Он перечитал текст от начала до конца и решил, что, пусть это, конечно, и не лучший его материал, стыдиться нечего. Идея очерка, а точнее цикла очерков, пришла ему в голову две недели назад, сразу после разговора с Томеком. А если ещё точнее - это пришло ему в голову несколько лет назад, он обсуждал это с Вероникой, когда она была беременна. Тогда они чуть не поругались.

"Это хорошая идея. Нет, разве?" - спросила она.

"Неплохая, так скажем, - ответил он и начал бухтеть. - Хорошие идеи у любого дурака есть, сама знаешь... Но чтобы их реализовать, нужны знания, умения и решительность. Надо быть кем-то, а не паном репортёришкой на подхвате."

"Попробуй. Посмотрим, как у тебя пойдёт. Если плохо, твоя самооценка подтвердится, и я буду завидовать твоему трезвому взгляду на жизнь. А если хорошо, так и ладно. Так или эдак, ты не проиграешь", - сказала она и, конечно же, была права. Он пообещал, что попробует, и тогда они начали спорить, чувствуют они, как толкается малыш или нет. Вероника уверяла, что когда она держала руки на животе, у нее появлялись синяки от ударов ногами, а он говорил, что это урчание в животе, а не движения ребёнка, и они часами перебрасывались шутками, обсуждая тем временем, какое имя будет лучше для мальчика и девочки. Наверное, дольше всего спорили по поводу имени Иво.

Но это дела прошлого.

Идея, которую он тогда обсуждал с Вероникой и которая теперь позволяла вернуться в мир живых, формально была простой, но труднореализуемой. Она предполагала написание цикла очерков, каждый из которых бы начинался словами: " За окнами моей многоэтажки..." Затем должно было идти описание ситуации, желательно такой, которую на самом деле можно было наблюдать из окон, затем обобщение и изюминка. Главное, язык должен быть максимально простым, без вычурных барочных сравнений, претенциозной подачи увиденного и фельетонных замашек.

Виктор хотел писать просто. Короткие предложения, короткие мысли, чёткие выводы. Он хотел относиться к окну многоквартирного дома, как зум-объективу - сначала крупный план, затем широкий. Понятное дело, описываемые события пришлось бы большей частью выдумывать, но форма очерка это позволяет.

Виктор был уверен в двух вещах, и именно поэтому столько лет не мог осуществить свою идею. Во-первых, язык подобных текстов должен быть безупречен, а во-вторых, надо иметь что сказать. Виктор опасался, что когда он начнёт, выяснится сразу и то, что он не умеет писать и то, что ему нечего сказать. Вот почему он и не начинал. Теперь же решил, что терять нечего, поэтому набросал конспект цикла, написал первый текст и отправил Томеку в минувший понедельник. Как договаривались.

Материал длиной ровным счётом в 4128 знаков (с пробелами) начинался так: "За окнами моей многоэтажки - много окон многоэтажек". И Виктору показалось, что это неплохое начало. Затем в коротких предложениях он перечислил то, что было видно в тех окнах, создавая своего рода литании окрестностей. Например: "На втором этаже, второе окно справа, живёт столяр. Когда шторы открыты, заметно, что все в квартире из дерева, даже абажур лампы на потолке сделан из тонкой фанеры. Детей у него никогда не было, а жена то ли умерла, то ли ушла, её уже давно не видно. Однажды столяр вырезал деревянную куклу, которая напоминала Пиноккио, но теперь он ничего подобного уже не мастерит."

Виктору нравился такой стиль, и он надеялся, что когда-нибудь сможет хотя бы приблизиться к тому, что Грабал и Хемингуэей умели делать с помощью простых предложений. Приблизиться, хотя бы на расстояние в миллион световых лет.

Изюминка была такой: "У окна прямо напротив моего нет занавесок, штор или жалюзи. На него наклеена светоотражающая плёнка, и стекло превратилось в зеркало. И как ни глянешь - в нём отражение дома. А в доме напротив, то есть в моём, этажом выше, у соседа такая же плёнка, с отражающимся домом. И если удачно расположиться, можно увидеть, как в этих двух окнах тянутся бесконечные многоэтажки, всё уменьшающиеся и уменьшающиеся, и в то, что видишь, трудно поверить."

Перечитывая это, он чувствовал, что изюминка могла быть и лучше. Но ему ничего не приходило в голову: "И это чудесное зрелище?" Дешево и банально. "И верится, что тебя может аж затянуть в этот тунель"? Виктор даже встал, поморщился и добавил "аж" в список слов, которые нельзя употреблять. Пока писал, он всегда держал при себе блокнот со списком и сверял по нему свои тексты. Потом он заметил, что добиться эффекта "туннеля отражений" в двух небольших зеркалах, находящихся на таком расстоянии друг от друга, невозможно. В конце концов, Виктор решил, что надо бы уже отправлять этот текст, а то так можно прийти к выводу, что он сплошь состоит из логических и стилистических ошибок, и весь стереть.

Отправил в понедельник, Томек позвонил вечером, сказал, что ему понравилось, что он покажет текст начальству и чтобы Виктор набрался терпения. Перезвонит, мол, в среду, только пусть Виктор не употребляет алкоголь, и всё будет хорошо. В среду перезвонил и сказал прийти в четверг. Виктор пришёл.

Встреча с шефом была короткой. О том, что когда-то писал Виктор, почему пропал и так далее, не речей не вели. Поговорили за хип-хоп¹⁷, за привет Терезку¹⁸, за Масловскую¹⁹, за то, что тема сейчас модная, и что, в целом, неплохо, и что если он будет поддерживать уровень, его будут публиковать регулярно, а первый материал в четверг на следующей неделе, если к среде пришлёт ещё два, но лучше бы и они были хорошими.

Да и всё. Во вторник Виктор отдал ещё два (один о социальной парковке, охраняемой инвалидами, другой - о заброшенной детской площадке) и стал ждать. В четверг он спокойно сходил в магазин, спросил газету, сунул её под мышку и вернулся домой. Ещё в лифте он взглянул на первую полосу. Да! "Лапидарий²⁰ усадьбы Виктора Сукенника - новые очерки на 9-й полосе". Впервые за несколько лет он вернулся домой счастливым. Поворачивая ключ, он почувствовал радость, а не, как обычно, тоску и отчаяние. Сбросил со стола на пол стопку газет и развернул четверговый "Курьер". В правой колонке на девятой полосе, в разделе "Мнения и комментарии" был его текст.

Сработало, он на верном пути. Время продолжать писать.

Теперь он стоял у окна, курил и ждал вдохновения.

Телефон молчал. Виктор надеялся, что она прочитает, позвонит ему первой...

Кассирша враждебно посмотрела на купюру в пятьдесят злотых.

- У вас поменьше не будет?

- Извините, пожалуйста, только что взяла из банкомата.

- У меня нет сдачи, - без грамма сожаления сказала кассирша.

Покупатели в очереди за Агнешкой нетерпеливо глазели. Она почувствовала, что краснеет. Она никогда не умела вести себя в таких ситуациях. Что ей делать? Спорить? Отказаться от покупок? Вежливо подождать сбоку, пока в кассе не накопится мелочь, чтобы получить её на сдачу? Кроме того, она была уверена, что бабец мог бы найти деньги, если б захотел. Баба была старая, некрасивая, сгорбленная, жирная, агрессивная и наверняка она целый дожидалась своей минуты славы, которая только что к ней пришла. Агнешка обшарила карманы и сумочку в поисках мелочи. Наскребла немногим больше четырёх злотых.

- За кофе потом придёте, а на остальное хватит, - предложил решение бабец с едкой улыбкой, слепленной из бесформенных оранжевых губ.

- Если бы мне не нужен был кофе, я бы его и не брала, - ответила Агнешка, уже слыша ропот остальной очереди. - Хорошо, пробейте так. - Она отступила. Она ненавидела местные магазины. Подумать только, весь этот сброд смеет жаловаться, что супермаркеты отбирают у них рабочие места. Какая-то государственная комиссия должна пройтись по всех этим магазинчикам и поувольнять всех, хотя бы половину этих ужасных бабцов. Обидно, что здесь заправляет это чудовище, когда нормальные люди не могут найти работу.

- И пожалуйста, поставьте кофе на полку. Здесь касса, а не склад, - сказала женщина, собирая сдачу толстыми пальцами.

- Иди в жопу, дура, - рявкнула Агнешка и вышла в липкий октябрьский вечер. Ей хотелось глубоко вздохнуть, но воздух был похож на жижу, будто бы грязь сама по себе поднялась с земли и получился грязный серый туман, из-за которого было трудно видеть и трудно дышать. Она медленно пошла в сторону своего подъезда. Шмыгнула несколько раз носом. Насморк не проходил уже две недели, с тех пор, как они сюда переехали. Наверное. она простудилась в тот, как выразился Роберт, "вечер, полный сюрпризов" и не могла выздороветь до сих пор.

Может, это из-за работы? Сегодня она чуть не плакала, исправляя записи с заседания правления во второй раз. Она уже корректировала их вчера, с трудом разбирая правки, внесённые шефом, но, кажется, забыла сохранить изменения перед выключением компьютера, и сегодня ей пришлось начинать всё сначала и работать без перерыва с восьми до шести часов вечера, под звуки внушений, с больной головой и забитым носом. Не такой она представляла взрослую жизнь. Иногда ей хотелось вернуться в Олецко и сказать матери, что не пойдёт сегодня в школу, развалиться в кровати с книжкой и дожидаться бульона и чая с лимоном.

