Сергеев Иван Дмитриевич. Колокол

Колокол

Mortuos plango.

В парижской квартирке - по совместительству офицерском собрании - пахло сыростью, старой бумагой, а ещё хорошими французскими духами супруги хозяина, последним напоминанием об относительном довоенном благополучии. Сейчас все собравшееся в глубине души понимали, что они - просто горделивые нищие с прошлым.

По укрывавшему стол тёмно-зелёному вытертому сукну были веером рассыпаны исписанные и исчёрканные с обратной стороны бумаги; стояли графин воды, стаканы, грошовая пепельница, пустая чернильница; валялись французские газеты с портретами Петена и передовицами о новом успешном наступлении немцев.

Запах табака, вернее, какого-то очередного немыслимого эрзаца, заставлявшего вспомнить Россию времён смуты с её солдатской махоркой, впрочем, пересилил всё; разогретый летним солнцем воздух стал непереносим. Кто-то открыл окно, хозяин неодобрительно покачал головой: подслушают шпики бошей, ответом ему был ироничный взгляд - мол, только не говорите, что не знаете: консьерж бегает с докладами не то в сюрте, не то сразу в гестапо. Снявши голову...

Особенно когда волосы седые.

Эрзац драл горло и оставлял во рту привкус жжёной резины. Кто-то пошутил: "Вкус Франции". Никто не засмеялся.

- Господа офицеры...

Председатель протёр пенсне жестом, который полковник мог бы воспроизвести с закрытыми глазами, даже если б чекисты похитили его, как Кутепова или Миллера, и привезли на Лубянку. Всё тот же узкий опостылевший за двадцать лет эмигрантский круг. Атмосфера провинциального гарнизона в главном городе Европы.

Портреты Алексеева, Деникина, Корнилова, Врангеля, Колчака на стенах... Екатерина II - компромисс, завершивший бесконечные споры между сторонниками и противниками вывешивания портрета последнего Государя.

Тот же остряк сказал тогда: "Она тоже была немкой". И опять никто не смеялся.

Групповые фото времён Великой и гражданской войн. Денис Давыдов. Казачьи иконы.

Тяжеловесное великолепие прошлого разбавляло фото английской актёрки по фамилии...кажется, Ли. Вышедший перед самой войной длиннющий американский синематограф о войне Севера с Югом - нечто вроде заморской версии "Войны и мира", только бабьими глазами - обожала хозяйка.

- Господа офицеры! Прошу внимания. Мы собрались, чтобы заслушать полковника Сергея Николаевича Громова. Он согласился отправиться в Крым по делам, которые касаются всех нас.

Он сделал паузу. Посмотрел на графин с водой. Потом - на полковника.

- Сергей Николаевич. Прошу.

Полковник устало обвёл глазами знакомые до отвращения, намозолившие глаза лица. Председатель, Активист, Охранитель, Молчальник... Бесконечная скучная пьеса эмигрантского послесмертия - умерли-то они все в 1917-м - нелепый "бобок" Достоевского. Возня и болтовня мертвецов, ловящих последние часы, перед тем как навсегда заткнуться.

Исключением было только слово "Крым". От него упорно пахло жизнью: степью, горами, травами, цветами, морем, плодами, вином... И ещё - пылью, разогретой на солнце. Запах этот не мог заглушить даже смрад мертвечины после чекистских гекатомб в 1921, о которых так хорошо и страшно писал ставший ныне безумным германофилом Шмелёв.

Полковник смотрел на графин с водой, но видел не воду. Он видел синее море, синее небо, синие глаза Анны. Впрочем, перед глазами его, перебравшись по тонким ниточкам ассоциаций, возникла другая синева. Превосходная синяя английская материя, как только Мария ухитрилась заработать на неё... Женщины и вправду всегда хоть капельку ведьмы.

Благодаря хорошему знанию французского и математики, полковник смог устроиться счетоводом в фирму, широко торговавшую мануфактурой, поэтому в материях со временем он стал разбираться не хуже, чем в военном деле.

- Сергей Николаевич!

В голосе Активиста слышались нотки нетерпения.

Полковник услышал его не сразу. Он ещё был там, далеко - сначала на набережной Ялты, где пахло солью и полынью, а ветер сорвал соломенную шляпку Анны. Потом - на освещённой тусклым светом фонарей парижской улице, где Мария поправляла воротник синего пальто, точно запирая дверь в свою одинокую жизнь.

- Сергей Николаевич! - повторил Активист, и в его голосе теперь звучало не нетерпение, а раздражение. - Мы вас слушаем.

Полковник нарочито неторопливо отпил воды. Активист всегда немного раздражал его. Хотелось бы видеть в нём тыловика, штафирку, политикана-горлодёра, мини-Керенского, не нюхавшего пороха и воевавшего лишь языком да пером - но полковник прекрасно знал, что Активист воевал под началом самого Слащёва, а у того в обозе было не отсидеться. Слащёв-Крымский - это фронт, Перекоп, атаки под кокаином, тиф, расстрелы и виселицы.

- Господа офицеры, буду краток. Речи - это больше по Вашей части (полковник метнул взгляд в Активиста). Надёжные источники говорят: на этот раз немцы не врут. Керченский десант красных сброшен в Ч ёрное море. Севастополь пал. Манштейн переиграл там Сталина. Крым взят.

- Освобождён, - бросил Активист, затягиваясь вонючей папиросой.

- Двадцать два года, - качая головой, протянул Председатель.

Полковник поставил стакан. Стеклянное дно глухо стукнуло о сукно.

- Взят, - упрямо повторил полковник.

Молчальник перекрестился. Охранитель ударил тростью в пол - раз, два - точно отбивая такт.

- Всё верно, Сергей Николаевич. Взят, - повторил он вслед за полковником. - Крым взят, господа. И это - не наша победа. Это - наша боль. В двадцатом - ушёл. В сорок втором - вернулся. Но не к нам - к немцам.

