Я смешной человек. Они меня называют теперь
сумасшедшим. Это было бы повышением в чине, если б я
все еще не оставался для них таким же смешным,
как и прежде.
Ф. М. Достоевский "Сон смешного человека"
Серега Ратаев шагал по жизни задумчиво и молча, все больше по прямой. В глупых инфантильных фантазиях воображал себя сильным отважным героем, гулял по ночам, читал терзающие душу книги и тихо улыбался своим неизвестным мыслям, когда некому было укорить его за безделье. В раннем, еще невинном детстве идеалом женской красоты стала для него блондинка с обертки туалетного мыла, которую он даже не пытался сохранить, но помнил всю оставшуюся жизнь, давно забыв название мыла (а может, так и не узнав его, ибо в ту пору не умел читать) и расставшись с верой в формулу красоты. С возрастом Ратаев полностью и бесповоротно утратил способность и желание описывать свое представление о женской красоте словами.
Работа в тихом бюджетном заведении не давала ему достаточно средств для существования, зато делала жизнь похожей на роман Достоевского, отчего Ратаев временами получал почти физическое удовольствие. Он всматривался в прохожих и в проезжих на улицах, по которым бродил без всякой иной цели, кроме созерцательной, отыскивал в глазах того или иного никому не известного встречного безысходный любовный задор Свидригайлова или ставрогинский черный свет и всякий раз лелеял мстительное чувство, словно подрабатывал на общественных началах ловцом наблудивших душ.
Однажды теплым зимним днем он незаконно прогуливался после обеда в окрестностях своего департамента и заглядывал с обычной злобной целью в лица людей, когда неожиданно встретил бывшего однокурсника. Во время оно Серега пару раз в одной компании с ним шумно обмывал сессии, теперь он обнаружил перед собой состоявшегося человека. Придавленный низким недобрым небом город выглядел мрачным и даже угрожающим, добавляя мизантропу его обычного настроения. Подошвы обоих его ботинок лопнули еще в прошлом году, но безалаберность и неприлично развитый аппетит мешали бедняку обзавестись обновкой. Носки намокали уже через несколько минут после выхода на улицу, Ратаев болезненно прислушивался к неприятным ощущениям, ругал себя и давал обещания принять решительные меры к исправлению положения, но ботинки хотелось купить хорошие, то есть дорогие, чтобы не искать замены через месяц после покупки. Единственным действием, на которое внезапно в сложившейся ситуации вдохновил Ратаева классик, оказалась просьба о некотором материальном одолжении.
- Финансовый кризис всегда сопутствует буйству плоти, - убежденно разъяснил приятель свое жизненное кредо. - Тебе следует усмирить ее, и тогда с удивлением обнаружишь, что насущной потребности лезть в долговую яму не существует.
- Мне придется поселиться в пустыне на столбе и питаться одними акридами, ибо все предыдущие стадии умерщвления плоти уже пройдены, - терпеливо объяснял свое положение Серега, теребя нервными пальцами пластмассовый наконечник на веревке, стягивающей его черный пуховик по линии гипотетической талии. Вшитая безвестным китайцем в общую конструкцию веревка образно дополняла слова своего хозяина, исподтишка вызывая аллюзию с отшельническим рубищем. Серега мог бы добавить пару слов о своей глубокой убежденности в том, что, наоборот, необузданность плоти происходит от изобилия денег, но промолчал, так как приятель управлял немалым капиталом.
Они стояли возле разгоряченного черного "Мерседеса", снежинки таяли на его капоте, обращаясь в крохотные капельки и покрывая металл рябью. Фары были устало прикрыты, на мокрой покрышке повернутого переднего колеса матово блестели нашлепки шипов, и Сереге страшно хотелось погладить крыло слегка вздутой, словно накачанной воздухом машины, но он сдерживал себя.
Приятель, одетый в длинное кашемировое пальто с узким воротником, пошуровал во внутренних карманах, извлек оттуда увесистый кожаный бумажник с монограммой, раскрыл его, отыскал среди банковских пропусков, кредитных и визитных карточек банкноту с портретом Бена Франклина, протянул ее Сереге, зажав между указательным и средним пальцами, подмигнул, дождался, пока должник завладеет финансовым бременем, и вновь спрятал бумажник в глубинах дорогого гардероба.
Серега принял подношение смиренно, не пытаясь принять независимый вид, поскольку жизненный опыт учил его всегда поступать естественно, то есть сообразно обстоятельствам, а не вопреки им. К тому же, он был плохим актером, и вместо демонстрации свободы духа изобразил бы гримасу бедного родственника, который получает деньги вроде бы по праву, но в то же время из особой милости, что делает его первым среди иждивенцев.
Распрощавшись с кредитором, Серега потерянно добрел до своего казенного учреждения, по старой привычке показал пропуск милиционеру жестом Штирлица, проникающего в логово национал-социализма, пересек заваленный старым снегом внутренний дворик, проник в нужный подъезд, поднялся на второй этаж и занял рабочее место со смутным чувством глубокого неудовлетворения. Он не любил брать в долг, и до сегодняшнего дня максимальный размер сделанного им заимствования составлял сумму в три рубля, возвращенную заимодавцу через сутки неиспользованной.
Крохотная рабочая комнатка вмещала в себя лишь два письменных стола и грязно-желтый картотечный шкаф, необычайно затруднявший перемещение в ограниченном донельзя пространстве, что заставляло Серегу всегда помнить о великолепной шири и практической неограниченности внешнего мира. Он доставал до потолка своей служебной конуры кулаком, даже не вставая на цыпочки, зато узкое окно в метровой толщины стене начиналось в десяти сантиметрах от пола и заканчивалось под самым потолком. Через него открывался вид на внутренний двор учреждения, загроможденный исправными и неисправными, наполовину разобранными или разворованными грузовыми и легковыми автомашинами.
Размышления о превратностях бытия не мешали Сереге время от времени коситься на пустующий стол по соседству и задумываться о предмете более привлекательном, хотя и столь же недоступном для скромного титулярного советника, как и материальное благосостояние. "Какого черта я пропадаю здесь днями напролет, - думал несостоявшийся развратник. - Кто имеет право лишить меня радостей жизни, необходимых любому нормальному человеку, лишь на том основании, что воспитание и фатум не дали мне способностей Мидаса?"
Старенький приемник марки "Альпинист", стоявший на столе рядом с хозяином, бубнил последнюю новость об интервью министра финансов, который заявил в очередной раз, что денег нет, а Серега растерянно мял в кармане одолженную зеленую сотню, стесняясь достать ее и хорошенько рассмотреть. Казалось, Франклин обязательно подмигнет ему по-приятельски и заставит вспомнить такое недавнее, но уже одно из самых неприятных в жизни своего нового обладателя событий.
На лестнице послышались шаги, Серега поспешно уткнулся носом в свои бумаги, дверь с усилием открылась и впустила обитательницу пустующего стола по имени Кристина, которая негромко поздоровалась, принудив соседа как бы против его желания сухо кивнуть головой, чересчур торопливо скинула дубленку, переменила модные дамские ботиночки, вызывающие ассоциации с солдатской амуницией, на изящные черные туфельки, поспешно поправила прическу перед зеркалом и замедлила движение к рабочему месту на мгновение, давшее Ратаеву время встать как бы нехотя и отойти в сторону, чтобы пропустить соседку через узкий проход между своим столом и картотечным шкафом, топорщившимся ручками многочисленных ящиков.
- Спасибо, - сказала она и проскользнула к своему столу, стараясь не задеть косо выставленный на ее пути стул.
- Проблемы с транспортом? - ехидно спросил Серега, хотя вовсе не являлся Кристининым начальником. Просто система их взаимоотношений сама собой выстроилась в пирамиду угрюмых обвинений с его стороны, которых она боялась по неизвестной ему самому причине.
- Так получилось, - негромко ответила Кристина, перебирая каталожные карточки и стараясь не смотреть в сторону обвинителя. Ей страшно хотелось ответить резкостью и положить конец беспочвенным посягательствам на власть со стороны такой же мелкой, как и она сама, сошки, но некое трансцендентальное чувство вновь повелительно шепнуло ей на ушко не делать подобной глупости. Кристина опять ощутила знакомый холодок под ложечкой и немеющий язык, который многие ее знакомые небезосновательно считали достаточно острым для того, чтобы насмерть отбрить любого нахала даже в самой угрожающей обстановке.
- Начальник звонил, - продолжил психическую атаку Серега, желая намекнуть, что опоздание не осталось незамеченным, но оба сумрачных собеседника знали, что, во-первых, он всегда прикрывал ее в подобных ситуациях, и, во-вторых, раскрытие тайны дисциплинарного проступка не сделает его преступлением, влекущим хоть какие-нибудь неприятности для провинившейся. - Интересовался, как дела с каталогизацией.
- Спасибо, - кивнула Кристина, не испугавшись искусственно затянутой паузы, - я ему позвоню.
Серега искоса посмотрел на нее и мысленно чмокнул губами. Колеса его мыслительного механизма туго, со скрипом провернулись в попытке изобрести скромный, но откровенный комплимент, и вновь замерли, решительно остановленные хозяином. Он даже зажмурился и тряхнул головой, чтобы выветрить из сознания милый образ своей жертвы, способный растопить сердце завзятого людоеда. Кристина умела одеваться и широко пользовалась возможностями, предоставленными ее родителями в части составления гардероба. Ей шел серый деловой костюм, включавший приталенный жакет и коротенькую узкую юбку, шла золотая цепочка на умильно тонкой шейке, и Серега злился на себя за совершенную неспособность перевести их отношения в нормальное русло. Его буквально изглодал страх пасть к ногам соседки безвольным влюбленным трупом или проснуться однажды утром влюбленным рабом, подобно заложнику в духовном зиндане.
