здесь! Николя, ты действительно прекрасный музыкант, игра твоя виртуозна, но ты можешь достичь намного большего! Причем ты страстно этого желаешь, только не знаешь как.
— И пусть мое предложение прозвучит неожиданно, но, Николя, я пришел помочь и показать дорогу к новой музыке и к новому тебе!
—Но как это возможно!?
—Всему свое время… — Для начала выпей водички — негоже умереть от жажды в самом начале пути! — Байбаюш протянул ему кувшин.
Кувшин, к удивлению, оказался наполненным свежей холодной водой. Паганини схватил его и сделал несколько огромных глотков, оказавшихся необычайно вкусными.
—А теперь спать! И без возражений! — Байбаюш улыбнулся и снял с лапки варежку.
Одним взмахом он собрал все разбросанные ноты в одну стопу, натянул на нее варежку, и ловко взбил эту большую волшебную подушку.
Изумленный Никколо взглянул в улыбающиеся разноцветные глаза и неведомым образом оказался на своем матрасе, с чудо подушкой под головой и укрытый старым лоскутным одеялом.
—Баю-бай, Маэстро Николя! —это было последнее, что услышал Паганини и погрузился в сон.
Ему показалось, что он провалился в какую-то бездонную бездну, но уже через миг он поднялся из нее и взмыл в такие же бесконечные небеса.
Медленно и очень плавно Никколо спустился с них и почувствовал опору под ногами.
— Налетался? Ну, тогда пока просто осмотрись — услышал он голос Байбаюша.
Паганини оглянулся и глазам его предстал удивительный пейзаж.
И пусть это был сон, но сейчас он был для него настоящей реальностью.
Никколо стоял посреди огромной прекрасной долины — слева и вдалеке, ближе к горизонту ее окружало теплое море, справа долину охраняли высокие горы с заснеженными вершинами, между горами и морем протянулся дремучий лес.
Сама же долина была плотно покрыта цветочным ковром — со стороны гор красовались подсолнухи. Поле, идущее к морю, было устлано маками.
— Огляделся? Ну тогда к делу— начнем с начала и будем внимательно слушать —вмешался в его наблюдения Байбаюш.
—Природа наполнена звуками. Она вся сплетена из них, даже тишина — это разновидность звука, а не его отсутствие…
— Смотри внимательно, а еще внимательней слушай то, что видишь, можешь даже нюхать и трогать все, но главное запоминай как ты это слышишь.
Они медленно пошли по тропинке. Камушки тихо шуршали под их шагами, подсолнухи слева шептали тепло, а маки справа сонно вздыхали. Теплый ветерок ласково шелестел травой, лес глубоко дышал свежестью, горы же присылали тихий прохладный гул. Начался мелкий теплый дождик, и каждая дождинка звучала по-своему. И все это работало как единый огромный оркестр, где каждый вносил пусть маленький, но очень значимый вклад.
Даже звездочки, плотно окружив огромную луну, посылали свои тихие, но ни с чем не сравнимые вибрации и гармоники. Паганини завороженно вслушивался в окружающий мир. Он как будто заново открывал его для себя, и даже было ощущение, что он слышит его впервые…
—Слышишь? И как тебе такой подход к звуку и тишине? —тихо вмешался Байбаюш в его завороженное звукосозерцание…
—Да, это просто чудо! —прошептал очарованный Паганини. — Но неужели этого никто не слышал!? Это же так просто и очевидно!
—Слышали! Многие! Но пропускали мимо ушей! Люди вообще странные— создали е системы правил и ограничений и сами себя загнали в их узкие и тесные рамки… Но ты же у нас Бунтарь! И все исправишь! —улыбнулся Байбаюш —Ты готов!?
—Да, конечно!
—Вот и замечательно! Осталось совсем немного! Проанализировать, обдумать и разложить свое новое видение! Прочувствовать его сердцем, и с душой записать результат в ноты! И останется только так же от сердца-от души сыграть! —Байбаюш говорил тихим вкрадчивым голосом, и описанный им план живой картинкой стоял перед глазами Паганини.
