Распаковывать вещи не было ни сил, ни желания. Они прождали три часа в машине, пока полиция их не впустила. Грузчиков пришлось отпустить, из грузовика забрали только несколько коробок с самым необходимым. Роберт сам отнёс их в квартиру, Агнешка не хотела видеть ещё не убранную лестничную клетку. Наконец, когда решилась подняться, она всё время шла с закрытыми глазами, и Роберт вёл её, как слепую.

- Знаешь, что я тебе скажу, Роберт? - Она уже сидела на пустом полу, на корточках, прислонившись спиной к батарее. На колене держала взятую наугад глубокую тарелку, которая теперь служила пепельницей. На дне уже лежали уже несколько окурков "Вог", выкуренных едва до половины. Один, плохо потушенный, продолжал тлеть. - Знаешь, что я тебе скажу? Я ебала такое начало новой жизни, такие приветствия в новом доме, - её голос срывался, Роберт знал, что она вот-вот разразится плачем. - Такие поздравления и труп в подарок. - Она посмотрела на Роберта заплаканными глазами и вытерла рукавом мокрый нос. Совсем как маленькая девочка. - Алло, Роберт, ты слышишь? - Она помахала рукой перед его носом. - Будешь разговаривать или будешь так сидеть?

Он не ответил.

- Ты поговоришь со мной или нет? - завопила она, и это было последнее усилие, которое она предприняла в тот вечер. Она бросилась на пол и зарыдала, свернувшись в клубок. Бычки раскатились по линолеуму. Роберт поднялся, собрал их и лёг рядом с женой. Он понятия не имел, что ему делать.

- Извини. Почему-то я не так переживаю, как ты. Я чувствую себя таким опустошённым, как будто моя голова не хочет об этом думать. Я даже слова с трудом вспоминаю, чтобы поговорить с тобой. Иди сюда, обними меня покрепче.

Она прижалась к нему спиной.

- Тогда тебе повезло, что тут скажешь... - пробормотала она.

- Могло быть хуже, вспомни бабулю, которая наткнулась на голову. Это вообще хардкор.

- Это она так кричала?

- Да.

- Что с ней теперь? Её увезла скорая помощь?

- Да ну! - ответил Роберт. - У неё железные нервы. Покричала, и всё. Камил сказал, что она какая-то ударенная в веру. Каждый день ходит в церковь, молится, перебирает чётки, всё такое. Она живёт прямо под ним.

- Под кем?

- Под Камилом, я же сказал.

- Каким ещё Камилом?

- Тем, который стоял рядом со мной внизу. Высокий такой мальчик, худощавый, с каштановыми волосами, пробивающейся бородкой. В серой куртке с капюшоном. Ладно, ты его всё равно не видела, ты же сидела в машине. Я пригласил его заходить. Придёт, познакомитесь.

- Пригласил зайти? Надеюсь, не сегодня?

- Ты совсем уже. А ведь сегодня наша первая ночь в доме. И у нас были на неё кое-какие планы, помнишь?

- Хммм? Ты про какие планы? - пробормотала она, потянулась и положила руки под голову.

Рубашка сдвинулась под рукой Роберта, и теперь он мог почувствовать тепло тела. Начал перемещаться в сторону шеи.

- Ты бестия! Ты сняла лифчик из-за того, что была в состоянии шока?

- Не только лифчик, - засмеялась она. - Ещё кое-что. Хочешь проверить? - Она перевернулась на спину. Роберт почувствовал, как кровь в нём закипает. Перед глазами от возбуждения замелькали пятна. Соски Агнешки, поглаживаемые кончиками пальцев, вели себя так, будто обладали свободой воли.

- К сожалению, есть проблема, - сказал он. - У меня уже не осталось свободных рук. Не возражаешь, если я буду действовать губами?

- О, совсем нет.

Зазвонил телефон. Оба напряглясь.

- Давай не будем отвечать, - простонала она, но было уже слишком поздно. Звонок высосал у них всё возбуждение.

Роберт встал, последними словами оскорбив "этого", который позвонил в двенадцать часов и испортил им праздник первой ночи в новом доме. Если он просто ошибся номером, я найду, где он живёт и побью его, как собаку, - проворчал Роберт про себя.

- Алло! - тон голоса, как надеялся Роберт, не оставлял сомнений звонящему, что он нём думают.

- Привет, дорогуша, всё в порядке? Нормально добрались?

[мама]

- Да, мама. Нормально добрались, всё в порядке. Почему ты звонишь в такое время?

- Я звонила и раньше, но трубку никто не брал. Я переживала, дорогуша.

Он собрался сказать, что могла бы позвонить и на мобильник, если уж умирала от беспокойства, но сдержался. Чем короче этот разговор будет длиться, тем лучше.

- Хорошо, всё в порядке, как видишь, завтра тебе перезвоню.

- Ну а как дорога, как квартира, расскажи что-нибудь. Мне же интересно, как ты теперь живёшь.

- Мама! - крикнул он. - Что значит "теперь". Мы виделись сегодня утром. Что ты хочешь услышать? Что у нас появилось много новых друзей, Агнешка родила двоих детей, а я на работе стал директором? Ты про что? Ты просто позвонила, чтобы изводить нас посреди ночи. Спрашиваешь, всё в порядке? Я отвечаю, всё в порядке. Спрашиваешь, всё нормально? Я отвечаю, всё нормально. Так чего тебе ещё надо? - Роберт наблюдал, как Агнешка надевает пижаму и раскладывает на полу спальные мешки. Его трясло от ярости.

- Прости, прости ради бога. Я знаю, что не надо было звонить, что ты теперь большой и самостоятельный, но за твою самостоятельность я расплачиваюсь одиночеством. Ты это понимаешь? Я сижу здесь одна, знаю, что ты вечером уже не придёшь, что ты уехал в другой город, и я плачу, как ненормальная...

Вот это точно подметила, - подумал он.

- Мам, это всё? Если всё, так я бы хотел уделить некоторое время своей жене.

- Да, всё, до свидания, сынок, - слова едва доносились из трубки. - Спасибо, что поговорил со мной, спасибо большое. Спокойной ночи. Приятных снов. Помнишь, как я тебе пела колыбельные? И тебя была одна любимая, начиналась со слов "На Войтуша с попельника искеречка мруга". И когда я её пела, ты злился и кричал мне, что ты не Войтуш, а "Боберт", помнишь, как...

- Спокойной ночи, мам, - холодно сказал он и повесил трубку.

