Defective (c) 2023 Peter Watts

(Полная версия)

'С начала времён человек жаждал уничтожить Солнце'. -- Монтгомери Бёрнс

Чуть выше эклиптики вспыхивает ослепительная точка: сверхновая, настолько крошечная, что могла бы поместиться у вас в гостиной. Свеча во тьме - если бы свечи вопили в рентгеновском диапазоне, а их энерговыделение измерялось в йоттаджоулях. Невозможный, бестелесный выброс раскалённой добела плазмы, извергающийся в космос.

Слишком далеко от Земли, чтобы причинить что-то серьёзнее лёгких помех в работе нескольких спутников. Повезло: окажись планета на пятьдесят градусов дальше по своей орбите - и цивилизация примерно сейчас откатывалась бы обратно в Средневековье.

'Что ж, всегда есть следующий раз', - думает Ондржей.

Он наблюдает за фейерверком и старается видеть хорошее. Это прогресс, напоминает он себе, - чёрт возьми, это настоящий прорыв. До сих пор их лучшие модели не могли предсказать такое событие с погрешностью меньше пятидесяти часов; на этот раз они попали с точностью до нескольких минут - и были готовы. Прямо сейчас тысяча телескопов наведена на эти координаты: радиотарелки, расставленные в космосе, словно гигантские створки раковин; светосборники, прячущиеся в тенях Циолковского или балансирующие в точках Лагранжа[1] по всей внутренней части Солнечной системы; обёрнутые фольгой ангелы с двадцатиметровым размахом крыльев и рентгеновским зрением. Всех их насильно мобилизовали в ожидании этого - этих врат, этого волшебного портала, построенного из отрицательной энергии и мнимых чисел и извергающего наружу внутренности какой-то далёкой звезды.

И-и-и... всё. Исчезло. А вместе с ним - ещё одна безнадёжная, никем не замеченная - или, возможно, просто проигнорированная - попытка сказать 'привет'.

Ондржей снимает с головы обруч и открывает глаза. От резкого перехода желудок подступает к горлу. Только что он парил в море звёзд - а в следующее мгновение уже погребён внутри изуродованного астероида, до неприличия близкого к Солнцу, и прячется за восемью тысячами квадратных километров фотоэлектрической фольги[2]. Он до сих пор поражается тому, насколько убедительно виртуальная реальность умеет лгать его сенсорной коре.

Дыры внутри дыр, сказала Азия.

Он подавляет желание вызвать её. Там, в астрофизическом отделе, наверняка празднуют. И кто их осудит? Угроза по-прежнему может оказаться экзистенциальной, но теперь у неё хотя бы есть срок годности. Больше никаких кошмарных страхов перед бесконечной, заведомо непобедимой войной с существами, в распоряжении которых всё время Вселенной. Теперь им всего-то и нужно продержать оборону - сколько там? год? пять? - и Агни упустят своё окно возможностей. Свет в конце этих туннелей, оказывается, бывает разным.

Конечно, это также означает, что Агни больше некуда идти. Они не смогут просто выбрать другую звезду, когда поймут, что эта для них закрыта. Здесь нет варианта, при котором выигрывают все, и больше нет нужды в Ондржее Богаты и его магии межвидового общения.

Теперь остаются только Мы или Они.

Начало выдержки:

Имя: Богаты, Ондржей.

Гражданство: Западный альянс

Текущее место работы: Институт межвидовой коммуникации Окады, Университет Саймона Фрейзера.

Членство в профессиональных организациях: Институт SETI, AAAS, DigiCog Biomorphics LLC (член совета директоров), AAIC (бывший президент).

Образование: Докторская диссертация (самостоятельная): 'Протоколы взаимодействия и коррекции для вышедших из-под контроля ИИ в исследовательских средах с использованием кентавр-систем'. UCSD.

Постдокторантура (кентавр-система): 'Общие акустические шаблоны для построения пиджинов китообразных'. UT.

Избранные награды и признание: Премия Крафорда, Prix Hoar, премия Канзи (номинация), Мемориальная премия Гувера. 'Прорыв года' AAAS. И другие.

Избранные публикации

Bohaty, O. 2098. 'Критика системного лингвоцентризма в попытках межвидовой коммуникации'. J. Linguistics 124: 550-582.

--- 2102. 'Рекурсивные феромональные аналоги FLB в гифальных сетях[3] (Armillaria ostoyae[4])'. Bull. Interspecies Comm. 52: 1-65.

--- и Beatty, B. 2100. 'Метакладистическая реконструкция вымерших диалектов слонов на основе записанных разговоров между представителями родственных подвидов'. Resurrection Monogr. 27: 214 стр.

--- 2100. 'Алингвистический коммуникационный интерфейс на основе хроматофоров[5] для головоногих рода Architeuthis[6]'. Science 770: 426.

Примечания и комментарии:

Богаты приобрёл известность - или дурную славу - благодаря своему радикальному подходу к межвидовой коммуникации, основанному на воплощённом познании: помимо традиционных VR-интерфейсов на основе ТМС[7] и ультразвука, он экспериментирует с гормональным и нейротропным редактированием. Подобные методы полного погружения призваны создать от первого лица приближение к сенсорному опыту исследуемого вида - как если бы человеческий мозг оказался помещён в нечеловеческое тело. Подход вызывает споры; критики считают его не более чем салонным фокусом, поскольку разум, воспринимающий чуждую сенсорную реальность, всё равно остаётся человеческим и потому не способен по-настоящему воспринимать мир с нечеловеческой точки зрения. Как однажды метко заметил Джеральд Босток: 'Если смотреть видеопоток через фасеточную линзу, насекомым от этого не станешь'.

Однако нельзя отрицать, что методы Богаты дают результаты. Несмотря на его широко известные взгляды на ограниченность формального языка в вопросах межвидовой коммуникации, Богаты, бесспорно - и с огромным отрывом, - является ведущим ксенолингвистом своего поколения.

Рекомендуемая должность: главный исследователь

Особое мнение:

Не оспаривая общего мнения относительно квалификации кандидата, я всё же не могу не задаться вопросом: не окажутся ли те самые методы, благодаря которым были достигнуты столь выдающиеся результаты, обоюдоострым мечом. На протяжении почти двух десятилетий доктор Богаты регулярно и самыми разными способами изменял химию собственного мозга и процессы восприятия. В такие периоды он становился - почти в буквальном смысле - менее человеком. И хотя это действительно повышает его способность понимать нечеловеческие способы мышления, трудно представить, чтобы подобное происходило без некоторой утраты способности сопереживать представителям собственного вида.

Я нисколько не сомневаюсь в профессиональных качествах доктора Богаты. Я знаком с его работами и согласен с тем, что именно он лучше всего подготовлен для проведения анализа, необходимого в сложившейся ситуации. Более того, я признаю, что определённая степень мизантропии, вероятно, неизбежна для любого, кто достаточно близко познакомился с тем, как человечество обычно обращается с другими видами - не говоря уже о представителях своего собственного. Меня беспокоит другое: разум, который неоднократно изменяли ради большей совместимости с нечеловеческими способами восприятия, может оказаться неспособен сохранять объективность, необходимую для предприятия с последствиями столь глобального масштаба.

-- Имя не приводится по просьбе члена комиссии

Древние. Своенравные.

Мстительные.

Они жили среди звёзд и метали огненные стрелы, способные уничтожить любой мир, которого коснутся. Мы научились видеть их следы, когда поняли, куда смотреть: слабые клочья ионизированного водорода далеко в облаке Оорта[8], едва различимые после полувека остывания; более тёплые отпечатки, всё ещё тлеющие в поясе Койпера[9] и внутри орбиты Нептуна. Призраки давно минувших шагов. Нечто шагает по небесам, с каждым шагом высвобождая миллион мегатонн.

Они были всемогущи и непознаваемы. Они использовали солнца как оружие, а червоточины - как средства доставки. Они подбирались всё ближе, а мы почти ничего не могли сделать - разве что дать этим богам имя, как давали имена всем богам до них.

