Это был не лучший день, чтобы начать новую жизнь. Что-то пошло не так. Сначала он подумал, что это дорога. Прекрасная утренняя погода превратилась в мерзкую, типично октябрьскую. Движение стало более интенсивным. Он пожалел, что решили начать в пятницу. Если бы всё сделали за субботу и воскресенье, было бы намного проще. Во-первых, не пришлось бы толкаться с грузовиками на мокрой дороге. Черти бы их побрали.

А может, здесь что-то большее, чем езда в плохих условиях? За Пултуском, когда проехали знак "Варшава 59", он почувствовал, как что-то давит ему на грудь. Мгновение не мог перевести дыхание и за малым не запаниковал. Он успокоился, втянув с тихим присвистом воздух. Что происходит, - повторял он про себя, - что происходит? Наверное, просто устал. Если так будет продолжаться, придётся обратиться к врачу. Что за ерунда, вырываюсь из кошмарного родительского дома, еду со своей любимой в новую квартиру, начинаю новую прекрасную жизнь и не могу перевести дыхание. Что-то действительно не так.

- Приём, приём! Земля вызывает Роберта! Пфф, пфф-ф, как слышно?

- Что? Извини, я прослушал, ты что-то говорила?

Агнешка, наоборот, была весeла, как ребёнок во время школьной поездки. Руки завела за голову, теребя свой короткий конский хвостик, ногами упёрлась в лобовое стекло старой "Мазды", которую они ласково называли Маздолётом. Только что вставила в магнитофон свой любимый сборник из жизнерадостных песен восьмидесятых и теперь постукивала большими пальцами в ритм I Will Survive³. Это выглядело очень, очень сексуально. Роберт почувствовал приятную истому внизу живота.

- Да, говорила. Я говорила, что никогда ещё не была так счастлива. А ты что скажешь?

- Я скажу окей. Значит, нас теперь таких двое. Если нам встретится счастливый автостопщик, то и его уговорим вступить в наш клуб. - Он поколебался и прибавил: - Я тоже рад, что уехал из этого болота.

Он, казалось, подобрал слишком сильное слово для описания своей невинной юности.

- Даже не напоминай мне, всё это уже позади, - Агнешка не собиралась отказываться от своего оптимистичного тона. - Я рада тому, что нас ждёт впереди. Квартира, работа, новые друзья, соседи, вечеринки, кинотеатры, кафе. Говорю тебе, всё будет супер!

Она вытянулась, обнажив пупок, и Роберту пришло в голову свернуть на обочину. Развлечься в машине? А, кстати, почему бы и нет. Они так никогда раньше не делали. Но отказался от этой затеи, потому что не хотел, чтобы Агнешка над ним смеялась. Это глупо, - мысленно ругал он себя, она, конечно, на такое не согласится. В лучшем случае, скажет, что он совсем уже того и чтобы он ехал дальше и дожидался вечера, тогда-то она и воздаст ему троекратно за все его фантазии.

Он не отвечал. Агнешка же продолжала радостный монолог.

- После работы я пройдусь до Нового Швята, буду там пить кофе и ждать тебя. И, знаешь, мы вот рядом, потому что офис на Круче. Ты будешь заканчивать немного позже...

- Что заканчивать, работу? - перебил он, переключая дворники на самую высокую скорость. - Сначала надо её найти.

- Ну, неправда, у тебя есть работа. - Она удивлённо на него посмотрела.

- Какая работа? Та, которую твой батя подогнал? Торговый представитель в фирме, производящей свёрла? Шутишь, что ли, это хорошо, только на первое время, чтобы не умереть с голоду. Я сейчас начну искать нормальную работу. Не думаю, что у меня будет время для кофе. - Он сказал всё это слишком резко и теперь жалел об этом. Что, чёрт возьми, плохого в том, чтобы улыбаться и мечтать о совместном вечере. Повёл себя, как мудак. То, что у него проблема (проблема?) из-за того, сколько им доставалось от её родителей, ещё ж не повод срываться.

Глянул на неё, надеясь, что она не обратила внимания на его тон и то, что за ним скрывалось. Она уставилась в окно, на залитые дождём поля. Наконец нарушила молчание.

- Знаешь, это, наверное, не так уж и плохо. Это большая компания с какими-то возможностями продвижения, карьерного роста. Там, наверное, можно как-то устроиться, как-то заработать и тогда попробовать поискать что-то другое. Думаешь, я училась для того, чтобы всю жизнь подавать кому-то кофе? Это только начало. Через несколько лет мы будем смеяться и вспоминать наши первые работы.

Роберт проглотил чуть не сорвавшееся с языка злобное замечание о качестве высшего образования, полученного в Мазурском университете, их олецкой Аlma Mater, и сказал:

- У камина в нашем домике в Бещадах?

- Да, у камина в нашем домике в Бещадах. - Она повернулась к нему и светло улыбнулась, и он улыбнулся в ответ. Это была их мечта с тех пор, как они познакомились - камин в домике в Бещадах. И в то же время код, который означал: окей, прости, иногда мы говорим глупости, и это плохо, но у нас больше общего.

Перед Сероцком они снова уткнулись в огромную фуру, на этот раз с йогуртом. Роберт знал, что если не обгонит её, то придётся тащиться за ней следом через весь город, а потом ещё несколько километров, пока пробка рассосётся.

Он заморгал. Это был худший час на дороге. Около пяти часов, сгущались сумерки, машины, едущие колонной по встречке, ослепляли фарами, по обочинам вдобавок ходили пешеходы, ездили велосипеды, ещё и у белорусских дальнобойщиков, должно быть, проводилась какая-то сходка. В конце концов, он нашёл брешь, выскочил из залитой водой колеи и сместился влево. Ускорился.

Потоки воды, обрушенные на лобовое стекло из-под колёс фуры превратили дворники в бесполезные приспособления.

Ускорился.

Он уже наполовину проехал эту, восемнадцатиколёсную, которую обгонял, когда увидел, как из-за склона вынырнул фургончик. Роберт уже был слишком далеко, чтобы притормозить и спрятаться за фурой, поэтому пришлось рискнуть. Он переключил передачу, вдавил педаль газа до упора и налёг на руль. Краем глаза увидел, как Агнешка выпрямилась и вцепилась в ручку на двери. Спокойно, это сработает, всегда же срабатывало, - думал он. Встречная машина посигналила и замигала дальним светом. Их разделяло метров пятьдесят. А ему оставалось всего два, чтобы обойти кабину фуры. Обойдя, он слишком резко начал сворачивать на свою полосу и почувствовал, что обычно тяжёлая "Мазда" танцует, основательно утратив контакт с дорогой.