Снова шмыгнула. Она чувствовала большую слабость. Только бы не бронхит, - в страхе подумала она. Если бы после номера, который она выкинула с заданием, она бы ещё позвонила и сказала, что заболела и вернётся через неделю, это могло бы стать концом её короткой и не очень блестящей карьеры. У Роберта дела идут тоже не очень хорошо. У него сложный характер, и он не может адаптироваться. Он постоянно твердит, что заслуживает большего и что это просто вопрос времени, и он не намерен жизнь положить на фирму, которая заставляет его ездить из магазина в магазин за 2000 злотых в месяц - до вычета налогов. Может, он и прав, но многие бы и за меньшие деньги положили бы не только свою жизнь, но и жизни ближайших родственников. И Роберту лучше побыстрее понять это, пока чего-нибудь не вышло.

Агнешка стояла у лифта и заметила, что он тихо дышит. Нельзя же настолько устать, она же только в магазин прошлась. Агнешка неохотно посмотрела в сторону двери на лестницу. С тех пор, как переехали сюда, она ходила по лестнице, лифтам не доверяла. Кроме того, ей не хватало физических нагрузок. Сегодня, однако, ей не хотелось бежать черех две ступеньки или даже перебираться с этажа на этаж, шаркая ногами. Вот совсем не хотелось. Она зашла в лифт и нажала на девятку.

Кабина даже не шелохнулась. Агнешка открыла двери, подождала, пока снова закроются и нажала ещё раз. Опять ничего.

Она выругалась и ударила ногой по стене лифта. Ехать в другом, там, где произошло ЭТО, у неё не было ни малейшего желания, но сегодня она согласилась бы на что угодно, лишь бы не идти пешком на девятый этаж. Она вышла на лестничную клетку. Сначала приоткрыла дверь другого лифта и заглянула внутрь, стараясь не соваться в него головой. Присела, чтобы посмотреть, нет ли на потолке пятен крови. Не было. На внутренней двери висел прочный серый замок, такой же, как на решётке подвала. Интересно, подойдёт ли ключ? - пришло в голову Агнешке.

Она закрыла дверь, не заходя внутрь, и стала в нерешительности. Может, подождать кого-нибудь? - подумала она. В конце концов, дом большой, и в это время движение должно быть, как на Маршалковской. Но, конечно же, никто не появлялся. Ну и денёк.

- Нет, ну что за день, ладно, не будь дурой, - сказала она, зашла и нажала на номер своего этажа. Лифт двинулся. Когда Агнешка поняла, что сжимает кулаки и сдерживает дыхание, она рассмеялась. Боже мой, даже в дурацких фильмах ужасов ничего не происходит дважды в одном и том же месте. Она сразу же вспомнила жуткий, шумный, визжащий и скрипящий лифт в отеле, где разыгрывалась сцена "Сияния".²¹

Третий этаж.

Да, шумный. А здесь ей что-то, казалось, не ладно. Этот лифт был совершенно безмолвным. Агнешка на время перестала дышать, чтобы услышать какие-то звуки - работы двигателя над головой, с громкостью, нарастающей по мере подъёма на последующие этажи, скрипа кабины, дверей, иногда стукающихся об пол, гула флуоресцентных ламп. Но она не слышала ничего. В лифте царила полная тишина.

Четвёртый этаж.

Разве такое возможно? Она покашляла - убедиться, что у неё никаких проблем со слухом. А то, может, оглохла от простуды? Нет, звуки кашля звучали, как раскаты грома.

Пятый этаж.

Только пятый? Блин, надо было идти по лестнице, быстрее было б. Она начала напевать себе под нос и шуршать пакетом с покупками, чтобы перебить тишину. За окном двери на четвёртом этаже была полная темнота, будто кто-то заклеил окно чёрной лентой. Замок на двери грузового отсека дёрнулся и издал металлический звон.

Агнешка почувствовала покалывание. Вот как это выглядит, когда волосы стоят дыбом? Она перестала напевать, прижала к себе пакет и отступила к металлической входной двери, не в силах оторвать взгляда от замка. Она чувствовала, как её пальто трётся от дверь, но не слышала. Она слышала только звон покачивающегося замка. Дзинь-дзинь - как колокольчик.

Шестой этаж.

Наверное, я случайно его зацепила, - подумала она, - и эта мысль казалась отчаянно-неубедительной, как слова ребёнка, который, опустив голову, шепчет, что "оно само сломалось". И как ребёнок, который не верит ни в то, что он говорит, ни в то, что ему поверят, так и она не верила. Она понимала, что здесь не одна. Она знала, что, кем бы - или чем бы - ни был её спутник, он, несомненно, не хорошая компания. Агнешка понимала, что оно приближается, что оно всё ближе к щели в двери. Она хотела повернуть голову, но не могла. Она чувствовала, что злая сила удерживает её и заставляет держать веки распахнутыми, чтобы она могла видеть. Поэтому она не сможет сбежать.

Седьмой этаж.

А ведь можно выйти и здесь! Просто нажать "СТОП"! Не отрывая глаз от двери в задней части кабины, она нажала красную кнопку. Три раза, раз за разом. Лифт продолжал бесшумно двигаться. Глаза Агнешки, которые она не могла закрыть и которыми не могла моргнуть - пролили две слезы беспомощности.

В грузовом отсеке что-то шевельнулось. Она ещё не могла этого видеть, но ясно слышала движение. Боже, сделай так, чтобы это только казалось, - думала она, - чтобы это были галлюцинации, чтобы это была самая страшная болезнь, только пусть всё это прекратится. Пусть это будет не по-настоящему. Продержи его в своём убежище ещё немного, всего только один этаж. Угомони его, умоляю.

Восьмой этаж.

Что-то внутри припало к двери. Обе створки, сделанные из полированной доски, начали открываться, зазор между металлическими уголками, которыми были обиты края, расширился до нескольких сантиметров. Замок громко зазвенел. Агнешка прищурилась, чтобы не видеть, что там внутри, но зажмуриться не удалось. Это галлюцинации, это всего лишь галлюцинации, последствия травмы двухнедельной давности, успокойся, это просто галлюцинация, сделай глубокий вдох и немедленно успокойся, галлюцинации, галлюцинации, галлюцинации, - всё быстрее и быстрее повторяла она в мыслях слова бесконечной литании.

- Поняла? Успокойся немедленно! - крикнула она во весь голос. Дверь сомкнулась. Это, что бы там ни было, перестало напирать.

Лифт подбирался к девятому этажу. Медленно. Очень медленно. Чересчур медленно. Агнешка почувствовала запах гари. Обонятельные галлюцинации? Такое вообще бывает? От этого запаха ее тошнило. Однажды, в подростковом возрасте, она пыталась подкурить от газовой плиты и подпалила себе чёлку. Это тот запах, тот самый духан - тлеющих волос и обожжённой кожи.

Ещё только полметра. Быстрее, быстрее.

В глубине кабины, за дверями, хныкала маленькая девочка. Агнешка почувствовала, что начинает паниковать, в ушах её отдавался собственный безумно быстрый пульс. Она сделает всё, чтобы выбраться отсюда, перестать бояться (чего угодно? как тот парень из первого дня?). Тихий плач был таким ясным, будто девочка сидела на плечах Агнешки. Она прислонилась спиной к постоянно вздрагивающим входным дверям. Что-то снова давило изнутри отсека. Должно быть, сильное. Она увидела, как растягивается дужка замка. Ребёнок тихонько плакал.

Кабина наконец остановилась. Агнешка вдавилась спиной в двери, которые всё не открывались. На металлическом крае появились пальцы маленького негритёнка. Агнешка закричала. Но это не был негритёнок. Это были детские пальчики, местами обугленные, обожжённые до красного мяса, с проступающими костями. Ручки уже обхватила края и начали их раздвигать. Дерево скрипело под пальцами хныкающей девушки, на дужке замка появилась трещина. Агнешка знала, это, что бы там ни было, сейчас накинется ей на горло.

Она всё ещё не могла закрыть глаза.

Двери лифта открылись, и Агнешка упала прямо в руки Роберта.

- Да ты что, с каких это пор ты ездишь на лифте? Тебя больше не беспокоит твоя фигура?.. Господи, да что с тобой?

- Разве ты не слышал, как я кричала?

- Что? Я вышел вынести мусор и увидел тебя в лифте, поэтому открыл дверь. Ты, случаем, не заболела? Ты бледная, как смерть, почти прозрачная.

Агнешку всю трясло. Её руки не слушались.

- Чувствуешь запах чего-то палёного?

- Нет, а ты про что? Пожар?

- Принеси ключ от подвала. Сейчас же!

Роберт схватил её за руки и обеспокоенно посмотрел в лицо жены.

- Детка, посмотри мне в глаза, - сказал он спокойно. - Что-то стряслось? Плохое что-то? Скажи мне.

Она глубоко вздохнула. Она постепенно успокоивалась.

- Я ехала в лифте и... - она замялась, - и со мной произошло что-то странное, вроде галлюцинации. Наверное, это потому, что я устала или из-за того случая, я не знаю. Сделай кое-что для меня. Я придержу дверь, а ты проверишь, есть ли там что-нибудь. Там, внутри.

- Но там замок.

- Попробуй ключом от подвала, может подойдёт.

Роберт достал из кармана связку ключей, с ключами от квартиры, а также с недавно изготовленным ключом от подвала. Сначала он несколько раз потряс замок и заглянул внутрь через щель в дверях. Пусто - впрочем, много так не увидишь. Принюхался. Никакой гари, только резкий запах дезинфицирующих средств. После несчастного случая этот лифт, наверное, теперь самый чистый в Польше.

- Только поосторожней, - услышал он позади себя голос Агнешки.

Она действительно боялась. Чего тут вообще такого? - подумал он. Но почувствовал, как тревога накатывает и на него.

Ключ действительно подошёл. Роберт снял замок, затаил дыхание и решительно открыл дверь. И перед ними предстал лишь самый чистый грузовой отсек самого чистого лифта в Республике Польша.

- Горизонт чист, пани капитан! - доложил он. - Пришельцы вынуждено отступили в другое измерение.

Он закрыл замок и вышел.

- Можешь уже отпустить двери, не забывай, ты тут не одна. На первом этаже ждут другие люди, которые бы хорошо заплатили за билеты в лифт с привидениями, это была б самая большая достопримечательность в Брудно.