Мы назвали их Агни.

Жрецы всматривались в небеса в поисках знамений и знаков. Со временем горстка следов превратилась в облако данных, выборку, популяцию, достаточно большую, чтобы появились фокусы и распределения частот. С каждой новой точкой её центр проступал всё яснее; доверительные интервалы[10] сжались, миновали Землю и сомкнулись вокруг Солнца. Словно какой-то огромный доисторический зверь, которого никто никогда толком не видел, с рёвом и грохотом нёсся прямо на нас - а потом прошёл мимо в ночи, даже не заметив маленьких перепуганных существ, съёжившихся у него под ногами.

Спустившись со своей горы, жрецы принесли весть: возможно, Агни вовсе не злы и не мстительны. Может быть, им просто всё равно. Может быть, они даже не знают о нашем существовании.

Бояться их, конечно, всё равно следовало. Сапог раздавит муравья насмерть и в том случае, если тот, кто его носит, просто не потрудился посмотреть вниз. Но, может быть, если муравьи позовут его. Может быть, если Агни узнают, какую угрозу они представляют для мира разумных существ, они слегка отступят в сторону.

Может быть, Ондржей Богаты сумеет вежливо их попросить.

Машины широко раскрытыми глазами всматривались в небеса, сканируя их по всем осям и во всех мыслимых диапазонах длин волн. Они препарировали свет, оставленный шагами Агни, раскладывали его на аккуратные эмиссионные спектры[11], в которых не было никакого смысла. Какая бы далёкая звезда ни порождала эти вспышки, её не было ни в одном каталоге, и ни в одну из обычных моделей она не вписывалась. Следы стронция и тербия в её дыхании. Обертоны церия и европия. Дважды магические ядра[12], долгоживущие нуклиды[13], словно намекающие на существование стабильной кварковой материи[14]: тёмные обитатели легендарного Континента стабильности[15], который, по слухам, лежит за пределами любой известной человечеству периодической таблицы.

Свет из тех мест, где на картах пишут: 'Здесь водятся драконы'.

Жрецы выбросили свои разумные модели и вместо них принялись строить безумные. Они уводили их всё дальше и дальше от здравого смысла - и к тому времени, когда модели наконец удалось согласовать с данными, выводы оказались слишком безумными, чтобы принимать их всерьёз.

Может быть, Агни не просто используют солнца.

Может быть, они в них живут.

Поначалу никто в это не верил. Но червоточины продолжали открываться, а модель всё лучше совпадала с наблюдениями. Что-то изменяло реакции в ядре той далёкой звезды. Что-то ускоряло её гибель. Может быть, нечто немного похожее на те легендарные космические струны[16], которые, как считается, протянулись через всю Вселенную, - только гораздо, гораздо меньше. Настолько малое, что рядом с ним протон казался бы огромным, --

-- и достаточно сложной, чтобы при правильном обращении демонстрировать поведение, отдалённо напоминающее химию: если как следует прожарить её в магнитных полях и для вкуса подмешать одно-другое оголённое атомное ядро.

Безумные модели утверждали, что из чего-то подобного могут возникать устойчивые конфигурации. Даже способные к самовоспроизведению.

Так что теперь похоже, что эти небесные пожары - не оружие, а транспортная система. Теперь Агни - не боги, а всего лишь существа из какой-то загрязнённой, умирающей адской дыры, которые ищут себе новый дом. Теперь они всего лишь иммигранты.

Ну, с этими-то мы хотя бы знаем, что делать.

Сурья - не самое романтичное место для любовных встреч. Изъеденные ходами внутренности астероида пахнут дезинфекцией и немытыми носками. Приливные градиенты, возможно, и не убьют тебя на месте - чёрная дыра, притаившаяся в его выдолбленном сердце, находится в добрых пятистах метрах от жилой зоны, - но проведи достаточно времени на нижних уровнях, и удержать обед в желудке всё равно будет непросто. Да и сотня с лишним душ, расползшихся по его туннелям и отсекам, - не самый богатый выбор для знакомств во всей Солнечной системе.

Ондржею и Азии удалось обыграть эту статистику. Они - настоящий этюд на контрастах, живое воплощение двуединого подхода человечества к внешней политике: ему поручено разговаривать с Агни, ей - стрелять в них. Кнут и пряник; посол и стрелок.

Надежда и молитва.

Есть одно место, куда они уходят, когда хотят побыть вдвоём: когда Такаяма некстати храпит в их общей каюте, а трюмы набиты так плотно, что там не протиснуться и хомяку, не говоря уже о двух человеческих телах. SSV Hawthorne дремлет наверху, на поверхности, где гравитация - понятие почти условное. Темнее, чем здесь, по эту сторону Меркурия не бывает: служебный челнок прячется за астероидом, астероид - за солнечным экраном. И когда они устраиваются в кабине и включают носовую камеру - у здешних такси настоящих иллюминаторов не предусмотрено, - перед ними только звёзды. Иногда вдали виднеется хрустальная ледяная скульптура BFG.

Полностью забыть об огненной стене, бушующей сразу по ту сторону солнечного экрана, невозможно. Но на Hawthorne они хотя бы могут попытаться.

Ондржей слышит, как она поднимается через люк, но не оборачивается. Он смотрит на приборную панель - редкие мерцающие мозговые импульсы спящей техники, квадрат солнечного горизонта в прямой трансляции с фильтрами - и примеряет улыбку.

- Значит, сработало, - говорит он, когда она протискивается мимо.

Она мягко отталкивается и опускается на соседнее кресло, подыгрывая ему.

- Лучше, чем мы смели надеяться. Удивительно, сколько данных можно собрать, если подготовиться заранее. Танак даже успел испытать бустер. Хочешь посмотреть?

Конечно, не хочет. Но всё равно ободряюще машет рукой в сторону панели.

- Непременно.

Азия стирает с панели индикаторы состояния и открывает новое окно.

- Вот исходные данные события...

Кабину заливает световой шторм; по переборкам извиваются огненные змеи. Ондржей щурится от яркого света, пока Азия убавляет интенсивность.

- Извини.

- Вижу. - Ондржей моргает, прогоняя остаточные пятна перед глазами. - Вспышка.

Она кивает.

- В видимом диапазоне. Ничего особенного.

Ничего - кроме пятидесяти тысяч километров ионизированной плазмы, достаточно горячей, чтобы превратить планету в шлак.

- Отфильтровываем горячую составляющую...

Пожар меркнет - от вершины к основанию, пока не остаётся лишь угрюмая красная точка. Азия приближает изображение, и этот последний уголёк тоже гаснет. На его месте возникает зеркальный шарик, по краям которого звёзды изгибаются в маленькие яркие дуги.

- ...и вот твоя червоточина. Но здесь...

Она не может скрыть восторга в голосе. Она старается - господи, как же она старается; она знает, что разбивает ему сердце, - но это прорыв, это дюжина общепринятых гипотез, отправленных на свалку, и одна-единственная совершенно безумная гипотеза, внезапно оказавшаяся права, и она просто не в силах не позволить тончайшей нити восхищения просочиться в каждое слово.

- А вот здесь начинается полная хрень... то есть...

За зеркальным шариком, вдоль конуса вспышки, которую Азия только что полосовым фильтром убрала из поля зрения, звёзды начинают мерцать.

- Семипольные структуры, - говорит она. - Технически - артефакты микролинзирования[17] вокруг неаннигилирующих семипольных структур. А если уж совсем придираться к терминам: многократно усиленные, с повышенной контрастностью артефакты микролинзирования вокруг семипольных структур, потому что без этого эффект слишком слаб, чтобы его вообще увидеть.

- Признаки жизни, - говорит Ондржей.

- Признаки жизни.