- К немцам, - согласился полковник. - А завтра - к красным. Или к англичанам, или к американцам. Крым - как женщина, которую все хотят, но никто не может удержать.

Он замолчал. Подумал: "Как Мария". Но вслух сказал лишь:

- Я готов ехать. Карта хранится у меня. Доклад окончен.

- Поиск полковых реликвий, - вступил в разговор Председатель, стремясь перевести его в практическое русло, - прекрасный повод для поездки. Да и не только повод! Напомню, что на колоколе полковой церкви - имена погибших в Галиции. В двадцатом мы его не вывезли. Слишком тяжёл. Язык сняли - он у Евграфия Фёдоровича (Молчальник кивнул) - а колокол остался.

Активист выпустил в потолок струю сизого дыма. Поправил галстук.

- Колокол колоколом, но есть и другие дела чрезвычайной важности. Первое: сбор, распространение среди населения и доведение до немцев, как единственной твёрдой власти в экс-совдепии, сведений о варварском красном терроре. Поиск захоронений, родственников невинно убиенных, разоблачение чекистских палачей, освещение в печати и по радио... Второе: нам нужны люди. Нам нужны списки. Кто из местных готов встать под наши знамёна? Кто помнит нас? Кто ждёт?

Полковник еле сдерживался, чтобы не рассмеяться. Двадцать лет сидения в эмиграции не охладили пыл Активиста. Он воевал с коммунистами в Болгарии в сентябре 1923, участвовал в акциях Кутепова в Ленинграде, потом вступил в Братство атамана Краснова, ныне, как и во время гражданской войны, верой и правдой служившего немцам. Потом была Испания, все три года той чужой междоусобицы Активист кипел, как самовар. Проклинал Народный фронт, глотал газеты, не отходил от радиоприёмника, слушал сводки, как другие слушают музыку. Сдружился с какими-то правыми французами и, в конце концов, прорвался-таки на подвластную Франко территорию. Вернулся наэлектризованный, восхищался защитниками Алькасара, с упоением рассказывал о русских добровольцах в рядах армий мятежного генералиссимуса, хвалил Муссолини и Гитлера, сразу отправивших в Испанию танки, пушки, самолёты, солдат и плевавших на Лондон, Париж и красную Москву.

- Нам бы таких союзников в 1919, а, господа? - твердил снова и снова Активист.

В марте 1939 он со слезами на глазах повторял:

- Они прошли. Они прошли, господа! Не помогли вам, товарищи, ни берзины, ни хемингуэи.

Ага, вот и оно. Желание быть гишпанцем, как у Козьмы Пруткова:

Дайте руку верную,

Два вершка булату,

Ревность непомерную,

Чашку шоколату.

-... Испанский опыт показал: белая победа возможна...

"Активист не фашист. Активист - человек, который не может смириться с тем, что его война кончилась в двадцатом".

На одном из заседаний - за неделю до большого наступления немцев - тот заявил:

- Ошибка покойного Государя даже не в подписании отречения, а в том, что в 1905 году он вместо издания манифестов о правах и свободах не возглавил Чёрную сотню. Не обратился к простому люду - только не в немецком бюрократическом Питере и не в боярской азиатской Москве, нет, в Нижнем Новгороде, в Ярославле, в матери городов русских Киеве, наконец, - с призывом идти спасать Русь, громить и вешать всех, кто в очках и галстуках.

Председатель тогда крякнул, демонстративно протёр пенсне, поправил галстук и проговорил:

- Ну, это Вы загнули... При таком раскладе нам самих разгромить следует. И повесить.

Все с облегчением забухали смехом. И в этом смехе - нервном, хриплом, эмигрантском - было больше правды, чем во всех речах того вечера

- ... И не только испанский, господа офицеры! Большевизм проиграл в Венгрии, в Польше, в Германии, в Болгарии, дважды в Финляндии.

Охранитель пробурчал в усы что-то насчёт Выборга.

- Его победа в России - уродливая аномалия, которую европейцы исправляют на наших глазах...

Предложения и поручения сыпались на полковника, как снаряды во время артподготовки. Слова смешивались с едким смрадным дымом поддельного табака. Активист договорился до формирования боевых отрядов и создания складов оружия. Охранитель бесконечно твердил о защите дворца в Ливадии и очищении в глазах населения доброго имени царской фамилии от большевистской клеветы. Председатель велел прежде всего наладить надёжную связь между Парижем и Крымом.

Безмолвствовал лишь Молчальник.

- Разрешите приступить к выполнению? - по-военному сухо спросил полковник.

Его голос вернул всех в реальности, развеяв воздушные замки и грёзы, погасив бесплодные споры.

- Приступайте, Сергей Николаевич. Рекомендательные письма, документы и деньги я передам Вам послезавтра.

Теплота в голосе Председателя соединялась с тревогой. И ещё - как еле ощущавшийся шлейф французских духов в этой опостылевшей квартире - нотки надежды и зависти.

***

На лестнице было темно. Полковник шёл медленно, держась за перила. Внизу, в консьержской горел свет. Старик-француз с лицом, похожим на сморщенное яблоко, сидел за столом и что-то писал. Услышав шаги, он поднял голову и улыбнулся. Улыбка была вежливой, даже слишком.

- Bonsoir, monsieur le colonel.

- Bonsoir.

За спиной почти сразу послышались торопливые шаги. Сердце на секунду ёкнуло. Флики? Немцы? Облава? Консьерж дал знак? Или просто уличные бандиты?

- Сергей Николаевич!

Молчальник. Евграфий Фёдорович.

Достоверно о нём было известно одно: из казаков. Воевал с 1914. Говорили, что Молчальник один остался в живых, когда в станицу зашёл латышский карательный отряд - только потому, что воевал в это время под Харьковом. Говорили, что именно тогда ему перехотелось тратить время на разговоры. Но достоверно никто ничего не знал.