- Перестань, я правда испугалась. Я, наверное, в жизни так не пугалась. Ничего не понимаю. Я была уверена, что там что-то есть и что оно... ну, понимаешь... поджидает меня. Какой-то, ты только не смейся, ребёнок, маленький такой, два-три года, самое большее. - Она покачала головой, будто не в силах поверить в то, что с ней произошло.

Роберт обнял её и подтолкнул в сторону квартиры. Лифт начал шумно сползать вниз.

- Я и не собирался смеяться. Самые страшные фильмы ужасов всегда с детьми. Но давай не будем ни о фильмах ужасов, ни о наших работах, что, в принципе, одно и то же. Давай лучше почитаем "Телебиблию", помню объявляли какую-то романтическую комедию по TVN, сегодня, кажется... Агнешка! Что опять?

Его жена побледнела, её глаза расширились от страха. Одной рукой она прикрыла рот, другой сжала плечо Роберта. До боли.

- Ты слышал?

- Что слышал?

- Смех. Смех маленькой девочки и топот ножек. На лестнице в подъезде. Ты должен был слышать!

Роберт втолкнул её в квартиру, захлопнул дверь и закрыл все замки.

- Нет, не слышал. Я слышал, что жёнам, пребывающим в стрессовом состоянии, нужно принять расслабляющую ванну, покушать вкусные спагетти со шпинатом и тунцом, испить изысканной болгарской мудрости, купленной по акции за шесть девяносто, а потом выспаться. Ты слышишь?

Он натирал жёлтый сыр, чтобы посыпать макароны, когда Агнешка выплыла из ванной в облаке пара. В бордовом халате c подвёрнутыми рукавами. Расчёсывая влажные волосы щёткой. Она выглядела намного лучше, чем полчаса назад.

- Мужчина на кухне - это, наверное, одно из самых прекрасных зрелищ, которое может увидеть женщина после нескольких тысяч лет притеснений, - сказала она, посмеиваясь и поцеловала его в шею. - Ты можешь мне сказать, зачем принёс мольберт из подвала?

Роберт уже несколько часов - так как он вернулся с работы раньше, чем обычно, и по внезапному порыву достал из кладовки в подвале свои художественные принадлежности - размышлял, что бы ответить на этот вопрос.

- У меня появилась идея, - начал он, помешивая соус. - Вообще-то, она уже несколько дней крутится у меня в голове, и, кажется, не отцепится от меня, пока я не попробую воспроизвести её на холсте. Знаешь, как оно бывает. Сколько времени можно о чём-то думать? - Он понял, что оправдывается, и откашлялся, чтобы тон стал менее жалобным. - Надо пробовать, и всё, - смело заключил он.

- А где мы будем спать, творец ты наш, если сейчас нет места, чтобы разложить кровать?

- Я проверил. Если всё собрать, в ванну поместится. Всё равно мы по ночам не купаемся. И радуйся ещё, что я не музыкант. С роялем были бы проблемы.

- Понятно, понятно, дай попробую соус... хммм, вкусненький... так расскажешь мне о своей идее?

Роберт разложил макароны по глубоким тарелкам, полил соусом и посыпал жёлтым сыром. Он попросил Агнешку расставить тарелки и столовые приборы, а сам принялся открывать вино. И, разумеется, оторвал половину пробки. Он сам не знал, то ли это невезение, то ли недостаток навыка, то ли хреновый штопор. В конце концов, пришлось затолкать остаток пробки внутрь и разливать вино по бокалам через ситечко.

- Идея состоит в том, чтобы нарисовать агрессию, - ответил он, наматывая макаронину на вилку.

- Автопортрет?

- Да ну тебя. Это пришло мне в голову, когда я думал о Марке.

- Каком? Моём брате?

- Да, о твоём брате. Не то чтобы я хочу писать твоего брата, но в нём это лучше всего проявляется. Расскажи мне, какой он.

- Такой, ну, сама не знаю, замкнутый такой, как они все. Если чего-то хотел, хотел из этого что получше, штаны там, башмаки, побольше бабок хотел, поменьше работать. У тебя вкусные макароны получились.

- Спасибо. Но такое есть в каждом из нас. А глубже? что бы ты могла отметить? какая у него душа?

- Ох ты и задал задачу, подожди, дай подумать. Он какой-то такой ранимый, удивляющийся тому, что остальной мир не настолько чувствительный, как он. Можно сказать, даже боязливый.

- В этом весь он! - засмеялся Роберт.

- Нет, ну, не весь. То, что он такой, не означает, что он сидит в норе и носа не высовывает. Он в то же время такой, каким его знают люди. Улыбающийся смышлённый парень, шустрый, немного...

- Ага..?

- Агрессивный.

Роберт отодвинул от себя тарелку и начал жестикулировать так сильно, что Агнешка только в последний момент удержала его бокал с вином.

- Ну точно. Есть две личности, по твоим словам. Одна чувствительная, глубокая, эмоциональная, это, как бы, ядро человеческой души, сущность. К сожалению сущность эта слаба и пассивна, как улитка без раковины на набережной Лебы. И у этой улитки есть свой солдат, телохранитель, то есть другая личность. Другая - она сильная, агрессивная, энергичная, она подгоняет свою более слабую напарницу, тянет её за собой вперёд. Без солдата наш впечатлительный малый сидел бы в тёмном углу, не высовываясь на свет и не имея пищи для того, чтобы подпитывать свою мудрость и впечатлительность. В свою очередь, сам солдат без своего худенького друга, пёр бы, как паровоз, вперёд, но сам бы не знал, за каким чёртом.

- Да, но кто же здесь босс?

- Ты.

- Я?

- Конечно. Каждый должен научиться жить так, чтобы обе эти природы сосуществовали в относительной гармонии и действовали с различной активностью, в зависимости от необходимости и обстоятельств. Помни, что одна природа не в состоянии существовать без другой - так это были бы просто безмозглые солдаты, лишённые нормальных чувств, жалости и сопереживания или, знаешь, такие, полностью оторванные от мира. Я думаю, люди, отыскавшие эту гармонию, то есть такие, которые не делают вид, что у них одна природа и не бегают в панике от одной к другой в глупой уверенности, будто надо выбрать что-то одно, они чертовски счастливы.

- Я, в общем, с тобой согласна. Но что ты, в самом деле, хочешь нарисовать? И как?

Роберт какое-то время ничего не говорил. Неосознанно ковырялся в носу.

- Перестань! Я же ещё ем!

- Сорян. Как бы так сказать, я хочу нарисовать обе эти природы в состоянии равновесия, покоя - возможно, не столько как покорных слуг, сколько двух друзей...

- Гейская парочка?

- Я не буду с тобой разговаривать.

- Я знаю, что это важная тема для тебя, но не обязательно же быть настолько серьёзным. Ну, ладно, два друга и что дальше? Как ты хочешь это нарисовать?

- Не знаю. Честно говоря, любая мысль мне кажется плохой и глупой, поэтому я притащил мольберт. Может быть, если я что-нибудь начну, просто так, набросаю штрихи, что-нибудь прояснится. Особенно мне не даёт покоя агрессия. Как изобразить движущую силу, благодаря которой мы едим, говорим, занимаемся сексом?

- Сексом, говоришь? Хммм, звучит неплохо. А у тебя тоже есть две такие природы? Движущих силы?

Агнешка отпрянула от стола и положила ноги стул Роберта. Обхватила ладонями затылок под волосами и потянулась, позволив халату приоткрыть бёдра, немного соскользнуть с грудей.

Ему нравились другие женщины, но ни одна из них не действовала на него так сильно, как его собственная жена. Может, потому, что ни одна другая не выходила из его ванной после купания, не кипела от возбуждения, не расставляла перед ним ноги, как королева похоти и не направляла к нему алые соски из-под халата.

У меня всё прямо перед глазами, - подумал он и сполз со стула между прекраснейшими бёдрами в мире.

6-й этаж, квартира #32. 24 октября 2002 года, 18:00.

Женщина. Было бы лучше, если бы ты спросил своего отца. Вот правда.

Мужчина 1. Но его сейчас нет! И я не полсироты. Думаю, ты можешь принять решение, не спрашивая разрешения у отца. Думаю, в этом есть что-то ненормальное, когда взрослый человек должен отчитываться родителям в том, что он делает. И вот теперь оказывается, что приходится отчитываться ещё и перед высшей комиссией. Ну не, баста!

Женщина. Ты преувеличиваешь, Камил. Просто подожди полчаса. Кроме того, ты мог бы сказать ему об этом ещё вчера. И ты не настолько взрослый, как тебе кажется.

Мужчина 1. Я никуда не ходил уже две недели!

Женщина. Но ты же помнишь, почему. Ты разбил машину, и это твоё наказание, мы об этом всем вместе договорились. И мы договаривались не на две недели, а на месяц. Работа у отца в офисе, чтобы заработать денег на ремонт, и никаких гулек.

Мужчина 1. Не напоминай мне, ради бога. Если бы я опубликовал мемуары, этот писатель, как его, Славка²², примирился бы со своим отцом.

Женщина. Он скоро придёт, поговорим об этом. Я не против сегодня тебя отпустить.

Мужчина 1. Да, но тебе придётся спрашивать, просить, и всё такое, а если что, ты ничего не сможешь сделать. Эх, не хочу об этом говорить.

Женщина. Слова, слова, слова²³. Раз уж ты такой взрослый, так бери и иди.

Мужчина 1. Ну, я могу пойти, а дальше что? Это психопат не пустит меня обратно, перестанет платить за школу, за английский и за репетиторов. Через полгода я вылечу без всякого аттестата или буду с аттестатом, но без денег на платное образование, а на бюджет без репетосов никогда не поступишь.

