Лето. Окно в комнату открыто; вместе со свежим воздухом сюда проникает холодный свет утреннего солнца и падает на восьмёрку игрушечной железной дороги, по которой, жужжа, катится маленький паровозик с двумя вагонами. За столом сидят полковник и сержант; сын полковника носится вокруг своей железной дороги, и они, чуть отвернув свои стулья от стола, разговаривают между собой.
- Чую, скоро война будет, - мрачно отчеканил сержант после нескольких минут молчания, неподвижно глядя куда-то в сторону от полковника.
- Почему это?
- Приснилось, что лежу привязанный к рельсам, и тут - гудит, пыхтит, подъезжает паровоз, светит на меня своим фонарём... Сразу проснулся; меня не успели переехать.
- Почему же если поезд, то война? - поднял брови полковник.
- Война не война... Мне кажется, что вся наша жизнь - как поезд, какой-нибудь паровоз; время - это угли, которые бросает в топку кочегар, вода в котле - наша сила, и она всё испаряется, испаряется, а потом давит на поршни, приводит в движение машину - и улетает прочь... А я всё жду, когда мне паровоз прогудит, и скажут - ваша остановка, пожалуйте. Тут уж, будь добр, выходи, а не выйдешь - вылетишь...
И он умолк, подперев голову кулаком, по-прежнему глядя куда-то в сторону. Полковник проследил за его взглядом и увидел игрушечный паровозик, который носился по восьмёрке железной дороги...
Зима. Палата только что проветривалась, воздух чист и холоден, запах медикаментов почти не ощутим. Полковник в госпитале, с сеточкой мандаринов в руках. Его друг, сержант, лежит на койке с перебинтованными плечом и ногой. Чтобы удобнее было разговаривать, ему под спину подоткнули подушек.
- Мандарины?.. Поставь вот здесь, да. Спасибо.
- Ты как?
- Видишь - жив буду, ходить - буду, руку тоже смогу пожать товарищу... Всего-то три пулевых, да и всё мимо важного.
- Как же это случилось? - говорит полковник, присаживаясь на стул в ожидании длинного рассказа.
- А так - идём мы, а тут эти выходят...
Он долго рассказывал; в напряжённые моменты его глаза затуманивались, губы начинали дрожать. Брови скакали, он то затихал, то начинал говорить слишком быстро и энергично. Когда рассказывал про товарищей, заплакал... А полковник сидел, слушал и думал о своём, о чужом... Тяжёлая бывает у людей жизнь.
В кабинете были серые стены, мебель простая, но удобная, окна, занавешенные бордовыми шторами. Полковник сидел напротив начальства с крайне удивлённым видом.
- Как прикажите понимать - полк обязан перенести паровоз?
- Так и понимать.
- А кто нам даст технику?
- Никто. На своих спинах перетащите.
- Но это безумие! Вы, надеюсь, понимаете, что паровоз в нашей ситуации - это не столько важная техника, сколько огромная глыба металла, которая весит Бог знает сколько тонн?! Он же просто раздавит их!
- Товарищ полковник, сколько у вас в полку человек?
- Около восьмисот.
- Так что, восемьсот человек не перетащат один какой-то поезд, пусть даже и огромный, и тяжёлый? Мы понимаем всю трудность нашего поручения, но при здравом размышлении можно увидеть, что это не такое уж и безумие, как вы выразились. До места доберётесь на своих машинах. Паровоз будет стоять на одних путях, вы должны перенести его с них на другие, которые расположены в метрах ста от этих. Как вы будете снимать его с рельс, это, конечно, не наша забота. Но мы тоже люди, поэтому, из сострадания, предлагаем такую стратегию...
Сумерки плавно перетекали в ночь. Сколько хватало глаз, куда ни глянь, всюду было видно одно только поле с редкими деревьями, два железнодорожных пути, уходящих куда-то вдаль, вереница машин, стоящая поодаль, и огромный, чёрный, как смоль, паровоз, вокруг которого толпились солдаты. Машинист, взобравшись на две ступеньки по лестнице из кабины поезда, держась одной рукой за поручень, что-то втолковывал им про то, как надо тащить, чтобы "аккуратно вышло, так как есть ещё угли и вода, что значит, нельзя переворачивать, да и вообще вещь дорогая, смотрите тут".
Полковник посмотрел на часы и поспешил к солдатам.
- Пора! Чего ещё ждать?