До машины, движущейся по встречке, оставалось всего несколько метров.

В отчаянии он давил газ, надеясь, что колёса наберут сцепление, и повернул руль. Вёрткий Маздолёт ещё немного поелозил и прыгнул на полосу перед грузовиком - и только тогда Роберт обнаружил, что едет со скоростью почти в сто пятьдесят в час прямо за едва освещённым "Фиатиком"⁴.

Агнешка вкрикнула и сжалась в кресле - столкновение казалось настолько неизбежным, будто впереди не "Фиатик", а кирпичная стена. Они могли либо ударить "Малуха", надеясь, что удар выбросит их на обочину - если останутся на дороге, то их раздавит фура или встречная машина. Кроме того, они могли свернуть влево и врезаться в фургон, лоб в лоб. На всё про всё оставались доли секунды, и Роберт не рассматривал эти мрачные варианты. Инстинктивно он свернул вправо, пытаясь обойти "Мальца" со стороны обочины.

Растущие рядком деревья пролетели мимо лица Агнешки, колёса заскользили по мокрому гравию, задняя часть машины начала сползать к деревьям, Роберт яростно покрутил руль, отпустил его и нажал на педаль газа. "Малух" промекнул с левой стороны и скрылся, осталось только вернуться на трассу. Их спас случай. Они попали в карман остановки междугородных автобусов, где правые шины смогли сцепиться с дорогой, и с машиной совладать удалось, и вот ещё мгновение, они повернули, поехали дальше.

Ни о чём не говорили. Сидели неподвижно, не глядя друг на друга. Они хорошо чувствовали, что их путешествие подходит к концу ещё до того, как этот конец действительно наступил. А он неумолимо подступал.

- Давай остановимся? - тихо спросила она.

- Никогда. Я бы расплакался, видя, как мимо меня проезжают те, кого я обогнал. Остановимся уже в Варшаве.

- У "Макдональдса"?⁵

Он громко рассмеялся. Даже у них, в Олецко, в глубокой Польше, посещать "Макдональдс" считалось зазорным. Ходить в "Макдональдс" - это всё равно что ходить в качалку, разгуливать в спортивном костюме и ездить в "Полонезе" с тонированными стёклами. Они про такое знали, но им нравилось это заведение, особенно Роберту. Знаю, знаю, - повторял он, - в булке бумага, в бифштексе собачьи какашки, а всё в целом - канцерогенная бомба из глютамата натрия. Но мне всё равно по вкусу. Поэтому иногда они тайком от знакомых выбирались в ближайший McDonald's в Сувалках за биг маком и картошкой-фри, превращая это в ритуал, гамбургерную вакханалию. Теперь, в анонимном мегаполисе, они, в свете прожекторов, могли устроить настоящий праздник.

- Конечно, - ответил он.

Они приближались к мосту через Зегжинькое водохранилище.

Ты мудак. Мразь в галстуке, человеческая амёба, сраная дырка котовой жопы, корпоративная сволота, - думал Виктор о типе по другую сторону стола, вежливо улыбаясь, кивая и стараясь произвести наилучшее впечатление на того, от кого зависело его будущее.

- Прошу понять меня правильно, - продолжал тот с улыбкой. - Ещё пять лет назад я бы отдал половину своей зарплаты (именно так!) и не пожалел бы времени, чтобы убедить начальство в необходимости нанять вас. А сейчас? Почему я должен вас нанимать, позвольте спросить? пожалуйста, убедите меня, - котовая жопа улыбнулась с профессиональной грустью и сложила свои холёные руки домиком.

Виктор заметил, что пухлый мизинчик украшен перстнем-печаткой с логотипом компании. Он помолчал немного и задумался, как же начать, правдоподобно, уверенно и профессионально. Он чуял свой пот, отдававший алкоголем, и подумал, не чует ли его пан Марек Котичек, старший менеджер по персоналу.

- Должен признаться, что уже тогда (плохо, плохо! почему ты не сказал "всегда") я думал о вашем издательстве. Несмотря на успехи, которые у меня были в газете, я искал хорошую работу в хорошем месте, даже за небольшие деньги. Работу, которая бы дала мне возможность двигаться вперёд. А не только беготню по четырнадцать часов, шесть дней в неделю за сенсационными событиями. Вы были идеалом. Прекрасные традиции, издаваемые журналы, красочные, но в хорошем вкусе, корпункты за границей, отличная репутация на рынке.

- А почему вы не пришли?

Да пошёл ты, писюн. Хуй я тебе буду об этом рассказывать.

- Как-то не сложилось.

- А сложилось так, что сначала вы пропали на год, а потом и вовсе пошли на дно по причине алкоголизма, - сказал менеджер Котичек с искренней грустью, на которой явно специализировался. Вероятно, уволенные сотрудники покидали этот кабинет со слезами на глазах, сожалея о том, какую боль причинили начальству.

Виктор почувствовал, что надо уходить как можно скорее. Он знал, что будет непросто, но не ожидал, что этот глупый разговор превратится в унизительную психотерапию. "Мне неловко об этом говорить, доктор, но я пил, а до этого подглядывал за мамой и надевал её колготки. Мне так стыдно." Успокойся, повторял он про себя, просто успокойся, он так специально делает, чтобы вывести из равновесия, хочет посмотреть, как ты реагируешь на стресс. Расслабься, парень, улыбнись, покажи, какой ты крутой.

- Вижу, вы знаете мою биографию не только из того, что я написал в резюме, - он почувствовал, как натянутая улыбка раздирает его лицо. - Это было давно. Плохие моменты бывают у всех - чем выше взлетаешь, тем больнее падать.

- Понятно, - ответил старший и грустно вздохнул. Он взглянул на бумаги на столе. - К тридцати годам вы сделали себе имя в качестве судебного репортёра, а затем у вас пошла череда громких расследований.

- Вроде того.

- Расскажете мне об этом?