Агнешка уже лежала в спальном мешке и смотрела на Роберта.

- Во-первых, - сказала она, - не рассказывай мне об этом разговоре, мне уже хватит ужасов на сегодня. Во-вторых, иди чистить зубы. В-третьих, перестань возмущаться и подходи сюда. Вот тебе мои добрые наставления.

- Хорошо, мама.

- Очень смешно. Марш в ванную!

Когда он вышел из ванной, Агнешка уже спала. Он лёг рядом с ней и прежде чем ему пришло в голову её разбудить, он сам заснул.

Убэшный¹² допрос подошёл к концу, и Камил понял, что это было ошибкой, скрывать состояние машины накакуне вечером. Вся эта история с несчастным случаем в подъезде была бы хорошим фоном для того, чтобы протащить новость о машине. Но он, как обычно, налажал. Решил, что, раз уж все так переживают, то можно спокойно пойти спать, а теперь расплачивался за свою трусость. Вот же дебил! Если бы он вчера прибежал, весь потрясённый, и, рыдая, признался, что разбил машину (не совсем, в конце концов, только помял), дело бы рассосалось среди прочего. Труп в лифте, такое потрясение, а тут ещё ребёнок попал в аварию. Но он повёл себя глупо. Пришёл домой, не сказав ни слова, а утром притворился спящим, слушая, как отец выходит из дома.

Он в уме подсчитывал, сколько ему ещё осталось. Отец спускается по лестнице, идёт мимо газона, сворачивает, доходит до парковки - он ещё ничего не увидел, потому что "Ланос" стоит в конце, его скрывает большой "Форд Транзит", - открывает замок, вешает его на ворота, открывает ворота, идёт и видит. Он не верит, что это его машина, проверяет номерной знак, обходит автомобить кругом. Но всё сходится, те же бамбуковые спинки на сиденьях, тот же святой Христофор, тот же лавандовый освежитель, о нет - это его любимый "Ланос". Кто мог такое сделать, - задаётся он вопросом. Может быть, - он даже думает поначалу, - какая-то злобная шпана? перепрыгнули эдак ночью через забор и расправились с его машиной.

Он возвращается, попутно обдумывая, что скажет и как накажет, чтобы как можно эффективнее раскрыть свою мощь. И вставляет ключ в замок.

Камил немного ошибся, замок щёлкнул где-то на минуту позже, чем он ожидал. Он услышал, как отец вошёл и сел на кухне (тяжело опустился), но решил дожидаться, пока его позовут. Минуло несколько минут, затем виновник его рождения подошёл и сел на край кровати. Начал как обычно.

- Прежде чем ты расскажешь мне, как это произошло, - сказал он с грустью, которой и менеджер Котичек мог бы позавидовать, если бы они знали друг друга, - и прежде чем мы обсудим, какие последствия для тебя это должно иметь, мне интересно спросить, не хочешь ли ты мне что-нибудь сказать.

Самым разумным было бы сказать душераздирающим голосом "прости" и, рыдая, просить прощения. Да за каким хуем, - подумал Камил, - давай, запугай, выскажись и отвали. Никакого нытья не будет.

- Ох, чёрт, машина, - вскочил он, будто чудом оправившись от приступа амнезии. - Я забыл тебе это сказать из-за вчерашнего шоу в подъезде. Было у меня там неприятное происшествие на Пулавской, когда я возвращался из школы (он туда вообще не ходил). Меня подрезал автобус, и пришлось проскакивать между деревьями, чтобы не сбить одного кадра. Выглядит, наверное, не очень хорошо, да? Вечером ничего не было видно, дождь стеной.

Отец смотрел не на сына, а в окно. В его глаза было чувство неудачи в воспитании добропорядочного гражданина. Он вздохнул.

- И это всё, что ты мне можешь сказать. Ты разбил машину, на которую мы с твоей матерью зарабатывали годами, часто во многом себе отказывая, и которую мы покупали прежде всего с мыслью о тебе, а ты не хочешь даже толком поговорить. Ты даже не представляешь, насколько всё это печально.

Камил понятия не имел, что говорить, и оба молчали. Отец ждал ответа сына. А сын задумался, что же ответить.

На мгновение голос разума возобладал и закричал: покайся, покайся, покайся немедленно! Но был и другой голос: Какого хрена? Я кого-то убил? Кто-нибудь пострадал? Заслуживаю ли я того, чтобы проходить через эту унизительную процедуру? Он даже не спросил, как я всё это пережил, что со мной, не ушибся ли я. Нет, нехороший сын в очередной раз доказал, что он неблагодарный и проблемный. Все подозрения отца подтвердились, более того, выяснилось, что...

- Что ж, я тебя слушаю, - и ход мысли внезапно прервался.

- Ну, прости, господи, ты хочешь, чтобы я ползал у твоих ног? Я попал в ДТП и помял кусок железки. Я никого не убил, не изнасиловал учительницу, не отнял у детсадовца карманные деньги. Так что, может, сделаешь одолжение, перестанешь строить тут такие рожи?

- Давай, повыступай, сынок. На меня это всё равно не произведёт впечатления. Я жалею не только о том, что ты уничтожил машину. Ты прав, это всего лишь кусок железа, хотя для меня и твоей матери он обладает ещё и определённой эмоциональной ценностью, которой для тебя, видимо, нет. В очередной раз оказалось, что ты эгоист, который способен думать только о себе - вот, что плохо. Ты в очередной раз предал наше доверие. Моё и твоей матери. Ты в очередной раз показал, позволь мне высказать это по-мужски, насколько тебе на нас насрать, - начал повышать голос отец. - Вот почему я переживаю! И поверь, не только за себя! Я ко всему привык, жизнь меня помотала, я многое могу вынести. Но для твоей матери это будет большим ударом, и я хочу, чтобы ты это знал. Ты когда-нибудь думал, маленький ублюдок, как она из-за тебя переживает? Что она почувствует, когда об этом узнает?

- О чём? О помятой машине?

- Не притворяйся глупее, чем ты есть, сынок, - теперь он изображал разъярённого самца. - Я сейчас не про автомобиль, я о боли, которую ты ей причинишь.

- О боли? - Камил каждый раз одинаково удивлялся, хотя по опыту уже должен был знать, что в таких разговорах нет никакой логики. - Какая ещё боль? Ты про что?

- Уж ты-то точно знаешь, о чём я говорю! Действительно точно!

- Слушай, чел, завянь. Тебе кипиш нужен?