Ратаев вспомнил, как это уже случалось с ним за несколько последних месяцев несчетное количество раз, что ему нужно выяснить, наконец, какого цвета глаза у его соседки по комнате, и внутренне чертыхнулся. Он всегда вспоминал о своем неудовлетворенном интересе в момент, когда удовлетворить его представлялось совершенно невозможным. Вот и сейчас общий психологический настрой, созданный состоявшейся беседой, вовсе не располагал ни к вопросу на столь сокровенную тему, ни, тем более, к бесцеремонному заглядыванию в лицо исследуемому предмету. В то же время Серега уже не сомневался, что, поймав как-нибудь совершенно случайно взгляд соседки из-под изящных очков в тончайшей золотистой оправе, он напрочь забудет о цвете глаз, а лишь содрогнется внутренне и отвернется поспешно в сторону, дабы не выдать предательской слабости. Следует сейчас, немедленно, не откладывая в долгий ящик то, что можно сделать сегодня, завести непринужденную беседу, в ходе которой вопрос о цвете глаз не будет выглядеть аляповатым ярким пятном на фоне угрюмой массивной серой стены. Более того, он может вовсе не понадобиться, потому что при разговоре люди обычно смотрят друг другу в глаза и у него будет достаточно времени, чтобы разглядеть собеседницу во всех подробностях.
"Зачем? - подумал он в ту же секунду. - Зачем мне знать цвет ее глаз? Что от этого изменится?" Только одно: в очередной раз будет сделан роковой шаг, события либо потянут друг друга, цепляясь одно за другое якобы признаками благоприятного развития отношений двух совершенно разных людей, либо он сразу же получит моральную оплеуху презрительным взглядом и брезгливой гримаской на чужом лице.
- Зарплату обещают на следующей неделе, - нелогично произнес Серега вопреки собственным мыслям.
- Хорошо, - равнодушно ответила Кристина.
"Болван, - подумал дознаватель, - нужна ей зарплата, как глухому радио". Мысли вспыхивали в глубинах его мозга беспорядочно, но ярко, заставляя болезненно морщиться, словно от зубной боли, поскольку каждая казалась ему чрезвычайно несуразной. В самом деле, о чем можно заговорить с девушкой, запуганной суровым обращением на протяжении нескольких месяцев? Только о работе. Но даже разговор о работе не прозвучит непринужденно, потому что в силу отсутствия личного общения он третировал ее именно в производственных вопросах. Она наверняка считает его канцелярской крысой, не видящей света за бумажками, и тихо ненавидит за ядовитые придирки, на которые у него не было ни малейшего административного права, хотя ему и поручили инструктировать молодую сотрудницу по возникающим у нее в процессе работы проблемам.
Погрузившись в океан задумчивости, Серега утратил чувство реальности и углубился в сосредоточенное разглядывание подшефной. Она сидела, умещаясь целиком на фоне окна; от шторы осталась под самым потолком лишь обильно измазанная краской леска с редкими крокодильчиками, и Кристина виделась в мертвенном пасмурном свечении хмурого дня, скрадывавшем ее очертания, но придававшем ей облик потусторонней неприступности, символом добра из страшной сказки. Свет играл в русых волосах, строго стянутых в косу дракончиком; только трогательные очки безжалостно нарушали сказочную иллюзию, грубо возвращая зрителя в Москву конца века двадцатого.
Кристина оторвалась от своих карточек и внезапно, с катастрофическим запозданием переполошив Серегу, бросила на него короткий взгляд. Ментальный насильник вздрогнул, изумленно вперился в низкий потолок, перечеркнутый парой тонких трещин, и потрясенно откинулся на спинку стула. Попался! Как школьник, как последняя бездарь, в секунду разрушил тяжелое здание неприязни к себе, старательно воздвигаемое на протяжении долгого времени в сознании потенциальной искусительницы. Теперь она знает, что он вовсе не равнодушен к ее прелестям, а подвержен их чарам в той же степени, что и любой другой представитель мужского племени, из чего закономерно следует: он такой же, как все; им можно манипулировать; в случае необходимости его можно закабалить; он не представляет опасности.
Таким образом, мяч окончательно и бесповоротно перешел на ее половину, в мгновение ока изменив ситуацию на прямо противоположную: теперь вынужденным и затравленным стало его молчание, а не ее; его нарочитая холодность превратилась в бессильную попытку скрыть интерес к особе соседки по тесной комнатке; любая его попытка заговорить означала полную и безоговорочную капитуляцию, если же таковую предпримет она - смейся, паяц! К тебе снисходят из милосердия.
Телефон затрезвонил как нельзя кстати, в момент, когда одураченный интриган безнадежно прожигал взглядом собственный стол, чтобы случайно не повторить печальный опыт недавнего прошлого.
- Слушаю! - схватился он, как за соломинку, за перевязанную синей изолентой телефонную трубку.
- Сережа, не могли бы вы сейчас зайти к нам? Есть одно очень личное дело, - ответил аппарат нежным голосом Тамары Аркадьевны.
- Разумеется! - радостно взвился Серега со стула, едва не прожегшего ему турецкие джинсы, и ринулся вон из комнатки вниз по лестнице в другое помещение, именуемое на жаргоне сотрудников "отделом", поскольку каморка, в которой бурно развивались личные отношения молодой поросли, являлась как бы придатком, пожалованным отделу ввиду практической невозможности разместить весь персонал в одном месте.
В отделе Серегу радушно встретили многочисленные женщины, составляющие костяк подразделения, от лица которых добродушная Тамара Аркадьевна заявила, что средства на подарок для Кристины в связи с надвигающимся ее днем рождения собраны полностью, и ответственную миссию совершения покупки отдел постановил поручить ему как единственному мужчине (еще одним был начальник, неуязвимый для такого рода посягательств), которому, к тому же, сподручней пробежаться в свободное время по магазинам, ибо он все еще, невзирая на старания отдела, не обременен домашними хлопотами.
- Откуда я знаю, что ей надо? - хмуро буркнул Серега с вялой надеждой отбиться от позорной капитулянтской миссии.
- Ей надо духи с терпким привкусом или черную тушь для ресниц, желательно "Макс Фактор", но не "Стретч маскара", - безапелляционно парировала Тамара Аркадьевна. - Мы все установили точно.
- Разве "духи с терпким привкусом" - это точно?
- Бросьте, Сережа, не привередничайте. Если боитесь ошибиться, купите только тушь, останутся деньги на хороший букет. - Тамара Аркадьевна требовательным жестом протянула ему семь десятитысячных купюр, прицепленных скрепкой к заполненному подписному листу. - Честно говоря, вы нам спасибо должны сказать: вам предоставляется шанс отличиться.
- Не собираюсь я отличаться, - беспомощно пробурчал Серега, принимая материализованное поручение. - Цветы куплю, а путаться с женскими причиндалами - увольте.
- Да пора уж учиться и с женскими причиндалами распутываться, - многозначительно продолжила тему Тамара Аркадьевна. - Я просто отказываюсь вас понимать, Сережа. Неужели Кристина вам совсем не нравится?
- Причем здесь нравится или не нравится? - нахально удивился Серега, постепенно приходя в себя после ужасного потрясения. - На мои способности разбираться в духах и туши мои чувства никак не влияют.
- Но они не могут не повлиять на ваше желание научиться разбираться в духах и туши. Я надеюсь, вы все же намерены хоть когда-нибудь жениться? К этому времени совсем неплохо научиться делать женщинам удачные подарки. Или вы собираетесь дарить жене кастрюли и сковородки?
Серегу всегда поражала способность Тамары Аркадьевны рассуждать о несуществующем предмете как о данности, но сейчас она превзошла себя. Столь неприкрытое давление на него осуществлялось впервые, хотя тонкие намеки и улыбки сопровождали его и Кристину всякий раз, как только они появлялись в отделе одновременно.
- Да ладно вам, Тамара Аркадьевна, зря стараетесь. - Полностью овладев собой, Ратаев принял позу древнеримского сенатора, набрал полную грудь воздуха и отчаянно бросился подыгрывать, вкладывая в исполнение этой задачи все свои актерские и ораторские способности без остатка. - Вы всерьез рассчитываете поженить меня на королеве Марго? Я, в принципе, не против женитьбы, но моя готовность к столь серьезному шагу носит чисто теоретический характер: приятно представить милую жену и очаровательных детишек, но в следующее мгновение вспоминается, что все они требуют финансовых вливаний и затрат нервной энергии, поэтому никаких практических шагов делать не приходится.
Приближаясь к концу столь неожиданно длинной тирады, Ратаев испугался, что она выдает его подлинные эмоции, поэтому несколько сбился с ритма при жестикуляции правой рукой, развивавшейся в начале фразы вокруг его головы, подобно ханскому бунчуку.
- Очень славно! - вскинула брови Тамара Аркадьевна. - Вы только посмотрите на него! Человек, принесший себя в жертву финансовым обстоятельствам!
- Да, я именно такой человек, - гордо вскинул голову Серега. - А ваша Кристина вдвое младше меня и привыкла хорошо питаться, а также, что еще хуже - шикарно одеваться. Ей хочется красивой жизни, романтической любви, свадьбы с принцем и прочей чепухи, которой ей не сможет дать ни один тихий клерк вроде меня.
- Какой кошмар! - всплеснула руками Тамара Аркадьевна. - Я, правда, впервые вижу, чтобы красивой жизни искали в нашей богадельне. По-моему, вы имели достаточно времени, чтобы убедиться: Кристина - девочка строгая, вдумчивая, требовательная к себе. Могла бы ведь преспокойно пожить под крылышком у родителей до выгодного замужества, ан нет: работает у нас, а на танцульки, я полагаю, при такой жизни времени не остается.