Женщина. Спасибо, что позволяешь нам поддерживать себя. Это очень мило с твоей стороны. Мы предоставляем тебе еду, жильё, образование, а ты демонстрируешь нам гнев и презрение. Честная безналичная сделка. [домофон]

Женщина. Пойди, открой отцу.

Мужчина 1. Алло? Алло? Алло?! Ни черта не слышно, в трубке только шуршит и пикает.

Женщина. Это ещё ничего, а я вот в последний раз слышала...

Мужчина 1. Что ты слышала?

Женщина. Не важно, давай, может, просто открой...

[зуммер]

[кастрюли]

[газ]

[дверь]

Мужчина 2. Привет, бойцы! Что сегодня на ужин?

Женщина. То же, что и вчера, только с рисом. Уже поставила разогреваться. Как день прошёл, удачно?

Мужчина 2. А как насчёт пива к матчу? Есть?

Женщина. Что-то осталось.

Мужчина 2. Что, сынок, посмотрим вместе, как "Легия" выигрывает в кубках?²⁴

Женщина. Он хочет тебе кое-что сказать.

Мужчина 2. Хм?

Мужчина 1. У меня такая просьба к тебе, папа, ма-а-хонькая такая просьбочка, мне бы хотелось, знаешь, если можно, взять сегодня отгул.

Мужчина 2. Хочешь уйти? Это невозможно, мы же договаривались, вместе принимали решение. У тебя ещё осталось две недели.

Мужчина 1. Сегодня у Ренаты день рождения.

Мужчина 2. Та-ак, понятно. Когда всё равно делать нечего, кроме как смотреть телевизор, тогда, само собой, мы согласны отбывать наказание, какие вопросы. А когда намечается классная гулянка, тут уже отбывать не согласны, правильно?

Мужчина 1. Да тут не в тусняке дело. Было много вечеринок, на которые я хотел пойти, но я о них даже не упоминал. Но, понимаешь, к Ренате я обязан пойти.

Мужчина 2. Понимаю. На самом деле всё твоё наказание за то, что ты нас так огорчил, должно было свестись к одному такому дню. Только сегодня ты ощутишь всю его тяжесть. Только сегодня ты почувствуешь, что получил по заслугам. Если бы я позволил тебе уйти сейчас, это было бы так, будто бы мы смирились, что с тобой ничего не поделаешь. А ты получил. А Рената, если ты ей так нравишься, охотно с тобой встретится и через две недели. И вы даже лучше проведёте время, потому что других гостей не будет.

Мужчина 1. Так что? Варианта уйти нет?

Мужчина 2. Наше решение, твоё и моё, пересмотру не подлежит. В любом случае, это и твоё решение. Ты согласился. Если бы ты тогда вспомнил про её день рождения, ты бы, возможно, предложил что-то другое. Но, видно, эта дата не попадает в зону твоего особого внимания.

Мужчина 1. Что ты, блин, несёшь? С какой целью ты запрещаешь мне идти к девушке, которая... которая для меня близкий человек? Чего ты хочешь добиться в итоге?

Мужчина 2. Я? Ничего. Я хочу тишины и покоя, а ты разнылся тут мне под ухом. Давай ещё заплачь, и вечер будет окончательно испорчен. И ты в итоге у меня выпросишь, ты даже не представляешь чего. Специально запишу сегодняшний диалог в дневнике, чтобы показать его тебе, когда ты придёшь ко мне с цветами сказать спасибо.

Мужчина 1. Ты больной. Я валю отсюда.

Мужчина 2. Если ты "повалишь", можешь больше не возвращаться. Я тебя предупредил.

Мужчина 1. Не бойся, не уйду.

Мужчина 2. Ты тоже не переживай, сынок. Когда-нибудь мы непременно умрём, оставим тебя в покое, и будешь делаешь всё, что твоей душе заблагорассудится.

Виктор, с тех пор, как Вероника ушла, забрав Матильду, ничего не менял в детской. Кровать в наклейках, вытащенных из всяких чипсов - самое большое сокровище пятилетнего ребёнка - крохотный жёлтый столик, испачканный мелками, несколько игрушек (интересно, скучает по ним?) и множество рисунков на стенах. Большинство из них авторства Матильды, но некоторые его и Вероники. Любимый рисунок Виктора - тот, который малышка нарисовала, когда ей было чуть больше трёх лет. На рисунке - большая голова, довольно улыбающаяся, с четырьмя радостно торчащими толстыми волосками. Подо ртом ещё кривое платье, с торчащими руками и ногами. Понятное дело, очень маленькими, потому что после изображения головы ни для чего другого не осталось места.

Он вспомнил, как Матильда принесла ему этот рисунок, положила ему на колени и ушла с грустным лицом, не сказав ни слова. Догнал её в комнате.

"Что такое, малышка, почему ты такая грустная?"

"Потому что у меня не получился рисунок для тебя", - по-детски проворчала она и до того низко опустила голову, что её тёмная чёлка касалась колен.

"Да ты, наверное, шутишь, рисунок потрясающий. Что на нём?"

"Ну не видишь, что ли?!"

"Вижу, девочка," - ответил он, задаваясь вопросом, что же имееет в виду Матильда.

"Это я, только какая-то странная."

"Почему странная?" - Ему с трудом удалось сдержать смех.

"Потому что в зеркале я другая."

С того времени у них в семье прижилась поговорка "это я, только какая-то странная" и воспроизводилась каждый раз, когда речь заходила о чьей-то работе, славной, но не настолько идеальной, как хотелось бы автору.

Он не мог поверить, что та жизнь ушла. Нет ни Вероники, ни Матильды, ни совместного рисования, ни жарких споров о том, стоит ли смотреть футбольный матч, когда уже пора спать. Осталось несколько игрушек и рисунки на стене.

Как это возможно? Почему всё это исчезло? Виктор потёр виски пальцами. Он снова почувствовал непреодолимую усталость. Теперь, когда он не пил, он спал по шестнадцать часов в сутки. Что угодно, лишь бы не вспоминать. Сегодня опубликовали его третий очерк. Не может такого быть, чтобы она не прочитала, не может такого быть, чтобы она не знала - он теперь нормальный и пишет, к тому же, неплохие тексты. Почему же не звонит? Может быть, они с Матильдой поехали отдыхать куда-то. На три недели? Этого не может быть. А может, она просто не читает газеты? Такого тоже не может быть, ведь она сама работает в газете, ей приходится читать другие, хочет она того или нет. И его очерки всегда анонсируются на обложке, а сегодняшний ещё и с фотографией. Томек говорит, что читатели довольно живо реагируют на то, что он пишет, поэтому стоит это делать чуть заметнее.

Зазвонил телефон. Виктор сразу взял трубку.

- Привет, ты так быстро ответил на звонок. Держишь телефон на коленях?

- Здоров, Том. Случайно оказался неподалёку. У меня же не особняк в сто комнат, ты, наверное, помнишь.

- Не бойся. Скоро всё изменится. Ты станешь известным очеркистом, затем известным писателем, а я стану твоим издателем, и мы построим себе великолепные особняки с бассейнами и пальмами. То есть я только себе построю, потому что буду тебя обманывать и обдирать, как всякий издатель.

- В нашем климате? Пальмы? Не сходи с ума. Я удивляюсь, что ещё сосны растут.

- Ты совсем, что ли? Особняки надо строить на берегу Адриатического моря, а не Балтийского. А там у них, то есть у меня, пальмы растут у самого входа даже не спросясь. Слушай, я звоню, чтобы сообщить, мне очень понравился твой последний материал, про детскую площадку. Мы уже получили больше ста писем по электронной почте, пишут, что ты всё правильно написал, что "у нас во дворе тоже такие погнутые, ржавые трубы" и что это надо исправлять. Ещё из вашей администрации позвонили и сказали, что эта детская площадка в списке на реконструкцию и что в этом году она обязательно будет отремонтирована. Ты могуч, парень.

- Потрясающе. В таком случае, в следующий раз напишу про бабу из продуктового магазина. Возможно, её уволят.

- А я думал, ты социалист. Поразмысли, не хочешь ли ты немного пообщаться с людьми и написать большой материал о психологии жилых комплексов? Модная тема в последнее время. Немного аналитики, немного информационности. Примерно двадцать, двадцать пять тысяч знаков.

- К какому сроку? - Виктор сказал это так спокойно, будто ему по два раза в день поступали подобные предложения, а внутри у него всё бурлило. Да, да, он сделал это! Он вернулся к своей профессии, он пишет, у него заказывают тексты, он не пьёт. Он нормальный человек. Ура!

- Выдашь за три недели? Я бы хотел опубликовать до Рождества.

- Выдам.

- Супер. Ещё один вопрос: ты пьёшь?

- Ни капли.

- Тогда ты твёрже, чем я думал. Может, заскочишь к нам в следующую субботу? Моника хочет тебя поздравить и лично поддержать. Я, правда, не знаю, как к этому относиться.

- Посмотрим, - сказал Виктор. В гости ему не хотелось, но, возможно, надо было заставить себя и начать восстанавливать товарищеские связи. - Позвоню на неделе.

- Номер знаешь. До связи.

Томек повесил трубку. Виктор свою ещё немного подержал, а после почтительно положил её обратно на рычаг. Вернее, на пластиковую кнопку, рычаг - это доисторическое прошлое.

Ладно, подумал он, ждать нет смысла. Не хочет звонить, сам ей позвоню. Сейчас самое время. Он взял трубку, набрал три первые цифры её мобильного телефона и повесил трубку. Во рту у него было так сухо, что он не мог проглотить слюну.

- Спешить некуда, - сказал он себе, - я как раз собирался попить чаю. - Однако на полпути к кухне он вернулся и набрал весь номер. Какие гудки он услышит? Быстрые, как его пульс - значит, она разговаривает, может даже с кем-то, кто ей небезразличен, они смеются и обмениваются уверениями в любви. Или долгие, прерываемые мгновениями тишины, говорящие о том, что она скоро возьмёт трубку? Или, может, телефон выключен, и послышится голос, предлагающий оставить сообщение? Наверное, так было бы лучше всего.

