Сергеев Иван Дмитриевич
Март

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Создай обложку книги бесплатно
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    "Почему конкретные Иван и Марья или Пётр и Василий могут жить дружно, а группы людей обречены сбиваться под разные флаги и стрелять друг в друга?"


Март


  В начале марта зима отступала, зато наступали немцы. "Удар кулаком" Гофмана - не чудака и сказочника, а генерала с бритым черепом, холодным умом и ледяным сердцем - подходил к концу, до унизительного мира в Брест-Литовске оставались считанные дни.
  Россия, обезоружившая за год сама себя, ещё трепыхалась, но смирилась с неизбежным, как женщина, которая сопротивляется только для виду.
    Снег ещё лежал на городских улицах, но уже подтаял, почернел, смешался с грязью и конским навозом. Город замер в тревожном ожидании, как зверь перед грозой. По утрам над крышами висел серый туман, и в этом тумане тонули звуки: редкие выстрелы, лай собак, скрип полозьев.
  Людмила стояла у окна своей комнаты на втором этаже дома купца Тарасова, где её семья снимала три комнаты. Девушка куталась в старую кашемировую шаль, но не от холода - от внутренней дрожи, которую не могла унять уже вторую неделю. С тех пор, как поползли слухи, что "германцы идут".
  О немцах Люда знала только плохое. Они развязали войну, травили русских и французских солдат газом, насильничали паненок в Варшаве и сестёр милосердия в госпиталях, вешали за ноги звонарей в Бельгии, топили мирные английские суда, и, наконец, наслали на Россию большевиков. А большевики убили в Москве Игоря. Людмила на мгновение закрыла лицо руками. Смерть Игоря, казалось, объединила Германию и большевизм в один тёмный кошмар, безжалостно ломающий её мир.

***


  В тот оставшийся в далёком прошлом день шёл мокрый снег. Кадетская шинель Игоря намокла и слегка пахла мокрым сукном. Руки в карманах, воротник форменной тужурки поднят, волосы взъерошены после занятий. Люда шагала рядом, делая вид, что не слишком слушает его болтовню.
  - Стрекалова, - сказал он, останавливаясь. - Вы знаете, что в латыни "война" и "прекрасное" - однокоренные слова?
  - Знаю, - ответила она, не поднимая глаз. - Bellum и bellus.
  - А Вас неплохо учат дома, - сказал Игорь. - Римляне называли справедливую войну bella acta, прекрасным делом. Потом всё упростилось в короткое bella.
  - И всё же bellum и pulchrum - разные слова. Мне ближе второе, - с лёгким вызовом парировала Людмила. - Я не воинственна.
  Потом было лето, и река, и лодка, которую они вдвоём вытаскивали на берег, потому что Игорь не рассчитал течение. Вода была холодная, ноги скользили по илистому дну, и он держал её за руку крепче, чем требовалось.
  - Я поеду в Москву, - сказал он вдруг, глядя не на неё, а на противоположный берег. - В юнкерское. Отец говорит, сейчас так надо.
  - Сейчас всё "так надо", - ответила Люда. - Война... И никто не спрашивает, чего хочется.
  - А чего Вам хочется?
  Людмила не ответила. В тот момент она и сама не знала - или знала, но не могла сказать.
  Потом были письма. Ровный почерк, синие чернила, штемпель Москвы. "Милая Людмила Николаевна..." - он никогда не писал "Люда", будто держал между ними эту тонкую преграду из вежливости. В письмах он был другим: шутил, жаловался на усталость, описывал Москву - колокольни, трамваи, толпу на Тверской, Арбат, Кремль, храм Христа Спасителя. В одном письме, осеннем, написал: "Здесь всё шатается. Хочется верить, что есть вещи, которые не шатаются. Вы - из них".
  Она перечитывала эту строчку много раз, пока буквы на сгибе не стёрлись.
  "Я всё вспоминаю те Ваши слова. Что Вы не воинственны. Это нечто общерусское. Недаром идеалом воина у нас считаются Александр Невский или Дмитрий Донской, Суворов и Кутузов, а не лихой Святослав с его "иду на вы"".
  Последнее письмо пришло в конце сентября - короткое, торопливое, без обычной аккуратности. "В городе неспокойно. Если что - не верьте газетам. Всё не так, как пишут. Целую ручки. И."
  Люда не поняла тогда, что значит "всё не так". Поняла позже - когда пришло известие, сухое, из третьих рук, через знакомого знакомой: юнкер Введенский погиб в бою с большевиками на Остоженке, у церкви, которую он ей когда-то описывал.
  Людмила не плакала ни в тот день, ни потом. Только вот эта дрожь - с тех самых пор. И теперь, стоя у окна, глядя на почерневший снег, она вдруг отчётливо услышала его голос: "Вы - из тех вещей, которые не шатаются".
  - Я стараюсь, - прошептала она в стекло, и туман за окном качнулся, будто в ответ.

