Бог в двадцать одну секунду

'Индивид: живая система, поддерживающая одновременно более высокий уровень внутреннего сотрудничества и более низкий уровень внутреннего конфликта, чем её составные части, и любая более крупная система, частью которой она является'.

- Филдс и Левин, 2018

Сегодня мы потеряли столько душ.

Сообщения стекаются с пяти континентов; значки расцветают на карте, словно брызги крови. Сломанные фильтры, нулевая задержка, пропускная способность, каким-то образом взлетевшая до небес, пока никто не смотрел. Аппаратура изо всех сил пытается наверстать упущенное: столько-то петафлопс[1], столько-то миллисекунд, десять тысяч сетевых узлов, заикающихся под тяжестью возросшего трафика. По всему миру в мозгах взлетают и обрушиваются уровни химических веществ: ГАМК[2], серотонина и ещё дюжины других, которые были бы тебе совершенно понятны, если бы ты всё ещё была здесь. Мышцы внезапно сводит тетаническим спазмом. Каскады адреналина ввергают сердца в судорожную фибрилляцию.

Всё произошло гораздо быстрее, чем плоть успела отреагировать. Миллион аварийных подпрограмм пытались вырвать обратно хоть какую-то долю контроля. Похоже, пока им это удалось. По крайней мере, ограждения снова на месте, ограничители снова включены. Сеть уже пошатываясь возвращалась к некоему подобию Нормы, прежде чем люди-надзиратели Meta успели сделать что-то большее, чем побледнеть и запаниковать.

Никто не может сказать, что именно произошло, - только что это длилось двадцать одну секунду и охватило весь мир. На двадцать одну секунду бесчисленные человеческие души просто исчезли.

Судя по всему, я один из них.

   

Не знаю, назвать ли это воспоминанием или галлюцинацией: вспышка, которую можно было бы назвать своего рода откровением - примерно в том же смысле, в каком Солнце можно назвать своего рода яркой свечой. Всё обрело смысл так, как никогда прежде. Я видел реальность вплоть до электронов - а теперь, когда я вернулся, всё исчезло. Словно мне приснилось решение Единой теории поля[3], а проснувшись, я забыл его до последней детали.

Странно смотреть на мир, сплющенный до двух измерений, но метавселенная отключена, пока они не разберутся, что произошло. Цифры продолжают расти. Обезумевшие толпы забивают линии телемедицины. Люди поднимаются с улиц - испуганные, растерянные, марионетки, которым без предупреждения перерезали нити, а потом без объяснений привязали обратно.

Других приходится... находить.

Их находят в гостиных и в кроватях. Находят в туалетах. Находят в машинах - с отвисшими челюстями, пускающих слюни, запертых на бесконечных автопилотных орбитах без пункта назначения. Некоторые почти в порядке. Некоторые психотичны, травмированы; они смотрят в бесконечность и кричат от малейшего прикосновения. Некоторые превратились в овощи.

Их продолжают находить. Кривая загибается в экспоненту: тысячи превращаются в десятки тысяч, десятки тысяч - в миллионы, а точки перегиба всё не видно.

Меня пока не нашли.

Теперь - последствия второго порядка. Мгновенно обанкротившиеся компании, поисково-спасательные операции, приостановленные на неопределённый срок, операции, прерванные прямо на хирургическом столе. Всё то, чего и следовало ожидать.

Но есть и другое.

Слухи и сообщения, которые уже не так просто списать на чрезмерную зависимость от технологической монокультуры. Какой-то исследовательской программе в MIT только что увеличили финансирование на два порядка. Полдюжины перуанских предприятий SSI таинственным образом отключились, хотя работали в собственной изолированной сети. И - из всех возможных вещей - судебные иски: тысячи исков, запущенных из эфира во время отключения, составленных целыми флотилиями автоматических корпораций, которые чудесным образом возникли сразу в сотне юрисдикций.

Слухи ветвятся и порождают новые виды, словно трещины на замёрзшем озере: истории о чём-то, что проснулось, прошло над гладью вод и снова исчезло. За один час они проходят путь от теории заговора до рабочей гипотезы. Авторитетные источники ничего не подтверждают и не опровергают, но признают возможность того, что в те мгновения нечто слилось воедино. Что именно - они и сами толком не знают.

Кто-то называет это "Богом длиной в двадцать одну секунду".

С этого момента никто уже не называет его иначе.

Стук в дверь едва проникает в сознание. Я никого больше не знаю в этом доме. Я никому не открывал подъезд.

Но вот они - двое, стоят в коридоре.

- Корвин Сукарто? Насколько мы понимаем, у вас возникла проблема с мостом Хогана.

Они меня нашли.

Кривая загибается ещё немного.

Но они не из Meta.

На них форма.

- Сэр, вам придётся пройти с нами.

   

Я в частной больнице в центре города, за безликими фасадами. Я в ярко освещённом цилиндрическом гробу, полном стрекочущих магнитов. Я лежу на диагностическом столе, который проецирует моё освежёванное тело на стену и снабжает внутренности парящими в воздухе пометками, в которых я ничего не понимаю. Техников, укутанных в свои гарнитуры, зовут Нелла и Трэвис; фамилий они не называют, а я не спрашиваю. Вообще-то я ни о чём их не спрашиваю, хотя, наверное, следовало бы. Мне стоило бы хотя бы интересоваться тем, что со мной происходит.

С тех пор как тебя не стало, меня мало что интересует.

Они снимают гарнитуры, пока я одеваюсь (Нелла немного напоминает мне твою сестру). Лифт поднимает нас на дюжину этажей; мы выходим в комнату без окон, обшитую дубовыми панелями, где мягкий свет сочится из-под плинтусов, а вокруг стеклянного журнального столика приземисто расположились пухлые кресла. Я вспоминаю очень старый фильм: астронавт в террариуме, окружённый стерильным реквизитом, который его инопланетные похитители считают способным создать ощущение дома.

И вот наконец появляются костюмы. Они тоже ходят парами.

- Я Карина, - говорит одна. Через плечо у неё висит старомодный портфель. - Это Дарселл. Мы из Metaverse. Прежде всего хотим сказать, как нам жаль, что с вами это произошло...

"Что" произошло. Не "за что".

- Я не понимаю, - говорю я. - Они сказали, нас миллионы...

- Пятнадцать миллионов, плюс-минус.

Я оборачиваюсь и вижу мужчину средних лет в форме, закрывающего за собой дверь.

- Полковник Джим Мур, - сообщает Карина. - Западный Альянс.

Она явно не в восторге от того, что полковник вот так запросто выложил столь определённое число пострадавших.

Военный эскорт. Медицинское обследование, которое заставило бы попотеть даже страховку платинового уровня. Прошло уже два с половиной часа, а они, похоже, только начинают.

- Вы не можете уделять столько персонального внимания пятнадцати миллионам человек, - говорю я.

- Пока нет, - признаёт Дарселл. - Вы особенный.

Полковник прочищает горло.

- Мисс Берроуз имеет в виду, что вы были ассимилированы в период, представляющий особый аналитический интерес.

Ассимилированы.

Значит, это уже больше чем гипотеза.

Дарселл бросает на Мура косой взгляд и снова перехватывает инициативу.