Серега помахал перед собой в воздухе народными купюрами, словно пытаясь развеять фимиам, накуренный его злополучной соседке по конуре, и повернулся, чтобы выйти прочь в порыве оскорбленного самолюбия, но Тамара Аркадьевна остановила его за рукав:
- Подождите, Сережа, мы ведь не договорили! Я хочу понять, почему вы упорно не желаете обращать внимания на симпатичную девушку, с которой проводите дни напролет.
- А вы не догадываетесь?
- Нет! - изумленно сложила пухлые ручки на груди Тамара Аркадьевна. - Разрази меня гром, не догадываюсь!
- Да потому, что вы все меня к этому подбиваете при каждом удобном и неудобном случае, - мстительно бросил потенциальный распутник, заподозренный в монашеских настроениях. - И ее, небось, тоже.
- В самом деле? - ужаснулась провокаторша. - Ну, так это просто исправить! Женщины, сейчас же даем подписки о прекращении всяческих попыток склонить к браку неженатых и незамужних членов трудового коллектива! Быстренько, быстренько!
Тамара Аркадьевна засуетилась, нашла листы чистой бумаги, уселась за свой стол и составила документ, в котором торжественно брала на себя обязательство не посягать на счастливое холостячество отдельных сотрудников, ценящих его дороже, чем святой долг каждого настоящего мужчины.
Женщины сгрудились у нее за спиной, наперебой со смехом перечитывая текст уникального документа, и охотно ставили подписи с расшифровкой фамилий, словно дело и впрямь представляло немалую важность для нормальной работы отдела.
- Заняться вам нечем, что ли? - недовольно буркнул Серега, дожидаясь возможности самолично ознакомиться с плодом коллективного бюрократического разума.
- Это уж мы сами будем решать, молодой человек, - сурово отрезала из гущи народной удерживавшая инициативу Тамара Аркадьевна. - Кстати, о птичках: Кристина на вас жалуется. Говорит, совсем ее запугали, слова не даете сказать, изображаете из себя большого начальника, хотя не являетесь даже маленьким, издеваетесь над ее неизбежными по молодости ошибками и вообще беспардонно ее угнетаете. Ладно, жениться не желаете, но зачем же порабощать бедняжку?
- Она у меня проходит курс молодого бойца, - скучно пояснил Серега, думая о недавнем событии в сумрачной каморке. - Если не выдержит, то незачем на эту специальность тратить время и деньги.
- А кто из нас устраивал курс молодого бойца для вас, я что-то не припомню?
- Из вас никто в армии не служил, а посему никто и не был обуреваем страстью поиздеваться над ближним. А ей вот не повезло.
- Действительно, не повезло, - задумчиво произнесла Тамара Аркадьевна, вновь поднимаясь из-за стола. - Вот что, молодой человек, не пытайтесь пудрить мне мозги. Вы над ней издеваетесь, потому что боитесь самого себя. Все расписались?
Последний вопрос относился к развеселившимся сотрудницам, в бурных дебатах заканчивавшим процедуру оформления бумаги, долженствовавшей ознаменовать новую эпоху во внутриотдельских отношениях. Серега принял ее с серьезным видом, удовлетворенно оглядел собравшихся и произнес короткую речь о непреходящей важности для любого человека иметь свободу выбора не только на общественном, но и на личном фронте, ибо лишь свободный от давления извне индивид сможет сделать выбор, в котором ему некого будет обвинить, кроме себя самого, что, в свою очередь, в кризисной ситуации заставит его осознать свою ответственность и приложить все усилия к поискам наименее болезненного выхода из кризиса, а не разрушать хрупкое сооружение личностных связей двух разных людей под предлогом, что его вынудили к установлению упомянутых связей не зависящие от него обстоятельства.
Речь прервалась в кульминационной фазе звуком хлопнувшей двери, Серега обернулся и едва не икнул от испуга, увидев прямо перед собой заинтересованную Кристину. Если бы оратором оказался кто-либо иной, она, скорее всего, спросила бы, что происходит; но в центре событий находился он, и она неловко промолчала, будто стихийные торжественные собрания в рабочее время случались в отделе регулярно.
- Я звонила начальнику, - сказала она после чудовищной паузы, в течение которой успела понять, что собрание имело к ней прямое отношение, - но он не отвечает. - Молчание по-прежнему висело над коллективом подобно небесному проклятию, поскольку Кристина как бы не задала никакого вопроса, и все смущенно размышляли над своими непроизнесенными и непроизносимыми фразами. - Он утром интересовался каталогизацией, - бесхитростно обошла Кристина Серегино имя в своем несложном повествовании, - я уже закончила этот месяц; наверное, нужно кому-нибудь отдать?
Она продемонстрировала в подтверждение своих слов принесенный ею и остававшийся до тех пор незамеченным (хотя был на виду) каталожный ящик, плотно набитый исписанными карточками, и потерянно оглядела присутствующих в поисках содействия.
- Давайте его мне, Кристина, - нашлась Тамара Аркадьевна, - разберемся.
- Я пошел, - отрешенно заявил Серега, чем окончательно подтвердил факт взаимосвязанности своей речи и успешно завершившей каталогизацию личности. Более того, он с глупой запоздалой поспешностью спрятал за спину подарочную кассу и едва ли не пятясь покинул помещение с видом первоклассника, уличенного в подглядывании за девочками.
Выбросив по дороге подписной лист и зачем-то спрятав в карман коллективную подписку, Серега поднялся по лестнице к каморке, нашарил на дверце пожарного крана возле нее ключ, вставил его в замочную скважину, с усилием провернул и вошел внутрь, превратившись из первоклассника в столетнего старика. "Идиот. Полная бестолочь! - думал о себе несчастный. - Так долго держался и в один день все угробил!" Семьдесят тысяч жгли ему пальцы, он бросил их на стол и некоторое время оставался на месте, борясь с искушением хорошенько удариться лбом о стенку. Затем, испугавшись вдруг возвращения Кристины, бедолага лихорадочно оделся, путаясь в рукавах, и выскочил на улицу, что до безобразия напоминало побег.
Вдохнув полной грудью морозный воздух и выдохнув густое облако пара, он зажмурился ненадолго, упиваясь ароматом свободы от чрезмерно долгого общения с женщинами, и в эти недолгие счастливые мгновения обнаружил в собственной руке злосчастные тысячи. Недоуменно повертев их перед глазами, Серега вздохнул, сунул деньги в карман и понуро отправился по внутреннему двору к проходной. Утрамбованный до ледяного состояния снег под ногами давно утратил последние признаки белизны, превратившись в многомесячный зримый укор неразумной цивилизации, идущей к гибели через ею же созданный миф о собственной исключительности. Будущий покупатель шел по нему осторожно, памятуя о нескольких болезненных падениях, случившихся от пренебрежения песочными дорожками и самоуверенности.
Магазинов в округе хватало, выбирать престижные не позволяла сумма, и Серега направился к ближайшему, намереваясь в случае необходимости совершить круг, но выполнить задание здесь же и сейчас, чтобы не саднила в памяти унизительная обязанность материально подтвердить свершившуюся капитуляцию.
Все начинается вновь. Он купит подарок и цветы, его неминуемо заставят преподнести их новорожденной, рухнет взломанная бронированная дверь взаимного недоверия, и он в очередной раз бессильно забьется в силках раболепной привязанности. Цветистые романы о роковой любви давно вызывали у Сереги аллергию своим неправдоподобием, ибо его собственный печальный опыт доставлял одни неприятности и разочарования, влекущие за собой депрессию и нежелание жить.
Его поражала кошмарная закономерность, с которой очаровательные создания, не отвергнувшие с порога его ухаживаний, превращались в видения горячечного бреда, понуждавшие денно и нощно ревновать их ко всякому (включая подружек и домашних животных), кто приближался к ним хотя бы на пять метров или, тем более, разговаривал с ними. В пору особо жестокой страсти Серега проводил вечера за анализом увиденного за день и размышлял, насколько опасны новые и старые знакомства для несчастной, павшей жертвой ужасающей любви неправдоподобного человека. Его чувства изначально беременны смертью, они неизбежно умирают под собственной тяжестью, оставляя ему лишь горечь бессонных ночей да стыд за яростную ненависть, поглощавшую все его существо при первых признаках возможного счастья.
Витрина магазина возникла внезапно, сама собой, к удивлению Сереги, который не помнил, куда идет. Мимо спешили прохожие, пряча носы в шарфы и воротники, дети резвились, с разбегу скользя по накатанным ледяным дорожкам и падая кувырком, похожие на смешных колобков в многочисленных зимних одежках, а в витрине стояли босоногие манекены в платьях и костюмах, лысые и безглазые, словно пришельцы из других миров. Рядом с манекенами на яркой драпировке были расставлены разноцветные футляры и флаконы всевозможных форм и размеров, от которых за километр разило женственностью и пороком. Ратаев потратил несколько драгоценных минут своей короткой жизни, разглядывая пиршество незримой эротики и думая о тщете всех мужских попыток проникнуть в таинства женской вселенной, способной выставить напоказ средства обольщения, но полностью сохранить впечатление недоступности и отсутствия интереса к сближению с иной галактикой.
Внутренности магазина оказались менее целомудренны: в поисках парфюмерии Серега довольно быстро набрел на выставку дамского белья, шарахнулся от нее прочь из страха навлечь на себя подозрение в неуравновешенности чувств и тут же наткнулся на искомый отдел. На прилавке под стеклом искусительные приспособления выстроились поротно и повзводно, в соответствии с конкретным предназначением и происхождением; Серега принялся рассеянно их разглядывать, периодически забывая о цели своего визита и сбиваясь на отвлеченные размышления о сути женского начала. Подобные мысли всегда одолевали его в местах, где оно правило бал, как бы часто это ни случалось. У прилавка толпились озабоченные женщины, они толкали его, загораживали вид, отвлекали продавщиц деловитыми расспросами, чем невольно аранжировали мысли одинокого скитальца, затерявшегося в их рядах.