***


  Большевики появились в городе в декабре. С собой они принесли не зло и горе, а шум и нелепицу: бесчисленные митинги и шествия, переименования городских улиц и площадей, празднества в честь никому не известных людей и событий, сажени красного кумача. Новая власть ещё не окрепла и не обозлилась, опьянённые лёгким успехом, сделавшим их хозяевами огромной страны, большевики напоминали загулявшего в кабаке буйного, бестолкового, но не злого мужика.
  Отец за обедом сказал однажды, что Ленин - тот же Керенский, но с бородкой и лысиной.
  - Февральский бардак продолжается, - констатировал он, отложив вилку.
  За неделю до Рождества красногвардеец - алая лента на груди и половина каравая в руке - остановил Людмилу на улице и с грубоватой вежливостью поинтересовался, где тут "губисполком" (диковинное корявое слово он осилил в три присеста). Люда тогда подумала, что при всём желании не может ненавидеть этого деревенского парня. Она, поколебавшись секунду, рукой указала ему дорогу, красноармеец широко улыбнулся и пробухал: "Благодарствую, барышня, ой, гражданка". Пахло от него овчиной и махоркой.
  Людмила шагала домой и думала о том, что, возможно, именно этот добродушный парень убил Игоря. "Почему конкретные Иван и Марья или Пётр и Василий могут жить дружно, а группы людей обречены сбиваться под разные флаги и стрелять друг в друга?" Она ещё не знала, что ответа нет, но уже понимала, что вопрос правильный. Снег скрипел под зимними ботиками, будто отвечал за неё.
  Рождество было скудным и мрачным. Людмиле, впрочем, от этого было даже легче, веселье только дополнительно ранило бы её. Кто-то из гостей отца, бесконечно вертевший в руках свои часы на цепочке, долго и скучно рассуждал о каких-то ужасах в Малороссии. Он путал названия городков и деревень, а в ответ на вопросы и поправки обиженно заявлял: "Я так и говорил".
  - Народ в Малороссии, - сказал отец, - жесток, однако, и терпелив к жестокости. Жестокость сильного малоросс воспринимает как должное, к слабым он и сам жесток. Вспомните, что они веками сносили от поляков. Только кланялись панам и стояли на коленях. Но когда их терпение лопнет, всё заполыхает, и кровь польётся рекой, как при Хмельницком.
  Для Люды кровь уже полилась: Игоря больше не было.
  - Какие ужасы ты говоришь, Коленька, - заохала, крестясь, мама.
  - Сейчас, Николай Степанович, - продолжал гость, - в моду входит другое слово: Украина. Украина, украинцы, украинский...
  Отец усмехнулся.
  - Слыхивал. Это от слова "украсть" что ли? Зря, глупое слово. Там полно порядочных людей. Гоголь так точно ничего не украл.
  Все засмеялись.
  - На Дону тоже смутно, - сменил тему гость, - в станицах стреляют. Ростов и Новочеркасск не признают Петрограда.
  - Станичникам раньше думать надо было, - хмуро сказал отец, - в феврале, когда царя сносили, самое позднее, в октябре. Снявши голову, по волосам не плачут.
  Людмила, устав от политической болтовни, ушла, сославшись на головную боль и сонливость. Она подумала о том, что теперь заговорят, скорее всего, о ней, о её будущем, о родительском страхе за дочь - клочки и обрывки таких тревожных бесед с весны не раз долетали до ушей Люды - но девушка была слишком опустошена, чтобы вслушиваться. В своей комнате она села на кровать, не снимая шали, и долго смотрела на почерневший снег за окном.