- Не говори со мной на этом языке, щенок! Я твой отец! - Он брызгал вокруг капельками слюны.

Камил с отвращением поморщился.

- А я тут при чём? Отца не выбирают.

- Сыновей тоже. К сожалению.

Наступила тишина. В каждой их ссоре наступал момент, когда они намеренно задевали самые чувствительные места друг друга. Через некоторое время Камил сказал:

- Слушай, это случилось, пока я был за рулём, и я сделаю всё, чтобы это исправить. Отремонтирую как можно дешевле и красивее и, конечно, возьму на себя все расходы. Раз уж это моя вина, то мне, понятно, за всё и платить.

- Не о том речь, - отрезал отец. - Ясно, что заплатишь, и непрепенно понесёшь и другое наказание, о котором мы договоримся позже. Я спрашиваю, с матерью как быть?

- Она тоже помята?

- Полегче, сынок, предупреждаю, полегче. Ты знаешь, я тебя никогда не бил, просто предупреждаю - полегче. Шутки хороши, когда в меру. А шутки над матерью хорошими никогда не бывают. Ты это понимаешь, сынок? Ответь, пожалуйста.

- Честно? Нет, не понимаю. Помял машину, хочу заплатить за ремонт, для меня на этом всё. А ты тут бесишься, не можешь ничего сказать чётко и конкретно, требуешь от меня непонятно чего. Хоть бы выражался яснее.

Отец молчал. Он оглядел длинную узкую комнату Камила, словно ища разъяснения в том, что там находилось.

- Яснее, говоришь. Ты хочешь, чтобы я выражался яснее. Хорошо, позволь мне внести ясность. Насколько это возможно. Ты причинил мне и маме огромную боль, и я хотел бы, чтобы ты к вечеру придумал, как будешь перед нами извиняться и какое наказание ты себе предложишь. Так понятно?

- Да, папа, конечно, - обречённо сказал Камил.

Зачем он спорил? Знал же, чем всё закончится. Глянул на отца. Забавно, хоть он и видел его каждый день, никогда не мог вспомнить, есть у него усы или нет. А теперь чётко увидел: есть. Седые усы типка лет пятидесяти. Одет опрятно, но немодно. Слегка растрёпанный, с лицом, выражающим склонность к обильным обедам и алкоголю. Пахнет одеколоном, который стильным не назовёшь. Может, он и не знает ни про какой получше, а может, не хочет тратить деньги. Бедный типок. Камил знал, что его печаль была искренней, хотя она и не имела никакого отношений к состоянию машины. Почему отец всегда набрасывался на него? Разве Камил виноват в том, что его отец прожил свои лучшие годы мороке ПНР? Что это была не та жизнь, которой он хотел. Что он провёл её с женщиной, которую не любил и с ребёнком, которого не желал. Кто здесь жертва, папа, кто? Ты уверен, что ты. Но, возможно, ты не совсем прав.

9-й этаж, квартира #50. 12 октября 2002 года, 16:20.

[звонок в дверь]

[шаги]

Женщина 1. Кто там?

Женщина 2. Соседка, я рядом живу.

Женщина 1. Что такое?

Женщина 2. Хотела взять у вас ключ от подвала.

[дверь]

Женщина 2. Добрый день. Заодно познакомимся. Мы с мужем переехали сюда вчера. В пятьдесят четвёртую. Пытаемся разложить наши вещи, но знаете, как оно бывает. На двадцати метрах много не разместишь. Хотим некоторые коробки отнести в подвал, пусть там лежат до лучших времён.

Женщина 1. До лучших времён?

Женщина 2. Ну, знаете, коробки такие, в них всякие вещи, которые могут понадобиться, а так лежат без толку. Хранить их в квартире смысла нет, а выбросить жалко. Такое как раз в подвале и держать. Мой муж смеётся, что им там будет скучно.

Женщина 1. Извините, вы вообще о чём?

Женщина 2. Ну, потому что такое всегда держат в подвале. Что-то ставят на полку, что-то отправляют на свалку, с таким всё понятно. А эти всегда в коробках, в подвале, в темноте, с крысами, бррр. Но я уже надоела вам со своими глупостями, я просто хотела взять у вас ключ от подвала. У нас есть ключ от нашей кладовки, а от подвала нет. У вас этот ключ есть?

Женщина 1. Нет, извините, я в подвал никогда не хожу. Хотя, погодите-ка, одна, милая такая, пани, недавно принесла мне какой-то ключ. Гляну на серванте.

Женщина 2. Не хотите к нам зайти на чай с тортиком? Мы с мужем будем вам рады.

Женщина 1. Пожалуйста, вот этот ключ попробуйте. Извините, но не знаю, приду ли я к вам. Я редко выхожу из квартиры. Я старая, и моя старость, наверное, не очень приятна для ваших молодых глаз.

Женщина 2. Да вы шутите, вы выглядите лучше меня. Может, вам иногда нужна какая-нибудь помощь?

Женщина 1. Нет, спасибо. Обо мне есть кому заботиться. И, дамочка, прислушайтесь, пожалуйста, к совету старой женщины. Перестаньте всё время говорить "мы" о себе и своём муже. От этого одни неприятности. Не спускайтесь в подвал, пани, и будьте осторожны. До свидания.

Женщина 2. Ээээ, да, конечно... До свидания.

[дверь]

Кузнецов никогда не понимал того слепого восхищения, каким в Польше окружили фигуру Иоанна Павла II. А задумался он об этом культе личности, единственном за пределами Кубы и Северной Кореи, когда они с Худеньким сидели в квартире Эмилии Вербицкой, представляющей собой частный музей культа Его Святейшества. Некоторые экспонаты, такие, как вырезанные из газет портреты Иоанна Павла II в рамочках (а то и в рамах), для поляков - обычное дело, даже в таком количестве, как здесь. Также, как вымпелы, бумажные шляпы от солнца, чётки, брелоки и ручки, под которые был выделена отдельный стеллаж, - нечто подобное Кузнецов видел в домах пожилых людей. Но диванный чехол в бело-жёлтых цветах - это уже слегка чересчур. Равно как и Возлюбленный Отец в стеклянном шаре со "снежком". Книжный шкаф вообще поражал. Олег, наверное, за всю жизнь не прочитал столько, сколько тут посвятили одной персоне. Его внимание привлёк "Большой энциклопедический словарь" жития Иоанна Павла II. Действительно большой - 36 (прописью: тридцать шесть) тонких томиков занимали всю полку, а рядом лежало трёхтомное издание - вероятно, того же содержания, только в другой редакции. Кто-то поднял злотых. Однако некоторые экспонаты были выдающимися. Например, метровой высоты статуя Белого - в данном случае, в буквальном смысле белого - Пилигрима. Хозяйка повесила на статую наплечник с изображением Ченстоховской Божией Матери, а правую руку обернула чётками. На мгновение Кузнецову захотелось надеть на Папу Римского свою шляпу. Он прыснул и поделился этой идеей с Худеньким.