Конечно, дружище, удовлетворю твоё мелкобуржуазное любопытство, хотя оно и не имеет отношения к разговорам о работе. Как и другие, ты надеешься, что я расскажу тебе ужасающие подробности, о которых ещё никому не рассказывал. Подробности, которые ты сможешь посмаковать вечерком.

- С удовольствием, хотя и не думаю, что вы узнаете что-то новое. Ещё до моего, скажем так, разбирательства, это был самый известный процесс тех лет. Трое подростков, в их числе одна девушка. Их обвинили в похищении, изнасиловании (о, у него аж глаза сверкнули), пытках и в попытке убийства шестнадцатилетней. Её звали Гонората. Я избавлю вас от описания того, что видел... в документах, но с ней обращались как с вещью. Эти скоты за такое должны были сесть на много лет.

- Если я правильно помню, она была немой? Когда вы её разыскали? Это из-за шока?

- Нет, ей вырвали язык. Я могу закурить?

- Извините, у нас в компании не курят. И мы очень этим гордимся.

Несмотря на это, Виктор вытащил из кармана рубашки пачку "Лаки Страйк" и достал сигарету. Повертев её в пальцах, он задумался, что же ещё рассказать амёбе. С одной стороны, весёлого мало, вспоминать об этом деле, и он, вероятно, всё равно не получит эту работу, а может, и сам не захочет. С другой стороны, ещё есть шанс, что этот холёный, идеально стриженый, вылепленный в тренажёрном зале конторский крысёныш выслушает историю и воскликнет: "Такого человека мы и искали! Иди я тебя обниму, дорогой Виктор!" А если так воскликнет, у Виктора появятся бабки. А когда появятся бабки, он перестанет жить собачьей жизнью. Расклад простой.

- Это был чрезвычайно мутный процесс, - продолжил он. - Даже идентифицировать преступников оказалась проблематичным. Девушке показывали каталоги с фотографиями людей "заинтересовавшим полицию". При виде одного она так истерично отреагировала, что организовали опознание. Вы знаете, как это происходит, пять более-менее похожих парней стоят рядом, и пострадавший указывает на одного из них. Ну а когда их выстроили и привели девушку, она сразу указала на одного. Прижалась к стеклу напротив него и так взвыла, что пришлось звать помощь.

- И что же тут проблематичного?

- Дело в том, что на опознании она показала на одного, а на фотографии другого.

Виктор сломал сигарету, выбросил её в мусорник и достал другую. Он осторожно помассировал бумагу, стараясь получше размять табак. Бессмысленное механическое действие, - подумал он. Я всё равно не закурю. Когда у меня появилась эта дурацкая привычка? Наверное, в судах. Павел из "Газеты" всегда нервно курил, а я делал то же самое, что и он. Когда начало суда задерживалось на пару часов, а перерыв увеличивался с пятнадцати минут до часа, мы спускались в буфет посидеть за яичницей с тартаром и выкурить сигарету. Одну, вторую, десятую. Курили и базарили, базарили и курили. Славное было время. Господи, сколько лет прошло. Виктор заметил, что почти вся сигарета высыпалась на стол корпоративного придурка. Тот смотрел на табак, как на бутерброд с размазанными по нему бактериями проказы.

- Насколько я помню, тут на сцене появляетесь вы и начинаете делиться с публикой своими соображениями.

Ну и фразочки, да ты, сукин сын, поэт, и губишь талант в отделе кадров.

- Хорошо сказано. Самая большая проблема этого дела заключалась в том, что никто не знал, где прятали девушку. Уж точно не в одной из квартир троих обвиняемых и не в связанных с ними помещениях - жильё приятелей, близких, дальних родственников и так далее.

Он достал ещё одну сигарету.

- Что-то торкнуло меня однажды - уже лето наступило, а суд закончился немного раньше. На самом деле мне уже не хотелось писать про показания очередного бестолкового эксперта - все так прямо и говорили, что обвинение потерпело фиаско. Я поехал в Средместье и побродил в квадрате улиц вокруг площади Конституции. Там жили не только все обвиняемые, но и свидетели. Если те люди причастны к делу, во что я всё меньше верил, события должны были происходить где-то там.

Виктор замолчал.

- Знаете, что? Вы можете закурить, только станьте у окна.

Ну, пожалуй, ещё раз замолчу, и ты дашь мне не только работу, но и прибавку к зарплате.

- Нет, спасибо, - вздохнул он, посмотрел на сигарету, потом на серый туман, заполняющий заоконную реальность, потом на лежащую перед ним визитку чепушилы. Очень красивую, аккуратную.

Ничего не поделаешь, - думал он, - бессознательно покачивая головой, мне нужна эта работа, нужна любая работа, лишь бы связанная с писаниной, так что ничего, потерплю.

- Пан менеджер... - начал он.

- Пан Марек, - прервал его менеджер. - Пан Марек вполне достаточно.

- Не знаю, почему вы хотите, чтобы я вам это рассказывал. Вся история в деталях расписана почти везде, и для меня, признаюсь вам, вспоминать это очень тяжело. Я бы от этого, с вашего дозволения, отказался.

Старший Марек молчал, и Виктор понимал, что его судьба теперь под вопросом. Что за чушь, его жизнь зависит от этого чуждого ему типа. Самодовольный преуспевающий чепушила, который наверняка играет в сквош, жена у него носит стринги и похожа на Мисс Мира, он её трахает, а генетически превосходных детей отправляет в привилегированные частные школы. Разве может он знать о том, что такое падать, падать и падать. Настолько долго, что уже не веришь не только в то, что сможешь подняться наверх, но даже и в то, что вообще существует какое-то дно. В конце концов перестаёшь ждать удара об землю и свыкаешься с тем, что только падение и существует, и разнообразие состоит только в том, что чёрные стены колодца иногда становятся серыми, иногда насколько тонкими, что за ними можно увидеть движение и цвет. Но такое бывает редко. Почти никогда. Да и то еле-еле проглядывает. Может, просто у кого-то такое бывает, а у него нет.

Ещё до того, как старший менеджер заговорил, Виктор уже знал, каким будет решение.