- Провожу? Надо поговорить.

Полковник кивнул. Удивляться он разучился ещё в России.

- Наплели-то, - бросил Молчальник. - "Испанский опыт..." Дон-Кихот Ламанчский. Плевать немцам на Россию, тем паче на нас... Пришли и уйдут как в 1918.

Полковник молчал. Мария работала в госпитале, куда привозили раненых с Остфронта. Немцы, выздоравливая, распускали языки, и Маша иногда пересказывала полковнику услышанное. Один обожжённый танкист из группы "Север", в частности, поведал о том повальном грабеже, что учинили в Новгороде любимые Активистом испанцы.

- ... Чихать колбасники хотели на красный террор. Они сами душегубы не хуже комиссаров. Виселицы в каждом городе, в каждой деревне, - ворчал Молчальник. - Краснов радуется, старый дурак. Помог тебе Вильгельм Гогенцоллерн в 18 году, а, атаман? Вообще, все старые рамолики зашевелились, Скоропадский, "хетьман" в Германии вон тоже что-то языком мелет про "хай живе"...

- Я не болван и не безумец, Евграфий Фёдорович, - проговорил полковник. - Мои цели - увидеть Россию, думаю, последний раз в жизни, и найти колокол. Больше ничего. Мне один раз уже советовали не усугублять одну глупость другой.

Память унесла его в октябрьскую Москву 1917, куда он за месяц до этого, по сути, бежал после провала акции Корнилова. Аннушка лежала в Петрограде с какой-то новой хворью - возможно, той самой, что через несколько месяцев окрестят "испанкой". Полковник же командовал горсткой желторотых мальчишек-юнкеров, обречённо, но упорно сражавшихся на московских улицах с большевиками.

Он тогда буквально ворвался в квартиру экс-главковерха, героя Луцка, год назад поставившего Австро-Венгрию на грань пропасти - и толкнувшего бы её за эту грань, наскреби империя для него хоть немного резервов. Если не он - то никто!

Бухали пушки, били по Кремлю, от взрывов дрожала земля, звенели и дребезжали стёкла. Полковник то бежал, пригибаясь, вдоль заборов, то пробирался переулками, где-то щёлкали выстрелы, где-то стояла мёртвая тишина. Он долго барабанил в дверь, смёл с пути сначала прислугу, потом протестующую жену главковерха. Призывал того возглавить сопротивление. Его послушают, за ним пойдут.

Главковерх напоминал уютного старичка-титулярного советника на пенсии. Домашняя одежда, плед, очки, книга.

- Я, полковник, после отставки всё книжки, книжки... Делать-то больше нечего. Сам больше теософию, увлекаюсь, знаете ли... За астрологию хочу приняться, это ключ к тайному знанию. Оно - единственный наш светоч в кромешном мраке Кали-Юги!

Герой Луцка приходился родственником небезызвестной оккультистке Блаватской.

- А Надюша мне классику вслух читает, хорошо это у неё получается.

Полковник еле сдерживался. Книжки...теософия...чертовщина... Там льётся кровь, Кремль бомбят, Россия гибнет!

- Сочинитель Лесков написал однажды, что мы, русские, наворотив одну глупость, пытаемся исправить её посредством ещё большей глупости.

Лицо главковерха посуровело, сквозь наружность отставного чиновника проступил воин.

- Глупость мы - и я в том числе - сделали в феврале. Участвовать в глупости ещё большей я не намерен. И Вам, полковник, не советую. Распустите детей по домам, а сами езжайте в Питер к больной супруге. Это лучшее, что Вы сейчас можете сделать.

Тогда полковник сам был как Активист и не понимал, что его война окончена. Слова главковерха казались не то безумием, не то старческой трусостью. А результат? Юнкера погибли. Кто в Москве, на баррикадах у Никитских ворот, кто на Дону, в степи, под огнём красных. Мальчишки. Шестнадцать лет. Семнадцать. Восемнадцать. У них не было даже усов.

Главковерха через день тяжело ранило при взрыве угодившего в дом шального снаряда. Сын его пошёл служить красным, и был расстрелян взявшими его в плен дроздовцами. Легендарный Туркул, кстати, тоже целует теперь немецкие ботфорты.

Аннушка умерла в Питере одна, сгорела в те же дни, как свечка, в пустой холодной квартире. Полковник узнал об этом через год в Одессе от случайного человека.
Красные победили. Россия теперь называется СССР и отбивается от очередного дранга. А он...он идёт по парижской улице и слушает Молчальника. Казак вдруг остановился, полковник тоже.

- Мы все мёртвые, - сказал Молчальник, - а мёртвые должны искать своих мертвецов. Держите, Сергей Николаевич.

Казак достал из-за пазухи многократно сложенную бумажку.

- Тут план и описание. Могилки... В 1920 успели скрыть, чтоб красные не надругались.

Он назвал несколько громких фамилий. Офицеры армий Деникина и Врангеля, погибшие на фронте или умершие от ран в госпиталях.

- Найдите. Поклонитесь. И ещё...

Прозвучало ещё одно имя, уже женское: Наталья.

- Январь 1920, тиф. Это уже от меня лично.

Жена? Подруга? Сестра? Дочь? Полковник не спрашивал, а Молчальник не говорил.

- И колокол тоже бы надо... Ну, прощайте, Сергей Николаевич. Я не еду, мне жить осталось...

Молчальник махнул рукой.

- Рак, неделю назад лекаря посетил - и вот.... Обузой быть не хочу. Завтра зайду, отдам било. Честь имею.

***

Ночью полковник не спал, сидел у окна в своей одинокой берлоге, пялился невидящими глазами на отведённый ему судьбой уголок Парижа. Курил чёртов эрзац, жуткую вонь в бумажк, докуривая до обожжённых подушечек пальцев. Дома, в России он бы пил до одури чай, но чая в завоёванной Франции было не достать.

