|
|
||
Я познакомился с ним в очереди. Очередь была за керосином. Но керосина не было. Была только очередь. Я стоял. И он стоял. Мы стояли долго. Наверное, год. Или два. Я не считал.
Потом он сказал:
- Наверное, керосин кончился.
Я сказал:
- Да.
Он сказал:
- И его уже не будет.
Я сказал:
- Да.
Он сказал:
- Так зачем же мы стоим?
Я сказал:
- Потому что нам некуда идти. Керосина нет нигде.
Он посмотрел на меня. Зряче. И сказал:
- Вы - Даниил Хармс?
Я сказал:
- А вы - Александр Самойлик?
Он засмеялся.
Он приходил ко мне домой. Он садился на стул. Стул был сломан. Он садился на другой. Другой тоже был сломан. Он садился на третий. Третий был не стул, а табурет. Но он всё равно садился.
Он сказал:
- Я написал рассказ.
Я сказал:
- Про что?
Он сказал:
- Про всё.
Я сказал:
- Это, наверное, хороший рассказ.
III
Он читал мне про женщину, которая превращается в шкаф. Потом в дверь. Потом в чайник. Потом в носок. Потом в спичку. Потом в гвоздь. Потом в тень. Потом во всё.
На следующей неделе он сказал:
- Я хочу написать рассказ, в котором ничего не происходит.
Потом ещё через неделю:
- Я хочу написать рассказ, в котором все молчат.
Потом ещё через месяц:
- Я хочу написать рассказ, в котором никто не умирает. Это, по-моему, будет хороший рассказ.
Я сказал:
- А что по-твоему есть хороший рассказ?
Он сказал:
- Хороший рассказ - это рассказ, в котором никому ничего не надо. Ни керосина. Ни бензина. Ни дизельного топлива. Ни сырой нефти. Вот, что хорошо.
Я кивнул.
1930 год. Или 2026. Или никакой.
|