- Вы должны будете писать журналистские материалы, тексты, вызывающие общественный интерес. Для этого нужна чуткость и в то же время отстранённость. Требуется уметь войти в историю, овладеть ею, а потом, - он щёлкнул пальцами, - выйти, отойти в сторону и описать всё так, чтобы это производило впечатление. Проверим, сможете ли вы с этим справиться.

Виктор ответил только потому, что не хотелось молча уходить.

- Интересно. А я думал, вы уже впечатлились моей многообещающей историей. Смесь секса, насилия, изнасилований, зоофилии, может быть - и всё аутентичное, из первых рук. А вы собираетесь меня проверять.

- Тут сердиться нечего. Мне очень жаль - тем более, что я когда-то ценил ваши тексты - но я вижу, что вы не в состоянии делать то, что больше всего интересует меня, нас, нашу компанию. И, пожалуйста, примите это как дружеский совет, вы ведёте себя излишне агрессивно, а это в подобных разговорах только вредит. До свидания.

Короче, иди на хуй.

Виктор встал, не удосужившись очистить стол от табака, и вышел. Он больше не думал ни о старшем Котичеке, ни о Гонорате, ни о том, что когда-то пережил. Он думал о том, что вот-вот начнётся, и что надо как можно скорее добраться до "Аматорской".

У Роберта и Агнешки ушло четверть часа на то, чтобы найти где припарковаться у "Карфура"⁶ на Торуньской, а потом им пришлось бежать под проливным дождём от самого дальнего конца стоянки до входа. "Столько испытаний ради какой-то дрянной еды, - подумал Роберт. - Какая ирония в том, что храм пищи налагает на верующих поистине отшельническое умервщление плоти."

Он заказал бутерброд с рыбой, которую Агнешка ненавидела и которую всегда называла мак-говняк (а потом ещё неделю, будто на отходняках, ныла), и посмотрел на репродукции современных картин, украшающие стены.

- Обычно фотографии, - пробормотал он с набитым ртом.

- Что?

- Ну знаешь, обычно висят фотографии Эмпайр-стейт-билдинга, Золотых Ворот или ещё какого-нибудь Элвиса. Не знаю почему, но обычно чёрно-белые. А здесь картины, первый раз такое вижу.

- И что ты о них думаешь?

- Думаю, что хреновые. Их роднит с искусством только то, что они прямоугольные, в рамке, а внутри что-то красочное. Но то же самое можно сказать и о билборде, рекламирующем футболки, или о паспорте объекта с информацией о строительстве кирпичного туалета. Хотя это ещё хуже. У рекламного щита и доски с паспортом есть содержательная сторона, они что-то сообщают. А это? Ни содержания, ни формы - пустота.

- Ты преувеличиваешь. Ты просто ничего не видишь, но другие в этом что-то находят.

- Но это исходит от их собственных причуд, а не от искусства. Они не получают посыла от художника, они просто сами додумывают. Если таким людям показать тот же самый паспорт объекта, но только на суахили, они бы увидели там образ вселенной. Удивительно, как удалось, сказали бы, этими неровными значками отобразить хаос и в то же время порядок, трансцендентный замысел упорядоченности хаоса, придав ему изменчивую структуру. А этот жёлтый фон! Какая находка. Кто знает, даже, может, бросились бы целовать, как об этом пишут в романах. Видала когда-нибудь, как целуют от восторга? Как это может звучать? - Он сделал глоток колы и издал влажное причмокивание. Окружающие в тревоге зашевелились. Роберт зачмокал ещё громче, защёлкал пальцами.

- Перестань! Что за дурдом. Ещё кто-нибудь вызовет охрану. Чмокать нужно разборчиво и с благодарностью, - сказала она и нежно поцеловала его так, будто превратилась в развратную богиню секса. Её губы, а губы у неё были немного пухленькие, может даже и не немного, но Роберту это нравилось, сложились в форме сердечка. Как в мультике.

- Да-а-а... продолжай в том же духе, и на тебя будут кидаться в каждой галерее. - Роберт снова почувствовал истому. Что за день.

- Я буду делать это только на твоих вернисажах, наедине с тобой, когда буду уверена, что на меня накинешься ты.

Роберт напрягся. Он по опыту знал, что разговоры о его живописи, о планах, с ней связанных, всегда заканчивались плохо. Она относилась к этому как к безобидному хобби, чему-то вроде коллекционирования марок или старых пачек от чая, а для него живопись была (почти) всем. Чем-то даже более важным, чем Агнешка, чего она, наверняка никогда не поймёт. Чем-то, чем можно заниматься или как следует, или никак. Если хочешь это делать хорошо. Поправка: если хочешь это делать по-настоящему. Он хотел начать дискуссию, которая, скорее всего, закончилась бы долгим молчанием и горькими слезами, охеренным оружием, которое расплавляло каждую пулю выпущенную с его стороны, но оставил эту затею.

- Вот-вот, - подтвердил он и сменил тему. - Как ты думаешь, мы сможем сюда приходить пешком? Смотри, отсюда видно нашу панельку, - он показал на серую громаду, перекрывающий часть горизонта.

- Конечно, при воскресных прогулках. Возьмём нашего пёсика...

- Никаких пёсиков!

- Ну тогда котика...

- Никаких котиков! Вообще, никаких четвероногих. Попугаев это тоже касается! Уже миллион раз об этом говорили. Не будем держать никаких чудищ на двадцати квадратных метрах на девятом этаже.

- Но многие так делают, пожалуйста, хотя бы махонькую таксу, - простонала она. - У меня дома было так много животных, что я не представляю себе жизнь без них.

- У вашего дома был почти гектар сада, вы там могли открыть зоопарк с дельфинарием. А здесь мы будем жить в бетонной коробке. Не стоит держать живность в таких местах.

- Но другие же держат... - Она посмотрела на него, как... собака, подлизывающаяся к хозяину.

- Отлично, соберу их адреса и напишу доносы в Общество защиты животных. Даже куплю специальный блокнот. Идём? Уже почти семь.

А если семь, тогда самое время для физической работы. Грузовик с их пожитками, довольно скромными, прибудет завтра утром, но более мелкие вещи, такие как книги, пластинки, краски и какие-то безделушки, транспортная компания обещала доставить сегодня.

