Аннотация: Здесь и отныне началась новая эпоха всемирной истории, и мы вправе говорить, что присутствовали при её рождении. Я записал это, чтобы не забыть, но, боюсь, потомки всё равно не поверят
8. 1792: поворот колеса
Запись в дневнике И.В. Гёте, август 1792 года.
"Нынешний день опрокинул все мои представления о войне. Я ожидал увидеть классическое сражение, разгром французов, быть может, даже наше поражение, но то, что предстало моим глазам, было зрелищем совершенно иного порядка.
Русские пришли не для того, чтобы угрожать - они пришли, чтобы делать. Прусская армия, столь размеренная в своём движении, вдруг показалась мне механизмом, который заклинило. Суворов же действовал, как сила природы: стремительная, неудержимая, лишённая всякой театральности. Пока мы, немцы, обсуждали диспозиции и ждали подвоза провианта, он действовал.
Я видел, как французы дрогнули и побежали. Не от трусости, нет. Они бежали от чего-то более страшного, чем смерть: от абсолютной, холодной решимости, которая не оставляла им выбора.
Канонада была недолгой. Французские пушки замолчали, брошенные своими канонирами. Когда дым рассеялся, стало ясно: дорога на Париж открыта. Бросок, который мог совершить только этот старик с лицом крестьянина и глазами безумца. Его направлял сам Великий архитектор мироздания, та непреодолимая сила, которую мы называем Провидением.
Выше я написал "русские" - и тем самым несколько покривил против истины. Россия официально хранит нейтралитет, занятая внутренними неурядицами и делами Варшавы и Константинополя. Вспомогательный корпус Суворова в армии герцога представляет собой вавилонское столпотворение: русские и польские авантюристы, славяне, навербованные во владениях султана, французские эмигранты, казаки - эти скифы нашего столетия. Желая избавиться от сих орд и их беспокойного вождя, а также заранее показать Петербургу, кто будет определять судьбу поверженной Франции, герцог отправил Суворова на верную смерть против превосходящих французских сил. Суворов обратил смерть в победу. Это Цезарь и Аттила в одном лице.
Здесь и отныне началась новая эпоха всемирной истории, и мы вправе говорить, что присутствовали при её рождении. Я записал это, чтобы не забыть, но, боюсь, потомки всё равно не поверят".
Отрывок из письма Г.В. Ф. Гегеля, декабрь 1792 года. "...разговаривал с Гёте, вернувшимся из Франции вместе с армией герцога. Он имел счастье лично наблюдать Суворова, этот мировой дух, оседлавший казацкую лошадёнку..."
Письмо генерал-аншефа А.В. Суворова князю Г.А. Потёмкину, август 1792 года. Ваша светлость!
Немец на смерть послал - пришёл живой. Француз бежал. Глазомер, быстрота, натиск. Дорога на Париж открыта.
Иду. Пороху мало, сапоги сбили, времени нет вовсе. Париж надо брать скоро - через месяц они опомнятся.
Головы не жалко, жалко минуты.
Деву в небе видал. Диво.
Суворов.
P.S. Лошадёнку добрую пришлите. Немцы смеются".
Письмокнязя Г.А. Потёмкина императрице Екатерине II.Варшава, август 1792 года. "Матушка!
Пишу тебе не как подданный, а как друг. Из пределов галльских пришли известия: Суворов разбил французов под деревушкой Вальми. Дорога на столицу открыта. Человек, имя которого нам двоим известно, готовится там действовать. Революция если не кончается, то отступает.
Дела польские с Божьей помощью тоже идут на поправку. Страна усмирена силами доблестного Кречетникова и конфедерации. Васю Попова надо отметить и наградить особо!
Король Станислав у меня в кулаке. Немало шляхтичей и казаков воюют сейчас в корпусе Суворова.
Турки, видя всё сие, сидят, как мыши под веником, и о нарушении перемирия и помыслить не смеют.
Остаюсь твоим верным союзником и слугой,
Григорий".
Письмокнязя Г.А. Потёмкина виконтессе Диане де Сен-Клер.Варшава, август 1792 года. "Диана!
Пишу тебе не как светлейший князь - виконтессе-изгнаннице, но как мужчина - женщине, как человек - человеку. Прости, если выходит сумбурно, тону в делах, люди рвут меня на части, оттачивать стиль времени нет.
Из Франции пришли вести. Суворов разбил французов под Вальми. Дорога на Париж открыта. Смею надеяться, что колесо революции, катившееся по твоей стране, начинает замедляться.
Я знаю, что ты ждала этого. Я знаю, что ты молилась. Я знаю, что для тебя это не просто политика - там твоя родина, твоя семья, твоя жизнь до России.
Но я пишу не только поэтому.