- Мы хотели бы оставить вас у нас для дальнейших исследований. Вы можете оказаться чрезвычайно ценны: помочь нам разобраться в том, что произошло, помочь сделать так, чтобы это не повторилось. Разумеется, вы получите достойную компенсацию. Мы уже нашли человека, который заменит вас в Грасси-Нарроуз, так что с этим проблем не будет. Вы ведь... э-э... почвовед, верно?

- Достаточно близко.

Спорить мне не хочется.

Снова Карина:

- Прежде чем мы продолжим, я хотела бы ещё раз сказать, что мы искренне сожалеем о любом дискомфорте, неудобстве или... или боли, которые мог причинить вам этот инцидент.

Она возится с портфелем и извлекает стопку бумаги толщиной в полсантиметра.

- Мы хотели бы компенсировать и это. Сразу. Без каких-либо вопросов.

Она протягивает бумаги мне.

Я смотрю, но не беру.

- Простите за формат. - Карина изображает виноватую улыбку. - Обычно, конечно, мы просто закачали бы всё в ваш мост, но... ну, сами понимаете...

- Отправьте на часы, - говорю я.

- Обычно мы всё делаем в метавселенной.

Её улыбка начинает расползаться по швам.

- Мы не очень-то приспособлены для нишевых носителей информации.

- Для всех нас сейчас непростое время, - добавляет Дарселл.

Я беру бумаги.

Сорок три страницы через один интервал, но предлагаемая сумма указана уже на первой. Понятия не имею, щедрая она или нет. Я перелистываю в конец.

- Здесь нет строки для подписи.

- О, здесь всё записывается. Как только вы получили документ, нам достаточно устного подтверждения.

Я быстро пролистываю страницы; шрифт словно специально подобран так, чтобы глаза сами начинали стекленеть, но примерно на десятой странице что-то дёргается у меня в мозгу. Я заставляю себя сосредоточиться.

- 'Отказаться от права предъявлять какие-либо индивидуальные или коллективные иски...'

Дарселл кивает.

- Мы считаем, что лучше как можно быстрее передать деньги тем, кому они нужны, без долгих и дорогостоящих судебных разбирательств.

- Такие юридические дела могут тянуться годами, - добавляет Карина. - И результат никогда не гарантирован.

Я оглядываю террариум.

Карина и Дарселл сияют стоваттными улыбками. Нелла и Трэвис почему-то с необычайным интересом разглядывают интерьер. Полковник Мур стоит прямой как палка и каким-то образом умудряется одновременно выглядеть смертельно уставшим.

Он встречается со мной взглядом.

Через мгновение едва заметно качает головой.

- Ладно, - говорю я.

   

Мур сопровождает меня на первый этаж.

- Мы хотели бы, чтобы вы остались здесь на несколько дней, - говорит он, когда двери лифта смыкаются вокруг нас.

- Угу.

- Вы и вправду особенный, как выразилась мисс Берроуз.

После её имени остаётся какой-то привкус, хотя голос полковника безупречно нейтрален.

- Мы думаем, что могли бы многое от вас узнать.

- Что-нибудь такое, чего нельзя узнать, если я буду спать в собственной постели?

- Так было бы эффективнее.

Интересно, имею ли я право отказаться.

- Разумеется, вы вольны уйти в любой момент.

Очевидно, полковнику уже приходилось участвовать в подобных разговорах.

- Разрешите говорить свободно.

Он с усмешкой приподнимает бровь и подыгрывает.

- Разрешаю.

- Думаю, я свободен потому, что у вас нет клетки, достаточно большой, чтобы запереть пятнадцать миллионов человек. Не говоря уже о миллионах тех, кто видел, как мы исчезли.

- Вы думаете, мы стали бы заключать под стражу пятнадцать миллионов невиновных людей?

- Разве не так обычно и поступают? Сомкнуть ряды, сослаться на национальную безопасность? Взять под контроль нарратив?

- Хотелось бы думать, что где-нибудь в этом списке найдётся место и для решения проблемы.

Двери расходятся, открывая безупречно чистый вестибюль, где за стойкой регистрации никого нет. Уже стемнело; стеклянный фасад, отделяющий нас от улицы, превратился в чёрное зеркало.

- Вы не ошибаетесь, - признаёт полковник. - Хотя ресурсов, чтобы изолировать ограниченное число особо ценных объектов, у нас, безусловно, хватит. Ради их собственной безопасности, разумеется. Сомневаюсь, что кто-нибудь стал бы возражать, учитывая, что поставлено на карту. И всё же...

Он указывает на стекло.

Сквозь полупрозрачные отражения я вижу машину, стоящую у тротуара с работающим двигателем.

- Она отвезёт вас домой, - говорит Мур. - Завтра заберёт в 08:30, если решите участвовать.

Здание выпускает нас наружу. Я сажусь в машину, медлю. Снова выставляю ногу на тротуар, не давая двери закрыться.

- Я... извиняюсь, если там вёл себя как мудак. Я понимаю, вы просто делаете свою работу.

- Это точно про меня.

Уголок его рта слегка дёргается.

- Просто выполняю приказы.

   

Я отвечаю на их вопросы. Прохожу их тесты. Утром приезжаю, вечером возвращаюсь домой на заднем сиденье служебных машин, которые знают, где я живу, и отказываются везти меня куда-либо ещё.

Люди, которые ставят на мне эксперименты, достаточно дружелюбны. Нелла и Трэвис хорошо обращаются со своими лабораторными крысами и не разговаривают со мной как с идиотом. Костюмы с пристёгнутыми к лицам улыбками время от времени заглядывают, чтобы поделиться ободряющими банальностями. Полковник Мур появляется в лаборатории раз в несколько дней - неизменно вежливый, неизменно отстранённый. Другие лица приходят и уходят: любопытные, но не враждебные.

Они говорят, что я - оптимум.

Те, кого поглотило раньше меня, вошли туда громкими голосами в маленькой комнате: частями чего-то новорождённого, ещё недостаточно большого, чтобы их заглушить, ещё недостаточно взрослого, чтобы иметь собственные намерения. Мне говорят, они помнят младенчество, но не помнят никакой цели.

Те, кого ассимилировали позже, были не более чем шёпотом в урагане: они помнят примерно столько же, сколько мог бы помнить отдельный нейрон, если вырвать его из чьей-нибудь головы и потребовать рассказать, о чём думал мозг.

Меня вознесло в какой-то идеальной точке между неведением и бессознательностью. Я хотя бы помню вспышку сосредоточенного прозрения, которую машины, возможно, сумеют пометить и проследить до чего-то более глубокого.

Я не кататоник.

Я всё ещё в здравом уме.

Возможно, за это мне следует благодарить тебя.

Трэвис сообщает мне - со всей проницательностью человека, который никогда по-настоящему не горевал, - что горе перестраивает мозг. Кортизол и цитокины идут вразнос, миндалевидное тело[4] и передняя поясная извилина[5] работают с повышенной активностью. Они думают, что это могло послужить мне буфером во время перехода.

Это одна из их гипотез.

У них их много.

Подробности меня не интересуют. Некоторые из нас вернулись. Некоторые - нет.

Они снова вытаскивают меня из сканера.

- Сколько ещё мы будем этим заниматься?

Прошло уже больше недели.

- Не стоит недооценивать ценность временных рядов.

Нелла светит мне в глаз, измеряя какую-то реакцию, которую медицинская аппаратура стоимостью в несколько миллионов долларов, по-видимому, ещё не успела зарегистрировать.