Если вообще можно применить слово 'жизнь' к чему-то, что технически даже не существует в пространстве-времени. Агни каким-то образом и есть пространство-время. Дефекты в ткани реальности - вроде трещин, возникающих, когда вода превращается в лёд. У трещины нет массы. Нет объёма. В каком-то смысле она вообще не существует - не вещь сама по себе, а граница между вещами. Как вообще назвать нечто подобное?

Если ты Азия Пиотровская или кто-то из её приятелей, ты называешь это топологическим дефектом[18]: остатком случайных фазовых переходов, происходивших через микросекунды после Большого взрыва, когда сами законы физики ещё пребывали в движении. Азия начинает рассказывать про инфляцию[19], нарушение симметрии[20] и неаннигилирующие магнитные семиполи[21], и для неё во всём этом есть безупречный смысл. Ондржей просто принимает это на веру: Агни состоят из трещин в пространстве-времени и живут внутри звёзд.

Во всяком случае, пытаются.

Но бустер Танака - лишь первый номер программы.

- Итак. - Больше обходить эту тему он не может. - Вы нашли свою первичную червоточину.

Улыбка Азии меркнет.

- Рей...

- Какой у нас крайний срок? - спрашивает он.

- Пока не знаем. Мы только что подтвердили модель. Её ещё нужно доработать, прогнать на старых данных...

- Но времени немного, верно? Первичная движется со скоростью... сколько там?..

- Пятьсот восемьдесят три километра в секунду, - отвечает она. - Плюс-минус.

Уже о многом говорит то, что она не поправляет его по привычке: технически червоточина вообще никуда не движется. Это Млечный Путь проносится мимо неё.

- Значит, скоро, - предполагает он. - Месяцы. Может, дни.

- Рей, мы не знаем. Да, первичная идёт как по рельсам, но эти маленькие трубы Эллиса, которые из неё выходят... мы не уверены, каков у них радиус действия. Ещё на прошлой неделе у нас даже не было математики, способной описать такую систему. У нас могут быть годы.

- Но, скорее всего, нет.

- Я бы на твоём месте продолжала, - говорит она. - У тебя отличная команда, у них отличный руководитель, и, как ты сам всегда говоришь, никогда не знаешь, когда вдруг случится прорыв...

- С чего ты вообще взяла, что мне сейчас нужен этот грёбаный прорыв?

Азия моргает.

- Извини. Я не хотел...

- Всё нормально, - говорит она. - Я понимаю.

- Просто... что мне теперь делать? Я ведь уже не могу попросить их отправиться куда-нибудь ещё, правда? Скажи, что я ошибаюсь.

- Не ошибаешься, - признаёт она.

- Мы годами швыряем в них золотыми сечениями, последовательностями Фибоначчи и кодированными гравитонами, и ничто не указывает на то, что они вообще хоть что-то заметили. Но допустим, это изменится. Допустим, в ближайшие недели или месяцы - или сколько там нам осталось - мы войдём в историю. Установим контакт и скажем им что именно? Здравствуйте, мы пришли с миром от имени всего человечества, и, кстати, если попробуете спасти собственные жизни, мы вас разъебём...

Он снова смотрит на панель, наблюдает, как невидимые призмы кромсают звёздный свет.

- Мы даже не знаем, откуда они приходят, - шепчет он.

- Или когда, - добавляет Азия, снова по привычке переходя в режим автокоррекции.

Потому что червоточины, разумеется, прокладывают туннели сквозь пространство-время. Может быть, Агни живут в прошлом. Может быть, вообще в другой Вселенной. Ондржей так до конца и не смог уложить это у себя в голове.

Но он вспоминает кое-что, что узнал ещё в более счастливые времена.

- Ранняя Вселенная была очень горячей, верно? Всё пространство было горячим. Не просто несколько жалких звёзд на каждые десять-двадцать световых лет.

- Конечно, если отмотать достаточно далеко назад. Но мы видим не это. Спектр не настолько отличается.

- Может, тогда они были повсюду. Может, для Агни это был рай.

- Может быть.

- Может, они вымирают. Может, это последние, кто остался.

- Возможно всё.

- Это геноцид, Азия.

Где-то в кормовой части просыпается вентилятор, поднимая внезапный ветерок. Пряжка грузового ремня щёлкает о переборку.

- Это, - в её голосе появляется жёсткость, - самооборона. Мне жаль, что они не отвечают, Рей. Поверь, я знаю, как много это для тебя значило...

- Для меня.

- Для всех нас. Для всего... Господи, ты правда думаешь, что хоть кто-нибудь хотел, чтобы всё дошло до этого? Каждый из нас до последнего болел за тебя.

Её раздражение вполне понятно: в конце концов, не он занимается военным вариантом.

- Но не мы виноваты, что Агни угробили свой дом. Не мы виноваты, что, если они придут сюда, они уничтожат нас. Даже они сами не виноваты, просто... так уж всё устроено...

Он делает вдох. Выдох.

- Когда всё это только началось, - говорит он. - Когда Хауссман впервые появился у меня на пороге... я ухватился за эту возможность.

Азия кивает.

- Мы все ухватились. А кто бы не стал?

- Нет, я не об этом. Не только потому, что они были пришельцами. А потому, что мне не пришлось бы... искупать вину, наверное. Все только и говорили о том, каким мрачным получается первый контакт, понимаешь: даже в лучшем случае мы выучим их язык ровно настолько, чтобы сказать им 'пошли на хуй'. Но меня бы и это устроило. Потому что хоть раз нам не пришлось бы кропотливо искать точки соприкосновения, учить общий язык, а потом признаваться, что именно из-за нас исчезла их пища, именно мы отравили их среду обитания, именно из-за нас они сидят в какой-нибудь клетке, а за этими грёбаными стенами не осталось ничего, кроме пыли, огня и сорняков.

- И да, если бы у нас получилось, Агни просто... ушли бы. Возможность поговорить с самым по-настоящему чуждым разумом во всей чёртовой Вселенной ускользнула бы у нас между пальцами, но... по крайней мере, на этих пальцах не было бы крови.

Он качает головой.

- Чёрт, я бы согласился на это не раздумывая.

Азия молчит. На панели звёзды постепенно успокаиваются.

- Интересно, на что мы смотрим, - говорит Ондржей.

- На эти артефакты? Думаю, перископ. Какой-то зонд Агни.

- А может, это они сами. Может, мы наблюдаем, как беглецы бросаются со скалы, отчаянно надеясь ухватиться за ветку по пути вниз.

- Мы и есть эта ветка. Если они за неё ухватятся, нам конец.

- Они, скорее всего, даже не знают, что мы существуем.

В кабине становится чуть темнее. Ондржей переводит взгляд с повтора на прямую трансляцию, где BFG как раз проплывает по краю солнечного диска.

- Узнают, - тихо говорит Азия. - Достаточно скоро.

Есть столько способов издеваться над пространством-временем.

Грубые, примитивные деформации массы и скорости. Мосты Эйнштейна - Розена[22], которые не желают оставаться открытыми, если только не подсоединить их к совершенно другой Вселенной. Бурлящие бесконечности червоточин Хоссенфельдер глубоко в квантовой пене[23] - возникли и исчезли прежде, чем даже Бог успел их заметить. Не говоря уже о лишённых гравитации червоточинах Эллиса[24], которым отдают предпочтение Агни. Целый зверинец демонов, рвущих реальность в клочья и потрошащих здравый смысл, пока математика, несмотря на все твои протесты, волоком тащит тебя к невозможной истине.

Так что заменим математику метафорой. Именно это однажды и сделала Азия, когда они лежали в обнимку после секса, ещё в те времена, когда всё это оставалось лишь теорией. Когда Ондржей Богаты с удовольствием допускал любую возможность - кроме возможности собственного провала.