- Ему бы ещё плащ на плечи накинуть, - прибавил Худенький, - и пожалуйста - вылитый Хамфри. Думаю, это начало прекрасной дружбы, Кароль.¹³ - Худенький встал и пожал гипсовую руку.

- Кончай уже, придурок.

- Сам начал, - Худенький хотел сказать что-то ещё, но остановился и яростно сжал руку Олега. - О боже, - простонал он, боже мой, для нас всё кончено, мы пропали, молись за меня, святой Христофор, мой дорогой покровитель. Он пришёл за нами, чужой, тот самый, из фильма с Сигурни Уивер в откровенных трусиках, - бормотал он.

Худенький изобразил искренний испуг.

- Там... - прошептал он и указал на стену позади Кузнецова. - Смотри, там...

Олег отвернулся, ему пришлось зажать рот кулаком, чтобы не рассмеяться. Худенький рядом с ним трясся, довольный удачной шуткой. На стене позади Олега, между фотографией Войтылы во время первого причастия и заключённым в рамку обезличенным уведомлением "канцелярия Ватикана благодарит вас за письмо", висел портрет хищного инопланетянина.

- Я вижу, господа, что вы восхищаетесь моей скромной коллекцией. - Хозяйка вошла, неся на подносе рафинад и стаканы с чаем. - Извините, что так долго заставила ждать, мне пришлось поменять маме подгузник.

Чуткий к сумаcшествию, Худенький c подозрением посмотрел на неё.

- Надеюсь, вас не покоробила моя непосредственность. - Я люблю прямоту и думаю, не стоит стыдиться того, что у тебя больная мать. Вы со мной согласны?

Худенький промолчал, а Олег мысленно вздохнул, поняв, что вести разговор придётся ему. Он внимательно посмотрел на свою собеседницу, пока она ставила перед ним стаканы с чаем. Ей было около пятидесяти, может, немного больше, но из-за аскетичного стиля она выглядела старой. Или она действительно старше? Неокрашенные волосы завязаны в пучок, простые очки, никакого макияжа, фиолетовая кофта с отложным воротником и белая блузка, застёгнутая до шеи. Поверх, конечно же, серебряный крест в виде папского посоха. Бежевая юбка, плотные колготки и единственный изысканный предмет гардероба - кроличьи тапочки. Тапочек с Папой в продаже, видимо, не было, что за недопустимая ниша на рынке.

- Может, вам что-нибудь особенно понравилось? - спросила она, уже садясь на стул. Выпрямившись, она пригладила юбку.

Олег не выдержал.

- Да, наше внимание привлекло вон то авангардное произведение искусства, - он указал на чужого.

- Оригинально, не правда ли? Таких барельефов в Польше всего два. Зять сделал их по моей просьбе. Он занимается шорным делом, мастерит изделия из кожи. Обычно вырезает цветочные орнаменты и Деву Марию, но для меня сделал Папу Римского. По-моему, вышло замечательно.

Кузнецов из вежливости согласился. Он признал про себя, что от этого действительно трудно отвести взгляд. Кожаное лицо Папы глядело из кожаных рам, как киношный чужой из живота жертвы. Самое большое впечатление производила улыбка Святейшего Отца. Безумный художник решил изобразить его с открытым ртом, в результате в середине скульптуры зияла дыра, ощерившаяся кусочками кожи - зубами. Олег в сверхъестественные силы не верил, но палец бы туда сунуть не решился.

- И у него такая прекрасная улыбка, правда? Мой зять настоящий талант. Но вы пришли сюда не для того, чтобы поговорить со мной об искусстве, я права?

- Так и есть. Расскажите нам, что произошло вчера вечером на нижних этажах.

- Я коротко, потому что не хочу вспоминать этот кошмар. Я возвращалась с вечерней мессы. Живу я на пятом, но обычно поднимаюсь по лестнице. Так, ради здоровья. Когда я проходила мимо лифта на втором этаже, я услышала звуки.

- Крики?

- Нет, совсем не громкие, приглушённые такие, будто издалека. Но тревожные. Сначала я подумала, что в шахту попала птица и надо её спасать. Ну и я заглянула. Заглянула и в первый момент не знала, куда смотреть. На площадке было темно и свет падал только из кабины лифта.

Эмилия задумалась, а полицейские продолжали молчать.

- Я смотрела и не могла понять, что вижу. Лифт стоял между этажами, а внутри дёргался этот симпатичный парень с восьмого этажа. Видимо, ошалел и высунул голову из окна в двери. Он страшно кричал и пытался пролезть в эту узкую дыру. Я хотела сказать ему, что это невозможно, но тут лифт начал двигаться. Он знал, к чему это приведёт, я видела это по его глазам, но он не пытался вытащить голову, просто продолжал лезть. А потом голова покатилась в мою сторону, и я начала кричать. Вот и всё. Никогда я не видела ничего более ужасного. - Она отпила чая и покивала.

- Так он всё-таки кричал или нет? - спросил Олег.

- Он кричал, только я ничего не слышала. Я ясно видела открытый рот и красное от крика лицо. Он точно кричал, даже надрывался, но я, наверное, была в шоке, потому что ничего не слышала.

- Но до того вы могли слышать, как он кричал или выбивал окно в двери лифта. Когда вы были уже близко, но ещё не находились в шоковом состоянии.

- Ну да, могла. Но не стоит что-то выдумать ради того, чтобы вас осчастливить, правда? - сказала она, и Олег почувствовал себя глупо. - Я просто рассказываю, как было - я не слышала ни криков, ни звуков бьющегося стекла. Я даже не слышала, как ему оторвало голову, а ведь, скажите, это же должно издавать какой-то звук.

Мужчины переглянулись.

- Вы правы, хорошо, пани Эмилия. Больше не будем вас беспокоить. Пожалуйста, звоните, если что-нибудь вспомните или если... - Олег заколебался и посмотрел на друга - тот кивнул, - заметите что-то заслуживающее внимания, что-то необычное.