Ещё до того, как послышался какой-либо гудок, трубка щёлкнула, и женский голос сказал:

- Извините, вызываемый абонент временно недоступен, повторите попытку позже...

Виктор положил трубку. Окей, - подумал он, ничего страшного - может, у неё села батарейка или она сейчас проходит через туннель, а может, поменяла номер.

Он позвонил ещё раз, но ему отозвалось то же безличное сообщение. Ничего не поделаешь, придётся звонить на работу. Он не помнил номер телефона на её рабочем столе, поэтому позвонил на коммутатор.

- "Газета", слушаю.

- Добрый день, с дежурным редактором "Столички", пожалуйста. - С голосом у него было всё нормально, чего уж там, но он на всякий случай откашлялся.

- Соединяю...

"Газета Столечная", Амелия Шлубовская, слушаю. - Он такой не знал.

- Добрый день, могу я поговорить с Вероникой Сукенник? - Он был уверен, что когда повесит трубку, на его пальцах останутся вмятины, так сильно он сжимал ладонь. Он чувствовал, как пот стекает по его лбу, и наделся, что на другом конце провода не слышно, насколько часто и нервно он дышит. Он хватал ртом воздух.

- Извините, она здесь больше не работает, то есть я здесь только с июля, и когда вышла на работу, её здесь уже не было, но, может, я сейчас найду кого-то, кто работает дольше, хорошо?

- Да, конечно, спасибо большое. - Он почувствовал одновременно облегчение и разочарование. Он ждал, пока "кто-то" приблизится, и слушал редакционный гомон, улавливаемый трубкой. Этого ему тоже не хватало. Трубка зашуршала.

- Да, слушаю, чем могу помочь? - сказал знакомый женский голос.

- Марта?

- Да, а кто говорит, позвольте поинтересоваться? - Марта, давняя подруга Вероники, всегда любила определённость.

- Привет, это я, Виктор, разыскиваю Веронику...

- Виктор? - Он уже знал, что будет дальше. Голос подруги превратился в кусок сосульки, которая резко застряла у него в ухе. - У меня для тебя только три слова: отъебись, сукин сын!

- Марта, умоляю...

- Не умоляй меня ни о чём! - она так кричала, что если бы им довелось встретиться в офисе, это было бы шоу. - Не умоляй меня ни о чём, потому что я тебе ничего не скажу, даже если бы захотела. И знаешь почему? Потому что я ничего не знаю! Потому что полгода назад она уволилась и пропала, а мне она даже ничего не сообщила, и всё это из-за тебя, чтоб ты сдох! - она продолжала кричать. - Я не знаю, где она, не знаю, чем она занимается, я ничего не знаю, понимаешь? Ничего не знаю, и виноват в этом ты, - сейчас она уже шептала. - Надеюсь, ты будешь страдать вечно, до свидания, - сказала она и бросила трубку.

Его всего трясло. Руки так сильно дрожали, что он не мог положить трубку. Он бросил её на пол и начал быстро ходить по комнате, пытаясь отдышаться. Она преувеличивает, преувеличивает, потому что ничего не знает, - лихорадочно повторял он в уме. - В конце концов, Вика ведь не должна ей во всём признаваться. Она решила сменить работу, избавиться от старых знакомых, сменить окружение, ничего страшного. А эта тупорылая разочарована тем, что она больше не чья-то лучшая подруга. Что ж, друзей у неё, наверное, не густо, так что её можно понять, хотя это её, конечно, не извиняет.

Как она могла?! Конечно, в разрыве этих отношений есть и его какая-то вина, но ведь кто кого тут бросил, чёрт возьми! Кто забрал у него дочь, единственное, что было важным в его жизни?

- Ну кто?! - закричал он и бросился на кровать. Он сунул голову под подушку и начал кричать, как сумасшедший, чтобы заглушить боль.

Это немного помогло.

Он вылез из-под подушки - красный, потный, тяжело дышащий. Есть ещё один телефон, на который надо позвонить. Родителям Вики. Там, наверное, будет ещё хуже, чем с Мартой, но выхода нет.

Он поднял трубку с пола и несколько раз нажал кнопку на аппарате. Ничего, тишина. Он вытящил вилку из розетки, вставил обратно и попробовал ещё раз. Тишина.

- Ни фига, всё равно позвоню, - шепнул он самому себе. Взял кошелёк и, не надев куртку, побежал вниз по лестнице. В винном магазине, прямо рядом с подъездом, был телефон-автомат.

Засунул карточку и набрал номер. Пока ждал гудка, ему пришло в голову, что на звонок может ответить и Матильда. Что он ей скажет? "Привет, это папа?" А если Вероника сказала ей, что папа умер, что тогда? Нет, она не могла этого сказать, не может такого быть. Ладно, если ответит Матильда, он повесит трубку - по крайней мере, он будет знать, что они там.

Пиканье набора номера прекратилось. В трубке раздался женский голос: "Данный номер не обслуживается, данный номер не обслуживается, данный номер не обслуживается, данный номер..." Виктор выронил трубку из рук и сполз на пол. Всё кончено. Он посмотрел на витрину магазина "Утешение"; он сам когда-то выдумал это название для пана Яцека. "Татра" продавалась со скидкой. В конечном итоге, почему бы и нет, - подумал он, - ничего страшного не случится. Ты уже знаешь, что можешь бросить пить, если захочешь, зарабатываешь своим трудом, так что тебе ещё будет чем отплатить Томеку, а сегодня ты заслужил бокал. Пора уже на один день отдохнуть от писанины. А завтра снова начнёшь искать девчонок. Не могли же они провалиться сквозь землю.

Двумя часами позже он был пьян и недоумевал, из-за чего весь этот шум. Бедная Марта в истерике, разбивает телефоны - бывает. Придётся сделать несколько звонков, поискать, может, в интернете, и всё. Если всё пойдёт хорошо, уже завтра они поговорят по душам с Вероникой, в воскресенье, возможно он увидит Матильду, всё вернётся на круги своя. Разве жизнь не прекрасна? Всё что нужно, это немного доброй воли и усилий, и всё получится идеально.

С нетерпением ожидая выходных с женой и дочерью, он поплёлся в ванную. Обоссал стену возле туалета, пытаясь смыть бродившего по плитке таракана, который, напуганный светом, отчаянно искал укрытие.

- Съёбывай, старик, - сказал ему Виктор. - Девчонки возвращаются, насекомым в этом доме не место.

Это должен был быть сюрприз. Агнешка пораньше ушла с работы, чтобы подготовить для Роберта мини-вечеринку. Без всякого повода, просто для удовольствия. На работе у неё всё наладилось, за что бы она ни взялась, всё хвалили, насморк прошёл, будто рукой сняло. Она поняла, что её ждёт теперь, если уж не блестящая карьера, то спокойная работа в хорошем коллективе - кажется, это хорошее начало, неплохое приобретение опыта. Если бы у Роберта шло так же, тогда б и вовсе не было причин для беспокойств. Но дела у него становились всё хуже. Каждый день ей приходилось выслушивать разочаровывающий монолог о работе. Что она скучная и отупляющая, как он её ненавидит, что ему приходится общаться с дебилами, к которым он с презрением относится и что нужно подыскивать что-то другое. Он реагировал настолько странно и агрессивно, что Агнешка предпочитала покивать, а не ввязываться в споры. И всё же она не теряла надежды, что на работе у Роберта ещё хватает выдержки, чтобы не показывать всем этим людям, как ему на них наплевать. Из-за работы Роберта на День всех святых не поехали в Олецко, и теперь Агнешку терзало чувство вины²⁸.

Сегодня она решила опередить жалобы Роберта и приготовить сюрприз - вкусную еду и хороший секс.

Она вставила ключ в замок, но тот не повернулся. Что, Роберт забыл запереть дверь, когда уходил? В этом районе это отличный способ остаться без нажитого. Она нажала на ручку и застонала. Роберт уже дома. Как такое может быть, что он закончил так рано?

Он рисовал и слушал музыку через наушники. Так был поглощён своим делом, что и не заметил, как Агнешка вошла. Она поставила сумочку на пол в прихожей и тихо подошла к нему. Мольберт стоял прислонённым к стене, а Роберт, сидя на пятках, как ребёнок в детском саду, рисовал на куске картона, разложенном на газетах на полу. Он рисовал акварелью, он всегда таким способом примерялся к какой-нибудь идее, прежде чем покрывать холст маслом. Газеты вокруг картона пропитались грязной водой, точно так же, как брюки и футболка, о которые он, видимо, вытирал грязные руки. Что не особо помогало, потому что он был по локти в краске. Рядом валялось около десятка страниц бумаги, уже изрисованных - верный знак того, что работа вершится в муках, эскизы один за других отвергаются мастером. Агнешка улыбнулась, задумавшись, хорошо ли, что мужа поглощает такая страсть. Значит ли это, что она жена необыкновенного человека, и это сулит большое счастье? А что, если она навсегда обречена быть номером два? Кем-то таким, кто просто мило заполняет пространство между картинами?

Каждый раз, когда он рисовал, и некоторое время после этого, он выглядел настолько отсутствующим, что казался ей чужим человеком. В Олецко такое бывало уже не раз. Когда Роберт целыми днями рисовал, а вечером они садились ужинать, он или молчал, или отзывался так, лишь бы отцепились, да и то, останавливался на полуслове и говорил: "Какой же я идиот, надо было фон сделать поперечным - всё бы совсем по-другому смотрелось. Сорри, сейчас вернусь, мне нужно хотя бы набросать это." Она чувствовала себя тогда отвергнутой, как человек, случайно оказавшийся рядом с ним только потому, что художник не любил спать один. Что за чёртов эгоизм! Она не раз видела, как он заставлять себя отложить кисти, вымыть руки, чтобы провести с ней какое-то время. Тогда она чувствовала себя террористкой, и ей было даже стыдно, но она не могла поступать иначе. Стоит ли ей терпеливо ждать, пока паныч найдёт время отдохнуть от своей деятельности? Однажды он даже кричал, что это ненормально, когда она ревнует его к кистям. Он прав? Похоже, её на самом деле удручало то, что он уделал больше внимания своим глупым фантазиям, чем жене. Разве это странно?