"Признайся, - грыз себя полковник, - признайся хотя бы себе самому, что ты не с миссией едешь и не на Родину возвращаешься - ты бежишь. Надеешься, что всё забудется, исцелится или само собой образуется".

...Тогда, больше десяти лет назад в больнице пахло эфиром и карболкой. До этого он неделю терпел боль в животе, почти не ел, почти не спал, тоже курил одну за одной, иногда, когда становилось невмоготу, морщился и еле слышно стонал. Но в офицерском собрании рези стали нестерпимыми, и полковник, скорчившись и зайдясь в крике, рухнул, на пол, еле удерживаясь, чтобы не впиться зубами в потёртый ковёр. Вокруг него засуетились, заохали, забегали. Кое-как вывели на улицу, поймали такси.

Полковник не помнил, как и куда его привезли. Мир состоял из сплошной боли - резкой, острой, как штык. Где-то далеко властный мужской голос резко бросил по-французски:

- C'est une appendicite... Op"ration...

И другой голос - женский, негромкий, спокойный - словно глоток холодной воды.

- Вам помогут. Потерпите.

Голос говорил по-русски, но тогда у полковника не было сил удивиться этому.

... Он открыл глаза. Над ним было лицо - женское, по виду лет тридцати с небольшим, усталое. Серые, с зеленью глаза, тёмно-каштановые слегка вьющиеся волосы выбивались из-под головного убора медицинской сестры.

- Кто...Вы? - прохрипел полковник по-русски и не узнал своего голоса.

- Меня зовут Мария. Вы в больнице, Вас привезли вчера вечером. Острый аппендицит. Операция прошла хорошо, перитонита не будет. Месье Дюфур - прекрасный врач. Теперь - спать.

В знакомом приятном голосе женщины слышалась профессиональная забота.

- Вы... - шептал он, - Вы знаете русский...?

- Я - русская, эмигрантка, как и Вы. Всё, после, после. Надо спать, Вы слишком слабы. Без геройства, это не война.

В голосе Марии тоже появились властные ноты, словно у хирурга-француза или главковерха в Москве.

- Как и я, - тихо повторил полковник и закрыл глаза.

***

Боль и слабость постепенно уходили - его пусть и битое войной тело было ещё крепко. Той ночью полковник не спал. Мария дежурила. Они негромко разговаривали в коридоре.

Родилась Мария в Санкт-Петербурге. Отец был инженер, мать вела дом, её Маша не помнила: молодая женщина скоропостижно скончалась, когда дочке - первому и единственному ребёнку - ещё и года не было. Гимназия, фельдшерские курсы. Жених-поручик, погибший в июне 1917 во время последнего безумного, обречённого керенского наступления. Испанка, забравшая в 18 году отца, так же, как она сожгла Анну. Голодный, холодный, вшивый и тифозный Петроград времён гражданской.

- В Ревеле у меня родня. Юденич осенью 19-го шёл на Питер. Я решила: была - не была. Пробралась в Царское село и там ждала белых. В освобождение Питера не верила ни на йоту, но думала, хоть дождусь и уйду с ними туда, где нормальная жизнь - страшнее, чем в Петрограде, уже всяко не будет... Соседку убили при ограблении, серьги из ушей выдрали. Подругу опозорили толпой, она в речке утопилась.

Длинные пальцы Марии нервно теребили сестринский передник.

- На кого только я за те два года ни надеялась... На немцев, на финнов, на англичан, на эстонцев... А потом дошло: никому мы не нужны. Плевать всем.

"Двадцатилетняя девчонка поняла то, что никак не мог осознать Активист", - думал полковник, вглядываясь в парижскую тьму. И сейчас всем плевать. Немцам нужны земля, хлеб, мясо, уголь, нефть, руда, рабы. Англичанам и американцам - солдаты, убивающие солдат Гитлера. Россия же там никому не нужна, ни белая, ни красная. Сталин это понимает, рассчитывает только на свои силы и, возможно, именно потому и победит.

Память вернула его обратно в больницу.

-... Родня в Ревеле меня приняла, хоть и без восторга. Жила у них полгода на положении бедной родственницы, но на фоне тех, кто гнил у эстонцев в лагерях, всё равно как королева.

Мария рассказала о том, как перебралась из Эстонии в Германию.

- Видели бы поклонники хвалёного немецкого орднунга ту Германию, нищую, разорённую, бастующую, бунтующую... Мне иногда казалось, что я вернулась в Петроград времён Зиновьева.

Жизнь забросила девушку на запад страны, куда в январе 23 года пришли за своими деньгами французы. Так началась галльский этап её одиссеи.

...Мария спохватилась, одёрнула больничный наряд, посуровела.

- Pardonnez-moi, Mons... Ой. Извините, совсем заговорила Вас, а на дворе ночь. Хороша медсестра. Всё, спать, спать, без разговоров! Вы ещё не поправились, не обольщайтесь.

- Слушаюсь, Madame!

Полковник шутливо козырнул.

- Mademoiselle, - сухо поправила его Мария.

Щёки девушки зарделись.

Недели прошли быстро. Пришёл тот день, когда полковник с букетом роз стоял вечером возле клиники. Вышла Мария - в том самом васильково-синем новом пальто из превосходной материи и шапочке-клош, как носили тогда чуть ли не все женщины - у неё не было ночного дежурства.

- Благодарить надо не меня, а доктора, Сергей Николаевич, - ровным тоном сказала она.

Лицо женщины было спокойно глаза - ясны.

- Дозвольте хотя бы проводить, - проговорил полковник.

- Проводите, тут недалеко.

Разговор вышел путаный и отрывистый. Стоя с букетом в руках, Мария вздохнула.

- Мучительные вещи говорить заставляете, Сергей Николаевич. Я уже любила офицера. С войны он не вернулся, где его могила, я не знаю. Вы уже принесли одну женщину в жертву долгу. Я Вас не осуждаю, в Вашем мире по-другому нельзя. Я бы первая бросила в Вас камень, поступи Вы по-иному... Но в жертвы я не гожусь. Нет, Сергей Николаевич, нет и нет.