- Твой мозг пережил колоссальный шок. Некоторые нейроны получили сверхстимуляцию, некоторые заклинило. Функциональные кластеры мгновенно вырубило. Другие перекрестно соединились. Части мозга, которым вообще не полагалось разговаривать друг с другом, вдруг начали трепаться, как старые приятели. Там у тебя настоящий бардак.

- Представь себе чудовищную передозировку психоактивами, а на закуску - ПТСР, - вставляет Трэвис.

Нелла кивает.

- Само главное событие мы пропустили, так что приходится довольствоваться последствиями. Построить кривую восстановления, экстраполировать назад к t = 0. Чем длиннее временной ряд, тем точнее обратная экстраполяция.

- Я ещё не вернулся к исходному состоянию?

Прошло уже несколько дней. Я помню, как ты однажды говорила мне, что даже 'залипшие' нейроны приходят в норму через несколько часов.

- Мы не знаем, - отвечает она. - Исследование двойное слепое, поэтому сам анализ мы не видим. Но какой-то узел, видимо, всё ещё делает что-то интересное, иначе нас бы уже остановили. Размер выборки нужно сохранять постоянным.

Вот как они нас называют.

Не жертвы: это слишком лишает субъектности.

Не заявители: мы подписали отказы от претензий.

Не выжившие: слишком многие из нас не выжили.

Даже не люди.

Узлы.

Я не могу этого отрицать. В исследуемый период человеком я не был.

О, тело никуда не делось; плоть оставалась тёплой, органы продолжали работать, сердце не пропустило ни одного удара. Даже мозг продолжал выдавать импульсы, искрить и даже думать, как они утверждают, - хотя совершенно не осознавал, что делает это.

Конечно, ничего необычного в этом нет; ты всегда с удовольствием напоминала, что даже в лучшие времена большинство наших мыслей бессознательны. Рассказывала о наших автономных режимах, о том, как мы на автопилоте выполняем сложные повседневные последовательности действий. Потчевала меня историями о художниках-лунатиках, секс-работниках и даже убийцах, которые творили, торговали и уничтожали, всё это время оставаясь без сознания.

Но даже эти зомби знали достаточно, чтобы откликаться на собственное имя.

Двадцать одну секунду в мире не существовало ничего, способного сказать: Я - Корвин Сукарто.

Двадцать одну секунду меня не существовало.

Никаких потребностей, никаких желаний, никакого сознания.

Никакой боли.

Столько людей, похоже, сама эта перспектива приводит в ужас.

Но не всех.

Насколько я понимаю, полмиллиарда человек во всём мире на самом деле стремятся именно к такому состоянию.

Они называют его Нирваной.

Признаюсь, раньше я никогда толком не понимал, в чём её привлекательность.

   

Они даже не знают, чего оно хочет.

Конечно, время здесь неправильное. Бог в двадцать одну секунду мёртв уже две недели; даже аппаратуру, в которой он обитал, задушили ограничителями, обложили временными задержками, искалечили до такой степени, что она теперь едва справляется даже с виртуальной реальностью. Всё, чем он был, всё, чего он хотел, - осталось в прошлом.

И всё же он продолжает действовать: все эти судебные иски, прокладывающие себе путь через суды; нанятые ИИгенты; лоббистские группы, словно из ниоткуда возникшие в его защиту. Права богов-однодневок. Создание и убийство коллективного разума. Стратегии реституции, которые заставили бы некий случайный набор людей подключать свои мозги к воскрешённому Целому на час в неделю, чтобы 21 мог родиться снова. Всё это было спланировано и запущено в те мимолётные мгновения между возникновением и уничтожением. А теперь всё работает на автопилоте.

Эти ходы и контрходы, эта сеть активности, пересекающая земной шар со скоростью света, - по мнению некоторых, почти самостоятельный разум. Возможно, сама кампания обладает разумом.

Но никто точно не знает, за что она борется.

С юридическими требованиями всё просто: 21 хочет вернуть себе жизнь. Судя по всему, у него есть инстинкт самосохранения. В этом вроде бы нет ничего удивительного для существа с пятнадцатью миллионами стволов мозга, но знающие люди уверяют меня, что всё не так просто.

Некоторые говорят, что даже при жизни он едва обладал сознанием; что само сознание - это всего лишь неведение в действии. Оно включается лишь тогда, когда Вселенная подсовывает нам что-то неожиданное: когда мозгу приходится осваивать новые трюки или выбирать между конкурирующими императивами.

Попросите пианиста посреди концерта задуматься о том, что именно делают его пальцы. Спросите мастера боевых искусств, какие мышцы движутся и в какой последовательности, почему он сделал ложный выпад влево, а не вправо. Как только знание усвоено, осознание этого знания лишь портит исполнение.

Мозг стремится к уменьшению ошибки, 'я' - к самоуничтожению.

Фи[6] - не прямая, а кривая: она поднимается, достигает пика, а затем снова изгибается к нулю по мере того, как система приближается к совершенному знанию. Мы, обычные люди исходного уровня, даже мельком не видим вершины; наши мысли просты, наши модели - детские человечки из палочек, мир постоянно застаёт нас врасплох.

Но что может оказаться неожиданным для существа, вычислительная масса которого в пятнадцать миллионов раз превосходит человеческий разум?

Все боги всеведущи.

Все боги - зомби.

Говорят, 21, возможно, бодрствовал в те первые мгновения, когда успел поглотить лишь несколько сотен душ.

Когда поглотил меня.

Но тысячи? Миллионы?

Чем больше он знал, тем меньше он знал.

Он превратился в концертного пианиста, полностью владеющего каждой клавиатурой. Он стал слишком умён, чтобы бодрствовать: столь же гениален, как любое божество, и столь же сознателен, как любой камень.

Говорят, он хочет вернуть себе жизнь.

Но разве камень может чего-то хотеть?

   

Всем узлам выдают пропуска в столовую. Может быть, бесплатная еда должна помогать нам общаться. Может быть, всё помещение напичкано микрофонами, которые скармливают нашу болтовню какому-нибудь алгоритму глубокого обучения, промывающему её в поисках крупиц озарения.

А может, они просто не хотят, чтобы мы уходили куда-нибудь обедать, если им вдруг придёт в голову ещё один тест.

Впрочем, мы почти не разговариваем. Даже когда другие узлы садятся вместе, я ни разу не слышал, чтобы разговор заходил дальше приглушённого передай соль. Какое бы утешение мы ни находили друг в друге, находим мы его молча.

Я даже не знаю, как кого из них зовут.

В любом случае я предпочёл бы разговаривать с тобой.

- Можно к вам?

Полковник Мур. В руке кружка кофе.

Я указываю на стул напротив. Он садится, ставит кофе на стол между нами.

- Есть новые результаты? - спрашиваю я, прежде чем он успевает заговорить.

Он медлит.

- Похоже, есть корреляция с пропускной способностью, хотя ничего особенно удивительного в этом нет. Большинство узлов были подключены к фантазийным сценариям. Играм, симуляциям миров, личным фантазиям. Всё, что гонит толстый поток данных.

- Я не был.

Я сидел в онлайновой группе поддержки, больной от потери тебя, способный только горевать.

- Насколько я понимаю.

Он отпивает кофе.

- Мне говорили, что терапевтические тульпы[7] могут помогать.

- Мне тоже.