Машинист охнул, быстренько сбежал по лесенке вниз и встал по другую сторону толпы, рядом с полковником. Полковник озадаченно, что-то соображая, посмотрел на него, но тут же отвернулся. Солдаты подошли поближе к паровозу, примериваясь, чтобы поудобней было схватится, и уже некоторые подошли, как вдруг машинист хлопнул себя по лбу и крикнул во всё горло: "Мишка! Вставай ты, медный лоб!!!". В паровозе послышались какие-то шорохи, и вскоре дверь кабины отворилась. Из неё выглядывала крайне заспанная физиономия с торчащими во все стороны волосами.
- Это что ещё такое? - нахмурился полковник.
- Это Миша, кочегар наш, - затрепетал машинист. - Вы не волнуйтесь, сейчас мы быстро его оттуда уберём. Эй, кочегар!!! Давай, выметайся оттуда!
- Да я, - пробормотал кочегар, - как скажите...
И стал медленно спускаться по лестнице из кабины. Но только он спустился наполовину, как один зубоскал, весёлый человек, солдат, стоящий к лестнице поближе, задорно усмехнулся и сказал: "А что, братцы? Понесём мы кочегара? Вот такой вопрос! А что, можно понести. Я за. А давайте спросим у самого кочегара, как он рассудит!"
Одни засмеялись шутке в голос, другие просто улыбнулись, третьи мрачно оглянули паровоз. Кочегар же совсем потерялся и не знал, куда ему идти - обратно в кабину или дальше вниз.
- Я, товарищи, как скажите... - лепетал он.
- Да спускайтесь же, не издевайтесь над людьми, - махнул ему полковник.
Кочегар кивнул и спустился.
- Ну, друзья - давай! - крикнул полковник и отбежал на расстояние, чтобы лучше видеть, как всё пойдёт.
Часть толпы подлезла под паровоз, другая зашла с другой стороны и приготовилась принимать, третья навалилась вся на машину и сдвинула его с рельс. От солдат отделилось человек тридцать и засветили фонарики, чтобы остальным было видно, фонарь же паровоза зажгли ещё раньше. Через минуту солдаты уже подняли махину и пошли медленным шагом к другим путям.
- Дерево навстречу! Поворачивай - обходить будем!
- А может, ну его?..
- Поворачивай!
А полковник стоял в стороне, мысленно повторял про себя: "Лишь бы кого не задавило, лишь бы кто не надорвался!" - и заворожёно наблюдал фантастическую сцену...
Вечер, солнце село, но свет от него ещё доходит, хоть и очень мало, едва подсвечивая зелёным облака, прозрачною рваною тканью плывущие по звёздному небу. Поля в лунном сиянии стали бледно-малахитовыми, а деревья обратились в тёмные силуэты; временами налетал ветер, и они колыхались, тихо шепча что-то на своём древнем языке...И в этой полутьме медленно тянется полк; мощные тела, напряжённые под огромной тяжестью, едва переставляющие ноги, подпирают кто плечом, кто спиной, кто затылком чёрный исполин паровоза, светящий им своим одним, как у циклопа, глазом-фонарём, а вокруг процессии идут люди со своими фонариками, в свете которых видны угрюмые красные лица, нахмуренные от натуги брови, плотно сжатые губы... А по обе стороны от процессии - рельсы, сотканные из лунного сияния... И тихо - слышны только тяжёлые шаги, дыхание, да ветер.
Наконец, паровоз принесли к другим рельсам, медленно-медленно, аккуратно развернули... и поставили. Из- под машины вышли люди. Солдаты расступились. Полк разбрёлся, погасили фонарики, и каждый, кто где, лёг на траву и стал смотреть на звёзды...
Паровоз тем временем задымил, и его дым стал уходить куда-то туда, в ночное небо; полковник смотрел на это и думал: "Да... Вот на таких людях всё и держится! И... Великую тяжесть может перенести человек!"
Котёл нагрелся, паровоз загудел, заработал своими поршнями и тронулся в путь. Несколько человек, из тех, кто светил, вскочили, и, радостно крича, подбросили свои шляпы вверх, провожая его. "Вот и нам паровоз прогудел" - подумал полковник.
По небу тихо плыли клочки зеленоватых облаков, звёзды смотрели вниз немигающим взглядом. Ветер прошуршал травой, листьями деревьев и замолк. Издалека донёсся гудок паровоза и потух в полной тишине. В полной тишине...