***


  В феврале пошли слухи о срыве перемирия с немцами, заключённого большевиками в декабре, о новом наступлении германцев и австро-венгров, об идущих следом за ними гайдамаках какой-то Центральной Рады. Это словно гальванизировало новых хозяев города: митинги стали чаще, лозунги - громче, а затем на улицах стали появляться вооружённые люди, вроде того парня с караваем, искавшего губисполком. Людмиле они напоминали очередных кочевников, порождённых окружавшими город степями, вроде половцев, на которых как раз в этих местах шёл в 1185 году в свой злополучный поход князь Игорь.
  Её Игорь был мёртв, и Люда Ярославной металась в тоске по своей комнате, то прижимаясь лбом к стеклу, то берясь за книгу или вязание - чтобы через пару минут бросить.

О ветер ты, ветер!

К чему же так сильно веешь?

На что же наносишь ты стрелы ханские

Своими легковейными крыльями

На воинов лады моей?

Мало ль подоблачных гор твоему веянью?

Мало ль кораблей на синем море твоему лелеянью?

Начто ж, как ковыль-траву, ты развеял мое веселие?


 
За окном действительно выл ветер, и она говорила с любимым, как с живым.
  Бездействие мучило Людмилу; два слова "белая гвардия" ещё не звучали в городе; стеной повседневных дел и разговоров он словно отгораживался от наваливавшейся беды. Отец ходил на службу, возвращаясь, торопливо ел и погружался в газеты; мать хлопотала по дому, шила, читала Тургенева и раскладывала пасьянсы.
  "За что погиб Игорь?" - мучительно думала девушка. У Иры на фронте убили отца, у Маши - брата. Первая не плакала и вообще вела себя так, словно папа просто отправился в путешествие, которое скоро закончится; вторая же опухла и почти ослепла от слёз. Но эти жертвы были понятны: мужчины пали в схватке с врагом, как водилось издревле; они пали, чтобы в том числе и с их городом не сделали того, что сотворили с Бельгией, Сербией, Арменией, с Реймсом... Значение и смысл этих смертей не могли отменить никакие перевороты и смуты, как не могли они отменить память о павших под Бородино и в Севастополе.
  Но Игорь погиб в бою с русскими же людьми, вот такими же крестьянскими парнями, что жуют хлеб, ищут губисполкомы, а сейчас, вроде, собираются защищать город от немцев. Люде казалось, что голова её лопнет, не в силах вместить всего этого, а руки казались ей такими тонкими, неумелыми и бессильными.
  Когда становилось совсем невмоготу, Людмила надевала новенькую котиковую шубку, которую родители подарили ей на день ангела, и шла гулять. В этой шубке, тёмном платье из хорошей шерсти, с длинными рукавами и подолом до щиколоток и ботинках на шнуровке, она казалась живым вызовом - не новой власти, а самому духу улицы.
  Солдаты иногда улыбались Люде, но чаще смотрели угрюмо; один, молодой парень с обветренным лицом, сказал что-то товарищу, и оба засмеялись, но она не обернулась. Местные бабы в платках провожали её тяжёлым взглядом, и одна как-то бросила вслед: "Ишь, вырядилась. Немцев, что ли, ждёшь?" Людмила сделала вид, что не услышала - и всё же чувствовала, что эти слова прилипли к ней, как грязь.
  - Рискуете, Людмила Николавна, - услышала она однажды весёлый голос за спиной.
  Люда обернулась - и замерла.
  - Ааа... Сергей Васильевич...как неожиданно... - наконец выдавила она из себя, чувствуя, как шубка стала тесной.
  - Вы - настоящий призрак уходящего буржуазного мира, гражданка Стрекалова, - с шутливой назидательностью говорил Гущин. - Балы, ёлки, журнал "Нива"... Это время прошло.