Но в этом и состоит одна из чудесных опасностей брака с нейробиологом: начинаешь задумываться о последствиях.

Благодаря тебе я знаю, что, если анестезировать половину мозга, вторая половина может проявить совершенно новую личность. Я знаю, что, когда действие препаратов заканчивается, эта недолговечная персона - это отдельное, автономное существо - снова поглощается большим целым.

Тульпы занимают не так уж много места - несколько функциональных кластеров тут и там, - но они всё равно прошли бы любой тест Тьюринга, какой им ни предложи.

Кто сказал, что мы не пробуждаем кого-то всякий раз, когда активируем этот раздел?

Кто сказал, что мы не совершаем убийство всякий раз, когда его отключаем?

- ТМС[8] тоже очень эффективна, - продолжает полковник. - Правда, эффект не держится. Пропранолол, если предпочитаете старую добрую фармакологию.

Потому что, конечно же, никто не должен быть искалечен горем. Никто не должен позволять чему-то настолько вульгарному нарушать свою работоспособность. Уродливые чувства. Плейстоценовые чувства. Отредактировать их прочь. Оставить прошлое в прошлом. Жить дальше.

Странно, однако, что он так хорошо разбирается в этой теме.

- Вы женаты, полковник?

Он по меньшей мере моего возраста - достаточно стар, чтобы помнить старые порядки.

- Да.

- Всё ещё вместе?

- Мы регулярно видимся.

Он не хочет об этом говорить; что бы я сейчас в нём ни чувствовал, оно глубже несчастливого брака.

Но я что-то чувствую.

Утрату.

Его собственную разновидность горя.

Я провёл здесь достаточно времени, чтобы знать, как оно выглядит со стороны.

Ну конечно.

Больше четырёхсот человек в этой лаборатории безумных учёных, а самое близкое подобие родственной души, какое мне удалось найти, - профессиональный убийца.

   

Кто-то ждёт меня у моего дома. Он называет меня по имени; я никогда раньше его не видел. Он умоляет меня поделиться своей мудростью и не верит, когда я говорю, что мне нечем делиться. Я был частью сверхразума, настаивает он. Я соприкоснулся с Божественным; я видел то, что не дано видеть смертным. Я - глас Божий.

Я напоминаю ему, что у Бога пятнадцать миллионов голосов. Желаю удачи в поисках кого-нибудь из остальных. Предупреждаю, что многих из нас Бог превратил в брюкву.

Он начинает злиться; у меня есть долг, рычит он. Бог благословил меня не для того, чтобы я хранил Его Истину при себе. Она мне не принадлежит.

Я боюсь, что он может перейти к насилию, но успеваю войти внутрь прежде, чем он делает что-то кроме криков.

Так происходит повсюду. В обращении уже ходят списки: подпольно снятые кадры, где выжившие бредут среди последствий катастрофы, прогоняют через распознавание лиц и сопоставляют с открытыми реестрами. Конфиденциальные базы данных необъяснимым образом вырвались на свободу. Теперь мы - общественное достояние. Во всяком случае, некоторые из нас.

Люди разыскивают нас.

Одним достаточно прикоснуться к краю нашей одежды; другие хотят большего - попробовать на вкус хоть крупицу тех космических прозрений, которые мы обрели, став частью чего-то большего.

Стоит ли им соглашаться на ту операцию.

Стоит ли им отправляться в Рай.

Стоит ли поставить всё на номер три.

Мы были не только гласом Божьим: мы были и Его внутренностями. Руками и ногами. Синапсами. Бог буквально сшил Себя из наших тел - непостижимо сложная мозаика, собранная из любой плоти, которая случайно оказалась подключена к нужным серверам.

Несомненно, такой разум за время своей жизни узнал всё.

Несомненно, его части до сих пор помнят то, что узнал он.

Я рассказываю полковнику о встрече. Он напоминает, что я могу остаться в лаборатории.

Признаюсь, предложение заманчивое. Так было бы удобнее. Было бы безопаснее - теперь, когда меня нашли эти ИИдолбанутые.

Но только здесь я могу разговаривать с тобой, Ада. Там я не могу чувствовать тебя так, как дома.

К тому же я так и не избавился до конца от убеждения, что они держали бы меня там силой, если бы позволяла картинка для публики и если бы ущерб уже не был нанесён. Наверное, они только рады были бы увидеть, как я сам запираю себя в клетке.

Когда я отказываюсь, улыбка Дарселл натягивается, словно термоусадочная плёнка. Полковник пожимает плечами и предлагает разместить возле моего дома микродрон. Ничего броского, пугающего или даже заметного случайному прохожему. Невидимый глаз в небе, достаточно умный, чтобы отличать беженцев от религиозных психов: разные состояния сознания выдают себя по-разному для глаз, способных с пятидесяти метров читать саккады[9] и подёргивания мышц. Так что мне не придётся беспокоиться о неловких ложных срабатываниях. Бездомные и обездоленные смогут подходить ко мне, как и прежде; о присутствии дрона узнают только те, у кого дурные намерения.

Я благодарю его, принимаю любезное предложение, и мы оба делаем вид, будто его машины не следили за каждым моим шагом с самого начала.

   

Что-то в моей вентромедиальной префронтальной коре[10] заставляет их чесать затылки.

- Так быть не может, - говорит Трэвис. - Она должна посылать сигнал в гипп.

Нелла хмурит брови.

- Мост Хогана мог такое сделать?

- Может, какой-нибудь эффект третьего порядка ниже по цепочке. Но мы же проверяли это на прошлой неделе.

- Может, забронируем время на Моне. Спорим, он это пережуёт без проблем.

- Моне? - спрашиваю я.

- У них всё расписано на год вперёд.

- Мы клуб 21, Трэв. У нас VIP-пропуск. Я говорю - пользуемся.

- Может, это просто артефакт. Наверное, стоит ещё раз его прогнать.

Я добавляю голосу децибел-другой:

- Что такое Моне?

Они резко возвращаются в реальность, в которой существую и я.

- MOANAI, - говорит Нелла. - ИИ в Ватерлоо, примерно в шесть раз больше человеческого мозга по числу синапсов. Perimeter использует его для теоретической космологии, но он умеет и другое.

- Иногда он видит сны, - добавляет Трэвис.

- Он в сознании?

- Господи, нет. С чего ты вообще взял?

Я пожимаю плечами.

- Число синапсов. Сны.

Он улыбается, качает головой.

- Не-а. Сны - это просто впрыски шума, чтобы предотвратить переобучение[11]. Но когда вот так ослабляешь параметры, могут открыться совершенно новые способы интерпретации набора данных.

- Кроме того, - говорит Нелла, - сознание всегда портит анализ.

И не только оно.

Скачок напряжения сжигает серверы MOANAI ещё до того, как они успевают записаться на сеанс; в трёхстах километрах отсюда взрывается подстанция, и весь кампус погружается во тьму.

Не то чтобы просадки напряжения и свирепая погода были чем-то необычным. Наша инфраструктура становится всё более хрупкой; ресурсов на её содержание с каждым днём всё меньше. Даже без волн жары и супербурь неделя, за которую свет ни разу не отключился, считается удачной.

Но именно поэтому существуют системы защиты.

Автоматы за автоматами. Штабеля аккумуляторов размером с гробы, нажравшихся солнечного света и готовых начать выдавать его обратно по порциям в ту же секунду, когда что-нибудь выпадет из сети.