Теперь он чувствовал себя лучше, намного лучше - может быть, даже счастливым. На выходе он обнял Агнешку и поцеловал её в ушко, она тут же прильнула к нему и замурчала от удовольствия. Оставалось несколько минут ходьбы до "Мазды" и пятьсот метров до дома. Они начинали новую жизнь.

Пока Роберт и Агнешка петляли среди машин по мокрой стоянке, забыв о своей гонке с грузовиками-убийцами, восемнадцатилетний Камил Жрудланец сидел с тремя приятелями в разбитом отцовском "Ланoсе"⁷. Курил, глядя, как капли стекаются в ручейки на лобовом стекле, и думал, что ему сказать (отцу, а не "Ланосу").

Сидел уже три часа, всё время думая об одном и том же, и всё яснее осознавал, что никакая гениальная идея не спасёт его легкомысленную задницу. В конце концов придётся завести двигатель, выехать из укрытия на заднем дворе Намысловской, доехать до Брудно, поставить машину на стоянку, вернуться в квартиру на шестом этаже, положить документы с ключами на комод и...

- Можно просто оставить ключи, пойти домой, а завтра включить дурочка, - мысль, озвученная на этот раз Норбертом - "Норби" - всё время вертелась внутри машины, как назойливая муха. Никто не ответил.

Цепочка событий, приведшая к аварии "Серой стрелы" (так отец Камила называл свою сраную тачку) началась в одиннадцать утра, когда Камил ехал по Пулавской в сторону Пясечно, по пустынным и ещё солнечным улицам. Он даже помнил, о чём думал в тот момент. Сначала воображал, будто приносит Михалу конспекты, а его нет дома, и дверь открывает его панна, красавица Сильвия, в кружевном белье и чулках, спрашивает, не смущает ли его, что она не одета. Понятно, что нет, - в мыслях ответил он и продолжил свою фантазию о предательстве друга. Он недоумевал, почему такое происходит только в порнухе, а в обычной жизни половину вечеринки приходится провести за обсуждением братьев Коэнов, чтобы под утро, борясь со сном, чуть-чуть погладить сиську.

И кстати, - задался он вопросом, заезжая в "Ашан" по пути к Пясечно, - если у него такая длинная фамилия, намного длиннее, чем, например, Коэн или Линч, не означает ли это, что успешная карьера ему не светит? Может, пока не поздно, сменить её, скажем, на Жрудло или на что-нибудь более международное - например, Source⁸. Камил Сос? Но это звучит не очень хорошо, и пока он придумывал что-то получше, он уже успел подъехать к кентам, которые поджидали его на пустой части парковки супермаркета.

Учителя в приливе хорошего настроения называли их четырьмя мушкетёрами, но чаще - четырьмя всадниками Апокалипсиса. В тот день они как никогда заслуживали звание всадников. Они собирались реализовать самую безумную из своих идей. Глупую, безрассудную, безумную, опасную, легкомысленную и ещё раз глупую. Грандиозную. Одну из тех, которые затеваются только в восемнадцать, когда ещё веришь, что ты почти бессмертен.

Вернёмся в прошлое. Несчастливая цепочка событий началась не сегодня утром, она началась в конце сентября, когда отмечали сдачу контрольной по английскому - первый шаг к весеннему экзамену на аттестат - ха-ха! - зрелости. Всё началось с перечисления фильмов, в которых снималась Сандра Буллок. Себа планировал всех собрать на киномарафон, посвящённый этой американской актрисе немецкого происхождения. С фройляйн Буллок - тут они сходились во мнении - всем хотелось переспать, а утром вытащить её из простыней и снова оттрахать, взболтать яйца. Дошли до старого фильма "Скорость", в котором Сандра (с сексапильной чёлкой на лбу) ведёт заминированный автобус, полный пассажиров. Садист-террорист, собирая бомбу, настроил её так, что она взорвётся, если скорость автобуса будет меньше пятидесяти миль в час. Весь фильм - сплошная сумасшедшая езда на серебристом автобусе. Пытались припомнить цвет облегающего топа Сандры, но тут Камил сказал:

- Я это повторю в Варшаве. Проеду по Пулавской от "Ашана" до Silver Screen'a⁹ на Пясечно, ни разу не сбросив скорость меньше пятидесяти. Спорим?

Поспорили, как же иначе. Меньше чем через три недели все четверо пристегнулись ремнями и отправились в путь, несмотря на то, что погода испортилась.

- Не, покатались неплохо, - пробормотал Себа с заднего сиденья. - Можешь валить всё на меня. У меня в последнее время с предками всё на мази - подкинут мне баблишек на карман, и всё. Я серьёзно, буду считать, что купил билет на аттракцион. Оно того стоило, я бы и больше заплатил.

- Курва, ебать её, мать. - Камил закрыл лицо руками и положил голову на руль. - Это не сработает, чел. Я всегда огребаю по полной - неважно, пьяным я вернусь, стекло разобью или всю машину.

- Эту Вилянувскую я никогда не забуду, - простонал Мацек.

Мацек был штурманом экипажа. Они десятки раз проезжали маршрут, проверяя настройки светофоров и разрабатывая оптимальный план. Камил вёл, Мацек выписывал данные в тетрадь: Пласковицкой, скорость до семидесяти, дальше Мысикрулика, ты должен проехать на жёлтый... сбросить до шестидесяти... на Полечки видишь красный? окей, сбрось до пятидесяти и тянись, как раз попадём на зелёный.

До Валбжиской, по широкой трёхполосной дороге, доехали без проблем, Камилу только несколько раз пришлось опасно лавировать между машинами. Перед Валбжиской их притормозил 505-й автобус, резко перегородивший им дорогу. Там уже было не пролезть, а на светофоре у Валбжиской они планировали проехать в последний момент и на полном газу. Камил сдвинулся в правый ряд, чиркнул зеркалом об автобус и, замедлившись, за малым не ниже пятидесяти, протиснулся, но за двадцать метров до светофора увидел красный. Поднажал. И пролетел перекрёсток под радостный рёв друзей, когда машины ещё только тронулись на светофоре. Езда что надо. Мацек орал: быстрее, сука, быстрее!