- Например, чьё-то поведение, - сказала она.

- Например, чьё-то поведение, - подтвердил он. - И вот ещё: вы совсем не пользуетесь лифтом?

- Конечно, пользуюсь, когда у меня тяжёлые покупки или когда устану.

- С вами случалось там что-нибудь странное или, может, вы там сталкивались с кем-нибудь... с кем-то, с кем не предполагали?

- Нет, извините. У меня только такие впечатления от лифтов: нажимаю кнопку и захожу. Я даже никогда не застревала между этажами.

- Спасибо, на этом достаточно. Возможно, мы когда-нибудь снова вас побеспокоим, но на сегодня всё.

- Как вам угодно, всегда рада ответить на ваши вопросы. - Она встала, чтобы проводить их до двери. - Впрочем, у меня к вам тоже один вопрос, пан офицер, - сказала она Кузнецову.

- Я слушаю.

- Частный.

- Я слушаю.

- У вас такая, не польская фамилия. Вы католик?

- Нет. Я родился в Польше, но мои родители украинцы. Православные. И они воспитывали меня в этой вере. Но без особого успеха, потому что теперь я, наверное, атеист.

- Мне бы хотелось, чтобы вы знали, - сказала Эмилия Вербицкая, почти торжественно, - мне не важно то, что вы неверующий, и я терпима к вам, как учит наш Папа, Иоанн Павел II.

Олег не знал даже, как реагировать.

- Спасибо, это очень мило с вашей стороны, - со всей серьёзностью ответил он.

Он выключил горячую воду и сел на дно душевого поддона. Открыл рот, чтобы ледяная водопроводная вода потекла ему в горло. На вкус она была отвратительной, но идти в магазин за минеральной водой не хотелось. Да он и так на мели. Во вторник он обнулил свой счёт, то есть снял на жизнь жалкие сто сорок четыре злотых, а теперь у него в кармане осталось чуть больше десяти.

- Ты нищий, Виктор, - сказал он себе и засмеялся. - Я нннниииищий, - пропел он на мотив некогда популярной песни Эдиты Гурняк¹⁴ и засмеялся ещё громче.

Он выключил воду и вышел из душа замёрзшим. Колотило ужасно. Полотенце, которым он обернулся, пахло сыростью и гнилью, от запаха оно казалось слизким. Рядом с ванной стоял запах грязной одежды, но, в основном, отдавало туалетом. Виктор не мог вспомнить, когда в последний раз мыл унитаз, но это было, должно быть, много недель назад. Отвратительный, сладковатый смрад словно выползал в виде зеленоватого дыма, как в детских мультиках. Виктор опустил крышку ногой, и его первым желанием было помыться, но он вспомнил, что только что из душа. Ладно, тогда вечером. Для очистки совести он решил хотя бы бросить грязное бельё в стиральную машину, но выяснилось, что нет порошка.

- Высокая мощность. - Он вздохнул. - Придётся отложить стирку.

Комната была ненамного лучше. Он оглядел запущенное помещение так, будто оно ему не принадлежало. Не может быть, чтобы он тут жил. Окна не открывались, одна штора наполовину оборвана, весь ковёр заляпан пятнами неизвестного происхождения, рядом с кроватью легко узнаваемая чешуйка засохшей рвоты, заставленный бутылками (а где стаканы?) стол был липким от чего-то, пролитого много веков назад и напоминающего верхний слой лака. Хуже всего была грязная кровать, со спутанным и местами коричневым постельным бельём. Разве он мог сам до такого довести?

Он, лавируя между пятнами, подошёл к кровати и осторожно поднял лежащую на обивке книгу.

- Давай, малышка - по крайней мере, мы тебя спасём, - прошептал он. Оказалось, что он читал "Бесплодные земли" Кинга.

Тем не менее, следующие пять часов он провёл за уборкой. Он открыл окна, помыл стёкла, сложил весь мусор в старую наволочку, протёр мебель, пропылесосил ковёр, прикидывая, что этот пылесос наверняка чего-то стоит и при необходимости можно будет его продать, и даже штору привёл в порядок. Обматывал лицо старой футболкой и боролся с рвотными позывы. Дважды.

Теперь он сидел голый в кресле и плакал. Плакал и рисовал пальцем в воздухе то, чего ему не хватало. Сперва вещи - белое классическое кресло из "Икеи", которое он купил для Вероники - в углу у окна. Высокий торшер с белым абажуром, который включался ногой - между окном и креслом. Большой ящик с деревянными кубиками, который не помещался в микроскопической комнате Матильды - рядом с дверью. Пластмассовая игрушечная печка немыслимо ярких цветов, жёлто-розовая - рядом с коробкой.

Потом люди. Вероника сидит в кресле и читает книгу, одну ногу поджала под себя, другой покачивает. Рядом дымится кружка с чаем. "Кажется, ты сказал, что хочешь приготовить ужин? - говорит она, не поднимая глаз. - Если да, сделай мне и бутерброд."

"Я уже сделала! - кричит Матильда, отрывается от своей печки и бежит, держа в руках пустую жёлтую тарелку. - Такой, как ты любишь, с вкусным сырком и ветчиной", - говорит она. Вероника делает вид, что ест бутерброд, и говорит с набитым ртом: "Дай и папочке, а то он сегодня, кажется, так и не поест."

Размытая фигурка Матильды бежит к печке и деловито возвращается с тарелкой и двумя чашками.

"Вот, папа, вкусненький бутерброд с салями и пиво с пеной. Детям нельзя пить пиво, да? Папа, я заварила себе чаёк, такой чудесный, малиновый, с настоящими фруктами. Хочешь попробовать?"

- Ммм, какой хороший, - говорит вслух Виктор, ссутулившись в кресле, и слёзы текут одна за другой. - А может, ты хочешь попробовать моего пивка?

"Глупый папа, дети же не пьют пиво. Надо его отшлёпать, да, мам?"

"Отшлёпай, отшлёпай, надо его наказать хорошенько."

Фигурка забирается к нему на колени и лупит его кулачками по голове. Виктор поднимает руки, как будто хочет обнять фигурку, но обнимает самого себя. Некоторое время он покачивается в кресле, потом наконец резко встаёт и подходит к телефону. Надо кончать с такой жизнью, - думает он, - взять себя в руки и вернуться в мир живых. Уже. Теперь. Сейчас. Немедленно.