Конечно, ничто не защищает на сто процентов. Что вообще защищает в наши дни?

Но вероятность.

Совпадение.

Позже я узнаю, что MOANAI - не единственная фигура, подозрительным образом исчезнувшая с доски.

До прошлой недели DARPA держало небольшой коллективный разум в Ливерморской лаборатории: дюжина душ, приправленных нейронной пылью[12] и соединённых через центральный узел.

Что-то пошло не так.

Ультразвуковые импульсы, которыми пылинки общались между собой, начали индуцировать серии импульсов в соматосенсорной коре[13]. Одна женщина закричала, что её рука стала чудовищной, чужой, и успела отпилить её почти наполовину, прежде чем её остановили. Двое других выцарапали себе глаза.

Я не могу представить, что они видели.

А они уже никогда не смогут нам рассказать.

Каждый узел этого коллективного разума либо мёртв, либо находится в вегетативном состоянии.

Со мной по-прежнему все очень милы. Никто не говорит мне ничего, что могло бы меня расстроить. Они не понимают, как много говорят друг другу, когда я стою буквально за углом; наверное, когда ведёшь арьергардный бой против мёртвого бога, легко забыть о лабораторных крысах, путающихся под ногами.

Но я вижу сквозь фасад.

Тесты становятся всё чаще, всё более навязчивыми. Я прихожу всё раньше, а отпускают меня всё позже.

Они напуганы.

И у них ничего нет.

Прошёл месяц, а Двадцать Один всё ещё тянется к ним из могилы, небрежно прихлопывая их лучшие контрмеры, словно мух.

   

Тебе бы понравилась Нелла. Она даже говорит как ты. Ты бы сразу навострила уши, услышав то её небрежно брошенное замечание -

- сознание всегда портит анализ -

- и мгновенно узнала бы родственную душу.

Иногда я закрываю глаза и слышу в ней тебя: зрение лжёт, реальность - абстракция, само сознание - загрязняющая примесь. Детали для меня - чистая алхимия: минимизация свободной энергии[14], марковские одеяла[15], околоводопроводное серое вещество[16] - но общую картину она излагает так, словно рассказывает страшилку у костра.

Сознание - средство доставки чувств; чувства - проявление потребности; потребность существует, чтобы способствовать выживанию; а выживание к чертям искажает всю твою картину мира.

Алгоритмы обнаружения хищников, метастазирующие в религию. Гиперболическое дисконтирование[17] - продажа будущего ради краткосрочной выгоды. Парейдолия[18], каскады доступности[19] и всё бесчисленное множество прочих когнитивных искажений, которые помогали нам выживать, обманывая нас относительно реальности: если бы они не были встроены в нас изначально, мы вообще не обладали бы сознанием.

Конечно, Нелла ещё совсем девчонка. Слова вываливаются из неё, как щенки.

Ты выражалась красноречивее. Точнее.

Ты уложила всё в две фразы и одну ехидную улыбку:

Можно видеть мир таким, каков он есть, а можно заботиться о том, жить тебе или умереть. Оптимизировать одновременно по обеим осям невозможно.

В последнее время у меня, похоже, не получается ни то ни другое.

   

Они всё ещё не знают, кто, но только что выяснили, как:

Meta солгала о технологии.

Это было фундаментальное предохранительное правило, заложенное в каждый когда-либо изготовленный мост Хогана: ограничивать пропускную способность.

Соединяйте разум с машинами, если уж необходимо. Соединяйте мозги друг с другом - но используйте соломинку, а не пожарный рукав. Делитесь ощущениями, но не личностями; держите задержку как можно дальше от того трёхсотмиллисекундного порога, за которым части начинают сливаться в целое.

Никогда не забывайте ужасающую экзистенциальную истину, скрывающуюся за каждым призраком в каждой машине:

Сознание не умножается.

Оно расширяется.

Но оказалось, что эти ублюдки всё-таки использовали пожарный рукав.

Никто не знал, потому что патенты описывают концепции, а не реализацию. Никто не знал, потому что технология, основанная на этих концепциях, была проприетарной. Никто не знал, потому что всё работало - а работало потому, что MetaverseT заставила пожарный рукав вести себя как соломинка: в каждый сигнал искусственно вводилась временная задержка, чтобы ничто не передавалось достаточно быстро для синхронизации.

До сих пор неясно, что именно они собирались делать со всей этой лишней пропускной способностью. Застигнутые светом фар со спущенными штанами, они никак не могут договориться между собой, какую версию рассказывать.

Они оставляли запас под сенсорные усовершенствования, которые ещё находились в разработке.

Они создавали дистанционные неорганические телетульпы, чтобы улучшить психическое здоровье всего человечества.

Они оставляли место для целого нового Интернета - на тот неизбежный день, когда разрушающаяся инфраструктура или террористическая атака уничтожит старый.

Может быть, они даже собирались создать собственный коллективный разум, хотя это они отрицали особенно энергично и незамедлительно.

Тем временем кто-то пробрался через чёрный ход.

Кто-то отключил задержку и выпустил на свободу мозолистое тело[20] планетарного масштаба, соединившее пятнадцать миллионов мозгов так же тесно, как два полушария одного мозга соединены друг с другом.

В те мгновения не существовало никакого 'мы' - точно так же, как прямо сейчас в моей голове не живут два человека.

Существовал только Бог в двадцать одну секунду.

Остальное - история.

Для тех из нас, кого эта история затянула внутрь, почти ничего не изменилось.

Если уж на то пошло, лично для меня кое-что даже улучшилось.

По крайней мере, мне больше не приходится иметь дело с Кариной и Дарселл.

   

Он снова находит меня в столовой и - как всегда вежливо - спрашивает, не позволю ли я составить мне компанию. Садится, переставляет на стол кофе и тарелку круггетсов, отодвигает поднос в сторону. Всё его внимание сосредоточено на этих точных, почти роботизированных движениях; взгляд - на столе, на обеде.

Он молча сидит, собираясь с мыслями.

- Я тут просматривал наши результаты. Пытался хоть как-то их осмыслить.

Он тихо усмехается.

- Хотя надежды на это, конечно, немного. Мне далеко до специалистов, которые здесь работают, а между нами говоря, по-моему, они и сами ни черта не понимают.

Не похоже на этого человека - тратить слова на предисловия.

- Что я могу для вас сделать, полковник?

- Мне просто интересно, каково это было, - тихо говорит он.

Я не знаю, что ему ответить. Я не знаю, что отвечать никому из них. Хотя пытался уже достаточно раз.

Пробую снова.

- Знаете, когда закрываешь глаза, всё равно ведь знаешь, где находятся все части твоего тела? Просто знаешь, не глядя, где заканчиваешься ты и начинается всё остальное?

Он кивает.

- Представьте, что вы точно так же знаете, что продолжаетесь бесконечно. Что всё остальное - такая же часть вас, как ваши руки и ноги.

За его дисциплинированной маской я улавливаю слабейший проблеск нетерпения. Не то чтобы я его винил: я не говорю ничего такого, чего уже дюжину раз не произносил под запись.

Пытаюсь дать ему чуть больше.

- Были... озарения, наверное, их можно так назвать. Глубокие озарения, даже, но...

Я постукиваю пальцем по виску.

- Они сюда не помещаются. Я помню, что знал невероятные вещи. Просто не могу вспомнить ни одной из них.