Перед ними был один из самых больших перекрёстков Варшавы. Здесь сходились Пулавская и аллея Неподлеглости, пересечённые аллеей Виляновской и трамвайной линией. Со стороны Камила перекрёсток выглядел как буква V, наполовину перечёркнутой горизонтальной чертой. План состоял в том, чтобы в последний момент пройти Валбжискую и заодно Виляновскую. И уже сто метров проскочили. Они бы с этим легко справились, если бы не пешеходный переход посередине, по которому группа гостей с Востока с клетчатыми баулами переходила от трамвая к рынку на Валбжиской. Камил закричал, засигналил, и испуганные русские разбежались, но всё же пришлось немного притормозить. За двести метров до светофора жёлтый стал красным. За сотню метров они уже видели машины, пересекающие перекрёсток.

Это было хорошее время для того, чтобы спасовать. Спидометр показывал сто десять километров в час. Все притихли. Смотрели на вереницу машин и хотели, чтобы Камил сдался, но не решались сказать. А Камил сдаваться не решился. Спидометр показывал сто, девяносто, семьдесят, шестьдесят... Осталось не больше тридцати метров.

- Хотите поразвлечься, сынки? - крикнул он. - Поехали! Дави клаксон, Мацек! - заорал он и взялся за то, что придумал секунду назад.

Влетел на тротуар с правой стороны, чтобы не врезаться в машины, проезжающие на зелёный и показать тем, кто слева, что на дороге сумасшедший гонщик. И вместо того, чтобы двигаться прямо, он с визгом шин повернул вправо, заставив "Сейченто", шарахнуться к полосе зелени. Теперь он ехал в сторону Вислы, но нужно было как можно скорее развернуться и снова выйти на Пулавскую, иначе всё полетит к чертям собачьим. Когда стрелка показала семьдесят, он повернул руль, дёрнул ручник, и при развороте машины, отпустил тормоз, переключил передачу, втопил газ и вскоре снова выскочил на Пулавскую и помчался к центру города. Спидометр во время поворота показывал пятьдесят пять. Все четверо выли от радости, двигатель "Ланоса" ревел, как забитое животное, они преодолели полпути. Дальше было просто. Оставалось только проехать старый трамплин, сразу после того, как загорится зелёный, и держать ровно девяносто пять в час. Они немного запаздывали из-за предыдущих манёвров, но не более чем на несколько секунд - и нагоняли. Они без проблем пролетели следующие три перекрёстка, один раз только проехавшись по трамвайным путям, чтобы обогнать медленно движущиеся машины. А потом "Серая стрела" превратилась в "жертву серого хирурга".

Перед кафе "Мозаика" на светофоре собирались машины, и объехать их можно было только по тротуару. Во всяком случае, так планировалось. Накануне Мацек огородил эту часть тротуара лентой, чтобы там никто не ходил. Не помогло. Ленту сорвали, на тротуаре стоял серебристый BMW. Камил обогнул лимузин и, - не имея выбора - въехал в деревья сквера. От первого увернулся, второе оторвало левое зеркало, третье оторвало правое, превратило правый бок "Ланоса" в барельеф и сорвало бампер. Когда он выехал на улицу прямо перед 514-м автобусом, задел ещё левым задним крылом ржаво-зелёный столб. Скорость держалась.

До Silver Screen'а, то есть до угла Пулавской и Раковецкой, добрались уже без приключений. Камил выиграл. Теперь три друга собирались поить его пивом в любых количествах, до самых выпускных экзаменов. И кроме того, делать всё, чтобы Ренатка, их неприступная подружка, выплепленная из чистейших сексуальных материалов, бросилась к нему в объятия. Было за что бороться. Так он замышлял когда-то, а теперь уже был близок к тому, чтобы поменять намерения. Но слегка.

- Ладно, не плачьте. Еду на хату и рассказываю почти правдивую историю о том, как меня подрезал автобус, и мне пришлось въехать в деревья, чтобы не помять прохожих, и...

- И сам помялся?

- Да, и сам помялся. Бывайте. Оно того стоило. Даю вам две недели, чтобы подмазать Ренатку. А, и отзвонюсь завтра. Пока.

Приятели вылезли из "Ланоса", Камил с тоской посмотрел им вслед. Восемь минут, может, десять, он размышлял, заводя двигатель. Именно столько времени ему потребуется, чтобы добраться до Брудно, поставить машину на стоянку, закрыть ворота, помахать скрюченному дедку-сторожу и подняться на шестой этаж. Допустим, с решёткой тамбура ещё немного повозится. Ну хорошо, даже пятнадцать или двадцать минут уйдёт, если на воротах стоянки будет висеть замок. Но это всё равно немного, немного. Чего он боится? Он большой мальчик, у него синяк. Подумаешь. Да и вообще, оно того стоило. Правда.

Первый этаж, вход. 11 октября 2002 года, 19:34.

[зажигалка]

Мужчина 1. Закурил?

Мужчина 2. Подожди, ещё раз давай. Или дай я сам, тут ветер. Когда уже наконец приедут эти жильцы?

Мужчина 1. Уважаемый, ты же понимаешь, что хозяин - барин, даже если его только недавно от сиськи отняли.

Мужчина 2. От сиськи, да это ты загнул, Стефан. За такие бы сиськи я бы Мариолку дал отодрать. Хата триста метров, если не больше, в саду бы публичный дом уместился, бродячий цирк и ангар для вертолёта. Камин, карабин, лимузин, рога оленя на стене, кожаные диваны. Капуста из каждого угла лезет.

[плевок]

Мужчина 1. Да это ты ещё денег не видел. Обычный деревенский нувориш, у старика, наверное, пекарня, аптека, что-нибудь такое в городе. Но мне так кажется, магазин одежды, скорее всего.

Мужчина 2. Почему одежды?

Мужчина 1. Не знаю даже почему. Колбаса, хлеб, пилюли, всё это оставляет какой-то запах, правильно? А там я ничего не учуял, так что, скорее всего, одежда. Знаешь, что-то такое, непыльное, с чистыми руками. Может быть, и не одежда, ну, скажем...

Мужчина 2. Телевизоры. У них такой, большой, плоский.

Мужчина 1. Может, и телевизоры. Но погоди, я ещё мысль не закончил. Там всё было деревенское, даже этот телевизор, плоский, но не такой, чтобы прям невидаль. Ту плазму Philips помнишь?

Мужчина 2. Конечно. Сорок колов, если не больше.