—Хотя сыграть-повторить можно и без нотной записи, если только для себя! Но ты же хочешь донести это людям и увековечить свое имя!? Это был не вопрос! —уже привычно улыбнулся Байбаюш — В многократных повторениях и бесчисленных произведениях и импровизациях, вариациях и аранжировках твое новое восприятие музыки, а значит и ты сам будете жить вечно!
—Спасибо, Би-Би! Я все понял и буду очень стараться! —воодушевленно воскликнул Паганини.
—Ну, пойдем тогда уже! —Байбаюш повернулся и шагнул на тропинку.
Глаза Паганини заволокло легким туманом, но он смело шагнул вперед и уверенно пошел вслед за ним.
Через несколько шагов туман в глазах рассеялся и Никколо снова оказался в своей темной тесной комнатке под крышей, сидящим на табурете перед столом. Байбаюш сидел рядом и все так же улыбался ему разноцветными глазами.
—Вот сейчас мы все и запишем! — тихо, но ободрительно сказал он и достал из второй оставшейся варежки большую золотистую свечу — Это нам пригодится — пламя свечи обостряет восприятие, очищает сознание и бодрит воображение!
—Да и просто при свете писать удобнее! Ты же не кот! — улыбнулся Байбаюш, легким щелчком коготков извлек яркую искру и зажег свечу. Комната наполнилась легкими ароматами меда и сандала.
Маленькое мерцающее пламя осветило стол, и Паганини понял, что теперь настал и его черед действовать.
—Извини, Би-Би, я прямо-таки не знаю, как подступиться и с чего начать!? Честно— просто страшно! — сбивчиво пробормотал Паганини.
— Не волнуйся, Маэстро! Давай начнем с начала! Возьми последовательность из нескольких созвучных нот, простую, как детская считалочка. Ноты сложим в такты, их соединим в квадрат… Еще возьми, к примеру то, чему тебя учили первым. Мажорную гамму. Вот и еще один квадрат. Ничего сложного. И наложи на это свое новое восприятие звука и тишины, то есть пауз между нотами. И сразу представляй как ты это играешь, как будто музыка уже живет не на бумаге, а наяву. И все у нас получится!
Никколо недоверчиво взял перо. Простой мажорный ход лег на желтоватую бумагу с разлинованным нотным станом.
— Теперь собери еще квадрат, — продолжил Байбаюш. — И сделай вид, что твой локоть живет отдельно от тела. Заставь руку прыгнуть через две октавы сразу.
А здесь… Добавь второй голос. И пусть они спорят друг с другом. Ну и так далее и в том же духе…Добавляй свои видения и настроение… По аппликатуре и технике исполнения — в какие-то моменты можешь представить, что у тебя отнялся палец, или вообще пропала струна…
—И не смотри так, Николя! В жизни всякое бывает, но я уверен, что тебя это не остановит! —И всегда исходи из того, что музыка живет не в самих струнах, а между ними! И что паузы и в нотной записи и настоящей музыке — это не пустота и тишина, а просто разновидность звука…— теплым дружеским тоном тихо объяснял Байбаюш.
Паганини склонился над столом. Перо порхало. Это больше не было похоже на ученическую тетрадь. Сухие формулы простых этюдов начали сплетаться в волшебный, ни на что не похожий музыкальный узор.
— Здесь ритм ломается, — прошептал Никколо, покусывая кончик пера. — Словно спотыкается о лесную корягу. А потом… Потом вступает пиццикато левой рукой. Как будто то родничок нашел себе выход среди камней.
— Маэстро! Я это слышу и это изумительно! — кивнул Байбаюш, глядя поверх плеча Паганини на плотные и нервные нотные строки.
— А финал?! — выдохнул Паганини.
Его рука сама вывела росчерк, где тема возвращалась, но уже измененная, минорная, переходящая в стремительный полет флажолетов.
— Мне кажется, если сыграть это быстро, звук начнет гореть, а если не спешить, то та же самая мелодия звучит очень шутливо, игриво и забавно.
—Я счастлив, что ты все понял правильно, дорогой Николя! И в вашем прекрасном языке есть самое подходящее название такому замечательному произведению!
