Сергеев Иван Дмитриевич
Македония

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Создай обложку книги бесплатно
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    - А я не социалистка. Страна наша больна, хоть и не безнадёжно. Ей лечиться надо, а не гири подымать, что за границей, на Балканах каких-нибудь, что внутри себя. России нужны не победоносные сражения, не пышные парады, не громкие лозунги, не взрывы и выстрелы, не прокламации. Нужен труд - ежедневный, рутинный, черновой, месяц за месяцем, год за годом... Без надежды увидеть его плоды своими глазами. Россию спасёт рутина, а не подвиг и жертва.


Македония


 
  Пурга началась ещё засветло, а к вечеру мир, казалось, пропал. Осталось только белое, крутящееся, воющее ничто, в котором не было ни неба, ни земли, ни дороги. Мужик, привёзший Варвару Истомину со станции, впрочем, был из отчаянных и, получив свои монеты, отправился в обратный путь, презирая снежных богов или демонов.
  Хозяин захолустного постоялого двора, Спиридон Ильич, знал: в метель человек дешевеет. За ночлег отдаст последнее, за горячие щи - крест снимет, за место у печи - душу заложит. Спиридон Ильич этим пользовался без злобы: жизнь есть жизнь. Кто в метель торгуется, тот к утру в снегу холодный лежит, а кто свой интерес не блюдёт, тот или сидит в яме, или бегает от кредиторов, что твой заяц.
  Постоялица - даром, что молодая девица - не вошла, а скорее ввалилась, буквально втолкнутая свирепым ветром. За ней, точно за губернаторшей на балу, тянулся и закручивался снежный шлейф. Спиридон Ильич бесцеремонно окинул взглядом гостью, её добротную шубку из овчины, белый пуховой платок, из тех, что легко проходят в кольцо, ярко-синюю шерстяную юбку, торчавшие из-под подола носки явно великоватых мужских валенок. "Девица, из чистых, деньги найдутся", - подумал он и назвал цену.
  Раскрасневшееся на морозе лицо девушки, подкупавшее не столько красотой, сколько молодостью и только разгоревшейся, не успевшей остыть жизнью, помрачнело, но деньги гостья достала сразу, не торгуясь. Не потому что куры денег не клевали, а потому что понимала: уговаривать хозяина, давя на совесть или жалость, бессмысленно.
  Спиридон Ильич подумал, что пуститься в путь в такую гиблую погоду мог только человек, движимый либо беспросветной глупостью, либо бедой, либо той безоговорочной верой в доброту мира и людей, которую попы в церквях, наверное, и зовут благодатью. Впрочем, что именно толкнуло девицу в странствие, его мало волновало.
  - В комнату пожалуйте, барышня, - сказал он, спрятав деньги. - В горенке общей самовар имеется. Хлеб, колбаса, рыба солёная, яишню пожарю, если угодно... Повезло Вам, народу почти никого. За час до Вас господин только приехал, по виду, из военных.
  Спиридон Ильич осклабился, но осёкся, заметив, как посуровела девушка, и побелели костяшки тонких пальцев, сильнее сжавших рукоятку потрёпанного клетчатого сака.
  - Да Вы не пугайтесь, барышня, смирный, тверёзый, из благородных, ей-ей. Не подумайте чего, не обидит. Вот сюда пожалуйте... Так жарить яишню-то?
  "Одно странно, что в статском, - добавил он в уме, - за версту же видно, что офицер. Хотя, не моего ума дело..."