С реки подул холодный влажный ветер, поиграл выбивавшимися из-под шапочки волосами. Мария поправила ворот, защищая шею. Полковнику показалось, что женщина опускает шлагбаум прямо перед его лицом.

- Мы можем просто дружить. Говорить по-русски, обсуждать русские книги, гулять по Парижу... - продолжала она. - Большего обещать не могу.

Жизнь отвергала его, возвращая в царство мёртвых.

А потом было безумное лето 1940. Фронт рухнул, немцы свободно шли по Франции, как двадцать с лишним лет назад шли по взбаламученной России перед брестским позором. 3 июня город бомбили люфтваффе, воскресив в коллективной памяти парижан прусские пушки 1870 года и удары "Берт" в прежнюю войну. Всеобщее бегство напоминало полковнику Новороссийск в марте 1920 года. Он ехать никуда не собирался, дела живых не касались мертвецов.

Никуда не ехала и Мария - клиника продолжила работу. Пару раз полковник виделся с нею, но эти мимолётные и пустые встречи лишь расстраивали его.

Та ночь была светлой и душной, а стук в его дверь - твёрдым и решительным. Мария стояла на пороге, на ней было светлое платье с узором в виде плодов граната, волосы свободно рассыпались по плечам.

- Как ты меня нашла, Маша?!

- Колдовала. Шучу: скорбный лист твой нашла в больнице.

Мария решительно перешагнула порог.

- Каждому хоть раз хочется почувствовать себя живым, - прошептала она.

Дверь захлопнулась, нежность внутри полковника смешивалась с чувственной мутью. Он сжал женщину в объятьях.

Назавтра с улиц слышался топот немецких сапог и лязганье гусениц немецких танков.

И клонятся головы ниже.
Как маятник, ходит луна.
Так вот - над погибшим Парижем
Такая теперь тишина.

***

Строки эти, пришедшие ему в голову парижским утром июня 1944 года, полковник услышал в Крыму от женщины, работавшей в одном из музеев, коими был щедро осыпан полуостров. Осенью 1940 Светлана была в командировке в Ленинграде, забежала к подруге, и та прочитала ей новое стихотворение Ахматовой. Весной 1943 - исполнение крымского задания организации сильно затянулось - она поделилась им с парижским гостем.

Организации к лету 1944 года уже по сути не было. Молчальник тихо умер в больнице через четыре месяца после разговора о крымских могилах. Активист той же весной 1943 уехал в оккупированный Псков, сопровождал генерала Власова в его агитационных поездках, а сейчас где-то не то Польше или в Восточной Пруссии участвовал под эгидой людей Гиммлера в формировании каких-то антибольшевистских частей из советских пленников.

Председатель тоже завёл какие-то дела с немцами, и это стоило ему жизни. Машина, на которой он ехал с офицерами вермахта, попала в устроенную маки засаду. От злосчастного Опеля остался лишь обгорелый остов.

Охранитель просто исчез. Одни говорили, что он оказался шпионом ГПУ и бежал, или был убит гестапо. Другие - что видели его не то на Афоне, не то в крошечном сербском монастыре, где Охранитель принял постриг по образцу Константина Леонтьева. Третьи - что он принял католичество и уехал в Испанию.

Мария... Но пока полковник просто запрещал себе думать об этом.

Стук дверь был корректным, но властным.

- Я сам открою, Света, - сказал полковник.

Гостей было двое - Активист в штатском и какой-то майор в странной форме - немецкой фельдграу, но с Андреевским крестом на шевроне - и с чисто советским типажом, которые полковник научился распознавать в Крыму. Он поймал себя на мысли, что ни за что не сможет представить этого майора на фронте или даже в штабе - но тот вполне органично смотрелся бы за столом с "делами". Наверное, именно о таких с содроганием говорила Света: фуражки с синими околышами.

- Серёжа, я к Одиль, - шепнула, выглянув в коридор, Светлана, - она, вроде, немного макарон добыла и масло какое-то.

Жена погрузилась в парижскую жизнь, словно надела старое платье. Обросла французскими товарками, стучала на машинке в какой-то конторе, доставала продукты и ткани. Женская адаптивность, помноженная на советскую закалку.

***

Папиросы были действительно хороши, Активист явно получил к доступ к немецкому снабжению. Сидя напротив полковника, мерно покачивая ногой, тот обрисовывал перспективы: Русская освободительная армия Власова, раз. Это фундамент. На него будут укладываться кирпичи: балканский корпус Штейфона, два. Казаки, три - с Красновым идут переговоры о союзе. Полки Каминского из Брянщины, четыре. Есть планы союза с четниками Михайловича в Сербии и Боснии, с Армией Крайовой в Польше.

- Я лично имел разговор с лидерами белорусского и украинского движения - Радославом Островским и Стефаном Бандерой, - добавил Активист.

Полковник раздавил окурок в пепельнице.

- И как?

- Туговато, - буркнул Активист.

- Вы всерьёз надеетесь на союз с орущими "москаляку на гиляку"? - спросил полковник.

- Врангель был готов на союз с Петлюрой и Пилсудским, - парировал Активист. -Нужда научит калачи есть. А отправлять на гиляки тех, с кем сидел в одних окопах, несподручно.

- Наши резервы - тысячи русских в Европе и миллионы - там.

Майор сунул рукой куда-то, где, по его мнению, был восток.

- И вы верите в победу Германии, господа? - продолжил полковник. - Даже сейчас? Атлантический вал пал быстрее, чем линия Мажино, американцы, канадцы и англичане в Нормандии. Немцы разбиты под Москвой, в Царицыне, под Курском, очищены Кавказ, Кубань, Дон, Крым, отбиты Юзовка, Харьков, Киев, Орёл, Белгород... В Африке все владения Италии заняты англичанами, не помог даже хвалёный Роммель. Французская Африка поддержала де Голля. Англо-американцами взяты Сицилия и весь юг "сапога". Германию бомбят. О настроениях советских людей я уже имел честь писать.