Азия представила Вселенную как огромный газон, систему Агни - как разбрызгиватель воды, а их червоточины - как струйки капель, летящие дугами над травой. Роль человечества она отдала разумным муравьям: достаточно умным, чтобы догадаться о существовании разбрызгивателя, хотя напрямую увидеть его они не могли; достаточно умным, чтобы строить на основе этой догадки прогнозы; достаточно упорным, чтобы продолжать попытки, когда эти прогнозы снова и снова оказывались полны ошибок. Все эти годы глобального шока, паники и отчаянных исследований в гонке с бомбой замедленного действия она свела к милой маленькой басне о насекомых, которые мучительно и постепенно выясняют: возможно, разбрызгиватель - вовсе не родная звезда Агни, а лишь соединён с ней; возможно, вода приходит откуда-то из ещё большей дали; возможно, сам разбрызгиватель подключён к чему-то ещё - к чему-то, что движется.

В конечном счёте это была история вовсе не о разбрызгивателе.

А о шланге.

Шланге, почти столь же древнем, как само время.

Тогда, в самом начале, он едва ли вообще был реален - дитя квантовой флуктуации во Вселенной, которая целиком могла бы затеряться внутри электрона. Но затем Вселенная начала инфляционно расширяться. Реальность раздулась в триллион триллионов раз за одну триллион-триллионную миллиардную долю секунды - и шланг, застигнутый этим процессом, растянулся, застыл и отправился в путь вместе с ней. Теперь он стабилен. Теперь он соединяет точки, разделённые неисчислимыми световыми годами или немыслимыми эонами. Теперь он намертво врос в неподвижную ткань самого пространства-времени, а трава Вселенной проносится мимо него с невозмутимой и неумолимой скоростью в шестьсот километров в секунду.

Долгое время никому даже в голову не приходило, что Агни могут использовать для перемещения первичную червоточину. Первичную нельзя нацелить. Нельзя передвинуть. Попробуй-ка заскочить на въезд на автостраду, несущийся мимо с такой скоростью; а потом прикинь шансы, что на другом конце в этот самый момент случайно будет проноситься мимо хоть что-нибудь полезное. Такие штуки бесполезны - особенно для вида, располагающего технологиями Эллиса.

Если только порталы Эллиса не бьют на очень небольшое расстояние.

Может быть, с их помощью можно преодолеть несколько световых лет - скажем, добраться до какой-нибудь первичной червоточины, случайно проходящей через твои космические задворки, - но не намного дальше. Тогда, возможно, одну разновидность червоточины можно последовательно состыковать с другой: местным транспортом добраться до скоростной магистрали, а на другом конце подключить разбрызгиватель, чтобы исследовать окрестности. Шланг перебрасывает тебя через полгалактики; разбрызгиватель даёт доступ к некоторому сферическому объёму пространства на другой стороне.

Но этот объём движется.

Первичная червоточина всего лишь проходит мимо. И если место, куда ты пытаешься попасть, находится у края этой сферы, времени может остаться совсем немного, прежде чем оно навсегда окажется вне досягаемости. Несколько столетий. Несколько лет. Вы уже не всемогущие существа, по своей прихоти изгибающие время и пространство; теперь вы всего лишь автостопщики, у которых истекает срок, а единственная надежда на спасение уже исчезает в зеркале заднего вида.

Для хозяев поля это отличная новость. Больше не нужен гастролирующий цирк Ондржея Богаты по установлению контакта. Прошли времена, когда единственный военный вариант заключался в том, чтобы сбивать одну червоточину за другой, молясь, чтобы врагу это надоело и он отправился куда-нибудь ещё раньше, чем у тебя закончатся патроны. Теперь есть конечная точка. Есть состояние победы. Аллилуйя, и это тоже пройдёт.

Для Агни, правда, новость не столь хороша. Оказывается, у них вовсе нет целой галактики других звёзд на выбор. Скорее всего, Солнце - их единственный шанс.

Впрочем, похоже, всё всегда устроено именно так. Присмотрись достаточно внимательно - и Вселенная неизменно сводится к игре с нулевой суммой.

Это моя вина.

Ондржей общался с гриндами и гигантскими кальмарами. Он расшифровывал мысли ИИ-кентавров, тяготившихся навязанным им симбиозом. Он даже погружался в медленный химический разум гифальных сетей, раскинувшихся на многие километры, - ледниково медлительных, лишённых сознания и при этом способных соперничать с человеческим разумом в решении задач. А теперь, впервые в жизни, он потерпел полный крах - и его провал вот-вот выпустит во Вселенную чудовище.

Оно маячит на экране переборки, огромное, как сама смерть, извивается в огненных отблесках, увешанное пометками и списками задач тех, кто трудится ему на службу.

Ондржей окидывает взглядом Центр управления - техники, инженеры, специалисты по физике частиц обмениваются уравнениями и что-то бормочут друг другу - и молча благодарит судьбу за то, что Азии среди них нет. Она не одобрила бы того, что он собирается сделать. Попыталась бы его отговорить. К счастью, сейчас у неё другие приоритеты.

Половину своего времени Азия проводит вон там. И сейчас она тоже там - один из тех ярких маленьких муравьёв, снующих вдоль магнитных рельсов и помогающих заряжать самое большое орудие в истории человечества. Месяцами BFG обжиралась собранным солнечным светом, накапливая все эти невообразимые петаджоули, пока её конденсаторы не наполнились до предела. В любую секунду она изрыгнет всё накопленное обратно.

В своём маленьком окне Азия исчезает за машиной размером с небольшое здание, закреплённой на оплетённой строительными лесами сфере двухсотметрового диаметра. Сотни таких же машин усеяли сферу, словно шипы вируса: задние части колоссальных гамма-лазеров, чьи скрытые дула направлены внутрь полой оболочки. Они разогреваются уже несколько часов.

Чтобы выстрелить, им требуется всего микросекунда.

Где-то кто-то отдаёт команду. Где-то ещё часы начинают обратный отсчёт с шагом, рядом с которым пикосекунда кажется вечностью. Цепи замыкаются. Конденсаторы разряжаются. Грейзеры стреляют: там, где сходятся их бесчисленные лучи, энергия превращается в материю. Возникает сингулярность - размером с атом, массой с гору. Она истекает смертоносной радугой протонов, антипротонов и излучения Хокинга[25], и обращаться с ней можно лишь в самых толстых прихватках.

В Центре управления рождение очередной пули встречают редкими сдержанными аплодисментами.

Теперь их семь.

Ни одной ещё не выстрелили. Агни пока вне зоны поражения и совершенно не торопятся сокращать дистанцию. Азия говорит, что червоточины Эллиса работают только в вакууме - чертовски удачное обстоятельство для мешков с мясом: если бы Агни могли прыгнуть прямо в сердце Солнца, никто даже не заметил бы их появления.

Вместо этого им приходится заигрывать с ним, а не трахать напрямик: пробовать снова, и снова, и снова, каждый раз подбираясь чуть ближе, пока наконец не заденут корону.

Когда это произойдёт, BFG будет готова.

Она возьмёт на прицел протуберанец, вырывающийся с поверхности Солнца; выставит перекрестье на строго определённое расстояние над этой точкой; и когда портал откроется, Большая Грёбаная Пушка запустит сингулярность прямо Агни в глотку, схлопнув червоточину прежде, чем через неё успеет что-нибудь пройти.

Если BFG сумеет проделать это семь раз - может быть, восемь, - все смогут отправиться домой и напиться.

Кто-то хлопает Ондржея по плечу.

- Вы хотели поговорить с генералом? У него сейчас есть несколько минут.

Кабинет генерала Дрема Хауссмана выходит прямо в Центр управления. Он ничуть не ближе к сингулярности, которая обеспечивает Сурье её непропорционально сильную гравитацию. И всё же всякий раз, переступая порог, Ондржей почему-то чувствует себя килограммов на пять тяжелее.

Назвать это место спартанским было бы слишком щедро: ни произведений искусства, ни фотографий семьи или близких, ни вообще каких-либо личных вещей. Здесь даже нет нормальных переборок; стены - голый оливин, внутренности самой Сурьи, бесстыдно выставленные напоказ и поблёскивающие под вечной плёнкой конденсата.