  Улыбающийся Гущин был похож на солдата с караваем - как актёр, играющий мужика, похож на мужика. Женским взглядом Людмила отметила добротное тонкое английское сукно шинели, аккуратный красный бант на груди, хорошую офицерскую шапку без кокарды, начищенные до блеска сапоги, выбритое лицо.
  - Какими судьбами, Сергей Васильевич? - равнодушно спросила.
  - К чёрту Сергея Васильевича и Людмилу Николаевну! Серёжа и Люда. Командирован в город - участвовать в качестве военспеца в обороне социалистического отечества от кайзеровских полчищ. И, поверьте, твёрдо намерен лицом в грязь не ударить. Сейчас многие ищут свой Тулон, но найдёт его только один.
  Он воинственно поправил портупею.
  - Вот до чего довели страну Николай Кровавый и временщики Керенского! - гремел, как на митинге, Сергей. - Начинали войну в Галиции и Восточной Пруссии и докатились до наших степей. Но ничего, остановим, победим, погоним. Пролетариат спасёт Россию. А там европейская революция и красные флаги над Берлином, Веной, Прагой, Будапештом, Константинополем...
  Людмила мало что поняла в этом потоке слов - только то, что Гущин очень доволен собой - и, помолчав, спросила вдруг:
  - Вы..?
  - Ты.
  - Хорошо, ты... Ты ничего не слышал о...словом, об Игоре Введенском?
  Лицо Гущина ожесточилось, вопрос явно разозлил его. Впрочем, военспец быстро овладел собою и равнодушно ответил:
  - Только то, что он погиб в Москве в октябре. Кровавые и бессмысленные предсмертные судороги старого мира насилия и эксплуатации! Знаете, Вертинский недавно спел о погибших тогда:
 

Я не знаю, зачем и кому это нужно,
Кто послал их на смерть недрожавшей рукой,
Только так беспощадно, так зло и ненужно...


  Гущин осёкся, заметив слёзы на глазах Людмилы, и снова затараторил:
  - Именно, "ненужно"! Советская власть гуманна, Люда. Мы с распростёртыми объятиями принимаем любого, кто, отринув злобу и классовые предрассудки, готов приносить пользу торжествующему пролетариату. Царские генералы Бонч-Бруевич и Самойло уже работают вместе с партией над созданием новой, революционной армии. Я - её часть. Нашлось бы место в ней и Игорю, и другим, кто дрался там, в Москве и Петрограде за Керенского. Я презираю буржуазных негодяев, бездарно бросивших этих людей на убой!
  Люда сжимала руки в карманах. Она вспоминала душное лето 1915, заполошные газетные статьи, слухи о том, что немцы чуть ли не под Петроградом, австрийцы - в Киеве, а турки - в Тифлисе. Гущин в новом мундире земгусара, его трескучие призывы "сплотиться вокруг престола" и назойливые ухаживания. До Люды уже дошло, что за глаза он зовёт её "мой Перемышль".
  Ещё гимназистом он однажды схватил её за руку и, смеясь, не выпускал, пока Людмила не вырвалась с криком: "Пусти, дурак!" Говорили, что Игорь задал ему за это трёпку. Теперь он пытался закутать её в своё приторное липкое внимание. Однажды, глядя Люде в глаза и сально ухмыляясь, он посоветовал девушке перечитать "Морскую болезнь" Куприна. Людмила всё поняла - и молча отвесила ему пощёчину. Отец запретил Гущину приближаться к их дому "на пушечный выстрел".
  В 1916 Гущин неожиданно ушёл на фронт. Перед этим он сумел устроить встречу с Людой. Увидев его перед собою, она в ужасе вжалась в стену, но Гущин был тих, строг и, по-видимому, искренен.
  - Я совершенно безопасен, Людмила Николаевна. Много думал и многое осознал. Простите меня, я вёл себя как подлец. Это не повторится. Возможно, мы вообще никогда не увидимся.
  Помолчав, Люда сказала:
  - Я не хочу, чтобы Вы шли туда с камнем на сердце. Расстанемся не друзьями - это невозможно - но и не врагами. Просто знакомыми. Храни Вас Бог, Сергей Васильевич. Запомню Вас таким.