Он набрал номер Томека, своего лучшего друга и одного из ключевых редакторов "Курьера", крупнейшей столичной газеты.

- Привет, это Виктор, можешь говорить?

- Конечно, как ты там?

- Сейчас, вроде как на плаву. Но я не знаю, надолго ли это. Ты мне поможешь? Чувствую, что сейчас всё наладится.

На другом конце линии стихло. Томек задумался. Виктор покрылся испариной. О чём сейчас думает Томек? Может, вспоминает, сколько раз уже такое слышал. Может, думает, есть ли в этом вообще смысл. Может, думает, не обходится ли ему эта дружба слишком дорого. Виктор не выдержал.

- У меня сейчас переломный момент, - тихо говорит он. - На самом деле. Раньше, когда я говорил об этом, такого убеждения у меня не было, но теперь всё иначе. Я всем своим существом чувствую, сейчас или никогда. Я прошу тебя, в последний раз. Если получится, то всё будет хорошо. Если нет, я так много проиграю, что ты меня уже больше не увидишь.

Спокойный голос друга прервал его речь.

- Не надо вот этих театральных монологов. Нормального задания я тебе пока не дам, потому что не знаю, в каком ты состоянии и можно ли тебя отправлять к людям. Напиши мне что-нибудь к понедельнику. Справишься, поговорим дальше, если ты будешь в состоянии ответить на звонок.

- Господи, я не знаю, как тебя благодарить.

- Не называй меня господом, безбожник. О вчерашнем разговоре можно не спрашивать?

- Похоже на то.

- Хорошо, жду до понедельника.

- И ещё кое-что, тут, знаешь, такое дело...

- ...я переведу тебе пару соток. Без проблем. Только помни, это аванс, а не пожертвование. Виктор...

- А?

- Я держу за тебя кулаки. Честно.

- Да ладно тебе, а то я сейчас расплачусь. В понедельник увидимся.

- Пока.

Роберт опёрся тяжёлой картонной коробкой о зелёные перила у двери в подвал. Агнешка боролась с замком.

- Ты мне можешь сказать, зачем мы вообще привезли эту хрень? - сказал он задыхающимся голосом. - Зачем нам набор серебряных столовых приборов на тридцать персон и посуды на двадцать пять. Это же нам никогда не пригодится! Вдобавок, приборов слишком много.

Агнешка помахала рукой, её пальцы онемели от неповорачивающегося ключа.

- А посуды слишком мало, - ответила она. - Так тебе надо было сказать бабушке на свадьбе, что мы не хотим от неё ничего, не пришлось бы сейчас ныть. А помнишь, как ты её благодарил за чудесный подарок? Тебя от бедной бабушки чуть ли не силой оттащили. А теперь, пожалуйста, великий обиженный, заставили коробку тащить. Скажи спасибо, что это фарфор и серебро, а не керамика и сталь.

Она присела и снова попытался повернуть ключ.

- Кажется, соседка "милой такой пани" что-то попутала, - пробормотала она, - этот ключ почему-то не подходит. Или мне сил не хватает. Попробуй ты.

Роберт поставил жену придерживать коробчонку и вставил ключ. Повернул, не прикладывая никаких усилий, и замок открылся. Он так был готов к борьбе с замком, что даже не стал его придерживать, и тот с шумом упал на лестницу и скатился в подвал. Агнешка рассмеялась.

- Тебе надо научиться сдерживать свою силу, дорогой, а то в один прекрасный день подойдёшь ко мне обниматься и задушишь со словами "доброе утро".

- Техника, техника и ещё раз техника, - ответил он тоном, который, как ему казалось, мог говорить опытный слесарь, и схватил коробку. - А теперь, дамы и господа, неподражаемый Роберт Лазарек с помощью своей ассистентки, применив поистине уникальную комбинацию сверхчеловеческой силы с техникой, достойной точной машины, совершит то, чего ещё никто, никогда не сумел сделать, - он простонал, отрывая коробку от перил. - Итак, Роберт Лазарек, без использования каких-либо приспособлений, отнесёт коробку в подвал! - торжествующе заключил он и, покачиваясь, начал спускаться по лестнице.

Агнешка включила свет. Выключатель был очень старый. Не с белой клавишей, а с чёрной эбонитовой ручкой, которую требовалось поворачивать. Коридор освещала лампочка с проволочной защитной сеткой.

- Ну и ну! - воскликнул Роберт, ставя коробку на сырой пол. - Что за чёртово подземелье? Какие-то катакомбы!

Он ожидал увидеть подвал. Обычный подвал панельного дома 70-х годов. Железобетонные стены, ровный потолок, следы опалубки, двери кладовок через каждые два метра. Может, ещё котельная, сушилка, поперечный коридор. Между тем, всё выглядело, как нацистский оружейный завод.

Агнешка вспомнила слова соседки: "Не спускайтесь в подвал, пани, и будьте осторожны".

Они стояли в коридоре, который вполне мог сойти за подвал панельного дома, вот только там не было ни одной двери. Подземная улица перед ними тянулась добрые двадцать метров, а потом исчезала в темноте, которую уже не рассеивал свет единственной лампочки, тускло светившейся над их головами. Сзади, там, где должна была быть стена, коридор сужался и заканчивался лестницей, ведущей вниз. Роберт задался вопросом, куда же пойти, чтобы не пришлось таскать эту чёртову коробку по подвалу.

- Сделаем так, - сказал он. - Ты стой здесь, рядом с коробкой и выключателем - свет, может, автоматически выключается через определённое время - а я спущусь и попробую найти для нас какую-нибудь каморку.

Она не успела ничего ответить, а он уже побежал к лестнице и спустился на этаж ниже. Там лестница и закончилась. Ну и хорошо, - подумал он, - а то не хватало ещё обходить несколько этажей подземелья. Здесь коридор был ниже и уже, Роберту даже пришлось слегка наклонить голову. Пошарил рукой по сырой стене, пытаясь нащупать выключатель. Сверху долетало немного света, но недостаточно для того, чтобы разглядеть то, что чуть дальше. Он сделал несколько шагов по коридоре - и ничего. Только стена - никаких дверей, кабелей, выключателей, главное. Ну и место.

- Ну как, нашёл что-нибудь? - услышал он приглушённый оклик сверху.

- Здесь никакого света. Принеси фонарик, ладно? Он в коробке, прямо сверху.