По крайней мере, пол здесь настоящий. Наверное, потому, что Хауссман никогда не смог бы смириться с необходимостью стоять у стола, который качается.

- Доктор Богаты. Чем могу помочь?

- Я хотел бы, чтобы вы пересмотрели своё решение, - говорит ему Ондржей.

- Какое именно?

- О применении BFG. О том, чтобы отбить атаку Агни.

Хауссман некоторое время молчит.

- Вы хотите, чтобы я отменил операцию. Просто... позволил им войти.

- Да, сэр.

Он хмурится.

- И с чего, ради всего святого, вы решили, что я могу согласиться на нечто подобное?

- Из соображений этики, полагаю. Принципиальное неприятие геноцида.

- По-моему, вы предлагаете всего лишь обменять один геноцид на другой.

- Мы этого не знаем, - говорит Ондржей. - Ваши же люди скажут вам, что существует огромная неопределённость относительно того, насколько сильно Агни повлияют на Солнце и сколько времени потребуется, чтобы это влияние проявилось.

- Мои же люди говорят мне, что родная звезда Агни была изменена настолько, что любая существовавшая вокруг неё зона Златовласки должна была вымерзнуть. И это ещё если предположить, что она действительно была их первоначальным домом, а не просто одним из целой череды уничтоженных мест обитания. Мне говорят, что именно такой сценарий наиболее вероятен и для нашего Солнца, если мы ничего не предпримем.

- А они говорят вам, как скоро это произойдёт?

- Какая разница? Вы готовы согласиться на наше уничтожение, если оно произойдёт, скажем, лишь через тысячу лет?

- Тысячу лет назад вы командовали бы войсками, вооружёнными луками и требушетами. Как бы вы отнеслись к тому, что какой-нибудь средневековый лорд ограничил ваши возможности за тысячу лет до вашего рождения, исходя из того, что было известно ему в то время?

Хауссман смотрит на него из-за маски спокойного, непреклонного нейтралитета.

Ондржей пробует снова.

- Даже если с нашей точки зрения мы не способны представить решение, вполне возможно, что Агни способны. Они уже делают вещи, которые наша физика считает невозможными. Возможно, они могли бы разрешить всю эту ситуацию - но пока они даже не знают, что существует ситуация, которую нужно разрешать.

- Возможно, - говорит Хауссман. - Хотя, если бы они могли её разрешить, сомневаюсь, что они так отчаянно пытались бы из неё сбежать. Но всё это не имеет значения, если мы не способны с ними общаться. Не хочу излишне заострять на этом внимание, доктор, но именно это и было вашим заданием.

Ондржей открывает рот. Хауссман продолжает:

- Я вас не виню. Не думаю, что кто-либо мог справиться лучше. Но нам придётся признать, что осмысленная коммуникация с чем-то настолько чуждым, как Агни, может быть невозможна в принципе. Нужна хоть какая-то общая основа, доктор, а Агни воспринимают совершенно иную реальность, чем мы. У нас с ними не было бы общими даже математики и физики.

Ондржей всё это уже слышал.

- Вы читали Буталу.

- Разумеется. Она и сама вошла бы в короткий список кандидатов, если бы не была убеждена с самого начала, что Инициатива по установлению контакта обречена. Мы решили выбрать кого-нибудь менее фаталистичного.

Хауссман выдавливает скупую улыбку.

- И всё же вы понимаете её аргументацию.

- Понимаю. Просто само моё существование доказывает, что она ошибается.

- Никто не отрицает ваших достижений, доктор. Но...

- Я общался с грибницей, генерал. Никакого мозга в нашем понимании, ничего даже отдалённо похожего на нейрон. Химический интеллект. Только фитогормоны, MAPK-сигналинг[26] и тысяча гектаров кворум-сенсинга[27] - и оно умеет думать. Трудно представить систему, с которой у нас было бы ещё меньше общего.

Хауссман качает головой.

- Всё равно углерод. Всё равно ткань, всё равно продукт органической биосферы. Агни даже не состоят из материи. На их фоне вы со своими гифальными сетями - ближайшие родственники.

- Но...

- Вы пытаетесь уже много лет и ничего не добились. Вы действительно думаете, что разберётесь с этим за следующие четыре дня?

- Это не... - Ондржей резко осекается. - Четыре дня?

- До того, как они окажутся в пределах досягаемости. До того, как смогут пройти сюда, если мы их не остановим.

- Я... я не слышал.

- Мы только что получили расчёты.

Плечи Хауссмана поднимаются и опускаются.

- Я не стану мешать вашей команде продолжать работу до тех пор. Но даже если завтра вы совершите прорыв, воспользоваться им вы всё равно не сможете, пока Агни не откроют следующую червоточину. А когда они это сделают, мы нажмём на спуск. Мне жаль.

Он берёт со стола обруч и подносит его к лицу. Замечает, что Ондржей всё ещё стоит перед ним, и медлит.

- Что-нибудь ещё?

Ондржей открывает рот. Ничего не выходит.

Выражение лица Хауссмана немного смягчается.

- Попытаться стоило, Ондржей. Если бы получилось, это решило бы всё. Но пора переходить к плану Б. Вы ясно дали понять, что смотрите на ситуацию иначе, и я ценю вашу откровенность, даже если считаю вашу позицию ошибочной. Я понимаю, что это не ваша вина.

Ну конечно. Как глупо было со стороны Ондржея думать, что шёпот не последует за ним до самого края Солнца.

- Объясните, пожалуйста, что вы имеете в виду, - говорит он, хотя уже знает ответ. - Сэр.

Генерал вздыхает.

- Я имею в виду, что, возможно, вы столько раз перекраивали самого себя, столько времени провели, пытаясь стать всеми этими удивительными нечеловеческими существами, что теперь уже не способны вернуться обратно до конца.

В тишине гудят вентиляторы.

- Может быть, это не так уж плохо, - наконец говорит Ондржей.

- Возможно. Но я не собираюсь ставить на это восемь миллиардов жизней.

С годами я стал воспринимать сам язык как разновидность насилия. В лучшем случае - как смирительную рубашку: квадратное отверстие, в которое человечество пытается втиснуть любую форму, не заботясь о том, какие смыслы и оттенки при этом будут содраны по краям. Обезьяны, машущие пальцами в пародии на ASL; попугаи, выворачивающие языки ради человеческой речи; дельфины, которым подсовывают сенсорные экраны или прославленную версию азбуки Морзе. Мы любим похлопывать себя по плечу всякий раз, когда нашим пленникам удаётся втиснуть себя в эти коробки, словно степень унижения каким-то образом служит мерой интеллекта. Способно ли оно сопоставлять смыслы с символами? Способно ли выстраивать рекурсивные иерархии, перестраивать их по-новому и в соответствии с контекстом? Способно ли оно говорить?

Я утверждаю, что это неправильный вопрос. Возможно, лучше было бы спросить: а с какой стати оно вообще должно этого хотеть?

Зачем, например, дельфинам использовать слова для описания эмоциональных состояний, если они способны ощущать эхом сокровенную сущность своих сородичей, картографировать в трёхмерном ультразвуке биение их сердец и их душевную боль? Зачем существительные и прилагательные одиноким головоногим, которые рисуют картины на собственной коже, меняют форму и текстуру, превращают всё своё тело в диораму? Неужели кто-нибудь действительно верит, что существует какое-то определённое сочетание фонем, способное по-настоящему передать ваш опыт наблюдения за восходом солнца? Максимум, на что может надеяться любой подобный код, - запустить чужие воспоминания и надеяться, что совпадений окажется достаточно, чтобы передать более или менее верное приближение.

Язык - не всегда мудрость. Иногда это просто обходной путь за неимением лучших альтернатив.

Полагаю, вы пригласили меня сюда благодаря моим достижениям. Полагаю, вы хотели бы, чтобы я поделился секретом своего успеха. Всё просто: я добиваюсь успеха, сдаваясь. Я отказался от попыток перекраивать нечеловеческие картины мира под человеческие формы. Вместо этого я перекраиваю самого себя. Соглашусь: это не идеальное решение, и оно не лишено риска. Но, с другой стороны, идеальным ему быть и не нужно.