Она на цыпочках подошла ближе, чтобы посмотреть, что он рисует. Несмотря ни на что, ей нравилось наблюдать, как он работает. На одной из отвергнутых картонок, той, которая лежала на самом верху, Роберт нарисовал дорогу среди деревьев. Дорога хоть и сузилась в перспективе, но не скрылась за горизонтом, а оторвалась от деревьев, изогнулась вверху и повернулась к зрителю. Ещё между деревьями стоял (шёл?) один человек, зато вверх тормашками, нет, не вверх ногами, а просто, как бы, по другой стороне дороге, брела целая масса людей. Агнешке это навеяло мысли об образе евреев, идущих в гетто. Может, из-за тона рисунка - "холодная акварель", как говорил Роберт, - вся в размытых синих и серых тонах. Всё было синим и грустным.

Она похлопала его по плечу. Он вскрикнул и подпрыгнул, будто его ошпарили.

- Дурочка, ты хочешь, чтобы у меня в мозгах вены полопались? - сказал он, снимая наушники. - Что ты здесь делаешь в такое время?

- Проверяю, не замутил ли ты с какой-нибудь блондинкой.

- Да ладно, я же сейчас должен быть на работе. Кроме того, ты у меня единственная блондинка.

- Не увиливай, скажи просто, почему ты не на работе.

- А ты?

- Мне дали выходной за примерное исполнение обязанностей, ежедневную улыбку, сексуальное товарищество и самый красивый бюст на этаже. - Она похлопала ресницами.

- Боюсь, это всё правда. Моя машина сломалась, и пан Юрек любезно согласился, что мне не нужно объезжать магазины на трамвае. Тебе не кажется, что это мило с его стороны? Я, кстати, никогда не подозревал его в способности осуществлять столь логичный мыслительный процесс. - В голосе Роберта появился сарказм. - Я уже даже купил проездной.

- Так и что же нам теперь делать с таким прекрасным началом дня? - спросила Агнешка, желая сменить тему. Было похоже, что Роберт в отличном настроении. Возможно, её разочарование было преждевременным, а вечер с шампанским можно организовать и без сюрпризов.

- Я сейчас рисую, а потом всё решим.

- Хорошо, я что-нибудь приготовлю. - Агнешка старалась не показывать, что обиделась. - А когда ты закончишь?

- Когда закончу, тогда закончу, - раздражённо рявкнул он. - Понятия не имею. Ты хочешь, чтобы я сказал тебе "в 17:15" и именно в это время отложил краски?

- Ну нет...

- Так и не спрашивай, глупенькая. Когда закончу, ты узнаешь об этом первой, обещаю. - Он коротко поцеловал её, надел наушники и опустился на колени рядом с красками.

Она посмотрела на рисунок, над которым он работал, и дрожь пробежала по её спине. Она видела это место только один раз, но никогда его не забудет. Подвал, странное подземелье, в котором они чуть не заблудились. Кстати, интересно, что Роберт не побоялся сходить туда за мольбертом.

На этот раз его нельзя было обвинить в злоупотреблении синим цветом. Картон кипел оранжевым, жёлтым и красным - ведь коридор выглядел так, словно вдоль его стен текла лава. Лучи яркого света струились из щелей в двери. Чем дальше, тем светлее становился коридор, будто Роберт запечатлел момент, когда там, в конце, взорвалась бомба огромной силы. Уже взорвалась, вспышка сияла, но ударная волна ещё не пришла. Это был очень тревожный образ; такого она никогда ещё не видела; он вызывал животный страх, и Агнешка скорее бы съехала отсюда, чем согласилась жить с этим не то что у себя на стене, но и в одном доме.

Ещё одно не вызывало сомнений - это определённо, лучший набросок, когда-либо выполненный Робертом. Он был настолько же реален, насколько ужасен. Она решила не говорить об этом мужу; возможно, он ещё всё-таки найдёт стиль, от которого у неё не будет дрожи в коленях и сухости во рту.

В домофоне прозвучала заставка "Лета с радио"²⁹. Когда выбрали этот сигнал, казалось, это отличная идея, а теперь бы хотелось просто какой-нибудь "динь-дон".

- Алло?

Никто не отвечал.

- Алло? - сказала он чуть резче, она ненавидела глупые шутки. Опять ничего. Она уже собиралась повесить трубку, но тут услышала на заднем плане какие-то шумы. Она закрыла другое ухо рукой и прислушалась к звукам двора. Двора? Она услышала шёпот, быстрые шаги и вой собаки на заднем плане. На фоне шума послышался отчётливый звук бьющегося стекла. Одного, потом другого. Кто-то выругался. Шорох усилился, будто всё подслушанное событие просачивалось к ней по проводам. Ощущение неприятное, но оторваться было невозможно, ей стало слишком любопытно, что будет дальше.

- Справа! Не дай ей уйти! - крикнул мужской голос, раздался топот.

Что там происходит? Фильм, что ли, снимают?

- Роберт, посмотри с балкона! - громко крикнула она, но Роберт даже не пошевелился. А шнур слишком короткий, чтобы дойти до окна. Агнешка повесила трубку на вешалку, рядом с курткой и побежала к балконной двери. Снаружи ничего не происходило. Она быстро вернулась к домофону и поднесла трубку к уху.

- Да! Так и сделаем! Она это заслужила! - кричали какие-то люди.

В ответ послышался стон, такой тихий и в то же время такой ясный, полный боли и смирения, что у Агнешки подкосились колени. Она прислонилась спиной к стене. Что там, чёрт возьми, происходит? Ей передают радиоспекталь ужасов через домофон?

- Да будет воля Божья, во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь, - сказал мужской голос. Воцарилась идеальная тишина. Агнешка однако чувствовала, что это не конец, странная передача продолжается. Она услышала слабое потрескивание огня. Немного погодя пламя начало реветь, как на большой вечеринке в горах. Толпа громогласно гудела.

Что там творится?

Затем свозь шум ревущего огня и гомон людей прорезался вибрирующий женский крик. Девушка начала кричать, не очень громко, будто до конца пытаясь сдерживать проявление слабости, но постепенно крик превратился в рёв боли. Долгий, непрерывный, засталяющий усомниться в своей реальности, проникающий в мозг, как раскалённый до красна стержень, а вместе с ним на Агнешку хлынул жар огня, истязающего и убивающего ту женщину. Агнешка, крепко сдавив трубку, заставила себя отлепить её от уха и положить как можно дальше, на расстояние вытянутой руки. Возможно, это была просто галлюцинация, но она видела, как из динамика трубки вырвались язычки пламени, и всё стихло. Она повесила трубку домофона и стала, глядя на него, как на заряженное ружьё, с которым нужно обращаться крайне осторожно.

Когда рядом с ней радостно запиликало "Лето с радио", она отскочила. В понедельник пойду на томографию, - решила она. - Так продолжаться не может.

Она аккуратно взяла трубку и, держа её в нескольких сантиметрах от лица, тихо сказала:

- Алло?

- Добрый день, меня зовут Олег Кузнецов, я из полиции, мы уже как-то виделись. Мы можем немного поговорить с вами?

- Да, конечно, - ответила она с явным облегчением.

Квартира Януша Стопы, получившего образование за океаном специалиста по психологиии маркетинга, и его жены, директора по персоналу польского филиала очень крупной французской корпорации (в настоящий момент на двухмесячной стажировке за границей) была самой уникальной квартирой в панельном доме - на этом сходились все, кто когда-нибудь к ним заходил. На самом деле, квартир было три. Первая им досталась от родителей Ивоны - когда она училась, а он, будучи психотерапевтом-идеалистом, жил бедно - площадью в шестьдесят метров, три комнаты и - в то время - с деревянной обшивкой на всех стенах. На зарплату мужа сделали ремонт, какой могли - то есть ограничились тем, что ободрали обшивки, побили тараканов и покрасили стены самой дешёвой эмульсионной краской. Шёл 1989 год, ему тридцать лет, она на пять лет моложе. Они жили счастливо и считали, что отсутствие денег - естественное состояние честного человека. Так повелось в их семьях на протяжении поколений. Но с появлением новой Польши многое изменилось. Некоторые друзья, доселе такие же бедные, разбогатели. Приходили на чашку чая в обновках, рассказывали об отдыхе в Греции и о крепком, густом и сладком, как нутелла, кофе, которое подается в керамических чашечках. "Говорю вам, я только там узнал, какой кофе на вкус. Вы должны это попробовать", - призывал друг, а они восхищённо улыбались и говорили, что обязательно попробуют. Загранпаспорта у них были, они знали, что могут поехать куда угодно, но не могли себе позволить даже выходных в Кракове. Тогда их ещё это не беспокоило, друзья уходили, а они смеялись и кувыркались в постели. Что там Греция, если они есть друг у друга? Они хотели завести ребёнка, но, несмотря на множество попыток, Ивона не могла забеременеть. После многих месяцев вранья о том, что "это не так важно" и что "когда-нибудь получится", после горьких слёз Ивоны во время очередных месячных, они решили провериться. Жена оказалась бесплодной. Тогда они не знали, что и делать. Стоило ли им усыновить ребёнка, не стоило - слишком трудное решение.

После завершения учёбы Ивона начала проходить стажировку в западной компании. В то время многие из них открывали филиалы в Польше и принимали на работу всех мало-мальски компетентных и знающих языки. Не имея никаких других планов на жизнь, после вердикта врача она с головой погрузились в работу, через два года её повысили до начальника польского отдела, и они вдруг стали - по меркам страны - очень состоятельными. Их квартира из норы в панельном доме превратилась в иллюстрацию для каталога дизайнерских работ. Белое, темное дерево, металлические элементы. Кухня появилась на обложке журнала о дизайне интерьеров. Конечно, они могли бы купить квартиру где-нибудь в центре, в хорошем доме, но у них была сентиментальная привязанность к этому месту.