"Духи или тушь?" - подумал он наконец, вновь вернувшись в себя из состояния некоторой ошалелости. Флакончики ароматной жидкости стоили не меньше сорока пяти тысяч, что вопиющим образом диссонировало с их микроскопическими размерами и вызывало неуважение к национальной валюте. Более солидные флаконы отпугнули незадачливого покупателя нулями на ценниках, более многочисленными, чем могли позволить себе сотрудники его родного учреждения, даже если бы в течение года ежемесячно делали отчисления в один-единственный поздравительный общий фонд. Тушь заказанной марки оказалась в изобилии и по доступной цене, но цилиндрический футлярчик, напоминающий толстую ручку, хотя и был раза в три или четыре объемнее самых крохотных флакончиков духов, все равно не имел солидного вида подарка, деньги на который собраны аж с семи человек. "Да при чем тут размер? - убеждал себя Серега. - Неужели тридцать батонов хлеба в качестве подарка на день рождения выглядят лучше?"
- Простите, - обратился Серега к продавщице через плечо дамы, углубившейся в изучение номенклатуры предлагаемых ей товаров, - нельзя ли... - Он оборвал вопрос, так как продавщица не обратила на него ни малейшего внимания, занимаясь проблемами покупательниц, и внутренне проклял русский язык, так и не давший своим носителям обращения к незнакомой женщине, не влекущего за собой ни сдавленного раздражения с ее стороны, ни пощечины, ни смеха окружающих. - Простите, можно попробовать духи! - крикнул Серега, забыв придать восклицанию вопросительную интонацию.
Продавщица, не поднимая головы, пододвинула что-то по прилавку в его сторону, и он, изогнувшись и немилосердно толкнув локтем соперницу, оказался у цели, обнаружив там планшетку с язычками бумаги, которые издавали ароматы всех оттенков, предлагаемых магазином. Серега вовсе не был уверен, что понимает значение термина "терпкий привкус", но принялся осторожно нюхать язычки, изумленно осознавая, что один запах сладкий, другой цветочный, третий чересчур резок, пока не обнаружил один, которому на удивление шло определение "терпкий". Озадаченный объемом своих познаний в парфюмерии Серега объявил продавщице о сделанном выборе, поинтересовался, нет ли в магазине обменного пункта и, получив положительный ответ, отправился в указанном направлении, чтобы избавиться от недолго гостившего у него в кармане чужестранного президента.
Он брал в долг с заранее определенными намерениями, в которых грядущее торжество никак не учитывалось, но действовал с отрешением от мирских проблем, достойным любого схимника, способного осознать, что влечение к семнадцатилетней девушке - не порок, но предопределение свыше.
Уплатив за тушь тридцать пять тысяч общественных рублей, а за духи - четыреста пятьдесят тысяч своих, полученных ценой унижения, Серега вышел из магазина с ощущением себя как последнего кретина, осужденного на вечные муки за беспредельную разнузданность слабого характера.
Минуло несколько дней, настало время открыть душу окружающим. По дороге на работу он обдумывал, что соврать о цене купленного им подарка, и безвольно смежал веки, понимая, что в любом случае она не составит секрета для славной женской когорты. У выхода из метро торговали цветами, заключенными в стеклянные саркофаги со свечками внутри; он купил роскошные темно-красные розы в оформленном букете за семьдесят тысяч, поскольку не видел более причин укладываться в лопнувший бюджет. "Умирать, так с музыкой, - горестно думал будущий незадачливый любовник, протаскивая свой впечатляющий багаж через проходную родимого учреждения. - В конце концов, обстоятельства сильнее меня: нужно быть евнухом, чтобы игнорировать такую девку".
Цветы пришлось спрятать у знакомых в соседнем отделе в силу непонятной традиции скрывать от виновника торжества секрет Полишинеля в течение первых нескольких часов знаменательного дня. Бросив взгляд на небрежно предъявленные Серегой предметы роскоши, Тамара Аркадьевна изумленно спросила:
- Во сколько это вам обошлось?
- Хватило, - неопределенно пожал плечами махинатор. - По знакомству достал, со скидкой.
- Да какая скидка, наших денег хватило бы только на букет!
- Букет тоже со скидкой. Умею жить, вот и вся недолга.
- Не виляйте, Сережа! Вы приплатили, - без труда разоблачила Тамара Аркадьевна бесхитростные построения природного неудачника, ткнув его пальцем в грудь.
Он открыл было рот, намереваясь врать дальше, но та замахала руками и отвернулась:
- Нет, нет, я не слушаю! Мне все равно, это ваши дела, я дала подписку.
- Вот именно, - тускло буркнул Серега и направился из отдела к себе наверх в надежде увидеть Кристину как можно позже.
Его скромная надежда также не оправдалась: новорожденная, как обычно, опоздала на часик, но забежала со своими объемистыми сумками в каморку скинуть пальто и привести себя в порядок, лишь затем отправившись вместе с припасами вниз, не обратившись за помощью к соседу и не получив ее по его инициативе.
Серега сидел, уткнувшись в ненужные ему бумаги, и сосредоточенно крутил в пальцах ручку, притворяясь необычайно занятым человеком. Он кусал губы и боролся с дрожью в руках, бросая испуганные взгляды на непослушные пальцы. Он почему-то боялся раскрыть свой секрет раньше времени, словно задержка сможет что-то изменить. В мыслях его уже выстроился отчетливый видеоряд грядущих событий: отдел как бы невзначай собирается в коридоре кучкой, цветы и подарок всучивают ему (начальник никогда не соглашается под предлогом сохранения необходимой дистанции, а по единому убеждению женщин поздравлять и одарять их должен мужчина), все заходят в комнату, вроде бы удивляясь случайной встрече с Кристиной, под глупые прибауточки его выталкивают вперед с идиотским букетом в руках, он мямлит затертые от многократного применения слова, протягивает имениннице подарки, она вскрывает сверток, в мгновение ока оценивает стоимость подарка, улыбается, благодарит всех, приглашает за стол, а в ее мимолетных взглядах и улыбках, скользящих по нему, читается понимание его роли в создании невообразимого для бюджетных окладов персонала общего котла. Он тает, благосклонно слушает многозначительные шуточки Тамары Аркадьевны, все на них смотрят добрыми глазами, и он проваливается в пучину чувств. Карусель делает очередной оборот, и через несколько недель он грызет кирпичную стену где-нибудь на углу, расставшись с ней после финального свидания. Может, хоть в этот раз удастся соскочить с подножки уходящего поезда первым? Вряд ли - раб не имеет выбора.
- Сережа, спускайтесь, - ласково прозвучал в телефонной трубке голос Тамары Аркадьевны. - Мы вас ждем.
События развивались по предписанному сценарию. В коридоре толпились сотрудницы, окружившие высокого и худощавого, как генерал Власов, Николая Петровича, имевшего честь возглавлять работу отдела. Он встретил Ратаева благосклонным кивком, проследил при вручении оному смертнику праздничных атрибутов, чтобы с букета не капала вода, поправил завязанную бантом ленточку на свертке с сокровищами и решительно ввел табунок подчиненных за собой в комнату.
Рабочие столы, сдвинутые торцами, образовали там один банкетный, протянувшийся вдоль помещения из конца в конец, накрытый настоящей скатертью, сервированный блюдами, салатницами и прочими предметами невиданной для тихого департамента роскоши, которые, к тому же, горбились пирожками, печеньем, кусками нарезанных тортов, даже фруктами и салатами. Кристина при помощи двух сотрудниц суетилась вокруг созданного ею великолепия в фартучке, надетом поверх праздничного фиолетового платья. Увидев делегацию, она с готовностью бросила зазвеневшие вилки и ножи, спрятала руки за спину и встретила гостей открытой радостной и беспредельно невинной улыбкой существа, родившегося до того недавно, что жизнь еще не имела достаточно времени для отравления его существования.
Серега нехотя выступил из-за спины Николая Петровича, пошуршал целлофаном, в который были завернуты влажные яркие розы, и посмотрел в глаза виновнице своего несчастья. Именинница ответила ему тем же, хотя в ее взгляде мелькнуло легкое замешательство, словно она увидела вдруг явление природы, прежде ей неизвестное. Нестройный разноголосый говор, сопровождавший церемонию входа аккомпанементом традиционных банальностей, мгновенно улегся, и воцарилась мертвая тишина.
- Кристина, - сказал Серега, полный решимости произнести производственную здравицу, предназначенную остаться в памяти потомков в качестве шедевра, - мы собрались здесь по всем известному поводу. - Он сделал расчетливую паузу, остановив тяжелый взгляд на лице новорожденной, едва ли не впервые получив такую возможность. - В такие дни принято говорить множество приятных для виновника торжества слов, но я поступлю иначе. Пять месяцев назад в нашем богоспасаемом учреждении, а конкретно - в нашем бесподобном отделе, случилось происшествие, способное изменить ход истории. Вдруг стало больше света, больше улыбок, привычная работа приобрела отблеск романтики, а новые, непривычные для нас задания почему-то сразу воспринимались как не представляющие никакой сложности для нашего всемогущего коллектива. Со стороны упомянутые перемены не поддаются объяснению, но мы-то знаем их причину: просто с нами теперь новая сотрудница, не обладающая пока большим опытом, но стремительно его обретающая, одним своим появлением, одним фактом своего существования, фактом присутствия очаровательной девушки в стенах казалось бы скучной конторы она привнесла свежую струю в устоявшуюся систему взглядов относительно того, что представляет из себя наша работа и каковы должны быть устремления юного создания по окончании школы. Оказывается, можно искать романтику в различных местах (как правило, сомнительных), а можно нести ее в душе и оделять ею окружающих в любом месте, каким бы серым и безвкусным оно ни казалось. Разумеется, говоря о новой сотруднице, очаровательной девушке и юном создании, несущем в сердце вечный свет, я имею в виду вас, Кристина. - Серегу понесло; забыв, где находится, он вещал трубным гласом архангела, постепенно приводя в изумление всех присутствующих, редко слышавших от него более десяти слов подряд, среди которых никогда не встречалось цветистых эпитетов, сыпавшихся теперь, как из рога изобилия. - К счастью, я имею возможность постоянно, хотя и невольно, наблюдать за вашей работой, Кристина, и, бьюсь об заклад, листая дела, вы видите в них не старую исписанную бумагу, но людей со всеми их страстями и недостатками, алчностью и желанием борьбы за недостижимый идеал. Вы рождены для нашей работы, знаете это и не стесняетесь своего выбора, хотя возможностей для безоблачной жизни, похоже, имеете предостаточно. Мы поздравляем вас с восемнадцатым днем рождения (такую цифру можно не скрывать), желаем вам и впредь сохранять молодой задор и благотворное влияние на весь трудовой коллектив, а также вручаем скромный подарок, который символизирует наше восхищение вашей красотой и потрясающей каждодневной бодростью духа.