Есть ещё одна история, которую мне рассказали. Под Вальми, в ночь перед сражением, французские солдаты видели в небе женщину с луком. Они назвали её Девой Вальми. Говорят, она ни в кого не целилась. Просто стояла - над армиями и полем, где назавтра произойдёт бойня.
Я знаю, кто это. Ты тоже знаешь. Иногда она приводит людей друг к другу.
Она привела тебя ко мне. Я не знаю, зачем. Может быть, чтобы я понял: любовь - это не только страсть и обладание. Может быть, чтобы ты поняла: не все мужчины - чудовища. Может быть, чтобы мы оба поняли: жизнь - это не только боль и страх.
Я не боюсь богов. Я боюсь только одного - что она разлучит нас. Или что я не успею сделать то, что должен.
Я старый, больной, одноглазый человек. У меня нет ничего, кроме долга и памяти. Но у меня есть ты, и это больше, чем я заслуживаю.
Прости меня за это письмо. Оно бессвязно. Но я не умею иначе.
Твой Циклоп".
Письмо Марии-Антуанетты сестре, неаполитанской королеве Марии-Каролине, август 1792 года. "Моя дорога Каролина!
Пишу тебе из Парижа, который ещё вчера был тюрьмой, а сегодня стал убежищем. Не знаю, дойдёт ли это письмо, ведь в стране ещё очень неспокойно. Но я должна написать, иначе сойду с ума.
Ты помнишь Варенн? Ты помнишь, как мы бежали, как нас вернули под конвоем, словно пойманных каторжников, как весь мир смеялся над нами? Я думала, что это конец, что второго шанса не будет, что нас с Луи ждёт судьба Стюартов, меня - несчастной королевы Шотландии, его - короля Карла. Или просто пика и фонарь. Я ошибалась.
10 августа Париж сотрясался от двух восстаний сразу. Поднялись и наши друзья, и наши враги, роялисты и революционеры. Дома дрожали от канонады, кровь, что не пролилась в 1789 году, текла по улицам, французы резали друг друга, точно бургундцы и арманьяки, про которых я читала год назад в книге о Столетней войне. Я ощущала себя щепкой в бурном потоке. А ночью пришли они. Русские. Казаки. Те самые дикари, которых мы всегда боялись.
Ими командует Суворов - русский генерал, гроза турок, который разбил армию Законодательного собрания - не могу назвать её французской армией - под какой-то деревушкой Вальми. Говорят, за ним стоит Потёмкин - тот самый одноглазый князь, нечто вроде принца-консорта загадочной империи Севера, о котором пишут в газетах. Я не знаю. Я знаю только, что мы живы и свободны.
Мой Луи всё время говорит о том, как править заново, как не упустить дарованный Богом шанс, как спасти Францию от мести и озлобления пострадавших в смуту, как сшить расколотое королевство. Я почти не вижу мужа: рискуя жизнью, он объезжает сейчас остывающий после побоища Париж. Скоро Луи отправится в ставку герцога Брауншвейгского, чтобы не допустить унижения Франции при окончании войны.
У меня же есть силы только на молитвы.
Я не знаю, что со мной. Я боюсь. Не русских, нет. Они вежливы, почтительны, даже добры. Один казачий офицер принёс дофину деревянную лошадку. Другой - книжку с картинками для Мадам Рояль. Они не похожи на чудовищ, которых нам описывали.
Я боюсь другого. Я боюсь, что это не спасение. Я боюсь, что это отсрочка. Я боюсь, что через год, через два, через десять - всё вернётся.
Но сегодня я жива. Мои дети живы. Мой супруг жив. И я молюсь - не за трон, не за корону, не за Францию. Я молюсь за то, чтобы мы успели. Чтобы мы сделали что-то правильное. Чтобы наши дети не платили за наши ошибки. Наверное, Луи прав, и всё теперь зависит только от нас.
Прости меня за это сумбурное письмо. Я слишком долго молчала. Слишком долго улыбалась, когда хотелось кричать. Слишком долго была королевой, когда хотела быть женой и матерью.
Обнимаю тебя. Целую твоих детей. Передай поклон Неаполю. Может быть, когда-нибудь я увижу его.
Твоя Антуанетта".
Письмо Екатерины II Григорию Потёмкину, сентябрь 1792 года.
"Виват, друг мой! Суворов пришёл, увидел, победил. Служба ваша забыта никогда не будет, и наградами никого не обойду. Слово моё твердо.
Теперь слушай внимательно, Гриша. Начинается война чернильная, и она пострашнее пушечной. Суворов - воин, один он не справится.
Я отправляю в Париж графа Безбородько. Он - дипломат, умеет говорить, убеждать, торговаться. И он умеет молчать. По пути граф заедет в Варшаву. Наставь его и укрепи, как ты один умеешь. И, молю тебя, батенька, не дай ему увлечься. Граф -малороссиянин, любит красно говорить, но иногда забывает, что слова - это ещё не дело.
Благосклонная к тебе,
Екатерина".