Ивона убедила Януша получить степень MBA³⁰. Говорила, что смысл есть только в маркетинге и менеджменте, что это профессии будущего. Он согласился не потому, что в это верил, а потому, что ему надоело зависеть от жены. Он помогла ему выехать в Штаты, благодаря чему он получил диплом в Бостоне, где, кроме того, открыл для себя возможности, которые давало объединение коммерции и психологии. Уже самостоятельно он нашёл курсы, на которых обучали методам манипулирования клиентами. Когда он вернулся, муж с женой несколько дней размышляли над офертой и наконец более десятку компаний разослали письма с предложением провести неортодоксальное обучение механизмам торговой психологии. Разумеется, многие из этих механизмов были задействованы и в оферте. Реакция их удивила. Через месяц план занятий на предстоящий год был заполнен, а Януш и Ивона Стопа стали не просто состоятельными, а очень богатыми.

Тогда они купили две квартиры - одну рядом со своей (номер 56), менее сорока метров, а другую точно такую же, но этажом выше (номер 61). После чего позвонили своему архитектору и сказали сотворить из этого чудо. Наката (архитектор этот хоть и родился в Польше, но был японцем по происхождению) сотворил. Самой смелой идей стала дыра в потолке диаметром в четыре метра, края которой поддерживались колоннами из нержавеющей стали - такое разрешили, потому что пробивка отверстия в потолке на последнем этаже не могла повредить конструкции здания. На верхнем этаже проём окружили баллюстрадой. Потом в потолке прорезали несколько отверстий поменьше и закрыли их закалённым стеклом. Эти межуровневые окна видели немало скандальных сцен в период, когда Януш с Ивоной наслаждались своей сексуальностью и сексуальностью своих друзей, число которых увеличивалось прямо пропорционально балансу на счёте.

Это никогда не обсуждалось, но с тех пор, как разбогатели, они уже больше не задумывались об усыновлении, что может показаться странным, ведь жилищные условия как никогда позволяли им воспитывать приёмного ребёнка, а то и двух.

Так или иначе, а Януш подумывал уже продать квартиру и уехать за город. Ему надоела уже эта чёртова панелька, бедные соседи из мелких городков и постоянная вонь на лестничной клетке. А ещё недавно этот паренёк с отрезанной головой. Януш ненавидел самоубийства, его отвращало, что кто-то берётся эпатировать окружающих собственной смертью, не имея даже возможности увидеть эффекта этого эпатажа. По мнению Стопы, самоубийцы - это лохи, бздуны и тупо одержимые навязчивыми идеями, одержимость которыми выводит на грань смерти. Ещё когда он проводил психотерапию, ему каждый раз хотелось блевать, когда очередной унылый тип начинал говорить, что думает "о том, чтобы покончить, ну вы поняли..."

Януш сидел в кресле с буклетом Media Markt в руке. Страницы с бытовой техникой он сразу же отбросил - холодильники его вообще не интересовали - и занялся изучением систем домашних кинотеатров. Philips или Sony? DVD, DTS, RDS, MPG, VCD... Половина из этих сокращений ему ни о чём не говорила. Он мог посмотреть и в интернете, как это расшифровывается, но ему, наверное, хватало и простого знания, что чем больше сокращений и чем выше цена, тем лучше аппаратура. Опыт последних потребительских лет подсказывал ему, что не бывает "дёшево и сердито" - это изящный оксюморон, призванный заставить бедных людей тратить деньги на то, что им не нужно, в надежде обзавестись чем-то "сердитым". О, святая наивность!

Януш решил купить самый дорогой комплект и, с чувством выполненного долга, заказал по телефону пиццу. Принял душ и при мысли о жене, отсутствовавшей несколько недель, ему захотелось позаниматься сексом. Как насчёт девочки по вызову? - подумал он. Многие же мужчины так делают. Ни подруга, ни коллега, ни любовница с претензиями - а просто проститутка, которая чисто приходит, весело трахается и без проблем исчезает. Почему бы и нет. Открыл газету на странице знакомств. "Самый большой выбор в Варшаве". Набрал номер, нервно сглатывая - он никогда раньше такого не делал.

- Агентство "Седьмое небо", слушаю.

- Добрый день, я бы хотел заказать девочку. - Януш поморщился. Говорю так, будто заказываю пиццу, - подумал он.

- Брюнетка, блондинка, рыжая, маленькая грудь, большая, молодая, постарше?

- Эээ, около тридцати, не слишком высокая, третий размер желательно, но, может, вы что-нибудь подскажете?

- Берите Еву. Бюст немного меньше, второй размер, но вы не пожалеете. Самая огненная рыжуха в Варшаве, и она как раз свободна. На час?

- Да, этого достаточно. - Он чувствовал себя всё более и более по-идиотски. Думал уже повесить трубку.

- А как насчёт двух? Тогда третий бесплатно. Как вам такое?

- Вы меня, наверное, переоцениваете. - С ума сошла.Что ему делать с этой Евой три часа? Беседовать о жене?

По просьбе девушки из колл-центра он предоставил адрес.

- Окей. Девушка приедет через час, с охранником, вы ему заплатите сто пятьдесят злотых. Охранник уйдёт и потом вернётся за девушкой. Предупреждаю, если вы не понравитесь Зигфриду, встреча не состоится.

- Зигфриду?

- Ну, охраннику.

- Понятно.

- Желаем вам приятно провести время и спасибо, что выбрали наше агентство. Вы, конечно, не пожалеете об этом.

- Спасибо. До свидания, - машинально ответил он. Боже правый, он понятия не имел, что в этой отрасли такая культура общения. Он думал, что это какое-то мрачное подполье, в Pizza Hut с ним и то похуже общались.

Зазвонил домофон.

Он вылез из кресла и подошёл к двери. Домофон, к сожалению, был одной из немногих вещей в этой квартире, которая не работала с пульта.

- Да?

- Пицца для пана.

Олег и Худенький снова стояли у лифтов на втором этаже, будто бы там к ним должно было прийти озарение. А может, их просто тянуло туда, где произошло нечто удивительное.

Молча курили.

- Я начинаю чувствовать себя агентом Скалли³¹, - сказал Худенький, возвращаясь от мусоропровода, в который стряхивал пепел. - Никто ничего не знает, происходят странные вещи, и всем не до смеху.

- Так и есть, - ответил Олег. - Вопрос в том, наше ли это дело. У нас есть место, где с людьми происходят несчастные случаи, вот и всё. Никто никого не убивает, никто ни на кого даже не нападает. Есть жертвы, нет преступников. Полиции тут нечего делать.

Худенький сел у стены и вытащил очередную сигарету. Он собирался закурить, но тут понял, что сидит там, где недавно лежала голова. Переместился к окну.

- Может быть, но - до поры до времени, - сказал он.

- Что значит "до поры до времени"? - Олег удивлённо поднял брови.

- Может быть, кто-нибудь наконец кого-нибудь замочит.

- С чего это? Потому что здесь процент чудиков выше, чем в других домах? Да ладно тебе. С тем же успехом ты мог упрятать за решётку всех, кто работает в мастерской, где я ремонтирую моего "Пунто"³². Это просто какая-то банда мудил... - выругался Олег при воспоминании о тех мастерах. - Говорю тебе, нам здесь делать нечего. Мы ходим, бродим, ищем логику в обычном, а может и не совсем обычном, несчастном случае, с упорством, достойным лучшего применения, а другая работа откладывается.

- А что скажешь насчёт сведений из домоуправления? - Худенький вопросительно посмотрел.

- А про что тут говорить? Про то, что половина квартир пустует? Меня это не удивляет. Люди разбегаются из многоэтажек. Те, у кого есть деньги на покупку жилья, предпочитают взять кредит и переехать куда-нибудь в другое место. Я бы и сам не хотел здесь жить. Кроме того, если ты прав и это место действительно "населено привидениями", ничего удивительного. Желающих нет, потому и стоит пустым. Давай оставим это и возьмёмся за дело в Ломянках³³.

Худенький не ответил.

- Так чего ты хочешь? - снова начал Олег, на этот раз на повышенных тонах. - Мне надо ходить от одной двери к другой и говорить: "Извините, дамы и господа, в этом доме происходят странные вещи, вам лучше отсюда уехать"?

- Сам не знаю, - ответил Худенький через некоторое время. - Ты обратил внимание, что мы единственные, кто вообще здесь способен что-то замечать? Те, которые здесь живут, на таком расслабоне, что даже не сознают этого. Как будто на таблетках сидят. Я ничего из этого не понимаю, знаю, что ты в чём-то прав, но мне кажется, это ещё не конец. Если мы бросим сейчас, скоро нам придётся приехать сюда ещё к одному трупу. Потом ещё к одному. А что если вдруг, это не несчастные случаи? Что это кто-то подстраивает? Что есть убийца? Как мы тогда будем себя чувствовать, а?

- Дружище, не сходи с ума. Тебя сюда тянет, потому что ты слишком много читаешь. Бабка выпрыгнула из окна - очевидцы видели, что он это сделала сама. Парень в лифте тоже был один. Не верить Эмилии причин нет. Мужик, который упал в шахту - окей, может, его кто-то толкнул, но у нас нет даже половины улики. Абсолютно ничего нет!

- А что скажешь насчёт рисунка того малого, Лазарека, и про то, что он и его жена напару рассказывали? - Худенький так просто не сдавался.