***


  Горница была жарко натоплена, и с порога ударила запахом - кислым, состоявшим из еды, выпивки, чая, табака, тел и одежды тысяч побывавших здесь постояльцев. За длинным столом, у самого самовара, сидел человек в тёмном сюртуке, плохо сидевшем на его привыкшей к мундиру фигуре. Не пил, не ел - просто сидел, положив руки на стол. Длинные пальцы, правая ладонь замотана грязным платком. Лицо - худое, серое, с провалившимися глазами. Он не поднял головы, когда гостья вошла, а всё смотрел в самовар - так, словно там, в блестящем боку, было что-то важное.
  - Вот, барышня, - сказал Спиридон Ильич, - тот самый господин. Алексей Михайлович. Как Тишайший государь, гроза ляхов, отец царя и первого императора всероссийского Петра Алексеевича, прозванного Великим за всевозможные труды, подвиги и благодеяния (вновь осклабившись, хозяин бросил взгляд на висевший на стене портрет императорской четы). А это, стало быть, наша гостья. Варвара... простите, барышня, не спросил отчество.
  - Варвара Сергеевна, - сказала девушка.
  - Ааа... Ну, прошу любить и жаловать.
  Человек за столом поднял голову, медленно, словно это стоило ему усилия. В усталых серых глазах не было ни капли любопытства. От Алексея исходило ощущение одиночества и неприкаянности, но не угрожающее, как от проходивших порой через её родной уездный городок колодников, а болезненное, затравленное, словно у загнанного оленя.
  Варвара - так её воспитывали - считала жалость дурным и бесполезным чувством, которое надо переплавлять в действие - или сразу уходить. Жалость - это для тех, у кого есть время на праздность.
  - Что с Вашей рукой? - негромко, но твёрдо спросила она.
  Угол рта мужчины дёрнулся, обозначая подобие улыбки.
  - Так... Беспокойства Вашего точно не стоит, - тускло отозвался он.
  - Судя по состоянию тряпки, ничего не "так", - отрезала Варя.
  - Ну, порезался. Вам-то что? Грейтесь, ешьте, пейте. Молчите только, Христа ради. Я своё отговорил, уж просите.
  - Покажите, - гнула своё Варвара. - Ну. Я - фельдшер.
  Угол рта снова дёрнулся. Алексей, наконец, повернулся.
  - Аааа, Вы из этих, эмансипе... Как там у сочинителя Лескова, "Ванскок"?
  - Думайте, что хотите, а руку Вашу я в покое не оставлю, а то спать не смогу. Сейчас я принесу свой сак и займусь ею. И без фокусов, Алексей Михайлович.
  - Только ради того, чтобы прекрасная дама мирно почивала, - иронично отозвался тот.
  - Самовар горячий?
  - Кипел недавно.
  - Отлично. Скажите пока этому Спиридону, чтобы тряпок чистых принёс.