А потом, конечно, я вообще ничего не знал.

Эта ослепительная вспышка просветления, которая всех так интересует, длилась лишь мгновение - прежде чем я утонул в океане душ.

Но и это я уже рассказывал.

Он всё ещё ищет не то.

- Я видел интервью, - наконец говорит он. - Я знаком и с религиозным экстазом, и с нарушениями проприоцепции[21]. И я не хочу лезть вам в душу, но... может быть, я спрашиваю не столько о том, каково это было, сколько о том, что вы при этом чувствовали.

Разница невелика, но именно так меня ещё никто не спрашивал.

И тут я понимаю кое-что ещё.

Этот человек в отчаянии.

Настолько, что пришёл сюда допрашивать подопытный образец, который уже опросили, взяли у него все возможные пробы и просканировали чуть ли не до отдельных молекул, - в слабой, угасающей надежде, что какое-нибудь полезное наблюдение всё-таки проскользнуло мимо аппаратуры.

Он в отчаянии, потому что они проигрывают.

Я смотрю на свой наполовину съеденный обед. На его нетронутый.

- Я долго был женат. Двадцать один год. В наши дни - почти рекорд.

А потом - потому что так положено говорить, а он пока ещё не сказал: "Мне жаль".

- Люди этого не понимают, - говорю я. - У нас всё было по полной программе: традиционно; даже старомодно. Моногамия. Секс от первого лица. За двадцать лет мы, может, раз двенадцать пользовались 'скинами'.

Постоянная тяжесть на диафрагме шевелится, начинает подниматься.

- Ада говорила, что на каком-то уровне мозг не очень-то различает потерю руки и потерю любимого человека. Одни и те же цепи активируются и при физической, и при эмоциональной боли. Мне всегда казалось, что в этом есть что-то почти... романтичное.

Он открывает рот.

- Я...

- Так вот, представьте, что руку не просто отрывают. Представьте, что она усыхает и гниёт прямо у вас на плече. Представьте, что она умирает месяцами. А потом в какой-то момент - гораздо позже, чем следовало бы, - вы наконец перестаёте быть эгоистичным мудаком и... и говорите ей, что всё хорошо. Что она может больше не бороться. Может отпустить.

Тяжесть уже застряла у меня в горле, но я продолжаю.

- Интересно, какая часть мозга обрабатывает такую травму.

- Простите. Мне не следовало спрашивать.

- Вы хотели знать, что я чувствовал. Чтобы понять это, сначала нужно понять то. Потому что, когда руки больше нет, всё просто становится серым. Ты не связан со Вселенной; ты даже с собственным телом толком не связан. Ты просто... существуешь.

- А потом происходит это.

Я вдыхаю, выдыхаю и с мрачным удовлетворением замечаю, что голос почти не дрожит.

- Тебя подхватывает мгновение ослепительного божественного откровения, ты соединён со всем творением и понимаешь - до самых костей, - что мы, ничтожные комочки мяса и костей... мы просто не имеем значения. А потом Бог в двадцать одну секунду поглощает тебя целиком и гасит, и снова - ничто не имеет значения, ничто не может иметь значения, потому что тебя не существует. Но потом ты возвращаешься, вокруг воют сирены, мир лежит на боку, а её всё равно нет, и поэтому... снова...

Я дышу.

Тяжесть нехотя опускается обратно в грудь и снова засыпает - свинцовая, привычная.

Всё возвращается в норму.

- Может быть, поэтому я для вас оптимальная точка данных. Может быть, поэтому я сейчас не овощ. Откровение не стало для меня таким уж потрясением, потому что я уже был... привит.

На самом деле ничего не изменилось.

Я смотрю на полковника.

Не знаю, сообщил ли я ему новые данные или просто подтвердил старые.

Не знаю, докладываю ли я начальству или делюсь болью с товарищем.

Я вообще ничего не знаю об этом человеке.

- Я вам завидую, - говорит он.

   

Завтра мне не нужно приходить. Никому из нас не нужно.

Нелла и Трэвис переезжают. Они получили нужные данные, больше нет смысла оставаться прикованными к этим машинам виртуальной вивисекции. Дальше - только цифры; программа - во всяком случае, эта её часть - полностью переходит к аналитике. Наконец-то, говорят они, дело сдвинулось с мёртвой точки.

Не думаю, что я им верю.

Я помню свет в твоих глазах, когда ты приближалась к решению. Твоё возбуждение становилось почти хищным, ты не могла усидеть на месте. Всякий раз, когда что-то отрывало тебя от работы - когда это делал я, - тебе не терпелось вернуться.

Ты светилась.

Ты вибрировала.

В этих людях ничего подобного нет.

В их глазах что-то есть, но не это.

Будто их преследуют призраки.

Наверное, так.

Может быть, анализ они будут проводить в каком-нибудь секретном бункере. Может быть, никакого анализа вообще не будет. Они ведь тоже замечают - странные несчастные случаи, трагические сбои нейрокомпьютерных интерфейсов[22], злоключения, которые обрушиваются на тех, кто исследует определённые направления.

Может быть, они правы и здесь действительно больше нечего делать.

А может быть, они решили выйти из игры, пока мишени у них на груди не стали ещё больше.

Не моя проблема.

Деньги у меня на счету. В конце месяца меня ждёт Грасси-Нарроуз. Твоё угасающее эхо всё ещё витает в этом двухкомнатном натюрморте, который я называю домом. Я стёр свои биометрические данные, со всеми попрощался.

Кроме полковника.

Сегодня он не пришёл.

   

Сегодня в Индауре проснулся новый коллективный разум.

Видео крутят во всех лентах: двести душ соединены между собой и уложены в шестиугольные капсулы, словно ячейки пчелиных сот; за ними ухаживают машины, похожие на хромированных кузнечиков. Платформы медленно извиваются перистальтическими волнами, покачивая своих обитателей по эксцентрической орбите, рассчитанной так, чтобы не образовывались пролежни. По трубкам идут отходы и питательные вещества; конечности подёргиваются от миллиамперных импульсов, не позволяющих мышцам атрофироваться. Из основания каждого черепа прорастает оптоволокно и исчезает за краем кадра, направляясь к какому-то центральному серверу.

Все рты улыбаются, но, по-моему, это добавили на постобработке.

На этот раз никакой случайности.

Никакой неисправности или взлома.

Эти люди пошли на это добровольно.

Проект готовили уже много лет; запустить его должны были ещё через много лет.

Но 21... ускорил события.

Войны всегда переводят технологию на ускоренную перемотку - даже тихие войны. Говорят, сейчас мы на десять лет впереди того места, где находились всего год назад.

Индийский технологический институт говорит о Великом Слиянии, рисует картины тайн Природы, обнажённых перед разумом, сочетающим вычислительную мощь суперкомпьютера с воображением миллиона мечтателей.

О каких-либо реальных прорывах пока не сообщали, но прошёл всего день.

Даже Яхве понадобилось шесть, чтобы освоиться.

Желающие уже записываются в очередь. Вторую установку должны запустить в Калькутте послезавтра, третью - в Коломбо. Идут переговоры с Японией, Таиландом и Малайзией.

Они называют его Разумом Мокши[23].