- Ты перегибаешь палку, ей богу же. - Олег сел, прислонившись к стене, в знак смирения. - Типок рисует себе страшные картинки, имеет право. Его жена испытывает паническую атаку в лифте, где кому-то отсекло голову. На это она тоже имеет право, меня это ничуть не удивляет. Кроме того, она может страдать шизофренией, раком мозга или просто тяжёлым неврозом. Мне это не интересно да и ты бы не заморачивался.

Олег достал из кармана фляжку с украинским коньяком, и они отпили по глотку. Молчали, не глядя друг на друга. Потом, как по команде, встали и вместе спустились к выходу.

Худенький вздохнул:

- Хорошо, будь по-твоему. Давай только ещё осмотрим тот подвал, и всё на этом.

- Только не сегодня. Давай приедем на следующей неделе, когда я выйду после выходных.

- Окей. У меня тоже много работы.

За окном уже было темно, и они ясно увидели свои отражения в стекле и пустую лестничную клетку позади себя. Одна из флуоресцентных ламп мигала и нервно гудела, как бы подгоняя их к выходу. Но они всё стояли там, задаваясь вопросом, почему им кажется, что они что-то забыли?

Дверь внезапно открылась, хотя никто из них к дверной ручке даже не прикасался. Оба рассмеялись и ушли, не закрывая.

Дверь закрылась сама собой.

Что может делать одинокая двадцатидевятилетняя, в пятницу вечером, в свой день рождения? Устроить вечеринку, сходить в кино, погулять в городе с друзьями, посмотреть на видео фильм с Мег Райан - сотни возможностей. Рахела Михалак однако ж собиралась на деловую встречу, причём с радостью. Организация ежеквартальной встречи руководителей отделов в пятницу вечером стала для неё самым лучшим подарком на день рождения. Тем более, это было первый раз за время её работы в компании, когда ей предстояло провести совещание.

Хорошо, вести - это немного преувеличение, - подумала она, в сотый раз поправляя свой костюм перед зеркалом. На этот раз ей показалось - о, сколько уже можно - что колготки перекосились и на них стала заметной стрелка. Она аккуратно, чтобы не сделать дырку, поправила, но теперь стало ещё хуже. Она сняла их и снова надела, на этот раз медленно и осторожно. Мгновение она пыталась найти потерянную мысль. Так. О чём это я..? Ага, вести - это громко сказано, по сути она должна была только сидеть за проектором и выводить на белый экран слайды, отображающие состояние компании с пояснениями начальника. Многие могли бы подумать, что эта работа для секретаря, то есть довольно глупая и недостойная для младшего руководителя Отдела корпорации, которым являлась Рахела. Однако же она думала иначе. Она много раз видела, как неправильная смена слайдов - слишком медленная или слишком быстрая - заставляла нервничать управляющего директора. Всего полгода назад ей хотелось провалиться от стыда, когда один из её подчинённых случайно выключил компьютер, вынудив начальника прервать презентацию и отпустить саркастический комментарий: "Видимо, мы всё ещё недостаточно тратим на компьютерную подготовку персонала."

Теперь она займётся этим сама, и всё будет просто идеально. Она вышла из квартиры на четвёртом этаже и быстро спустилась по лестнице. На первом этаже, перед дверью из подъезда, она остановилась, чтобы в последний раз посмотреть на себя в зеркало. Поправила вырез блузки. Не слишком ли глубокий? Он боялась, что кто-нибудь это отметит и хотела вернуться домой, но времени уже не оставалось. Такси ждёт, а ей нужно быть через пятнадцать минут на месте. И, конечно, там она ещё раз всё проверит. При такой задаче нет права на ошибку.

Она толкнула дверь, и та не поддалась. Рахела подёргала несколько раз. Нет. Закрыто. Какой идиот закрывает дверь в подъезд? Она достала ключи из сумочки. Выбрала нужный, вставила в замок и попробовала прокрутить. Выбилась из сил, но без толку; в конце концов, он сделала из длинного ключа от квартиры рычаг, надавила - раздался треск, ключ сломался, и большая его часть осталась в замке.

Рахела закричала от злости. Что делать, - лихорадочно думала она. Как выйти, чтобы не опоздать? Может, через окна соседей на первом этаже? У них решётки, но некоторые из них, кажется, открываются. Она подбежала к дверце, отделяющей лестничную клетку от тамбура, и начала звонить во все звонки.

Никто не вышел.

Она понажимала на все ещё по несколько раз. Опять ничего.

- Только не это! - кричала она со слезами на глазах. - Когда же вы все успели уйти?!

Боже, боже, - думала она, - теперь всё - моей карьере, моей работе. Конец. Подожди, подожди, а ведь из тамбура на втором этаже можно выйти на крышу, а оттуда спрыгнуть или слезть. Конечно! Она побежала к лестнице. Дверь закрыта. Рахела отпрянула от неё, с изумлением. Как это? Не может быть, она же секунду назад здесь проходила, было открыто. Захлопнулась? Когда? Она подёргала ручку. В её руке остался кусок металла, а с другой стороны послышался металлический звон. Точно!

Лифты!

Внизу ни одного не оказалось. Нажала на кнопку и стала ждать. Должно быть, лифты находились высоко, потому что долго не появлялись. Она снова нажала. Кнопка осветилась зелёным, и всё на этом. Никакого движения. Ни продрагивающих за окошком тросов - предвестников скорого появления кабины. Ничего.

Она стояла неподвижно и почувствовала беспокойство. Она вспомнила, что здесь недавно произошло. Внезапно её перестало волновать, попадёт ли она на встречу. Ей просто хотелось, чтобы кто-нибудь сюда пришёл. Хоть кто-нибудь. Вечер пятницы, кругом толпа людей, наверняка скоро кто-нибудь придёт и что-нибудь придумает - вызовет слесаря, например, мастера по обслуживанию лифтов. Жаль, что она забыла свой телефон на работе. А то б сама вызвала.

Она нажала кнопку ещё раз, не веря, что это сработает. Стояла, барабаня пальцами по бедру. Мигающий флуоресцентный свет над головой пронзительно загудел и затрещал искрами. Рахела вскрикнула и подбежала к двери подъезда. Она почувствовала, как что-то приблизилось к её грудной клетке, почувствовала покалывание в ладонях и кровь, пульсирующую в голове. Она боялась и ничего не могла с этим поделать. Страх разлился по ее телу, как алкоголь в морозный день. Она начала колотить руками об дверь, звать на помощь. Припала к окошку, прикрывшись ладонями, чтобы не отсвечивало, и посмотрела, нет ли кого снаружи. Но с тем же успехом она могла пытаться увидеть что-нибудь за зеркалом в ванной. Напрягала зрение без всякого толка, и вдруг услышала, как позади неё остановился лифт.

Сделала к нему два шага и охнула. Лифт не был пустым. Внутри него что-то двигалось. Она видела это, хоть и стояла далеко. Но это был не человек, не собака - это выглядело так, будто вся кабина облеплена тараканами. Рахела отчётливо слышала шелест трущихся друг о друга хитиновых панцирей.

Она начала кричать, так громко, как только могла. Она почувствовала боль, разрывающую её горло, вкус крови во рту, но её не волновало, не заботило, порвутся ли у неё голосовые связки, сможет ли она потом когда-нибудь говорить. Лишь бы погромче, на всё более высоких тонах, чтобы кто-нибудь мог её услышать.

И тогда - возможно, от её крика - стекло двери лифта разбилось. Рахела увидела, как из трещин поползли первые насекомые. Продолжая кричать, она начала стучать руками, локтями и коленями по окну двери в подъезде, чтобы разбить его. Прусаки добрались до лестницы. Когда первый оказался возле ее туфли, она повернулась спиной к двери и заметила кусок тераццо, лежащий под почтовыми ящиками. Она бросилась к нему, каблуки заскользили по тараканам. Подняла каменюку и со всех сил швырнула в тёмное стекло. Однако вместо самого большого окна тераццо разбило только узкое боковое стекло, через которое Рахела всё равно не смогла бы выбраться.

Стекло разбилось на множество осколков, и перед смертью Рахела Михалак успела увидеть, что за окошком ничего нет, только абсолютная чернота и что стекла, вместо того, чтобы вылететь вместе с камнем во двор, влетели с огромной скоростью внутрь, будто кто-то бросил камень с другой стороны. Один из осколков, длинный и тонкий, как сосулька или кинжал убийцы, полетел в её сторону, пробил навылет уставшее от крика горло.

Девушка упала на ступеньки. Она больше ничего не боялась. Последними её мыслями было то, что никаких букашек здесь нет и что это идиотизм проводить деловые встречи в пятницу вечером.

Первый этаж, вход. 8 ноября 2002 года, 21:30.

Женщина. Тут?

Мужчина. Да. Буду ждать внизу, так что, если он управится раньше, просто спускайся. Через полтора часа будешь танцевать в Мокотуве.

Женщина. Только танцевать, не трахаться?

Мужчина. Пиздюки устроили мальчишник перед свадьбой и скинулись на чих-пых для без пяти минут мужа. Но, знаешь, как оно бывает. Пьяные рожи попялятся на тебя, и всё.

Женщина. Ты во мне сомневаешься?

[смех]

Мужчина. Шутишь, что ли? Но мы можем поспорить. Хочешь?

Женщина. Что я его оттрахаю? Окей. Если не получится, я отдам тебе свою долю - если получится, заплатишь мне вдвое больше.

Мужчина. Стой, давай сначала здесь, с одиноким паном Ковальским³⁴. Заходим. Подожди, я нажму на домофон.

[домофон]

[тишина]

Женщина. Может, уже заснул? У тебя есть его телефон?

Мужчина. Да, подожди, уже звоню.

[тишина]

Мужчина. Не берёт. Попробуем достучаться. Позвоним соседям. Лучше всего всем, пусть почешется.

[домофон]

[тишина]

Женщина. Вот же блин, полторы сотни упустили.

Мужчина. Если в Мокотуве постараешься, останешься при своих. Идём или ещё попробуем?

Женщина. Идём уже, тут ловить нечего. Мне тут не нравится.