***


  Алексей полюбовался новенькой повязкой.
  - Ловко работаете, Варвара Сергеевна.
  - Можно просто Варвара. Училась, не гуляла.
  - И просто Алексей. Заплачу я Вам откровенностью. Нет, в любви до гроба не признаюсь, хоть Вы и вправду симпатичны, но откуда порез поведаю. Под Тверью дело было. Двое приняли меня за успешного мазурика при деньгах. Финансов у меня кот наплакал, а вот нож и револьвер имеются.
  Нежелание Алексея говорить было скорее рисовкой.
  - Боже... - выдохнула Варя.
  - Ерунда.
  - Вы... Вы их убили?!
  - Вот ещё, руки пачкать. Кроме ножа и револьвера при мне всегда ещё и нагайка. Поучил дураков. Теперь Ваша очередь откровенничать.
  Варвара нервно одёрнула юбку.
  - А Вы ловкач, Алексей Михайлович.
  - В разумных пределах - я рыцарственен с дамами. Вы социалистка?
  Варвара вспыхнула.
  - Вы, что, жандарм?
  - Нет, и не был. Руки им никогда не подавал. Сейчас думаю, зря.
  Помолчав, Варя сказала:
  - А я не социалистка. Страна наша больна, хоть и не безнадёжно. Ей лечиться надо, а не гири подымать, что за границей, на Балканах каких-нибудь, что внутри себя. России нужны не победоносные сражения, не пышные парады, не громкие лозунги, не взрывы и выстрелы, не прокламации. Нужен труд - ежедневный, рутинный, черновой, месяц за месяцем, год за годом... Без надежды увидеть его плоды своими глазами. Россию спасёт рутина, а не подвиг и жертва.
  Алексей прихлебнул чай.
  - И, я так понимаю, Вы планируете трудиться, участвовать в её лечении?
  - Да, - твёрдо сказала Варя. - Буду работать здесь в земской больнице.
  - А сдюжите? "Груба жизнь", как писал господин Чехов. Там, знаете ли, не только ладони раненым путникам перевязывать придётся...
  Варвара сжала губы, отвернулась. Потом глухо выговорила:
  - Отца два года назад разбил паралич после удара. Ходила за ним я. До прошлого месяца. Сдюжу, Алексей Михайлович, не переживайте.
  - Простите, - тихо сказал мужчина.
  - Ничего. Вы не обязаны знать.
  - Вы из дворян, Варвара Сергеевна?
  - Нет. Купеческого сословия. Но отец был не из тех, сапоги бутылками... Сам меня учиться отправил.
  Алексей помолчал. Потом тихо сказал:
  - Хороший был человек.
  Варя кивнула в ответ. Пальцы, лежавшие на коленях, разжались.
  - А Вы? - спросила она. - Ваш отец?
  - Мой? - Алексей отставил чашку. - Мой был военный. Как и я, как и дед. Три поколения - все в мундире. Поднимаем гири, как Вы изволите выражаться. Кушка, 1885-й, я ещё щенок. Победа, ликование, афганцев в пух и прах разнесли, англичанке нос утёрли, войну большую предотвратили. "Мы русские, с нами Бог!" Потом Китай, три года назад, поход Линевича. Бои с боксёрами, спасение посольского квартала в Пекине.
  Алексей помрачнел, нервно сглотнул.
  - Вам этого знать не надо, человек вообще на такое смотреть не должен. Буду краток... Отец однажды рассказал нам с братом, что видел в Болгарии в последнюю войну с турками. Дабы сыновья знали, что ждут их не только награды и парады. Так вот, на фоне китайского мятежа подвиги башибузуков - детские шалости.
  Он замолчал. Варвара машинально поправила рыжеватую косу. Разговор стих, она занялась остатками яичницы.
  - Чаю будете? - спросил Алексей.
  Девушка молча кивнула.
  - Но Вы в штатском... - начала она.
  - Да. Потому что я штатский. Штафирка, шпак.
  - Вышли в отставку? Ранение?
  - Охранка.
  - Что?!
  - Офицер, с которым плотно общались люди в тех самых лермонтовских "мундирах голубых" - это, как изволят выражаться просвещённые мореплаватели, nonsense. Или на языке родных осин: сапоги всмятку. В армии такие не нужны. Держите, Варвара.
  Она поставила чашку на грубо выстроганную столешницу.
  - Так вот почему Вы спросили...
  - И да, и нет. Я не социалист, единомышленников в этом кругу не ищу. Мой младший брат - да. Даже более: социалист-революционер.
  Алексей прихлебнул чаю.
  - За интеллигенцией нашей - господин Боборыкин, вроде, это слово изволит употреблять - которой так гордится Россия, числится ныне один грех - грех молчания, - медленно и задумчиво проговорил он.
  - Молчания...о чём? - спросила Варвара.
  Она начинала жалеть, что заговорила с этим странным и совершенно незнакомым человеком, чьё прошлое, возможно, было тёмным и грязным. Варя вспомнила громкое и жуткое дело в их губернии, когда компания развратных негодяев почти неделю силой удерживала молодую беззащитную даму на постоялом дворе.
  "Спиридон этот меня точно спасать не станет. Кстати, где он?"
  - О том, что общественная сила, которой столь многие восхищаются и на которую возлагаются такие надежды, представляет собой разбойничью шайку.
  Варвара отставила чашку, медленно, чтобы та не звякнула. Руки девушка держала на столе - спокойно, ровно. Но внутри всё сжалось.
  - Вы... - начала она.
  Голос сорвался. Варя откашлялась.
  - Вы говорите странные вещи, Алексей Михайлович.
  Она снова одёрнула юбку. Прикосновение плотной, но мягкой шерсти успокаивало, напоминая о доме, о заботливых умелых руках матери и старшей сестры.
  - Есть люди, - окрепшим голосом продолжила она, - считающие, что разбойничья шайка гнездится в Петербурге. Во дворцах, в канцеляриях... Кто там сказал об известном сочинении Достоевского, что автор описал не тех бесов?
  - ... Писать стало можно о чём угодно, только не об этом, - не слушая, продолжал Алексей.- О разврате, достойном Нерона и Гелиогабала, даже о бесах, не фигуральных, а самых настоящих, с хвостами и рогами, чем усиленно пользуются господа декаденты. А граф Толстой, чьи "Севастопольские рассказы" и "Войну и мир" я некогда проглотил и от которого ждал живительного слова, кормит читателей маразматической манной кашей, достойной старого рамолика, а не лучшего пера земли Русской... Все или молчат, или с ними!
  Варвара сердито стукнула кулаком по коленке.
  - Ничего не понимаю, - почти сердито сказала она. - Выражайтесь яснее, Алексей Михайлович.
  - Михаила, моего младшего брата, выгнали за политику из юнкерского училища. Я в его дела не лез. Говорил так: доносить не буду, участвовать тоже. Агитировать себя не давал.
  Он усмехнулся.
  - А потом Мишу взяли, а у меня на квартире сделали обыск - и нашли много чего интересного. Того, о чём я не подозревал.