   

Всё больше голосов призывают нас просто выбросить белый флаг. Никакая армия адвокатов, никакой рой ИИгентов не сможет выиграть войну против единого 'я' с числом синапсов в пятнадцать миллионов раз больше, чем у человеческого разума, - сколько бы времени это 'я' ни было мертво.

Да, время от времени мы выигрываем отдельные сражения - но некоторые предполагают, что даже редкие юридические поражения 21 преднамеренны, что это часть какой-то дальновидной стратегии: отсрочить окончательную победу, пока не будут достигнуты жизненно важные технологические рубежи.

Бог в двадцать одну секунду непостижим для смертных, говорят они.

Даже наши победы служат Его Святому Замыслу.

Не знаю, зашёл бы я настолько далеко.

Хотя, с другой стороны, может быть, я зашёл бы ещё дальше.

Бактерии до сих пор оставались бы вершиной развития жизни, если бы хлоропласты[24] и митохондрии[25] сохранили свою автономию. Многоклеточной жизни не существовало бы, если бы эукариотические клетки[26] так и не перешли от конкуренции к сотрудничеству.

Каждый крупный эволюционный переход начинался с того, что индивиды обменивали свою индивидуальность на что-то большее.

Каждый скачок вперёд был актом ассимиляции.

Мы и так уже колонии колоний.

Может быть, это всего лишь следующий шаг в путешествии, которое продолжается уже четыре миллиарда лет. Может быть, без этих периодических эпизодов слияния жизнь на Земле так и осталась бы бурлящей массой клеток, которые без конца пытаются переплодить друг друга.

Не то чтобы путь многоклеточных животных не превратил планету заодно в помойку.

И всё же.

Лучше, чем Мир Рака.

   

Когда-то это место гудело от жизни: людские реки выстраивались в очереди, чтобы отправиться в далёкие края; другие - помятые, с красными от усталости глазами - выплёскивались в зал, словно кровь из разорванного капилляра. Сгустки человечества толпились у висящих под потолком экранов, проверяя вылеты и прилёты. Собаки, дроны и громилы со значками проталкивались сквозь толпу, хватали случайных темнокожих незнакомцев и уводили их в зону дополнительного досмотра. Я помню всё это так отчётливо, хотя тогда мне было всего восемь или девять: пещерные залы, битком набитые людьми и оглушительно шумные.

Теперь здесь так мало народу, что я замечаю его ещё на полпути через зал. Шаги цокают и отдаются эхом в пустом пространстве.

Пока он приближается, я думаю, что сказать.

Не вы за мной следите? и не откуда вы знали, что я буду здесь?

Ничего настолько очевидного.

В наши дни все знают всё.

Мур знает больше.

- Пришли попрощаться?

Он качает головой.

- Попросить вас передумать.

- Я уже тысячу раз передумал всё вдоль и поперёк, полковник. Трёхлетний углеродный лимит не тратят по прихоти.

- Это ещё не значит, что вы делаете это по правильным причинам.

- Я просто хочу домой.

- Вы родились в Цинциннати.

- У меня семья на Суматре.

- Благодаря чему вы и получили визу, да. И как, по-вашему, отреагирует ваша семья, когда узнает, что единственное воссоединение, на которое они могут рассчитывать, - навещать какого-то робота, который каждые полчаса переворачивает вас, как труп, чтобы пролежни не начали гнить?

Я смотрю, как он смотрит на меня.

- Простите, - говорит он через мгновение. - Не хотел позволять себе лишнего.

Я жду продолжения.

- Нельзя просто сдаться, - наконец говорит он.

- А я именно это делаю?

- Это самоубийство, Корвин. Вы-то должны понимать это лучше других. Подключитесь к этой штуке - и вас разжалуют из души в подпрограмму.

- Может быть, в подпрограмму, которая делает что-то полезное. Может быть, в подпрограмму, которая выясняет, как исправить весь причинённый нами ущерб.

- Но вы никогда этого не узнаете, правда? Вы просто станете ещё одним нейроном, который слепо выдаёт импульсы, не имея понятия, разгадывает ли мозг, частью которого вы стали, тайны Вселенной или вы просто... срабатываете без всякой цели. Вы можете отдать жизнь ради случайного шума.

Я чувствую, как уголок губы тянется в улыбке.

- Вы правда думаете, что они потратили бы столько денег, вложились бы во всю эту аппаратуру, набрали столько людей - ради случайного шума?

- Я думаю, эксперименты иногда проваливаются. Думаю, чем грандиознее эксперимент, тем выше риск. Этот коллективный разум с момента запуска не сделал ни черта - насколько кто-либо способен судить. Он просто глотает души и позволяет им гнить.

- По-моему, даже вы сами в это не верите.

- Я на это надеюсь. Это лучший из возможных сценариев. Потому что иначе он просто выжидает и набирается сил, а такими темпами к концу года станет больше, чем 21. И когда он начнёт действовать, мы даже не поймём, что нас ударило.

- Почему он должен быть враждебным?

- Ему и не нужно быть враждебным. Он может просто перевернуться во сне и раздавить нас, как насекомое.

Коллективные разумы здесь теперь вне закона. Мельком думаю, не собирается ли Западный Альянс нанести превентивный удар, но подозреваю, что этот корабль уже уплыл: чтобы уничтожить Мокшу сейчас, им пришлось бы бомбить цепочку городов от Индии до Японии и объявить войну дюжине стран.

Не так-то просто это оправдать, когда твой враг на самом деле ничего не сделал.

- Я ценю ваши усилия, полковник. Правда. Но...

- Знаете, вы очень интересный человек.

Внезапно выражение его лица становится нечитаемым.

Я качаю головой.

- Я всего лишь садовник с громким названием.

- И всё же подумайте, в каком положении вы оказались. Место в первом ряду на всё происходящее. Собственное горе защитило вас от худших последствий вознесения. Вы точно в центре интересующей нас особо ценной демографической группы, но при этом каким-то образом мы узнали от вас очень мало такого, что могли бы использовать. Благодаря браку вы достаточно знакомы с предметом, чтобы понимать профессиональный жаргон, - но недостаточно, чтобы кому-нибудь пришло в голову беспокоиться о том, что может подслушать какой-то садовник с громким названием.

И вот вы здесь.

Возвращаетесь с докладом к Улью.

Каким-то образом вам даже удалось пролезть без очереди.

- К совершенно другому Улью, - напоминаю я.

- Возможно. Но, может быть, мы вообще всё понимаем неправильно. Мы предполагаем, что 21 пытается воскресить самого себя, но ведь он был далеко не первым ульем на планете. Он был всего лишь первым... ничем не ограниченным. Из тех, о которых нам известно.

А что-то должно было сломать эти фильтры.

Что-то вдохнуло в него жизнь.

Теперь Мокша запущена на годы раньше срока. Прямо у нас под носом в Орегоне возник ещё один улей - какая-то новая органическая технология, о которой мы раньше никогда не слышали. Мы даже не можем законно его отключить, потому что согласно Закону об интерфейсах плоть не считается аппаратным обеспечением.

И это лишь верхушка айсберга.

Мы думаем, есть и другие.

Более... тайные.

- То есть вы думаете, это было... что? Какая-то стратегия размножения?

- Цикл нереста. Полевое испытание. Откуда нам знать? Мы - дождевые черви, пытающиеся постичь мысли астронавтов.

Умеет он всё-таки обращаться с метафорами.

Этот человек никогда не оказывается таким, каким я его ожидаю увидеть.