Майор осклабился.

- Поговорим начистоту, господин Громов.

- Как Вам будет угодно.

- Генерал Власов - пьющее трусливое советское ничтожество в очках, - неторопливо рассуждал майор. - Нуль без палочки. Он ничего не решает. Мы сделали из него знамя, как большевики сделали знамя из лысого картавого провинциального адвоката с дюжиной имён и десятком биографий, а нацисты - из провинциального же истерика с усиками комедийного актёра. Не одно знамя было сшито из обосранной простыни.

- Комкор Сидорчук, - ввернул Активист. - Помните же?

- В солидаристы записались? - бросил полковник.

- Солидаристы сейчас - флагман освободительного движения. Как Северное и Южное общества в 1820-х, - гордо заявил Активист.

- Реальными делами у нас ведает генерал Трухин, - продолжил майор. - Он ваш, из дворян. Военная косточка и при этом грамотный политик, редкое сочетание. В движении с 1941 года. И, уж поверьте, армию он создаёт не для Гитлера.

- И для кого же?

- Германия обречена, этого не понимают только дураки и одержимые. Но только дураки верят в то, что с падением Берлина война закончится. Когда исчезнет немецкая прокладка между Западом и СССР, начнётся самое интересное.

- И к этому времени у другой, не сталинской России должны быть не только золотые перья нобелевских лауреатов, отсиживающихся сейчас на юге Франции, но и автоматы, танки и пушки, - подытожил Активист.

Полковник встал, подошёл к окну. "На кого только я за те два года ни надеялась... На немцев, на финнов, на англичан, на эстонцев..." - звучал в его голове голос Марии.

- От меня вы чего хотите, господа? - не оборачиваясь, спросил он.

- Да люди нам нужны, Серж, ёлки зелёные! - рявкнул Активист - Настоящие боевые офицеры, с опытом, с мозгами! Как ты! Большое дело началось, как у Алексеева и Корнилова в 1918! Это тебе не бомбы в клубы кидать, не отстрел полпредов! Да, поздновато, но лучше поздно, чем некогда. С другой стороны, это даже неплохо: чем позднее начнём, тем меньше грязи на нас от якшания с колбасниками. Осенью в Праге будет создан единый политический центр: мы, казаки, украинцы, белорусы, Кавказ, Туркестан... Силища! Мы Гитлеру кукиш скрутить сможем. Каждый человек на счету, а ты кряхтишь и мнёшься, как жид в пьесе про скупого рыцаря. Ну?

- Мой ответ - "нет", господа, - не поворачиваясь же, ответил полковник.

- Как там говорил основоположник, "холодная голова, чистые руки, горячее сердце"?

Лицо майора было непроницаемо.

- Думаешь, мы провокаторы?! - почти крикнул Активист.

- Не гожусь в заложные покойники.

- Чего?! Ты рехнулся, Серж?

Полковник повернулся.

- Мы все мертвецы. И ты, и я. Вся эмиграция - "бобок" Достоевского. Но я хочу тихо догнить на кладбище, а ты лезешь в заложные. В неупокоенные души, которые пьют кровь у живых, пугают и гадят. Которых унимают осиновым колом.

- Да я с тобой стреляться буду!! - голос Активиста перешёл в визг. - Негодяй! Советчик!

Майор поднялся.

- Идём, Алексей. Тут глухо, как в танке.

- Вижу... Ну и оставайся бабиться с женой! Возись со своими тряпками... Сам как тряпка стал! Счетовод!

- Из Дон-Кихота ты съехал до Ноздрёва, - сказал, улыбаясь, полковник. - Из идальго - в шулера и скандалисты.

Активист саданул дверью и вылетел на лестничную клетку.

Майор развёл руками, попрощался вполне корректно.

Перед глазами полковника была синяя ткань - поношенная, но ещё добротная - а в ушах звучали слова: "Та ночь ни к чему не обязывает ни тебя, ни меня". И стук каблуков, уносивший Марию из его жизни и переходящий в стук колёс поезда, с которого начиналась дорога в Крым.

Он очнулся. Каблуками туфель стучала Света.

- Накурили то, мать честная! Кто это?

- Так... Службу вспомнили.

- Ааа. Ладно, сейчас ужин поставлю. Окно открой, дышать нечем.

***

- Vi-vos vo-co, - прочитал полковник, склонившись над музейной витриной, в которой лежала копия номера "Колокола", детища награждённого декабристами бессонницей Искандера. Этот во время Крымской войны тоже надеялся, ждал англичан в Одессе.

- У Шиллера же что-то такое было?

- Да, - отозвалась Светлана. - Vivos voco. Mortuos plango. Fulgura frango. Эпиграф к "Песни о колоколе". Бужу живых, оплакиваю мёртвых, сокрушаю молнии.

- Да-да. "Бужу живых..." Это точно не про меня. А вот "оплакиваю мёртвых..."

Весенний крымский городок, куда полковник въехал в кузове немецкого грузовика, был разбит войной, - и всё же жизнь здесь в который раз побеждала смерть: синевой неба, жаром солнца, буйством зелени, благоуханием цветов, дразнящими аппетит запахами снеди из харчевен и с лотков на рынках. Крым в который раз жил вопреки; впрочем, земле этой, тысячелетиями зажатой в перекрестье держав и фронтов, было не привыкать. Полковник, пообедав, смотрел на полосу моря и вспоминал смех Анны, ловившей свою шляпку. Ветер гонял соломенный диск с лентой по набережной, ерошил волосы жены, трепал подол белого платья.