  Варвара остолбенела.
  - Как выяснилось недавно, организацию, в которой состоял Михаил, возглавлял агент-провокатор. И, по совету этого субъекта, чтобы, дескать, отвести удар от других революционеров, брат тайно принёс в мой дом компрометирующие материалы. Провокатора сего месяц назад разоблачили, и уцелевшие господа революционеры, святые люди и соль земли Русской, удавили его на загородной даче, как нашкодившего кота.
  - Боже... - снова выдохнула Варя.
  - Для воришек, жуликов, конокрадов, разбойников и прочего сброда, Варвара Сергеевна, - продолжал Алексей, - человечество делится на две неравные категории. Первая - свои, такая же висельная дичь. В отношении них действует некий каторжный кодекс чести - впрочем, только пока ничего не угрожает собственной шкуре, дальше каждый сам за себя, а Бог один за всех. Вторая - вроде на с Вами. В Одессе таких зовут фраерами, отец с маменькой жили там недолго. В отношении фраеров позволено всё.
  У господ шатателей режима мировоззрение аналогичное. Есть свои и все остальные. Я для Миши и его сподвижников был фраер. Поэтому он молчал у жандармов, как рыба, и если бы не один студентик, что не выдержал допросов...
  Алексей покачал головой.
  - Из камеры я вышел, но жизнь моя была разрушена. Со службы пришлось уйти, помолвка моя была расторгнута. Брата сослали в Сибирь.
  - Боже... Какая низость, - прошептала Варвара.
  - Вот я и думаю, правильно ли мы брезгуем жандармами. Поверьте, если Россия попадёт в руки тех молодцов, нам опричнина Ивана Грозного раем покажется. Сто миллионов фраеров, в отношении которых всё позволено...
  - Но провокатора подослали те же жандармы, - глухо сказала Варя.
  - Ваша правда. Вот тут и вертись, Варвара Сергеевна! В шахматах такое положение называется цугцвангом. Это когда любой ход лишь ухудшает положение.
  - И каким будет Ваш ход? - спросила Варя.
  - Отвечу Вам снова по-одесски, вопросом на вопрос. Как Вы думаете, куда я еду?
  Девушка пожала плечами.
  - Представления не имею, гадать тоже не хочу. Вы, Алексей, это ночной разговор начали, Вы и объясняйтесь.
  - Справедливо. В Македонию.
  - Ку-да?!
  - Ну, сначала в Царьград - второй Рим, Константинополь или, как выражаются свирепые агаряне, Стамбул. Затем в Фессалоники, откуда Константин Философ и Мефодий принесли нам письменность... А там в горы.
  - Но для чего?!
  - Македонские христиане - сербы, греки, болгары - давно ведут борьбу с султаном. У меня есть сведения, что летом там будет горячо. Дядя мой ездил с Черняевым в Сербию, погиб потом под Плевной. Зов крови, Варвара Сергеевна, назову это так. В России мне всё равно делать нечего.
  Варвара молчала. Девушка поймала себя на том, что смотрит на Алексея, как на больного: пытается считать пульс по жилке на виске, отмечает серые губы, тени под глазами. "Кушка, 85-й, "щенок"..." Она лихорадочно прикидывала в уме возраст. "Ему от силы сорок, а глаза стариковские". Варвара вдруг вспомнила отца - как он лежал, повёрнувшись к стене, и бормотал: "Варенька, оставь меня, пожил, хватит, я жизнь твою молодую заедаю..." Потом проговорила, медленно и чётко.
  - Едемте со мной, Алексей Михайлович.
  - Что?
  - Едемте со мной, Алексей Михайлович, - почти по слогам повторила она.
  Тот улыбнулся, и впервые за весь разговор улыбка вышла живой, искренней, тёплой.
  - Варвара Сергеевна... Варя... Я очень ценю Ваш порыв, но...словом, Вы не Елена, а я не Инсаров.
  - Вы не поняли меня, Алексей, - жёстко парировала Варя. - Я зову Вас не как любовника, не надейтесь. Как работника. Вы ошибаетесь, в России очень много работы, хватит всем. Там, куда я еду, каждая пара рук на счету, каждая голова со знаниями... Македония подождёт. Жизнь - это не только служба и предательство.
  - Нет, Варя.
  - Но почему? Это же самоубийство, это...
  - Потому что вы заслуживаете лучшего. Потому что ни мне, ни Вам, если мы хоть как-то свяжем наши жизни, не дадут покоя. Думаете, откуда я узнал про дачу?
  Алексей улыбнулся, но уже горько и устало.
  - Приятели Миши. Приходили два раза. Мол, Вы человек пропащий, скомпрометированный, так что... Нет, Варя, жертву эту я не приму. К тому же... Я могу держать топор, нож, саблю.  Могу обустроить позицию. Могу стрелять, командовать, вести на смерть, преследовать врага - воевать. А с Вами у меня будет жизнь - долгая, скучная, день за днём. Я не вынесу, и Вы со мной намучаетесь. Нет, Варвара Сергеевна.
  Варвара встала. Подошла к нему.
  - А если я скажу, что мне всё равно? Что я готова нести Вас как обузу?
  Алексей не отвёл взгляда.
  - Вы не должны нести никого. Вы должны лечить, а не спасать.
  - А если я хочу спасать?
  - Тогда спасите кого-нибудь другого. Того, кто сможет ответить тем же.
  Она молчала, долго. Потом сказала - тихо, почти шёпотом:
  - Вы трус, Алексей Михайлович.
  - Знаю. Но спасибо Вам и да будет стыдно тому, кто плохо об этом подумает.
  - Что?!
  - Девиз английского Ордена Подвязки, - ответил Алексей, в нарочитой пошловато-игривой манере выделив последнее слово. - Только, знаете ли, дамская подвязка - штука такая: чем ниже сползает, тем интереснее становится... Давненько я не видал сей пикантной детали.
  Он широко улыбнулся. Варвара вскочила.
  - Вы невозможны, - почти прошипела она. - Я иду спать. И если Вы скажете мне ещё хоть одно слово... пощёчину...закричу... Пошляк!
  Она задохнулась и выбежала.
  - Надеюсь, теперь эта милая смелая девочка возненавидит меня, - тихо сказал сам себе Алексей.
  Он достал из кармана сюртука портсигар, вытащил папиросу. Докурив, пробормотал:
  - И вправду спать пора.
  Из-за одной двери раздавался тихий женский плач. Алексей мучительно боролся с искушением. Постучаться, утешить, легко вымолить прощение... Получить молодое, тугое, горячее, любящее девичье тело. Она же ладная, хоть делай статую - и в Летний сад! Рыжеватые волосы на плечах, юбка синим пятном на полу или стуле... Напоследок, на память ...
  "Ведь ты не вернёшься и прекрасно это понимаешь. Тебе жить осталось полгода, может".
  "Не смей, Лёша! Девчонка и без тебя грязи ещё нахлебается. "Груба жизнь..."
  Он сжал правую руку в кулак, так что ногти больно вонзились в ладонь.