Мужчина 1. Ну, я такую плазму раз уже видел, когда перевозил кореша из Урсынова в квартиру на Дзикей, эти, новостройки, на объездной Бабке. Старик, можешь поверить, та плазма - мелкая хрень. Аппаратура: DVD, СD, LCD, тюнер, усилитель, колонки - просто космос. Такого я ещё не видел, только металл и стекло - кажется, какая-то датская фирма. Загляделся аж, спрашиваю у гостя, сколько они, такие колонки. Тот смеётся и говорит, по двадцать котлет каждая.

Мужчина 2. В рот мне ноги.

Мужчина 1. Ты такого не говори, а то сбудется. И вообще, эта история какая-то нудная, в другой раз расскажу. Лучше настройся, сейчас паны приедут, тебе надо быть вежливым и улыбаться - помни, кругом безработица.

Мужчина 2. Иногда думаю, лучше быть безработным. Сколько я с этого буду иметь? Полтора чистыми, если ещё левых накинут, при этом постоянно ко всему цепляются и рожи работягам строят. Сам ещё недавно картошку в лавку таскал, а тут пан выискался. Из одной норы, видишь ли, в другую перебирается. О, едут. А чо так рано?

Мужчина 1. Да успокойся, видишь, какая погода. Не погоняешь.

Мужчина 2. Ага, гнали они там. Эти товарищи, небось, по дороге отобедали, перепихнулись, отдохнули, сходили в супермаркет. Ещё, небось, и в "Макдональдс завернули.

[автомобиль, двигатель, дверь машины, шаги]

Мужчина 3. Здравствуйте, господа, мне очень жаль. Видите, какая погода. Я позвонил в фирму, чтобы предупредить вас [дверь автомобиля], но они сказали, что ваш мобильный телефон не отвечает. Это моя жена, Агнешка.

Мужчина 1. Добрый день, Стефан Маевский.

Мужчина 2. А я Марек.

Женщина. Агнешка Мохн... извините, Лазарек. [смех] Прошло всего несколько месяцев.

Мужчина 1. Вы привыкнете. Так что, приступим?

Мужчина 3. Конечно, господа, можете начинать носить коробки к лифту, а я побегу наверх, всё открою, а ты, милая, поставь машину чуть дальше, чтобы было место. У меня просьба, господа. На некоторых коробках написано "осторожно", примите это во внимание, хорошо?

Мужчина 2. Хорошо, шеф, мы со вчерашнего дня ничего не принимали.

Мужчина 3. Надеюсь на это. Что ж, давайте приступим к работе, а как закончим, тогда...

[женский крик]

Женщина. Господи, что это было?

Мужчина 3. Я же тебе говорил, что квартира в Варшаве не может стоить так дёшево. Может быть, здесь адаптационный центр для пациентов психбольницы. Сейчас они в групповой терапии практикуют проявление страха.

Мужчина 1. Не, пан, ерунда, вызывайте скорую, а я гляну, что там происходит.

[шаги, дверь]

Женщина. Мне страшно, страшно, я никогда раньше не слышала такого крика.

Мужчина 3. Сиди в машине... Алло, моя фамилия Лазарек, Кондратовича 41, напротив больницы, пришлите, пожалуйста, скорую... Точно не знаю, мы слышали ужасающий крик. Что? Нет, нам не нужны советы по поводу крика, просто пришлите скорую, если всё в порядке, то отменю вызов... Да, я знаю, что это не такси... Какой штраф? Этот разговор записывается? Хорошо, надеюсь, тебя, сука тупая, выгонят с работы из-за этой записи. Отправите машину или нет? Спасибо. Не верит. Сиди в машине, я посмотрю, что там в доме.

[дверь, шаги]

Мужчина 2. Стефан! Ты чего... Бля, ты мне башмаки заблевал! [рвота] Хватит уже, совсем свихнулся?

Мужчина 3. Скорая нужна?

Мужчина 1. Скорая? [смех] Скорая, блин? Скорая точно нет. Закажите труповозку, а лучше две. [смех] Я всё выяснил, две труповозки, и зашибись. [смех]

Олег Кузнецов обычно старался не злоупотреблять своим привелегированным положением полицейского без необходимости, но теперь, увидев пробку на аллее "Солидарности", он поставил маячок на крышу своего служебного "Форда" и включил сирену. Нет смысла затягивать день, - думал он. И всё же чувствовал себя виноватым.

Он хотел позвонить жене, но, конечно, батарейка села. Интересно, заменят им когда-нибудь телефоны на более современные, которые хотя бы будут помещаться в карманах штанов.

- Худенький, ты зарядку от моей "Нокии" нигде не видел?

Худенький, то есть Кшиштоф Немец, его друг из отдела убийств КСП¹¹, на самом деле был толстым, как Паваротти, и еле умещался на переднем сиденье полицейской машины. Ему было бы удобней сзади, на месте задержанных. Олег, когда переключался на пятую передачу, тёрся тыльной стороной ладони о его бёдро. Не исключено, что зарядка сейчас умирает где-то под огромным телом, давно потеряв надежду, что кто-нибудь услышит её крики о помощи.

- В дверном кармане с твоей стороны.

- Откуда ты знал?

Действительно, она там и лежала.

- Ты положил её туда пять минут назад, чтобы не сесть на неё. - У Худенького были свои сильные стороны. - Теперь налево, заедем со стороны школы - может, меньше промокнем, опять дождь полил. Я жил когда-то в этом районе, здесь мы познакомились с Евой. Я тебе рассказывал?

- Давай, Худенький, пооткровенничаешь со мной потом.

Олег припарковался рядом с мусорными баками. Из контейнера для банок торчало горлышко бутылки, а из прорези для бумаги высовывались колготки. Быстро двинулись к подъезду, стены которого прикрыли бы их от взлядов любопытных под зонтиками. Какой-то пьяный заявил, что не может попасть в свою квартиру. Не до тебя сейчас. Кузнецов кивнул полицейским, и те вместе с Худеньким зашли, там всё уже было залито светом мощных полицейских фонарей - техническая группа обычно приезжала вместе со следователями, но она этот раз ребята ехали из города и сумели обогнать. Олег огляделся. Он видел тысячи, если не десятки тысяч подобных мест, у него на самом деле создавалось впечатление, что он посещал такие по меньшей мере несколько раз в день.