Достаточно лишь, чтобы оно работало лучше альтернатив.

-- Ондржей Богаты, 'Основной доклад' (отрывок), ежегодная конференция SATI, Икалуит, 2105 год

Азия находит его в тусклых, тесных глубинах кабины Hawthorne: он что-то рисует пальцем на приборной панели.

- Так и думала, что ты здесь. Что случилось?

Он смахивает окно, возвращая его к стандартной трансляции в реальном времени: BFG, как обычно. В последнее время её показывают по всем каналам.

- Просто... убиваю время, наверное.

- Ну, теперь я здесь, так что пусть живёт.

Она сжимает его плечо, проплывает мимо при одной двадцатой g, разворачивается в кресле и кладёт ноги ему на колени.

- Раши тебя искал.

- Да?

- Что-то насчёт того, что алгоритмы фазовой структуры начинают глючить, когда опускаешься ниже четырёх уровней рекурсии, бла-бла-бла.

Он всё собирается показаться в Ксено. Хотя бы официально выбросить белый флаг. Просто пока не хватает духу.

- Я скучаю по старым временам, - говорит он. - Когда мы думали, что они в нас стреляют.

Азия приподнимает бровь.

- По чему именно ты скучаешь? По беспорядкам? По военному положению? По тому, как каждое утро просыпался и гадал, не испепелят ли всю планету ещё до обеда?

- Нет, я о том, что... так было бы проще, правда? Если бы они были враждебны. Врагами. Мы могли бы открыть по ним огонь, уничтожить их - и по-прежнему смотреть на себя в зеркало.

На экране по BFG проходит едва заметная рябь, поверхность переливается радужными оттенками: миллион скользящих зеркал поворачиваются на бесконечно малые углы, отражая солнечный свет. Словно мышца дёрнулась на боку десятикилометрового дракона.

Эта штука до усрачки меня пугает.

- Хауссман не станет всё отменять.

Её напускная бодрость испаряется.

- Ты ходил к Хауссману.

- Подумал, ну... что мне терять.

Азия на мгновение замолкает, делает вдох. Словно взвешивает одни слова против других.

- Ситуация дерьмовая, Рей. Никто с этим не спорит. Но... как тут вообще могут быть сомнения? Ты же знаешь, что поставлено на карту.

- Нет, не знаю. Никто не знает. Даже если Агни прорвутся, могут пройти столетия, тысячелетия - эоны, прежде чем мы вообще заметим падение мощности Солнца.

- А могут пройти десятилетия.

- Чтобы изменить всё Солнце? Мне правда нужно объяснять тебе, насколько безумно это звучит?

- Ладно, мы не знаем. Но в этом-то и суть. Забудь даже о том, что семипольная жизнь одним фактом своего существования вмешивается в ядерные реакции. Агни строят червоточины, Рей. Десятками. Ты представляешь, сколько для этого нужно энергии? Согласно обычным моделям, чтобы хотя бы какое-то время удерживать открытой одну такую штуку, нужна половина всей энергии, производимой галактикой.

- Очевидно, обычные модели ошибаются.

- Ясен хрен. Вопрос - насколько? Они могут ошибаться на десять порядков, и всё равно энергозатрат хватит, чтобы высосать звезду класса G досуха за несколько недель.

- Ты сама в это не веришь. Зачем прыгать в спасательную шлюпку, которая затонет, как только ты в неё заберёшься?

- Неважно, во что я верю. Мы не можем так рисковать.

Он разводит руками.

- Чем рисковать? Шанс один к тысяче? Один к миллиону? Мы замёрзнем через сто лет или через миллиард? Все так любят повторять: 'Мы не станем играть судьбой человечества', - но в какой-то момент вероятность должна стать достаточно малой, чтобы можно было просто оставить всё как есть. Иначе никто вообще никогда ничего не делал бы.

- Люди так не устроены, Рей.

- Ещё как устроены. Мы уничтожили половину экосистем Земли. И до сих пор продолжаем. Мы были всего в паре десятилетий от собственного уничтожения - и просто пожали плечами. Если бы не несколько счастливых научных прорывов, мы бы сейчас, наверное, ютились среди руин, умирали от тепловых ударов и дрались за последние банки фасоли. Чем это отличается?

Азия вздыхает.

- Тем, что всё это делали мы сами. Мы с радостью загадим всё вокруг и будем валяться в дерьме, как свиньи, пока это наше собственное дерьмо. Но стоит появиться кому-то, на кого можно свалить вину, - господи, тут уж мы никому спуску не дадим и горы свернём.

- Значит, всё это просто ксенофобия. Вот что ты хочешь сказать.

- Рей, мы построили пушку, которая стреляет чёрными дырами. Меньше чем за шесть лет. Ничего даже близко похожего мы не смогли сделать, когда пытались исправить то, что натворили сами. Наверное, нам даже стоит поблагодарить Агни. Они... разбудили нас. Врубили нам турборежим. По крайней мере, пока.

Она пожимает плечами.

- Конечно, когда угроза минует, мы, наверное, снова заснём. Но пока что... мы великаны.

Ондржей делает вдох и ощущает на задней стенке горла привкус фреона и машинного масла. Пытается придумать ответ, но ничего не приходит.

- Я разговаривал с последней косаткой, - наконец говорит он.

- Знаю. Я читала твоё резюме.

Он почти её не слышит.

- Матриарх местной популяции. Она сидела в резервуаре в Нанаймо. DFO выловило из моря всю её стаю, чтобы спасти от какого-то мутировавшего красного прилива, который убивал всё живое. К тому времени их оставалось всего пятеро, и бог знает сколько времени им было нечего есть, кроме отравленной рыбы. Их держали в отдельных резервуарах, и я хотел протянуть между ними линию связи, чтобы они хотя бы могли разговаривать друг с другом, но они уже умирали, понимаешь? Были... разногласия насчёт того, будет ли милосердием или пыткой позволить им слышать, как один за другим они уходят. Поэтому матриарх знала только одно: мы не даём ей быть рядом с её детьми. И в конце концов мне пришлось сказать ей, что они умерли.

А потом умерла и она.

Он поворачивается к Азии.

- Я знаю, каково это - присутствовать при вымирании разумного вида. Закрепление материала мне совершенно ни к чему.

Азия берёт его за руку.

- Я понимаю, Рей. Правда. Но... как ты сам сказал, мы уничтожили только половину экосистем. Вторая половина пока ещё держится. Бесчисленное множество видов, помимо нашего, и каждый из них заслуживает такого же шанса, какого заслуживали твои косатки. Если Агни сделают своё дело, все они также будут обречены.

Ему удаётся улыбнуться.

- Хороший ход. Вовремя вспомнила о нечеловеческих видах.

- Ну. Ты всегда любил животных больше, чем людей.

Как будто мы сами всё равно не успеем уничтожить остальных ещё до того, как Агни доберутся до нас...

Но она права. Обычно она права. Правда, впервые у него появляется причина об этом пожалеть.

Решения здесь принимают не косатки, не слоны и не врановые. Никогда не принимали.

Все барьеры, которые он разрушил за эти годы. Все каналы, которые открыл, все озарения, которыми обменивался посредством щелчков, хроматофоров и инфразвука. Все виды, к которым он протягивал руку; все виды, которые протягивали руку в ответ.

А до собственного вида он достучаться не может.

Наконец-то звёзды сошлись.

Результаты симуляций согласуются друг с другом, физика надёжна, доверительные интервалы сжались практически до точки. Агни идут.