Он добрался до цели, но что делать дальше не знал. Городок настолько перестроили за двадцать с лишним лет, что полковник в итоге признался себе: он не знает, где тайник с колоколом. Бездумно бродя по улицам, возвращаясь к реальности лишь для того, чтобы показать Papier патрулям из крымских татар, полковник очнулся возле не пострадавшего от боёв особняка, скорее всего, чьей-то дачи, где, судя по вывеске, был краеведческий музей.

"Зайду, может, товарищи краеведы и знают чего".

Внутри было бедно, но чисто, фонды не эвакуировали и не разграбили. На звук его шагов вышла смотрительница, и полковник подумал, что она напоминает ушедшую в монастырь ведьму. Удлинённое закрытое чёрное платье, гладко зачёсанные чёрные же волосы, из узла на затылке не выбивалось ни пряди. Бледное лицо с тонкими чертами, внимательные серые глаза.

"Сколько ей лет? Тридцать? Сорок? Пятьдесят? - подумал полковник. - Не то институтка, не то компаньонка у старой девы".

Ни та, ни другая, впрочем, не выжили бы в том Крыму. Полковник коротко представился, женщина слегка склонила голову и сухо назвала себя: Светлана.

- Экскурсию не желаете? Чемодан тут поставьте, не украдут. Все знают, что у нас воровать нечего.

- Да... Конечно...

Помявшись, полковник достал бумажник, Светлана молча приняла оккупационные рубли. Через полчаса полковник прервал её рассказ о Византии и в лоб рассказал о колоколе.

Обтянутые чёрной трикотажной тканью плечи двинулись вверх - вниз.

- Зря приехали. Пионеры Ваш колокол нашли, в 1935 году. Сюда и принесли. Неделю на складе пролежал, а потом пришли из райкома и забрали. На переплавку.

Полковник подумал про лежавшее в его квартире било.

- Незадача... - выдавил он из себя.

Помолчав, Светлана добавила:

- Я только начинала тогда работать, пошла к директору. Молчала бы, учитывая, как я тут оказалась, но нет...Мол, это же память о людях, они за свою страну воевали, нельзя такое в домну. Не беляки же какие-то, просто солдаты русские.

Плечи женщины снова дёрнулись.

- Он меня так пропесочил - мама дорогая! Кричал, стучал кулаком по столу. Говорил: "Дура! Ты что, не понимаешь? Офицерьё золотопогонное героизируешь! Это белогвардейская агитация! Апология царизма! Ещё раз такое услышу - вылетишь с работы!" Сейчас понимаю: жалел меня, глупую. А когда через два года его забрали, я несколько месяцев тряслась, боялась, что расскажет там об этом разговоре.

- Вам жить есть где? - вдруг спросила Светлана.

- Нет. Хотел сегодня в комендатуру идти...

- Плюньте вы на фрицев, чтоб им пусто было. Тут жить можно.

- В музее?!

- Ага. Места полно, дом хороший, добротный. При кровавом царизме строили на совесть.

Помявшись, полковник сказал:

- Светлана, Вы сказали "учитывая, как я тут оказалась"... Не сочтите...

- Я не крымчанка. Живу тут меньше десяти лет. В 1934 моего старшего брата с треском выгнали из партии и с должности. Доброхоты сообщили куда надо, что мы поповские дети. Муж, узнав, подал на развод. Двери начали захлопываться перед моим носом, в том числе и те, за которыми мне всегда были рады. Я тогда и подумала: "Света, а где ты всегда хотела жить? У моря! Чего ты ждёшь? Фуражки с синим околышем?" Через четыре года забрали обоих, и брата, и мужа бывшего...

- Простите...

- Ничего. Вы знать не обязаны. Так останетесь тут жить или в комендатуру пойдёте?

- Останусь.

- Хорошо. Закончим экскурсию, и я провожу Вас. Одеяло принесу.

***

Из Крыма их парижские планы и прожекты выглядели так нелепо, что вызывали в лучшем случае мягкую усмешку. Всё это оказалось колоколом, найденным весёлыми советскими пионерами и отправленным в переплавку во имя нового бога-рабочего.

В Ливадийском дворце, о котором так пёкся Охранитель, большевики устроили санаторий, а сейчас там жили немецкие офицеры. Один из них с восторгом поведал полковнику о церемонии награждения, которую устроил во дворце Манштейн после падения Севастополь. Талант полководца не спасал от дурновкусия и психологии парвеню. Заносчивый фельдмаршал напомнил полковнику Керенского, поселившегося летом 1917 в Зимнем дворце.

В этом разорённом войной городе полковник встретился с Туркулом. Легендарный дроздовец тоже приехал искать могилы, своего вождя в частности, но не преуспел: найти что-то в развороченных снарядами и бомбами окрестностях Малахова кургана было невозможно. За рюмкой генерал-майор признал: советские стояли здесь не хуже, чем солдаты, казаки и матросы Нахимова, Корнилова, Истомина.

- Народ жив, Сергей Николаевич. И когда он проснётся от красного морока, когда поймёт, что правда на нашей стороне, не устоят никакие Сталины и Хитлеры! Я был уверен, что большевики погубили Россию, но её потенциал поистине неисчерпаем.

Полковник лишь молча пожал плечами. Советские люди давно жили своей жизнью; к старой России, белым, Романовым, эмигрантам никто, кроме отдельных фанатиков, не испытывал особой ненависти - прошлое было просто забыто или ушло в область преданий, потеснив царя Гороха, Василису Премудрую, Кощея и сказания о Гостомысле. Сражаться за это точно не стал бы никто. Мимолётная же надежда на то, что немцы наладят какую-то мало-мальски сносную жизнь быстро сменилась разочарованием, ненавистью, страхом. Среди служивших им полковник не видел ни одного идеалиста. Под знамя со свастикой вставали ради пайки, власти или мести - или всего сразу.