Захватить его - это было гениальное решение, - похвалил себя Роберт. Через мгновение, донеслись шаги, и он увидел колеблющийся блеск фонарика. Круг света спустился по лестнице, подкрался к нему и бросился ему прямо на лицо.

- Фамилия! - прорычал голос из-за света.

- Лазарек, я тебе уже много раз говорил. Кроме этого, я ничего не знаю, пани полковник, не бейте меня, пожалуйста, жена ждёт дома...

- О вашей жене, Лазарек, мы уже позаботились. Для вас тоже найдётся работа. Вы должны оплодотворить сто тысяч комсомолок. До воскресенья! И для вас будет лучше, если получатся сыновья, Лазарек, если же нет...

Оба рассмеялись. Роберт поцеловал жену в нос, забрал у неё фонарик и посветил им в коридор. Оказалось, выключатель находился всего в нескольких сантиметрах от того места, где он перестал обшаривать стену. Повернул его.

- Ну и вот, пришли куда надо, - прокомментировала Агнешка.

Действительно, нижний уровень больше походил на традиционное подвальное помещение панельного дома. По обе стороны виднелись деревянные двери, и примерно через каждые десять метров главный коридор пересекался с поперечным.

- Вместе с ключами надо выдавать карту этих подземелий. Попробуй теперь догадайся, которая из них наша, - сказал Роберт, проходя мимо кладовок. - Тут никакой логики. Слева пятнадцатая, справа восемьдесят четвёртая, следом слева семидесятая, справа тридцать третья. Попробуй разберись.

Освещая каждую дверь и внимательно просматривая цифры, он дошёл до перекрёстка и повятил фонариком влево - коридор заканчивался глухой стеной. Справа были обычные кладовки. Роберт немного прошёл, но номера оставались такими же бессмысленными. Он нашёл сорок третью, но кладовки с их номером не было. Зато нашёл вторую семидесятую. Полный хаос.

Свет пропал.

- Включи! - крикнул он Агнешке, не оборачиваясь.

Ответа не было.

- Ты здесь?

Тишина.

- Не, ну это, блин, тебе сейчас поиздеваться захотелось? Я тут не собираюсь сидеть весь день. Вруби свет! - завопил он.

Агнешка по-прежнему не отвечала, поэтому он повернул назад, ругаясь себе под нос. Он сделал два шага и чуть не ударился носом о стену. Стоп, стоп, - подумал он, - а где пересечение коридоров? Он осветил фонариком пространство вокруг себя и забеспокоился. Куда я повернул? С правой стороны вместо кирпичей была обычная земля, будто у строителей кончился материал. На высоте головы из земли, словно кусок кости, торчал белый корень. Слева - несколько деревянных дверей, друг за другом. Номера с небольшими числами. Три, пять, шесть, десять. Конечно, без всякой логики. Роберт заметил, что эти двери меньше остальных. Что за идиотизм, - пришло ему в голову. У тех, кто живёт на первом - самые маленькие кладовки, а у тех, кто на тринадцатом - самые большие? Он попятился, сделал два шага и неожиданно наткнулся спиной на Агнешку.

Она закричала. Снова стало светло.

- С ума сошёл, ты меня здесь ещё пугаешь?

- Кто? Я? Я ору тебе уже несколько минут! Хочешь похохмить, без меня, пожалуйста!

- Ничего себе! Я тут стою, ты куда-то пропадаешь, потом набрасываешься на меня сзади и сам потом жалуешься.

- Ты правда не слышала, как я тебя звал?

- Правда!

Он посмотрел на Агнешку. Она выглядела испуганной и, кажется, не лгала.

- Сорри, я свернул в боковой закоулок и сам испугался. Идём наверх, нашего чуланчика тут нет.

Роберт был прав. Выяснилось, что там всё-таки были кладовки для жильцов, за поворотом главного коридора. Нормально пронумерованные, в хорошем состоянии, сухие. К счастью, предыдущий владелец квартиры освободил помещение от своего хлама, и Роберт с лёгкостью разместил там и коробку со столовыми приборами и ещё всякое разное, что они привезли из Мазур, пребывая в иллюзии, что 23,3 метра - это намного больше, чем оказалось на самом деле.

Под конец Роберт отнёс вниз мольберт, холсты и коробку с красками. Неохотно.

- Ты же понимаешь, что если я отнесу это туда, то я больше ничего не напишу, пока мы не переедем в квартиру побольше, - ворчал он. - А мне нужна практика.

- Ты можешь попрактиковаться в рисовании углём на столе. Ты прекрасно знаешь, что для твоих инструментов нет места. В остальном всё будет так же, как в Олецко. Ты бы часами сидел, обмакивал кисть в скипидар и стонал, что у тебя нет идей. Давай вот что сделаем - ты предложишь идею, Агнешка поразмыслит и, если ей понравится, перетащим инструменты наверх. Приколемся?

- Нет, не приколемся. Тебе нужен муж-художник или исполнительный служащий? - разозлился он.

- Мне нужен мудрый, добрый и любящий муж. А рисует ли он, сводит дебет с кредитом или подметает улицы - для меня совершенно второстепенно, а может быть, даже и третьестепенно. Понимаешь?

Роберт почувствовал, как внутри него что-то закипает.

- Ну а то, что мне приносит счастье, это для тебя сколькистепенно?

Агнешка уставилась на него с удивлением.

- Ты шутишь, наверное. Важно ведь в наших отношениях делать так, чтобы мы вместе были счастливы. Мы же любим друг друга, правда ведь? И это то, что для нас ценно.

- Конечно, но надо ценить и себя. Ты, наверное, слышала, чем прочнее элементы системы, тем прочнее вся система. По-другому её не усилишь.

- Ты о чём сейчас?

- О том, что единственный способ прожить кайфовую жизнь - это развивать себя. Иногда вместе, иногда врозь. Например, я буду рисовать, а ты нет. Ты будешь ходить в филармонию, а я нет. И так далее. Каждый из нас будет развиваться и вместе мы станем лучше. Мы будем богаче, ценнее, у нас будет больше возможностей.

Он смотрел на неё и не понимал, почему с каждым его словом она становится всё грустнее.

- Но я не хочу без тебя, правда, - пролепетала она. - Обязательно, разве, что-то делать самой? Может, давай так, ты будешь иногда развиваться и сам, а я только с тобой. Можем так сделать?

Роберт смиренно провёл рукой по лицу.

Вздохнул, обнял Агнешку и сказал:

- Знаешь что, моя милая, дорогая.

- Что?