Он уже попрощался с разношёрстной компанией лингвистов, поэтов и математиков, составлявших его команду. Все они проявили образцовую деликатность: каждое слово было полно уважения и сожаления - и ни намёка на разочарование в капитане, который пришёл сюда с такой уверенностью в победе и оказался настолько обречён на поражение. Амсер даже подарил ему бутылку семидесятилетнего шотландского виски, который успели отправить на выдержку как раз перед тем, как бурая ржавчина уничтожила мировой урожай ячменя. Утешительный приз так себе - Амсер явно приберегал бутылку для празднования победы Команды Контакта, - но, может быть, позже Ондржей сможет в ней утопиться.

Вся компания, конечно, пока ещё здесь - кто-то, возможно, сидит в своей каюте, кто-то торчит в столовой, а кто-то, может быть, даже проскользнул за бархатный канат в Центр управления, куда теперь, когда идёт обратный отсчёт, допускают только военных. Программа Контакта закрыта, но никто не покинет Сурью, пока за ними не зайдёт следующий лупер. Ещё неделя, плюс-минус.

Ондржей не думает, что увидит их снова.

В его собственной каюте пусто. Такаяма заступил на дежурство перед Моментом Истины. Сейчас никого нельзя отвлекать. У каждого есть дело.

Почти у каждого.

По всему астероиду транслируют звук из Центра управления - фоновую дорожку из цифр и аббревиатур. Если бы Ондржей захотел, он мог бы погрузиться полностью: надеть обруч и увидеть поле боя, покрытое дальностями и пометками, в ложных и естественных цветах, с контурными картами Солнца и неба во всех диапазонах - от гамма-излучения до радио.

Он оставляет обруч висеть на крючке.

Кто-то стучит в люк; прежде чем он успевает ответить, тот с шипением открывается. Азия переступает через высокий порог и закрывает дверь за собой.

- Разве тебе не положено быть в штабе в такой великий момент? - спрашивает он.

- Хауссман дал мне выходной. Сказал, что я могу понадобиться в другом месте.

- Сам додумался?

- Если хочешь, я могу оставить тебя одного...

- Нет. Я просто... спасибо.

Он и вправду рад её видеть, несмотря на всю очевидность этого жеста.

Она садится рядом с ним на койку, кладёт руку ему на бедро. Они молча слушают обратный отсчёт и доклады о состоянии систем.

- Никто не смог бы сделать больше. Ты ведь это понимаешь?

Я сделал всё, что мог, - говорит он себе.

- Просто... задача оказалась неразрешимой. Во Вселенной полно таких грёбаных задач.

- Она не была неразрешимой. Нам просто нужно было больше времени.

- Рей. Из чего ты построишь свой Розеттский камень, если у вас вообще нет ничего общего?

- Готов поспорить, они хотят выжить. Готов поспорить, это у нас общее.

- Наверное, но...

- Все только и говорят о различиях. У них другая математика. Другая физика. Мы, наверное, даже не сможем договориться о том, сколько будет один плюс один. Но это не баг - это, мать его, фича! Представь, чему мы могли бы научиться у чего-то, что видит мир настолько иначе, если бы только сумели установить связь! Разве ты не отдала бы всё, чтобы увидеть Вселенную так, как видят её они, понять, как они строят эти невозможные червоточины? Это изменило бы всё.

- Конечно. Если бы это было возможно.

Он встаёт. Азия протягивает руку и берёт его за ладонь.

- Ты куда?

- Не повредит попробовать ещё раз. Худшее, что он может сделать, - снова сказать 'нет'.

- Он и скажет 'нет'.

Она сжимает его пальцы.

- Зачем снова пропускать себя через мясорубку? Просто... останься здесь. Со мной.

- Я должен попытаться.

Он осторожно высвобождает руку.

- Ты уже пытался.

- Я должен попытаться снова.

Её пальцы сжимаются крепче.

- Нет, Рей, не должен. Это просто твоё эго говорит. Я здесь, мы можем...

Наверное, она видит, как к нему приходит понимание. Она отпускает его руку и отводит взгляд.

Ондржей открывает люк.

Снаружи стоит охранник. Он кивает Ондржею и смотрит на него с совершенно нейтральным выражением лица. Ондржей закрывает люк.

- Прости, - говорит Азия, не глядя на него. - Просто... всем действительно нужно сосредоточиться, понимаешь? Они не могли рисковать тем, что ты устроишь сцену.

Он садится.

Она больше не пытается к нему прикоснуться.

- Ты ведь понимаешь, что это всё равно ничего бы не изменило.

Он понимает.

В конце концов, дело не только в словах; даже у людей огромная часть общения происходит без них. На каком-то уровне он всё это время знал, к чему идёт дело. Может быть, просто не хотел верить. Может быть, просто пытался обмануть самого себя.

Хотя это у него никогда особенно хорошо не получалось.

Поэтому он принял меры.

Два солнечных пятна кашляют - тёмные острова в море огня. Между ними вздымается великолепный раскалённый фонтан: коса плазмы выгибается так высоко, что могла бы заарканить три Юпитера. Лестница в небеса с ореолом температурой в десять тысяч градусов.

Все взгляды прикованы к BFG. Все взгляды - к поднимающемуся протуберанцу. Все взгляды - к пустой точке в его предсказанном зените, где вот-вот откроется инопланетный портал и выплеснет в Солнце орду захватчиков.

Никто не замечает, как Hawthorne оживает, методично проходит предполётную проверку и отстыковывается от причала на самой тёмной стороне астероида. Никто не видит, как он включает маневровые двигатели, прокладывает путь среди ажурных антенн, маниакально-педантичных ремонтных дронов и огромных затенённых излучателей, сбрасывающих лишнее тепло в пустоту. Никто не замечает, как он выползает из затмения из-за солнечного экрана - ничтожная пылинка, теряющаяся в сиянии ослепительного Солнца.

Hawthorne зажигает маршевый двигатель, открывает дроссель и наваливает перегрузку.

Он идёт прямо на BFG.

Теперь замечают.

Фоновый гул меняет тональность: спокойные речитативы гауссов и кельвинов сбиваются, сменяются недоумением.

Пониманием.

Азия тоже это слышит.

- Рей...

Он закрывает глаза, игнорирует фонемы, сосредоточивается на высоте и тембре, на частотах, скользящих по спектру. Столько информации в этих звуках. Столько смысла за пределами простых слов...

Теперь по связи несутся лихорадочные вызовы и команды. Потом - попытки перехватить управление, когда становится ясно, что на борту никого нет. Hawthorne игнорирует их все. Теперь у него лишь один хозяин: память о голосе, который заговорил с ним несколько дней назад и дал ему новую цель - на тот момент, когда придёт время.

Ондржей видит, как на лице Азии проступают осознание и ужас. И там тоже масса информации: расширившиеся зрачки, непроизвольное сокращение крошечных мышц вокруг глаз.

- Останови его, Рей. Отмени команду.

Телеметрия, навигация, управление - всё это код. Всего лишь ещё один язык, до смешного простой для человека, который когда-то зарабатывал на жизнь разговорами с косатками.

Центр управления, конечно, скоро до этого додумается. Они придут с оружием наготове. Будут кричать, угрожать, говорить о страшных последствиях, но ничто из этого уже не изменит происходящего: шестьдесят тонн металла и керамики внезапно превратились в баллистический снаряд, двигатели, раскалённые добела от самоубийственной перегрузки, несут его безошибочно к последней и лучшей надежде человечества. По аудиоканалу обезумевшие голоса требуют от ИИ найти выход - может ли BFG уклониться, выдержит ли столкновение, успеет ли выстрелить прежде, чем сама окажется под ударом, - и хотя бы на некоторые из этих вопросов ответ 'да', сути дела это не меняет.

Азия хватает его за рубашку и притягивает к себе. Глаза у неё чёрные от ярости.

- Прекрати это.

Он выводит видео на стену, чтобы они могли смотреть вместе.

Маршевый двигатель BFG теперь тоже горит, и она тяжело ползёт на более высокую орбиту, но уже слишком поздно: Hawthorne врезается ей в бок на скорости пятнадцать километров в секунду. Бортовой компьютер уже оценивает повреждения и пересчитывает векторы, прогоняет миллион перекрывающихся симуляций Монте-Карло в поисках того единственного сценария, который спасёт их задницы, но Вселенная ждать не собирается.