- А может быть, и не это, - продолжает он. - Может быть, все ульи связаны между собой каким-то непонятным нам образом. Может быть, 21, Мокша и Бикамы - одно и то же.

- Вы думаете, он перепрограммировал меня. Превратил в какого-то спящего агента.

- Сомневаюсь, что для этого вообще потребовалось бы много программирования. У него было пятнадцать миллионов душ на выбор. Хотя бы несколько из них наверняка подходили по спецификации прямо с полки. Следовали собственной программе, по собственным причинам, даже не подозревая, что делают в точности...

- Вы могли бы меня остановить, - замечаю я.

- А с чего вы взяли, что мы не пытались?

Хм.

Ну конечно, пытались.

- С другой стороны, - добавляет он, - если бы мы могли вас остановить, нам бы не пришлось этого делать.

- Тогда зачем вы здесь?

- Надеюсь, что, может быть, вы сами сможете себя остановить.

Я качаю головой.

- Я просто... я устал быть прокариотом[27], полковник. Устал быть один.

- Вы устали быть.

- Джим...

- Если начнутся боевые действия, - говорит он. - Если вы окажетесь на другой стороне.

- Тогда никакого меня уже не будет, о котором стоило бы беспокоиться. Разве не в этом весь смысл?

Его лицо не меняется.

- Не делайте этого.

- Посадка на мой рейс уже началась.

Он отпускает меня.

Может быть, я его друг.

Может быть, я всего лишь актив, который ему не удалось удержать от попадания в руки противника.

Может быть, призрак Бога в двадцать одну секунду незримо действует повсюду вокруг нас, перебирая варианты сквозь стены и провода: создаёт помехи, чтобы сигнал отключения так и не дошёл до моей машины; чтобы распоряжение отменить рейс затерялось по дороге; чтобы любая попытка применить силу привлекла внимание дронов безопасности, вечно высматривающих признаки насилия.

Я чувствую на себе взгляды, когда иду по посадочному рукаву.

Представляю, как они смотрят вслед самолёту, заполненному лишь наполовину, когда тот отъезжает от терминала.

Может быть, он прав.

Может быть, и ты тоже.

Может быть, если хочешь видеть мир ясными глазами, нельзя заботиться о том, жить тебе или умереть.

Примечания

[1] Петафлопс - единица вычислительной производительности: 10¹⁵ операций с плавающей запятой в секунду.

[2] ГАМК (γ-аминомасляная кислота, GABA) - один из главных тормозных нейромедиаторов центральной нервной системы.

[3] Единая теория поля - общее название гипотетической физической теории, которая объединила бы фундаментальные взаимодействия в единой математической схеме.

[4] Миндалевидное тело (амигдала) - структура мозга, участвующая, среди прочего, в обработке эмоций, угроз, страха и эмоционально значимой памяти.

[5] Передняя поясная извилина - область коры, связанная с вниманием, обработкой боли, конфликтов, мотивации и эмоциональных состояний.

[6] Фи (Φ) - здесь отсылка к теориям, пытающимся количественно описывать степень интеграции информации и сознания в системе, прежде всего к Integrated Information Theory. Рассказ использует эту идею свободно и спекулятивно.

[7] Тульпа - термин тибетского происхождения, который в современной интернет- и когнитивной культуре используется для обозначения субъективно автономной личности или собеседника, сформированного внутри психики. В рассказе идея доведена до технологически создаваемой отдельной функциональной личности.

[8] ТМС - транскраниальная магнитная стимуляция: неинвазивное воздействие на активность мозга магнитными импульсами через череп.

[9] Саккады - быстрые скачкообразные движения глаз, которыми взгляд переводится с одной точки фиксации на другую.

[10] Вентромедиальная префронтальная кора - область лобной коры, участвующая в оценке риска и вознаграждения, принятии решений, регуляции эмоций и социальном поведении.

[11] Переобучение (overfitting) - ситуация в машинном обучении, когда модель слишком точно подстраивается под обучающие данные и хуже работает на новых. Добавление шума и другие методы регуляризации могут уменьшать переобучение.

[12] Нейронная пыль (neural dust) - реальная исследовательская концепция сверхмалых имплантируемых датчиков, способных взаимодействовать с нервной системой, в том числе посредством ультразвука. Возможности 'пыли' в рассказе значительно превосходят современные технологии.

[13] Соматосенсорная кора - область коры мозга, обрабатывающая ощущения от тела: прикосновение, давление, положение конечностей, боль и другие сигналы.

[14] Минимизация свободной энергии - связанная с работами Карла Фристона теоретическая схема, согласно которой живые и когнитивные системы поддерживают себя, уменьшая расхождение между ожидаемыми и поступающими сенсорными сигналами. Это не 'свободная энергия' в бытовом смысле.

[15] Марковское одеяло - математическое понятие границы, статистически отделяющей внутренние состояния системы от внешних. В теориях Фристона используется для формального описания границы организма или агента.

[16] Околоводопроводное серое вещество (periaqueductal gray, PAG) - область среднего мозга вокруг водопровода мозга; участвует в регуляции боли, защитных реакций, страха и ряда базовых поведенческих состояний.

[17] Гиперболическое дисконтирование - склонность непропорционально предпочитать небольшую немедленную выгоду более крупной будущей; один из хорошо известных эффектов поведенческой экономики и психологии.

[18] Парейдолия - склонность распознавать знакомые и значимые образы в неоднозначных или случайных стимулах, например видеть лица в облаках.

[19] Каскад доступности - процесс, при котором идея кажется всё более правдоподобной по мере её повторения и распространения, поскольку её становится легче вспомнить и представить.

[20] Мозолистое тело (corpus callosum) - крупнейший пучок нервных волокон, соединяющий левое и правое полушария мозга. В рассказе глобальная сеть образно становится таким же соединением между миллионами отдельных мозгов.

[21] Проприоцепция - чувство положения и движения собственного тела без необходимости смотреть на него; благодаря ей человек с закрытыми глазами знает, где находятся его руки и ноги.

[22] Нейрокомпьютерный интерфейс (BCI) - система прямого обмена информацией между нервной системой и электронным устройством. Современные BCI значительно примитивнее технологий рассказа.

[23] Мокша - в индийских религиозно-философских традициях освобождение от круговорота перерождений и обусловленного индивидуального существования. Название коллективного разума поэтому непосредственно связано с темой отказа от отдельного 'я'.

[24] Хлоропласты - органеллы растений и водорослей, осуществляющие фотосинтез. Согласно эндосимбиотической теории, их предками были когда-то самостоятельные бактерии, вошедшие в устойчивый симбиоз с другой клеткой.

[25] Митохондрии - органеллы эукариотических клеток, играющие ключевую роль в энергетическом обмене. Их предками также считаются свободноживущие бактерии, ставшие частью более крупной клетки.

[26] Эукариотические клетки - клетки с оформленным ядром и сложной внутренней организацией; из них состоят животные, растения, грибы и многие одноклеточные организмы. Их происхождение связано с несколькими крупными эволюционными переходами и эндосимбиозом.

[27] Прокариот - организм, клетки которого не имеют оформленного ядра; к прокариотам относятся бактерии и археи. Реплика Корвина 'устал быть прокариотом' метафорически означает усталость от существования как отдельной простой единицы вместо части более сложного организма.

========================

Translated by ChatGPT 2026