Последние слова утонули в бурных овациях и возгласах одобрения, а Серега, по-прежнему не расцепляясь взглядами с новорожденной, протянул ей букет двумя руками, качнулся, будто в попытке нагнуться для поцелуя, но тут же вновь обрел равновесие и выпятил грудь, ожидая ее реакции.
Кристина чуть опустила голову и смотрела на вдохновенного декламатора исподлобья, едва ли не поверх очков; улыбка сбегала с ее лица по мере приближения речи к финалу, а лицо обретало новое, никем прежде не виденное выражение. Серега вглядывался в ее глаза сквозь горящие на стеклах отражения казенных люстр, силясь распознать признаки нового отношения к себе и не решаясь понять, каково же оно в действительности. "Серые, - шепнуло нечто у него в голове. - У нее серые глаза, и она смотрит на тебя так, словно видит впервые в жизни".
- Спасибо, - сказала Кристина, вселив в сердце своего визави безумную надежду, что благодарность обращена к нему лично, и осторожно, как хрупкую вещицу, приняла букет, поменявший владельца с недовольным шелестом красивого, но неживого предмета, обиженного на все разумное.
Серегу с тихим смехом толкали в спину свертком, он вспомнил о самой страшной части своей миссии, обернулся, выхватил подарок из чьих-то рук и грубо сунул его Кристине, принудив ее отшатнуться от неожиданности, а затем отвернулся и, потирая руки, оглядел стол, будто его крайне интересовала его сервировка.
Спиной он слышал сквозь гомон и смех, как Кристина разворачивает оберточную бумагу, как стучатся друг о друга футляр и флакон, и безотчетно желал вернуть назад упущенное время, властно рвущееся теперь вступить в свои права.
- Ой, что вы! - раздалось наконец радостно-изумленное восклицание. - Большущее спасибо. Просто не знаю, что сказать, мне даже неудобно!
- Почему же вам неудобно? - добродушно проурчал голос Николая Петровича. - По-моему, очень милый набор, мы на все дни рождения покупаем какие-нибудь безделушки.
- Ну какие же это безделушки? Такой дорогой подарок!
Серега глубоко вздохнул, борясь с приступом панического удушья, и бросил короткий взгляд на форточку высоко под потолком. Он срочно нуждался в деле, которое оправдало бы его максимальное удаление от места событий, но форточка находилась слишком близко и совершенно не годилась на роль тихого пристанища.
- Кристина, а насколько дорогой? - раздался вкрадчивый вопрос Тамары Аркадьевны, бессовестно нарушавшей подписку. - Мы, видите ли, поручили покупку Сереже, а он не посвящал нас в детали.
Женщины, забывшие при первом же искушении о взятых обязательствах, наперебой стали заглядывать через плечи друг друга в ладони Кристины, споря о цене их содержимого. Серега с нарочитым грохотом отодвинул один из стульев и по-хозяйски уселся за стол, придвинув к себе ближайший прибор, и принялся сосредоточенно накладывать в тарелку салат неизвестного названия и состава. За спиной у него вдруг установилась подозрительная тишина; он оглянулся и обнаружил весь отдел, выстроенный в шеренгу и пожирающий его разномастными взглядами. Смущение объекта всеобщего внимания оказалось столь велико, что он не смог разглядеть в едином строю ту, ради которой пошел на глупую авантюру, и отвернулся обратно к салату, поспешно погрузив в него вилку.
- Сережа, мы вам, наверно, должны? - тихо, но с оттенком ироничной угрозы поинтересовалась Тамара Аркадьевна.
- Примерно по шестьдесят тысяч, - буркнул растратчик в тарелку.
- По сколько? - ахнуло сразу несколько голосов. - Нам же зарплату на месяц задерживают!
- Да, задерживают, - торжественно подтвердила Тамара Аркадьевна. - Но Сереже для сотрудниц родного отдела ничего не жалко. Я права, молодой человек? - Она положила теплую руку ему на плечо и заглянула сбоку, пытаясь увидеть его лицо. - Вы ведь не собираетесь взвалить на нас долговую кабалу?
Серега отрицательно покачал головой, с ужасом ощутив жар, который охватил сначала уши, а затем быстро разлился на щеки и лицо. Он знал, что выглядит жалко и смешно, помнил за собой подобные истории и прежде, поэтому злился на себя и на всех остальных, включая Кристину, за то, что они жили рядом с ним и видели его слабость.
- А на меня? - осторожно уточнил Николай Петрович.
- И на вас, - вздохнул виновник несостоявшегося скандала.
- Я знаю, что мы сделаем! - победоносно объявила Тамара Аркадьевна. - Кристина, вы не откажетесь преподнести гран-при крупнейшему акционеру нашего товарищества с ничем не ограниченной ответственностью?
- Нет, - растерянно ответила Кристина, не имевшая ни времени, ни возможности подумать над последствиями.
- В таком случае будьте добры сесть сюда.
Ближайший к Сереге стул с грохотом отполз назад, окончательно придав ситуации вид простодушного водевиля.
- Вы ведь подписку давали, - зловеще проговорил он.
- Ну и что? - беззаботно парировала Тамара Аркадьевна. - Сам публично тратит четыреста тысяч на подарок, а потом обижается на какие-то пустяки.
- Какую подписку? - оживилась Кристина, усаживаясь на предложенный стул. Любой разговор, не связанный напрямую с Серегиной выходкой, казался ей спасением из болота двусмысленности, внезапно затопившего отношения с суровым соседом по комнате.
- А, ерунда, - беззаботно махнула рукой клятвопреступница, также усаживаясь за стол, - не будем о грустном. Лучше расскажите, что это за салат?
Кристина с удовольствием принялась пересказывать рецепты блюд, честно признаваясь, что часть из них приготовила ее мама, но все более и более увлекаясь досужей беседой под влиянием заинтересованных вопросов со всех сторон. Она чувствовала локоть крупнейшего акционера, чуть растерянно думала о нем и пыталась как-то отстраниться от нелепых мыслей, одолевавших ее приступом сомнений и незнакомого волнения, звучащего совсем не так, как прежде, когда за ней ухаживали мальчики в школе, - оно постепенно обволакивало ее мягкой пеленой нежданного успокоения.
Серега ел молча, погрузившись в свой внутренний мир. Там происходило несуразное вращение того, что обязано по определению твердо стоять на земле, но некому было это вращение остановить или объяснить. В конце концов, кому дано право определять мгновение, несущее в себе смысл пройденного пути? Во всяком случае, никому из присутствующих.
Все смотрели на них с потаенными улыбками, ожидая чего-то неопределенно красивого и бесконечно необъяснимого, что должно происходить всегда, если этого ждут и хотят так много людей. Но двое, на которых возлагались надежды на прекрасное, не разговаривали друг с другом и даже не смотрели друг на друга, будто они существовали поодиночке. Их поведение служило остальным главным доказательством грядущих перемен; люди боятся ненависти и любви - в существование первого, глядя на пару испуганных лиц, не поверил бы и самый завзятый из пессимистов.
- Сережа, как-то не по-джентельменски вы себя ведете, - беззаботно заметила Тамара Аркадьевна. - Совсем за Кристиной не ухаживаете.
- Неудивительно - я ведь не джентльмен, - сухо парировал, чертыхнувшись про себя, Серега. - И потом, хозяйка здесь Кристина, а не я.
Он любил, чтобы ухаживали за ним, но никогда не признавался в этом, боясь подозрений в гомосексуализме. Девушка должна действенно поощрять поползновения в ее сторону, иначе остается угроза встретить, после многих усилий, высокомерный отказ. Короче, Серега желал получать санкции на каждый решительный шаг, от Кристины же он до последнего времени видел лишь открытое безразличие; идиотская выходка с духами (несанкционированная!) стала верхом его психологических возможностей, и без демонстративного призыва, равнозначного по публичности тому, который произвел он сам, Серега не собирался более делать ни единого шага, даже такого крохотного, как предложение за столом передать что-нибудь вкусненькое.
Все посмотрели на Кристину, она оглядела направленные к ней выжидающие лица (некоторые из них опускались или отворачивались с чуть смущенными улыбками, другие сохраняли выражение поощрительного нетерпения), пожала плечами, развела ладошки и тут же сплела пальцы жестом, красноречиво гласившим: ну что с вами поделаешь! Ей стало немного страшно: впервые в жизни взрослые люди, не доводившиеся ей родственниками, могли оказаться свидетелями знаков внимания с ее стороны к молодому неженатому мужчине. Она боялась, что маме такое снилось в кошмарных снах: ведь история с подарком уже убедила всех в наличии у него многозначительного интереса к ней. Она шагнула, как в прорубь:
- Да, я хозяйка. - Повернулась к соседу и запнулась, не зная, как его назвать: они обходились в своем тягостном общении без имен. - Сережа... Можно вас так называть?