Светлана шептала однажды вечером:

- Серёжа, я устала бояться и ненавидеть. Немцы - звери. В Аджимушкае красноармейцев задушили дымом. Караимов, крымчаков, евреев вырезают под ноль, как турки армян в ту войну. Людей вешают за мелочь, за неловкий взгляд или слово, на деревьях, на балконах... Но немцы обречены, их выбьют отсюда. Германия не сдюжит против всего мира. Вернутся наши. Я очень хочу этого - и очень боюсь, потому что с ними придут те, в фуражках с синим. Если доживу. Если до этого меня не застрелят подпольщики - просто за то, что я не одна из них, за то, что здесь живёшь ты - или не изнасилует патруль полицаев.

- Я увезу тебя отсюда, - отозвался полковник. - Как Плутон Прозерпину. В царство мёртвых.

Всё произошло пару дней назад. Вечером он просто остановил Светлану в коридоре и молча поцелуем оборвал все её возражения. Поднял ойкнувшую растрёпанную женщину на руки, ногой отбросил свалившуюся левую туфлю, и та глухо стукнула о стену. Света закрыла глаза и молча приникла к нему. Полковник подумал, как хорошо пахнут её волосы - морем, степью.

Утреннее солнце осветило белевшую на чёрном фоне платья немудрящую дамскую амуницию: простая пуговица на боку, чуть растянутая резинка... Светлана тихо посапывала, свернувшись калачиком, рука полковника лежала на её тёплом боку.

- Когда?

Вопрос вернул его к реальности. Женщина сидела напротив, одетая, и с тревогой и надеждой вглядывалась в его лицо.

- Скоро. Найди человека, который знает, где места на схеме. Я обещал человеку, который знал, что умрёт через несколько месяцев, что найду их.

- Хорошо. Есть один армянин... Уж если он не будет знать, где, значит, этот твой человек всё перепутал или наврал.

- Умница. Здесь тебя не тронут, я был у коменданта. Съезжу ещё раз в Севастополь на поклон к Антону Михайловичу, попрошу помочь выправить тебе Papier, мол, я завербовал тебя от имени организации.

- Серёженька...

Синее пальто в Париже уходило туда, где остались царская фамилия, ветер, играющий соломенной шляпкой, главковерх с теософской книжкой и фронт в донских степях.

Полковник добрался как-то раз до Херсонеса, полюбовался прекрасной и такой чуждой этим местам белой базиликой на берегу моря. В голову лезли мысли о мифах, богах, героях... Полковник вдруг понял, что смотрит на них под совсем другим углом. Героическая нелепица в духе Гоголя; Ахиллес, вязавшийся в троянскую авантюру, заведомо зная, что погибнет, Сизиф с его камнем - чем они лучше того сумасшедшего из анекдота, который ловит рыбу в ванной, а на вопрос врача: "Клюёт?" - отвечает: "Доктор, Вы сошли с ума? Это же ванна!" Эти греки ничем не лучше героев книг того пражского еврея, про которые рассказывала ему Мария.

***

Армянин не подвёл - схему Молчальника он прочитал как книгу. Могилы изгладились - от бега времени и тысяч ног и колёс - или заросли, природа плевала на человеческую память. На каждой они со Светланой оставили по ветке кипариса.

В церкви полковник ставил свечи, крестился. Панихиды были заказаны. Papier Светланы хрустел в кармане поношенного пиджака. Он сделал, что смог. Прихожане шептались, что под Курском у немцев всё не так гладко, как врут газеты и радио.

В осеннем Париже полковник, поддавшись безотчётному порыву, оборвал на полуслове написание рапорта, вышел на улицу и зашагал к больнице, где месье Дюфур вырезал его аппендицит. Он понимал, что голос Марии, её взгляд, прядь волос, изгиб затянутой в чулок ноги, синий шерстяной ворот сделают всё, случившееся в Крыму, не бывшим - и всё же шёл. В голове было пусто, а в груди холодно.

У входа в больницу он столкнулся с пожилой француженкой-медсестрой, открыл рот, но женщина опередила его.

- Я Вас помню, месье. Вы русский и, наверное, ищете Marie?

- Да, мадам.

Француженка ненатурально всхлипнула.

- Налёт. Проклятые англичане! Marie шла со смены... Бомба... Бедная девочка! Проклятая война!

- Проклятая война, - повторил Полковник.

Сентябрь 2026 г.

Презрительное прозвище немцев во Франции во время обеих мировых войн.

Французская политическая полиция.

Добрый вечер, господин полковник! - Добрый вечер (франц.).

Презрительное прозвище полицейских во Франции, легавые, менты, примерно так.

Это аппендицит... Операция... (франц.)

Современный Таллинн.

Простите меня (франц).

Так в Российской империи назывался Сталинград - Волгоград.

Донецк.

Намёк на И.А. Бунина.

Документы (нем).

Имеется в виду обороны Севастополя в 1854-1855 гг. и в 1941-1942 гг.

Оставить комментарий © Copyright Сергеев Иван Дмитриевич Размещен: 29/09/2026, изменен: 29/09/2026. 50k. Статистика. Рассказ: Проза Скачать FB2		Ваша оценка:
Аннотация: Полковник добрался как-то раз до Херсонеса, полюбовался прекрасной и такой чуждой этим местам белой базиликой на берегу моря. В голову лезли мысли о мифах, богах, героях... Полковник вдруг понял, что смотрит на них под совсем другим углом. Героическая нелепица в духе Гоголя; Ахиллес, вязавшийся в троянскую авантюру, заведомо зная, что погибнет, Сизиф с его камнем - чем они лучше того сумасшедшего из анекдота, который ловит рыбу в ванной, а на вопрос врача: "Клюёт?" - отвечает: "Доктор, Вы сошли с ума? Это же ванна!" Эти греки ничем не лучше героев книг того пражского еврея, про которые рассказывала ему Мария.

Сергеев Иван Дмитриевич Колокол

Сергеев Иван Дмитриевич
Колокол