Вход в многоэтажку.

В начале застеклённая металлическая дверь, кривая, со стеклом, армированным тонкой проволокой. Обычно эту часть заменяют фанерой или картоном. Здесь было лучше, недавно всё заменили на плотную дверь из металлопластика - может, даже с противовзломным стеклопакетом. У двери домофон, часто выполняющий декоративную функцию. С номерами квартир, замазанными маркерами, выжжеными зажигалками; неработающие, с торчащими кабелями или наоборот работающие и активно пищащие. Однако этот домофон, хоть и не новый, находился в превосходном состоянии. В новых не нажимаешь кнопки отдельных квартир, а просто набираешь номер на клавиатуре.

Дальше лестничная клетка. Покрыта тераццо, расписана всем, что только шантропа понаходила у себя в карманах. Сбоку на лестницах всегда лежат доски, хотя пользоваться ими, ради безумного спуска на своей коляске, решится только не ведающий страха инвалид. Почтовые ящики и доска дезинформации с именами жильцов, живших здесь тридцать лет назад, и забавное предупреждение о том, что за любой ущерб, причинённый детьми, ответственность несут родители.

За ступеньками - узловая точка. С одной стороны вход на лестницу к верхним этажам, с другой - два лифта, один из них грузовой, запирающийся на замок. Однажды, дожидаясь лифт в своей многоэтажке, Олег увидел, как сосед с первого этажа писает внутри грузового отсека. Тогда подумалось, лучше бы его всегда держали открытым. Чтобы не искушать.

В конце - поперечный коридор, полный дверей, ведущий в квартриры больших неудачников - жильцов первого этажа. Они становятся жертвами краж, им приходится устанавливать решётки, им приходится терпеть посиделки под окнами и любопытных людей, которые во время выгула собак всегда желают проверить, не трахает ли сосед, случаем, чужую жену.

Место, где сейчас стояли Олег и Худенький, ничем не отличалось от прежних. Кроме трупа, понятное дело.

Тело лежало в лифте, втором от входа, в грузовом, закрывающимся на замок. Оно лежало лицом вниз, ноги - в сторону лифта, руки раскинуты в стороны. Одето в джинсы и синюю флисовую куртку. На ногах походные ботинки до щиколотки. Рядом чёрный спортивный рюкзак. Много крови. Стены лифта забрызганы, а на двери - ржавого цвета полоса, будто проведённая широкой кистью. Кровь протекла по плиточному полу, стекла по плиточной лестнице, впиталась в войлочный коврик и уже неспешно свёртывалась.

В другом бы случае Олег спросил бы у медэкспертов, проводивших осмотр, где находится рана, из которой вытекло столько крови. Но на этот раз такой необходимости не было.

- Что ты об этом думаешь? - спросил он Худенького.

- Думаю: где голова?

- Вот и правильно. Пойдём выше. Смотри, не поскользнись.

На лестнице легче не стало, хоть им уже и не приходилось смотреть на мертвеца. Отребье всегда тусуется на лестничных клетках и возле лифтов, приватности ради. Всё грязно, как в вагонах второго класса. Вход в подвал, перекрытый металлической решёткой, сверху долетали отблески мигалок.

На втором этаже, в углу, прямо у решётки, отделяющей лестничную клетку от тамбура с квартирами, лежала голова. Слегка прислонившись к стене. С широко раскрытыми глазами и ртом. Она смотрела на открытые двери лифта, за которыми теперь медленно раскачивались канаты. Рама в дверях выбита. Лицо исказилось в какой-то страной гримасе, покойнику нельзя было дать больше тридцати лет. Коротко стриженный брюнет, глаза голубые, верхние зубы кривые, заходящие один за другой, характерный след от очков на носу. Олег осмотрелся, очки лежали поближе к лифту. Модные, овальные оправы из матового металла.

- Что ты об этом думаешь? - На этот раз вопрос был адресовам ему. И задал его Смолинский, один из лучших медэкспертов столичной полиции.

- Это ты мне скажи. Убийство?

- Не думаю. Несчастный случай. Полагаю так: он спускался на лифте и застрял между первым и вторым этажами. Перед ним оказался кусок "межэтажья". Двери первого этажа он вообще не видел, они находились прямо под кабиной. А дверь второго этажа начиналась на уровне головы.

- Картина мирная.

- Хочешь приключений, иди к шлюхам на Журавя. Я рассказываю тебе, как было. Хотя есть слабый пункт. Что-то заставило парня попытаться выйти из лифта - вместо того , чтобы нажать кнопку вызова, кричать "помогите", звонить по телефону или просто ждать. Он высадил раму и просунул голову, хотя, должно быть, понимал, что пролезть не сможет. И тут лифт начал двигаться. Трудно поверить, что кто-то в здравом уме мог сделать что-то подобное. Вскрытие покажет, был ли он под кайфом. Или он, может, имел проблемы с психикой.

- Может. - Олег пожал плечами. - Это вероятнее всего. Надо будет опросить родственников и соседей.

- Я знаю, что его убило, - включился в разговор Худенький. Олег со Смолинским посмотрели на него - он говорил настолько серьёзно, что это про прозвучало зловеще.

- Таинственный незнакомец, другой пассажир лифта? - Шутка Олега была очень даже ничего, но всё равно никто не улыбнулся.

- Это ближе к истине, чем ты думаешь. - Худенький нервно облизнул губы. - Можете поверить. Что-то напугало его до такой степени, что он решил во что бы то ни стало вылезти из лифта, пусть даже и протиснувшись через окошко в двери. Лишь бы подальше от того, что его подстерегало где-то там. Не знаю, где. Может, в кабине, может, в шахте, может, в грузовом отсеке. Может, только в его голове, но это был, похоже, настоящий кошмар. Посмотрите на его лицо.

Посмотрели. Олег вздрогнул. В странной гримасе отражался страх, Худенький прав. На всякий случай нужно будет аккуратно снять отпечатки в лифтах, особенно в грузовом.

- Такое выражение я видел только один раз, - продолжил Худенький, и с каждым словом его голос звучал всё глуше. - Нравится, не нравится, но такое повидать надо, хотя то, что я видел в первый раз, я никогда не забуду. Вы, наверное, тоже.

Замолкли. Никто не хотел произносить имя той девушки.