—Предлагаю назвать его Capriccio!
Паганини и Байбаюш смотрели на исписанный лист, на нем не было пышных посвящений королям или герцогам. Только сухие нотные значки, складывающиеся в абсолютную свободу…
Свеча догорела. Светало…
Первый лучик утреннего солнца осторожно пробрался к улыбающемуся во сне Паганини прилег на подушку рядом. Никколо открыл глаза. Байбаюш сидел рядом.
—Доброе утро, Николя! Я все еще здесь, но это уже не сон!
—Доброе утро, Дорогой Байбаюш! Это было прекрасно! Столько всего случилось, и встреча с тобой, и Каприччо, и обретение нового себя… А дальше что!?
—Осталась самая малость! Иди и играй! Поделись с людьми своей радостью и Capriccio! —И все будет хорошо! — на прощанье улыбнулся Байбаюш и растворился в рассветном тумане…
По воскресеньям Паганини часто играл в небольшой церкви недалеко от своего дома. Прихожане любили Никколо и с удовольствием слушали его музыку.
Паганини решил, что первыми слушателями его будут именно они.
Он еще раз пробежал глазами по листу с записанными ночью нотами, взял скрипку и решительным шагом вышел на улицу.
Утреннее солнышко весело играло над просыпающимся городом. Шагая по узкой улочке Паганини поймал себя на том, что он слышит, как оно улыбается. Никколо улыбнулся в ответ и вошел в церковь.
Собор встретил его прохладой и тихим колышущимся потрескиванием многочисленных свечей и лампадок. Людей сегодня было больше, чем обычно, и все лавки были заняты.
Паганини прошел на свое привычное место и скромно встал в углу рядом с входом.
Он внимательно осмотрелся, и, подняв глаза к куполу, еще раз прислушался к пространству.
Никколо нежно прижал свою старую скрипку и очень осторожно провел смычком по струне.
Из скрипки легким мотыльком выпорхнула первая, очень тихая и трепетная нота.
За ней последовала следующая, более смелая и яркая. Они смешались и закружили в воздухе. И вот уже за ними вслед полилась магическая вереница звуков —звуки скрипки взлетали и падали, она дышала и стонала, вскрикивала и замолкала, скрипка смеялась и плакала, она просто жила…
Скрипка Паганини, как живая, разговаривала одновременно и сама с собой, и со всеми присутствующими, и с каждым из них лично…
Пальцы Никколо невероятно быстро скользили по грифу. Они стремительно летали над струнами и между ними. Смычок порхал вокруг скрипки.
Волны волшебной музыки наполняли церковь и проникали в души прихожан. Огоньки свечей потрескивали и раскачивались ей в унисон. Музыка торжествовала везде.
И даже лики на стенах собора улыбались…
И вот уже заключительные ноты пролетели по залу, закружились, поднимаясь под самый купол. Там они не остановились, а продолжили свой путь домой — к небесам, откуда они и спустились на время…
В церкви наступила тишина. Изумленные услышанным люди, не могли выразить своих чувств — крики восхищения здесь были неуместны, так же, как и банальные аплодисменты… Люди просто перешептывались и переглядывались, многие с необъяснимой радостью, а некоторые со слезами на глазах—не было только равнодушных и безучастных…
Сегодня среди прихожан оказался и Джакомо Коста — старый учитель Паганини.
В тишине он поднялся с лавки, подошел к Никколо и тихо сказал:
— Никколо, я слышал многое, но не знаю, как ты это сделал. Техника у тебя всегда была на высоте. Но сегодня в твоей музыке звучала живая Душа! Никколо Паганини! Я горжусь тем, что ты мой ученик!
—Спасибо, Учитель! —Паганини почтительно поклонился, прижимая к груди скрипку.
Через час Паганини сидел в беседке рядом с собором.
—Маэстро! Так я назвал тебя авансом при нашей первой встрече. Так сказать, в счет будущих заслуг! — прозвучал вкрадчивый голос Байбаюша.
—Дорогой Николя! Поздравляю тебя с блестящей премьерой! И теперь ты совершенно заслуженно можешь именоваться Маэстро Паганини!