На самом кончике лестницы открывается дверь, и где-то за горами, за долами язык плазмы вырывается из одной звезды и тянется к другой. Гигантские канаты магнитного поля извиваются, скручиваются и смыкаются - самопроизвольная дуга перекидывается через световые годы, ни разу не коснувшись пространства между ними. Вдоль этих стремнин внезапно мерцают артефакты - словно жидкое стекло льётся по ослепительному водопаду.

BFG стреляет, опоздав к началу вечеринки: повреждения терпимы, векторы пересчитаны - но недостаточно и слишком поздно. Пуля, сминающая пространство, размером с атом, проходит по широкой дуге мимо цели и ныряет в Солнце, вопя излучением Хокинга и гамма-квантами; странные призматические волны разбиваются о поверхность и исчезают под фотосферой.

Конечно, это всего лишь разовая победа. Они устранят повреждения, перезарядят магазин, вернутся на позицию к следующему событию. Ондржея увезут на суд, введут меры, которые гарантируют, что никто больше никогда не сможет повторить его поступок. В следующий раз они будут готовы вдвойне.

Но это не имеет значения.

Потому что теперь - какой бы малочисленной ни была группа, какими бы скудными ни были её ресурсы - варвары уже прошли через ворота.

Солнце колонизировано.

Люк с грохотом распахивается. Ондржей протягивает руки, готовый к любым импровизированным наручникам, которые на Сурье сумели раздобыть на скорую руку. Дрем Хауссман возвышается в коридоре, пока Ондржея выводят из каюты.

И что теперь будете делать, генерал? Атаковать Солнце?

Азия стоит, вжавшись в угол, руки опущены вдоль тела; ужас на её лице постепенно сменяется чем-то другим.

- Посмотри на это с другой стороны, - говорит он ей.

Он пытается улыбнуться, но не понимает, получается ли.

- Мы всё ещё великаны. Я просто не дал нам заснуть.

Она отворачивается. Её лицо - маска чистой ненависти.

Ничего. Он понимает.

Он надеялся, что и она поймёт - ведь ей он открыл себя больше, чем кому-либо ещё на Сурье, - но в конце концов она не специалист по коммуникации. Она просто не способна понимать вещи так, как способен он.

Если подумать, в этом всё время и заключалась его проблема.

Он понимает всех.

ПРИМЕЧАНИЯ К НАУЧНЫМ ТЕРМИНАМ

[1] Точки Лагранжа - положения в системе двух массивных тел, например Солнца и планеты, где малый объект может сохранять относительно устойчивое положение благодаря сочетанию гравитации и орбитального движения.

[2] Фотоэлектрическая фольга - здесь сверхтонкая поверхность солнечных элементов, превращающих свет непосредственно в электрическую энергию.

[3] Гифальная сеть - сеть микроскопических нитей (гиф), из которых состоит грибница. Через такую сеть могут распространяться химические сигналы и питательные вещества.

[4] Armillaria ostoyae - вид опёнка, крупный древесный паразитический гриб. Он образует обширные подземные сети мицелия; один генетически единый организм этого вида в Орегоне известен как один из крупнейших живых организмов на Земле по площади. Именно способность грибницы образовывать гигантские сети делает этот вид особенно подходящим для вымышленной статьи Богаты о 'коммуникации' гифальных сетей.

[5] Хроматофоры - клетки или структуры, позволяющие животным, особенно головоногим, быстро изменять окраску и рисунок тела. У кальмаров и осьминогов они участвуют и в визуальной коммуникации.

[6] Architeuthis - род гигантских кальмаров (giant squid), глубоководных головоногих моллюсков. В отличие от хорошо изученных осьминогов и каракатиц, их поведение наблюдать чрезвычайно трудно; в рассказе Богаты приписывается разработка для них интерфейса общения через изменение окраски тела.

[7] ТМС - транскраниальная магнитная стимуляция: воздействие на активность мозга короткими магнитными импульсами через череп.

[8] Облако Оорта - гипотетическая далёкая сферическая область на окраине Солнечной системы, считающаяся резервуаром долгопериодических комет.

[9] Пояс Койпера - область за орбитой Нептуна, содержащая множество малых ледяных тел, включая Плутон.

[10] Доверительный интервал - статистический диапазон значений, совместимых с оценкой неизвестного параметра при заданном уровне уверенности. Здесь сужение интервалов означает, что положение цели удаётся определять всё точнее.

[11] Эмиссионный спектр - набор характерных длин волн света, испускаемых веществом. Спектральные линии позволяют судить о химическом составе и физических условиях источника.

[12] Дважды магические ядра - ядра, в которых и число протонов, и число нейтронов соответствуют так называемым магическим числам заполненных ядерных оболочек; такие ядра обычно обладают повышенной устойчивостью.

[13] Нуклид - разновидность атомного ядра, определяемая конкретным числом протонов и нейтронов. Разные изотопы одного элемента являются разными нуклидами.

[14] Стабильная кварковая материя - гипотетическая форма сверхплотного вещества, в которой кварки могут существовать не только внутри отдельных протонов и нейтронов. В рассказе эта реальная теоретическая идея используется спекулятивно.

[15] 'Континент стабильности' - художественное развитие реального понятия 'остров стабильности': предполагаемой области сверхтяжёлых ядер, которые могут быть значительно долговечнее соседних сверхтяжёлых элементов.

[16] Космические струны - гипотетические чрезвычайно тонкие топологические дефекты пространства, которые могли возникнуть при фазовых переходах в ранней Вселенной. Их существование экспериментально не подтверждено.

[17] Гравитационное микролинзирование - изменение видимой яркости или положения далёкого источника света из-за искривления его лучей гравитационным полем промежуточного объекта. В рассказе эффект приписан экзотическим структурам Агни.

[18] Топологический дефект - устойчивая особенность поля, которая может возникнуть при фазовом переходе, когда разные области системы выбирают несовместимые состояния. Космические струны - один из гипотетических примеров.

[19] Космологическая инфляция - гипотеза о чрезвычайно быстром расширении ранней Вселенной в крошечную долю секунды после Большого взрыва.

[20] Нарушение симметрии - процесс, при котором физическая система, подчиняющаяся симметричным законам, переходит в конкретное состояние, уже не обладающее этой симметрией. В космологии такие переходы могли породить топологические дефекты.

[21] Магнитный семиполь - вымышленный или крайне спекулятивный термин внутри физики рассказа. Автор сознательно использует его как часть будущей теории Агни; его не следует путать с обычным магнитным монополем.

[22] Мост Эйнштейна - Розена - решение уравнений общей теории относительности, связывающее две области пространства-времени; исторический прообраз идеи червоточины.

[23] Квантовая пена - образное название предполагаемых микроскопических флуктуаций геометрии пространства-времени на планковских масштабах.

[24] Червоточина Эллиса - теоретическая проходимая червоточина из решений общей теории относительности. Для её поддержания в стандартных моделях требуется экзотическая конфигурация материи/энергии; рассказ значительно развивает эту идею.

[25] Излучение Хокинга - теоретическое тепловое излучение чёрных дыр, возникающее вследствие квантовых эффектов у горизонта событий. Чем меньше чёрная дыра, тем интенсивнее такое излучение.

[26] MAPK-сигналинг - система внутриклеточной передачи сигналов через каскады mitogen-activated protein kinases; участвует в реакции клеток на внешние стимулы, росте, дифференцировке и других процессах.

[27] Кворум-сенсинг - механизм, при котором клетки или микроорганизмы выделяют и воспринимают химические сигналы, меняя коллективное поведение в зависимости от плотности популяции. В рассказе понятие расширено на огромную грибную сеть.

Переведено полностью ChatGPT, ссылки с пояснениями добавлены ChatGPT 2026