- Давай наконец вылезем из этого подвала, потом всё обсудим.

5-й этаж, лестничная клетка, октябрь 2002 года, 18:30.

[смех]

Мужчина 1. Удивительно, впервые такое вижу. Надо же, идея коллективного проживания реализована и у нас.

Мужчина 2. Ты о чём?

Мужчина 1. Об общественной зоне, объединяющей жильцов многоквартирных домов. Когда Ле Корбюзье пришла идея Большой многоэтажки - он назвал это Жилой единицей - он наметил там не только квартиры на 1500 человек, но и магазины, учреждения обслуживания, развлекательные заведения, детский сад. И на каждом этаже - что-то вроде общей комнаты. Кресла, столы, шахматы, курилка - такого типа. Чтобы жильцы могли встретиться и подружиться.

Мужчина 2. Но здесь только две потёртых сидушки и пепельница из консервной банки.

Мужчина 1. Бог ты мой, у тебя чувство юмора, как у полицейского из анекдотов. В том-то весь и прикол. Ты бы понял, если б мне не пришлось для начала передать тебе общие сведения об архитектуре. Лучше скажи мне, что ты думаешь о той бабе.

Мужчина 2. Во-первых, не поучай меня, Худенький, потому что я выше званием. А во-вторых, думаю, что она поехавшая фанатка-дегенератка, вот и всё.

Мужчина 1. Но насчёт крика... Странно, тебе не кажется? Посуди сам, вообще никто криков не слышал. Единственный крик, который все слышали - это крик Анны Марии Эмилии, а этот бедняга наверняка громко кричал.

Мужчина 2. Она поднималась по лестнице, опьянённая мечтами о том, как Папа принимает её на частной аудиенции. Погружённая в экстаз, она поднялась на второй этаж и увидела, как у парня отлетела голова. Кто знает, может, она даже подумала, что это Иоанн Креститель, а она - Саломея, и ей просто вручают беззвучно кричащую голову. Или что там говорят в церквях? Оставь меня в покое, Худенький. Покурим?

Мужчина 1. Почему бы и нет. Но что-то здесь не так [зажигалка], и дело не только в кричащей голове. Я был утром на Цырыля и разговаривал с участковым с Ходецкой. Ты не поверишь, что я выяснил.

Мужчина 2. Не поверю.

Мужчина 1. Это не первый несчастный случай, связанный с лифтом в этой многоэтажке.

Мужчина 2. Ну-ка, ну-ка. [шелест бумаги]

Мужчина 1. Февраль 2000 года, День святого Валентина. Роман Гонсеница...

Мужчина 2. С гор?

Мужчина 1. Да кто там его знает, хотя подожди, да, место рождения Новы-Тарг, 1968 года, совсем молодой, короче. Он жил с женой на одиннадцатом этаже. Вечером он вышел к мусоропроводу и, поскольку у них было забито, спустился на десятый. Он вынес мусор и вздумал подняться на лифте. После того, как двери открылись, он зашёл и упал с высоты в тридцать метров. Везти в больницу уже было нечего.

Мужчина 2. Такое бывает, не так уж и редко. Думаешь, почему в цивилизованных странах везде висят таблички: "Убедитесь, что лифт на уровне этажа"?

Мужчина 1. Ты прав, такое случается. Но почему нам об этом никто не сообщил? Ведь это было не так уж и давно.

Мужчина 2. Предполагаешь, это какой-то заговор жильцов-убийц? которые каждые два года кого-нибудь убивают с помощью лифта? Худенький, я тебя умоляю. Что-то ещё?

Мужчина 1. В августе 1997 года на шестом этаже, в квартире #35, произошло возгорание. Проживала там некая Ядвига Станьчик, профессор польской филологии, то есть просвещённая, здравомыслящая женщина, через месяц ей бы исполнилось шестьдесят. Она ждала на балконе помощи и наконец не выдержала и спрыгнула на тротуар. После падения она ещё оставалась в живых и через два дня умерла в больнице.

Мужчина 2. Ещё бы, ты бы тоже запаниковал, если бы тебе в спину дышал огонь и тебе пришлось выбирать, прыгнуть или сгореть живьём.

Мужчина 1. В том-то и проблема. Не было никакого огня. Люди стояли внизу и кричали, чтобы она не прыгала. Женщина металась по балкону, как сумасшедшая, за её спиной что-то дымилось, но огня никто не видел. Позже в квартиру ворвались с полдесятка пожарных, и знаешь что? Дыма, наверное, было до черта, на кухне за плитой плавилась пластиковая облицовка. Но и всё. Женщина могла бы выжить, если бы просто закрыла дверь на кухню и осталась сидеть в комнате перед телевизором.

Мужчина 2. А чему ты тут удивляешься? Думаешь, профессор не может паниковать? Кроме того, ты хочешь доказать, что какой-то психопат заставляет жильцов вести себя по-идиотски и совершать самоубийства? Каким образом? Втирает им, что жить незачем, потому что у них на этаже забит мусоропровод? Кричит в мегафон: "Осторожно, у тебя колготки горят, прыгай!"? Может, он прячет в грузовом лифте резинового таракана двухметровой величины?

Мужчина 1. Гипноз?

Мужчина 2. Помилосердствуй, Худенький. Бросай читать романы, начни читать газеты. Или пойди спаси пани Эмилию. Возможно, голос в телефоне сказал ей, что Папе не понравился его кожаный портрет, и она уже открыла газ. Беги - может быть, ещё не поздно.

Мужчина 1. Я собираюсь разобраться в этом деле.

Мужчина 2. Смотри. Если это покажут по телевизору, я хочу появиться в кадре. Как Хичкок в своих фильмах. Идём. [лифт] Этот твой Ле Корбюзье наконец построил свою Большую многоэтажку?

Мужчина 1. После войны такую построили в Марселе. Поднялся скандал, архитектора обвиняли в создании "машины для жилья", в которую стремятся вписать человека и которая заточит множество людей на столь малом пространстве, что это сведёт их с ума. Им, наверное, не приходило в голову, что через тридцать лет половина Восточной Европы будет жить в таких домах - точнее, в их искажённых мутациях. Потому что общего у наших многоэтажек с марсельской только то, что они большие, тесные и бесчеловечные. Остальные идеи пошли прахом.

Мужчина 2. А что теперь со зданием в Марселе?

Мужчина 1. А ты как думаешь? В трущобы превратилось. Многоэтажка - многоэтажка и есть, что тут скажешь.¹⁵