- Можно даже на "ты", раз уж на то пошло.
- Грандиозно! - всплеснула руками неугомонная Тамара Аркадьевна. - На шестом месяце совместной отсидки они переходят на "ты"! Вам нужно выпить на брудершафт.
- Чай? - скривился Серега.
- Ну что же делать, если вы не позаботились ни о чем большем. Как там наш кипяток, не подошел еще?
Все дружно обернулись к дальнему углу, где на стуле сиротливо стояла двухлитровая кружка с опущенным в наполнявшую ее воду киловаттным кипятильником. Над кружкой вился парок, и в наступившей тишине отчетливо проступило мерное бульканье, сказавшее Сереге о его судьбе много такого, что он не желал слышать.
Последовала недолгая возня, связанная с заваркой и поисками достаточного количества чашек на всех участников застолья, во время которой многие встали со своих мест и ходили туда-сюда по комнате; приговоренные к брудершафту продолжали сидеть на своих местах, хотя Ратаев страшно хотел подняться и не делал этого потому лишь, что опасался сходства своего поведения с проявлением детского смущения.
- Кристина, простите, я прервала вас на самом интересном, - вновь вступила в права нелегитимной свахи Тамара Аркадьевна, - но зато теперь вы можете продолжить в новом ключе: как видите, само собой вышло так, что теперь самое время для ответного тоста.
- Я никаких тостов не произносил, - бессмысленно возразил Серега.
- Правильно, и Кристина тоже произнесет не тост: мы же чай пьем.
Несокрушимым доводам несносной женщины мог позавидовать любой дипломированный мастер диспутов; Серега состроил лицо человека, нечаянно наступившего на загородной прогулке в коровью лепешку, и промолчал. Он ждал от судьбы одного: скорейшего прекращения бесконечного дня.
Кристина крутила пальчиками с лакированными перламутровыми ноготками свою чашку, из которой свисала ниточка чайного пакетика с желтой этикеткой на конце, и, казалось, обдумывала слова, которые ей предстояло произнести. Суета с разливанием и завариванием живительного напитка завершилась, все замерли в ожидании, но ничего не происходило.
- Кристина, мы ждем, - сыграл свою черную роль Николай Петрович, попавший под дурное влияние Тамары Аркадьевны (на самом деле он просто не понимал, что происходит, и плыл по воле волн).
Девушка встрепенулась чуть испуганно, вновь оглядела обращенные к ней лица и взяла чашку за ручку:
- Мне встать?
- Еще чего! - бурно запротестовала та, которая в принципе не умела молчать. - Оставим эту привилегию мужчинам, моя хорошая.
Кристина помолчала, поджав губки и подняв глаза к противоположной стене, почти под потолок, словно разглядывала там древнюю фреску под объяснения экскурсовода о ее художественной и исторической ценности, а затем сказала с оттенком мягкой задумчивости в голосе:
- Сережа... и все... То есть я хотела сказать, большое вам спасибо за добрые слова. Я искренне тронута и волнуюсь, потому что... потому что...
- Понятно, потому что меньше всего ожидали услышать подобные слова из уст нашего милого грубияна, - вставила Тамара Аркадьевна.
- Нет, почему? Вовсе не поэтому!
- Кристина, вы пьете на брудершафт, поэтому будьте так добры, обращайтесь не ко всем, а к одному конкретному человеку, с которого вы и начали.
- Тамара Аркадьевна, вы ее сбиваете, - вступился за подругу по несчастью Серега, обрадованный возможностью оттянуть развязку.
Кристина окончательно смешалась, наморщила лоб и немного жалобно оглядела пирующих; очки сверкнули отраженным зимним светом, пряча наполненные мольбой о спасении глаза. Некоторым стало жаль ее, но даже им хотелось посмотреть, что произойдет далее. Видимо, такова человеческая природа: каждый стремится урвать свою долю удовольствия в земной жизни, боясь после смерти оказаться в смешанной компании грешников и праведников.
- В общем, я хотела сказать Сереже спасибо за теплые слова и обещаю, что ему больше никогда не придется на меня сердиться, - тихо и, похоже, с облегчением протараторила Кристина, глядя в свою чашку.
- И по каковым же поводам этот нахал на вас сердится? - возмутилась Тамара Аркадьевна. - Кристина чуть втянула голову в плечи и бросила на нее умоляющий взгляд. - Впрочем, ладно, не стоит препятствовать истории. Милости просим, молодые люди, за вами обряд.
- Какой еще обряд? - вздрогнул Серега.
- Да брудершафт же! Уже забыли? Вот теперь можно встать, Кристина, и вам, и вашему названному брату.
- Какому еще брату? - вновь дернулся Серега.
- Брудершафт ведь - "братство" по-немецки, - снисходительно пояснила Тамара Аркадьевна. - Приступайте.
Виновные в симпатии окружающих покорно встали, повернулись лицами друг к другу (Сереге почудилось за стеклами очков едва ли не просительное выражение взирающих снизу вверх глаз), перекрестили руки и выпили остывший чай, не ощутив его вкуса. Затем, неловко расцепившись, поставили чашки на стол и собрались сесть на свои холодеющие стулья, но неугомонная Тамара Аркадьевна снова взвилась:
- Куда? Еще не все!
Одновременно догадавшись, чего она добивается, подопытные изумились ее настырности, а Кристина почти взвизгнула от неожиданности, поправляя очки:
- Нет!
Все засмеялись, а она спрятала лицо в ладошках и прыснула, нагнувшись к самой тарелке с остатками салата. Ей показалась смешной собственная детская непосредственность, но уже через мгновение стало страшно, что он примет ее за маленькую девочку, с которой не стоит связываться. Она мгновенно утратила смешливое настроение, выпрямилась, тихонько кашлянула, прикрыв губы пальчиками и не отрывая взгляда от своего столового прибора, коротко вздохнула, в очередной раз оглядела присутствующих, ожидая вновь увидеть их доброжелательную заинтересованность, но встретила вместо этого полное отсутствие внимания к своей персоне. Пирующие разговаривали, улыбались, посмеивались, недоверчиво покачивали головами в ответ на слова собеседника, и никто, совершенно никто не смотрел на нее! Кристина разочарованно взглянула на Сергея - он сосредоточился на куске пирога в своей тарелке, пытаясь уместить его между остатками салата и торта. Уныло проследив за его движениями, она подумала: "Вот дура! Не стучать же теперь ложкой по чашке для привлечения общего внимания. А впрочем... почему бы и нет? Ведь он начал первым, я лишь отвечу на его ухаживания". Мысленно Кристина увидела себя встающей и при всем честном народе заявляющей вслух о согласии на продолжение ритуала, ужаснулась и оставила безумное намерение.
Они просидели рядом до окончания застолья, не обменявшись не единым словом, но, когда чай был допит, пироги, торт и печенье доедены (остался лишь неприглядный замусоренный стол да неприятный осадок на самом донышке замутненного сознания), Серега молча поднялся и ушел, а женщины активно воспрепятствовали попыткам Кристины принять участие в мытье посуды и почти насильно отправили ее вслед за ним: им показалось, что ангел тишины неспроста расправил крылья над парочкой отвергнувших друг друга.
Когда она вошла в их каморку, Сергей стоял у окна спиной к двери и обернулся, крайне удивленный необычно ранним ее появлением.
- Уже помыли всю посуду? - грубо поинтересовался он, пряча в зрачках несвоевременные мысли.
- Они меня не приняли, - с вызовом бросила, пожав плечами, Кристина и поправила очки. Она машинально провела ладонями по бедрам, испугавшись вдруг, что платье вызывающе коротко, а вырез предосудительно глубок, и многозначительно замерла в проходе, намекая собеседнику на свое желание занять собственное рабочее место и, тем самым, на необходимость ему покинуть пост у окна. Серега не внял откровенному жесту и продолжал стоять, глядя в грязный линолеум пола.
- Кристина, - сказал он слишком будничным тоном, не вселившим в нее никаких подозрений. - Я должен многое тебе сказать.
- Я слушаю, - ответила она, правдоподобно изображая беззаботность во имя сокрытия жгущей ее обиды.
Серега замолчал, углубившись в пристальное разглядывание собственных кроссовок, служивших ему сменной обувью. Он тщился найти слова, способные прозвучать не фальшиво после всего случившегося, но в голове крутилось лишь убого-сакраментальное "я люблю вас" со смешным назойливым довеском в виде имени героини пушкинского романа, причем вся фраза налагалась на столь же сакраментальную музыку Чайковского, что превращало ее в формальное издевательство внутреннего голоса над своим обладателем.
- Кристина, сегодня я сказал глупость, - произнес он наконец первое, что пришло в голову. - Меня совершенно не интересует твое отношение к работе... - Он тяжело запнулся, подыскивая слова, но со стороны могло показаться, что нервическая пауза в речи излечившегося заики - знак тишины, водруженный молчаливым монументом на месте ушедшего в прошлое извечного стыда за нелепость и смехотворность произносимых слов. - Меня интересуешь ты.
Серега завершил свою сложную риторическую конструкцию так же неожиданно, как и начал, снова застав Кристину врасплох. Она не успела осознать случившееся и растерянно вслушивалась в отзвуки только что услышанного, гулким затухающим эхом раздающиеся в ее памяти, а он уже поднял глаза и посмотрел на нее в упор, против света, заполняя собой прямоугольный сияющий контур окна.
- Я хочу назначить тебе свидание. В субботу. Ты придешь?
Против его воли, вопрос прозвучал немного жалобно, в просительной интонации (или ему просто показалось?), но Кристина чуть развела руками, едва заметно пожала плечами, спасаясь от его взгляда за деланой улыбкой, и, посмотрев на каталожный шкаф, произнесла слишком сухо и коротко, но откровенно:
- Да.