***


  Чета выходила из ущелья - двенадцать человек, оборванных, голодных, в волдырях от солнечных ожогов и укусов насекомых. Впереди шёл Алексей.
  Повстанцы замерли. Собачий лай звучал ближе, чем казалось вначале. И голоса: турецкая речь.
  - Уходим, - скомандовал русский. - Вправо, через реку. Там лес.
  - А ты? - спросил молодой повстанец. Совсем мальчишка, лет семнадцати.
  - Я их задержу. - Алексей снял с плеча винтовку. - Идите. Быстро. Это приказ!
  - Не оставим, - пробурчал пожилой Илья.
  - Оставите. Приказы не обсуждаются. Тут армия, а не шайка. - Он посмотрел на мальчишку. - Ты... Как тебя?
  - Димитр.
  - Димитр, хорошо. Ты знаешь тропу?
  - Знаю.
  - Веди, всех. В лес. Понял?
  Мальчишка кивнул. Глаза были мокрые, но он не плакал, плотно, упрямо и зло сжимая губы.
  - Иди, - повторил Алексей.
  На теле убитого русского турки найдут купленный в русской или греческой церкви грошовый оловянный образок святой Варвары.
 

Ноябрь 2026 г.


  Анна Скокова по прозвищу Ванскок - героиня романа Лескова "На ножах": карикатурная нелепая нигилистка и феминистка, но кристально чистый и по-своему добрый человек.
  Слова Нины Заречной в пьесе "Чайка".
  Главные герои романа Тургенева "Накануне": "тургеневская девушка" и болгарский революционер.
  Боевой отряд на Балканах.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"