Он кивнул, вышел из дальнего закутка, пропуская ее на место, и уселся сам, вновь принявшись за бумаги, словно сказал все самое важное и больше ничего не ждал от текущего дня. Казенные стены давили его, он собирался продолжить разговор вне их, где все не имеет границ, а над головой висит Вселенная.
Кристина была напугана и смущена, но в оставшиеся два рабочих дня недели ничто не изменилось внешне в их отношениях, и Тамара Аркадьевна лишь укоризненно покачивала головой, обсуждая с боевыми подругами предосудительное поведение Сергея. Кристина надеялась хотя бы на тот взгляд, который она случайно поймала незадолго до дня рождения, но ничего не получалось, он избегал ее гораздо тщательнее, чем прежде. Лишь в пятницу вечером, когда настало время идти домой, он остановил ее за руку и произнес, глядя в упор сверху вниз:
- В три часа на "Белорусской" - кольцевой в центре зала.
- Хорошо, - поспешно ответила она, обиженная его манерой общения. "Он и дальше намерен так себя вести? - подумала Кристина, в одиночестве добираясь до дома. - Это трусость, отсутствие интеллекта или природная грубость?"
Серега оказался в оговоренном месте за полчаса до срока, рассчитывая выработать привычку к новым стенам, чтобы смотреться в них вольно, но безобидно. Спустя час подошла Кристина, в короткой шубке и ботфортах, с лицом настороженным и сдержанно взволнованным; на губах ее застыла немного детская улыбка удовлетворенного женского самолюбия.
- Привет, - просто сказал неискушенный в искусстве соблазнять претендент в ловеласы. - Я подарю тебе цветы потом, на прощание, чтобы не таскать целый день.
- Спасибо, - улыбнулась Кристина. - Не думала, что ты так заботлив.
- Давай выйдем отсюда, - быстро предложил он, не успев разобраться в ее интонации.
Они поднялись по эскалатору, вышли на морозный воздух, и он повел ее куда-то среди выдыхаемого многочисленными прохожими пара. Серега долго думал, куда можно отвести Кристину, не уронив себя в ее глазах и не истратив остатка одолженной у приятеля суммы, поэтому, отбросив последние сомнения, непоколебимо тащил ее по направлению к выставочному залу в подвале одного из обычных жилых домов, где некая компания художников давала возможность всем желающим задешево размять интеллект и силу воображения на своих недюжинных произведениях.
- Куда мы идем? - упорно допытывалась по дороге Кристина, встречая в ответ лишь многозначительные междометия и долгие взгляды, которых она так и не дождалась в их общей каморке. "Странный какой-то", - подумала она в конце концов, побоявшись более нелицеприятного определения происходящего.
- Ты знаешь, зачем человеку искусство? - внезапно спросил ее Серега, остановившись на полпути.
- Зачем?
- Ну ты подумай, хоть немного.
- А зачем мне думать, ты ведь знаешь.
- Этого никто не знает, дурочка. Я, как и прочие, имею некоторые мысли, которые, как и любые другие, не имеют и не могут иметь никаких доказательств. Таково великое преимущество гуманитарных наук над точными.
- Преимущество в том, что гуманитарные мысли не могут иметь доказательств? - ошарашенно переспросила Кристина, пропустив "дурочку" мимо ушей, настолько беззлобно она прозвучала.
- Именно. Гуманитарий может доказывать что угодно, и никто никогда не докажет, что он не прав, - просто его точку зрения будет разделять меньшее количество людей. И чем меньше окажется это количество, тем больше будет у него оснований объявить себя непризнанным гением. Самое смешное - иногда в итоге с ним соглашается большинство, хотя чаще всего и после его смерти.
"К чему он клонит?" - озадаченно задумалась Кристина, стараясь не отстать от кавалера, идущего широким деловым шагом. Он так и зашел в подвал с картинами, забыв высказать свои соображения о смысле искусства, ибо задумался совсем о другом.
Подвал встретил их теснотой и радушием, публика выглядела сосредоточенной и до предела погруженной в себя. Раздеться было негде, Серега взял Кристину за руку и подвел к одной из картин:
- Сюда. Я хотел показать тебе ее. Что скажешь?
Девушка, смущенная его требовательным тоном, долго разглядывала холст с изображенным на нем огромным конем (очевидно, троянским); грубо сколоченный из досок, он застыл в неуловимом движении среди сотворенных, видимо, им античных руин на фоне тревожно-пасмурного неба. Кристине почудилась в его позе чудовищная энергия и необъяснимая красота бессмысленной силы и высокого отчаяния; она зябко поежилась.
- Проняло? - радостно поинтересовался сзади Сергей, невидимый и едва не забытый ею.
- Что это? - изумленно спросила Кристина.
- Картина. Я хотел показать ее тебе. Я не знаток и даже не любитель живописи, но изредка она производит на меня впечатление, и тогда мне страшно хочется узнать реакцию на нее других людей, которые... которые мне... как бы сказать... интересны. Помнишь, я спросил тебя об искусстве? В такие минуты, как сейчас, я уверен: искусство дает художнику возможность почувствовать себя богом, творя собственный мир. Гомер жил в "темные века", не сохранилось ни его портретов, ни подлинных текстов, Троянская война произошла за несколько веков до рождения Гомера, и мы знаем о ней лишь из его, а может, вовсе и не его произведений. Есть даже мнение, что гомерами назывались странствующие певцы, и не существовало вовсе конкретного гениального поэта, чьи поэмы изучают школьники всей Европы и Америки, но троянский конь, известный нам лишь по стихам неустановленного автора неопределенного исторического периода - вот он, как живой, словно увиденный в кошмарном сне, будоражит чувства и понуждает мысль к поиску ответов на тысячелетние вопросы.
Кристина опасливо молчала, боясь разочаровать Сергея легкомысленным замечанием. "Ему нравится эта картина, - думала она. - На меня она тоже произвела впечатление, я ведь не обманываю ни его, ни себя. Значит, есть между нами что-то общее, сближающее?" Затем Кристина вспомнила слышанные ею разговоры близких и достойных доверия людей (она помнила точно, кого именно) о том, что два человека с близкими взглядами быстро надоедают друг другу, и что намного более долговечен союз, где двое друг друга дополняют, создавая неповторимую гармонию, когда каждый или почти каждый день несет нечто новое, вечно продолжается познание друг друга, сохраняется свежесть восприятия человека, вместе с которым прожиты годы. Кристина думала об их отношениях, а Сергей стоял у нее за спиной и продолжал с энтузиазмом начинающего лектора вещать об искусстве и картине с троянским конем, словно хотел добиться от девушки определенного, ему одному известного отклика.
- У тебя душа болит, - сказала вдруг Кристина, неожиданно для себя самой; она обернулась, посмотрела на него снизу вверх и взяла его теплую руку. - Счастливые люди не говорят с таким жаром о нематериальном.
- Как ты можешь судить? - глуховато, после паузы отведя глаза в сторону, спросил он.
- Намекаешь, что я еще слишком маленькая для таких обобщений?
Она кокетливо, по девчачьи, улыбнулась, крепче сжав пальцы. Серега почувствовал холодный металл ее кольца, больно врезавшегося в его мизинец, и поморщился.
- Ты не маленькая - сейчас меня покалечишь. Что у тебя за перстень такой, для самообороны?
- Где? Какой перстень? Ах, это! Перстень. Обыкновенное колечко. Перстенек ты мне подаришь, правда?
- Я? С какой стати?
- Ты же за мной ухаживаешь. Я хочу надеяться, что ты намерен ухаживать красиво. А что, не так?
Серега упорно пытался разглядеть ее глаза, но добрые стекла вновь бликовали, пряча от него девичью суть. Он поджал губы, чуть грубовато вырвал у нее свои руки и бесцеремонно снял с ее напудренного носика очки в золотистой оправе, надеясь применением силы принудить ее к подчинению своей слабой воле.
Кристина подслеповато заморгала, обиженно насупилась и попыталась тут же выхватить у него похищенное имущество, но он удержал ее руки, пальцами за подбородок поднял ее лицо с пурпурными вмятинами от дужек у переносицы против дневного света от ламп под потолком и с любопытством ребенка, отрывающего крылья бабочке, вгляделся в его ставшие вдруг незнакомыми черты.
- Девушка, вам помочь? - спросил почти мгновенно нашедшийся бородатый доброхот, подозрительно смерив взглядом не слишком внушительную и даже почти интеллигентную фигуру Ратаева.
- Спасибо, не надо, - с трудом выдавила она, рывком обретая свободу.
- Нет, ты не такая, - убежденно сказал укротитель строптивой, наблюдая за тем, как она водружает очки на место. - Никогда не строй из себя пошлячку, у тебя ничего не получается.
Бородач по-прежнему высился возле них, подозрительно заглядывая Кристине в лицо, - он искал признаки запуганности и зависимости, чтобы сделать их предлогом для вмешательства.
- Прекрати, - прошептала девушка сквозь закипающие слезы, на мгновение бросив Сереге в лицо укоряющий взгляд. - Ты тоже не такой, у тебя тоже ничего не получается, и не строй из себя супермена. Пошли отсюда.
Она схватила его за руку и силком вытащила из подвала на мороз, под усыпанные снегом остовы деревьев. Укутанные до глаз прохожие нечасто возникали возле них, хотя стоял выходной день, - судьба им благоволила.
- Кристина, - выдохнул Серега, застегиваясь. - Я хотел... ты... ты ведь не все посмотрела. Там и помимо моей любимой лошади есть интересные вещи.
- Нет уж, спасибо, лучше поберегу жизнь и здоровье. Что мы здесь делаем?
- Мы? Как что? - Сергей запнулся, оглянулся, будто на внезапный зов, потом вновь обернул лицо к ней, но попытался как бы спрятать его, нелепо и неуклюже блуждая взглядом мимо Кристины. Правда рождалась в нем слишком медленно и мучительно, чтобы вывалиться на свет немедленно, пусть даже неприглядной, в крови и обрывках плаценты, и возвестить во всеуслышание, не заботясь о приличиях, о своем пришествии в мир. "Я просто боялся... Я долго прятался от себя, да и от тебя, - угрюмо думал Ратаев, глядя в глухую, давно вылинявшую под дождем и снегом стену пятиэтажки, и видя вместо нее безбрежное теплое сияние невнятных очертаний и неясного происхождения. - Мне кажется, за прошедшее время я создал тебя заново в своем воображении, и ты - вовсе не ты, а мое творение, которое рассыплется от первого столкновения с реальностью. Поэтому чем дальше, тем труднее мне было начать, а теперь мне очень страшно".
- Знаешь, я ведь трус, - внезапно проговорился Ратаев вслух, подобно уличному психу вынеся на общее обсуждение ему одному подвластные истины.
- Да ну? Что ты говоришь! - иронично покачала головой Кристина. - Впервые вижу мужика, который на первом же свидании запросто признается в трусости. Побольше бы таких трусов!
- Ерунда. Я легко признаюсь, потому что я не только трус, но и циник, а посему давно уже не питаю в отношении себя никаких иллюзий. Лучше я сам скажу тебе сейчас, чем ты сама поймешь то же самое, когда мне уже ничто не поможет, потому что будет слишком поздно.
- Поздно - это когда? - шаловливо улыбнулась Кристина. - Ты на что намекаешь, нехороший дядя?
Серега скучно вздохнул, остановив взгляд на окнах последнего этажа другого соседнего дома. Ему стало жарко и душно, как в спальном мешке; он вдруг испугался, что задохнется, приспустил молнию на пуховике и слегка помассировал шею.
- Ты зря не посмотрела остальное. Я бы с интересом выслушал твое мнение о других полотнах, помимо моего любимого. Знаешь, в чем причина зарождения и относительно длительного существования авангардного искусства? В стремлении живописи и литературы к высшему идеалу - к музыке, искусству искусств, которая одна лишь обращена непосредственно к чувствам человека, минуя его разум. Она ведь не несет никакой осмысленной информации, за исключением фокусов вроде полета шмеля и прочих звукоподражаний. Тем не менее, слушатель плачет или пускается в пляс, повинуясь незримой силе. В музыке, правда, тоже существует авангард, но это уже просто клиника. Здесь уже все наоборот - его ценители исходят из теоретических представлений о передовой или революционной музыке, ломающей вековые традиции, и ценят ее авторов именно за их соответствие теоретическим представлениям самих ценителей. Их разговор о достоинствах авангардной музыки невозможно понять, не получив предварительно высшего музыкального образования, они гордятся своей принадлежностью к узкому кругу знатоков и презирают темные массы, падкие на классическую попсу вроде Вивальди и Чайковского. Между тем главное в любом виде искусства - будоражение души, безотносительно к его достоинствам с точки зрения высоколобых критиков. Вагнер в свое время тоже совершил какой-то там переворот в области гармонии, но мне это совсем не интересно - его музыка вводит меня в транс, хотя я ровным счетом ничего не знаю о сути произведенного им переворота. С этой точки зрения не так уж и важно, причисляется произведение искусства к авангарду или не причисляется. Важно одно - нравится или не нравится. Лично я со своим узким кругозором чаще всего вижу лишь неудачные попытки разного сорта авторов сбросить мозги с корабля современного искусства. Сочетания форм и цветов, звуков и лингвистической белиберды, лишаясь смысла, лишаются и всякого другого воздействия на человека, что бы ни считала критика. Если судить по репродукциям, ближе всех к идеалу подошел Дали, но не зря сюрреалисты изгнали его из своих рядов - он использовал реальные образы, хотя искаженные и остраненные, но все равно обращенные к разуму. Может быть, к некой его форме, к сновидению, а не к ratio, но, тем не менее, к разуму.
Кристиныно лицо, мокрое от растаявших снежинок, с прядкой волос колечком, выбившейся из-под шапочки и прилипшей ко лбу, было обращено снизу вверх к впавшему в спасительный экстаз Сереге, и под покрытыми мелкими капельками стеклами очков совершенно исчезли девичьи глаза, отчего лицо ослепло. Он не вынес тяжелого зрелища и вновь снял с нее очки, чтобы протереть и не пугаться ее вида.
- Что тебе мои очки покоя не дают? - возмутилась Кристина, пытаясь выхватить их у него. - Может, мне линзы завести?
- Не надо, - поспешно возразил Серега, возвращая ей так и не приведенную в порядок собственность, - они тебе идут. Выступают элементом иррационального в облике современной работающей девушки.
- Мне следует тебя поблагодарить или обидеться?
- Я надеялся сказать комплимент. Не замерзла?
- Я еще долго не замерзну. Послушай, я тебя слушала, а думала все время об одном: зачем ты развиваешь передо мной свои искусствоведческие теории? Мальчики, с которыми я дружила в школе, всегда старались говорить умные вещи, даже если совершенно не походили на интеллектуалов - они думали, что так нужно для охмурения. Теперь ты, вроде бы взрослый человек, ведешь себя точно так же... Так будет всегда?
- Теория не моя, еще Шопенгауэр назвал музыку образом воли. А в общем, ничего теоретического и искусствоведческого я о музыке в жизни не читал, просто слушал иногда и еще реже думал. О живописи и прочих видах изобразительного искусства тоже не читал, просто изредка смотрел. И ничего литературоведческого, в принципе, тоже не читал, только саму литературу. Я ведь не собираюсь сдавать экзамены или участвовать в конкурсах, просто живу и в меру сил занимаюсь чем-нибудь интересненьким. Тебе скучно?
- Не в том дело... - Кристина досадливо сморщила носик. - Зачем? Для чего ты рассуждаешь передо мной об авангарде и Шопенгауэре?
- Надо ведь о чем-нибудь болтать во время свидания, а то тебе наскучит мое общество, и ты не согласишься в следующий раз.
- Неправда! Неправда! Как ты можешь так нагло мне врать. Я же видела твои глаза.
- А я твои - нет. Очень хочется влезть к тебе в душу, а дверь наглухо заперта. - Серега помолчал несколько мгновений, примеривая вымышленные слова к реальности. - Я просто не успел закончить изложение своей теории, поэтому ты не поняла. Мы встретились случайно, могли бы и не обратить друг на друга внимания, ведь людей много. Почему же я не смог пройти мимо тебя? Потому что отношения между людьми - тоже искусство. Мужчины и женщины ваяют друг друга, но не из камня, а умозрительно. Если оба достигают идеала в своем творчестве, их никто не сможет разлучить до самой смерти; если хотя бы один из двух недостаточно талантлив и допускает рациональные мотивы в тончайшем из искусств - оба обречены.
Кристина смотрела на него долгим изучающим взглядом, словно впервые увидела. Ей показалось, что он болезненно возбужден, но в его голосе не проступала излишняя страстность, выдающая неуравновешенность или психическую неустойчивость. Он выглядел усталым, мудрым и готовым ко всему худшему, что может случиться с человеком в его земной жизни.
- У нас первое свидание... - тихо сказала она. - А ты уже не хочешь ничего от меня скрывать. Не страшно?
- Нет. - Серега с артистичным высокомерием поджал губы, смерив ее оценивающим взглядом. - Ты умная девочка.
Кристина вытянулась в струнку, едва не привстав на цыпочки, и ткнулась влажными губами ему в подбородок. Сквозь зимнюю одежду они не могли ощутить друг друга плотски, лишь лица, открытые взглядам и прикосновениям, служили им проводниками чувств, ибо слова иссякли.
Сергей привлек ее к себе, скинул с ее головы капюшон, обеими руками сжал ее голову, подцепил большими пальцами и закинул сверху на шапочку злополучные очки, жадно исследуя полным ожидания взглядом ее глаза. Он боялся увидеть в них интерес к приключению, потаенный смех, торжествующую улыбку или вызов силе; под длинными густыми ресницами светились на серебристо-серых радужках антрацитно-черные ее зрачки, прожигающие его насквозь. На мгновение ему почудилась в них даже ненависть, но затем пришло понимание - это страх. Она тоже ждет, не зная, что именно, от первого увлечения ее взрослой жизни. Может быть, он привлек ее своими философствованиями и относительно неординарным поведением, или ей показалось забавным столкнуться на личном фронте с человеком чуть не вдвое старше себя... Может быть... Может быть, она ждет от него новых впечатлений. Относительно новых.
Он наклонился, ощутил губами холодную безвкусную влагу на ее лице и прохладную кожу, потом ее мягкие ресницы и пульсирующие веки, носик, покрытый влажной пудрой, терпкой и пряно пахнущей, словно она играла роль волнующей женской пыльцы, бунтующей мужскую кровь. Уподобляясь слепому, он впитывал ее черты через осязание и обоняние, добавляя к своим ощущениям новые чувства и искренне удивляясь их новизне, свежести и остроте.
В конце концов, он нашел ее теплые доверчивые губы, Кристина инстинктивно отклонилась назад, но недостаточно для того, чтобы избегнуть долгого, запойного поцелуя, во время которого они потеряли равновесие и рухнули в сугроб, зарывшись головами в снег. Упоение познания сменилось приступом безудержного смеха, кажущегося со стороны глупым. Даже грубая брань, которой разразилась по их адресу проходившая мимо бабка, укутанная в серый платок, совершенно не испортила им настроение.
- Какая вы славная, бабуля, - выговорила сквозь смех Кристина, не собираясь вставать или высвобождаться из Серегиных объятий.
- Как глупо, - сказал он не в ответ, но в продолжение темы. - Подобные сцены есть в миллионе фильмов. Если бы здесь оказался Станиславский, он уже давно орал бы: "Не верю!"
- Бог с ним, пусть кричит. Я и сама не верю.