***


  Немцы вошли в город ночью, несмотря на недельной давности газетные заголовки о подписанном мире, на абзацы, говорившие о сотнях вёрст уступленных территорий и миллиардах контрибуций. "Мир! Мир!", а мира нет", - вспоминала Людмила слова Писания, которые когда-то казались ей далёкими и непонятными.
  Она стояла у окна и смотрела на маршировавшую по улице тощую немецкую гусеницу. Где-то вдалеке зазвучали одиночные выстрелы и пулемётные очереди. Военспец Гущин, видимо, искал свой Тулон. И, кажется, нашёл: стрельба постепенно стихала.
  Немцы смотрелись не шибко внушительно. Скорее усталые, чем грозные, с какими-то тазами на головах, а не пугающими острыми шишаками. Жечь, насиловать, расстреливать, вешать кого-то за ноги они явно не собирались. Люда вспомнила слова Игоря об идеале русского воина. На этот раз на Руси не нашлось ни Александра Невского, способного утопить новых тевтонцев в озере, ни Кутузова, что вымотал бы их голодом и сотнями комариных партизанских укусов.
  Город немцы заняли практически без боя. Их было немного - всего несколько рот, но они выглядели так, будто готовы были стоять здесь вечно. Немцы заняли вокзал, телеграф, управу, ставшую в декабре тем самым "губисполкомом". На перекрёстках встали часовые - молчаливые, с примкнутыми штыками. К вечеру на некоторых дверях лавок появились объявления на двух языках: "Занято германским командованием. Вход воспрещён".
  За завтраком отец с мрачной иронией сказал:
  - Даже не знаю, радоваться или печалиться. Я не пораженец, но спирохета западничества, занесенная Белинским, Герценом и tutti quanti, требует сильных средств, и я бы хотел, чтобы наши доморощенные гегельянцы, марксисты и ницшеанцы почувствовали прусский кованый сапог на шее.
  Люда вспомнила тощую гусеницу и тазы на головах.
  - Людочка, куда?! Там же германцы... - всплеснула руками мама, увидев, что дочка надевает шубку, но Людмила уже выскользнула на улицу. Ей нужно было увидеть всё самой.
  Немцы жили своей жизнью - разговаривали, ели, грелись у костров, возились с оружием. В память Люды врезался молоденький солдат, игравший что-то грустное и тягучее на губной гармошке, с мальчишеским лицом и пушком над пухлыми губами. Девушка ждала, что враги заметят её, закричат, прогонят, но никто не обращал на неё внимания.
  "Интересно, что же с Гущиным? - думала она. - Нашёл ли он свой Париж... нет, Марсель... а, Тулон... Дался ему этот Тулон. Тулон - это порт, а у нас какое море..."
  Вряд ли. Сергей сейчас либо уже далеко отсюда, либо у немцев в комендатуре, кланяется новым хозяевам, ругает большевиков. Гущины не Введенские, они не пропадут.
  Людмила шагала механически, куда глаза глядят.
  - Fraulein! - прозвучало вдруг за её спиной.
  Люда вздрогнула и обернулась. Перед ней стоял офицер. Молодой, не старше солдата с губной гармошкой, с аккуратными усиками и усталыми глазами. Он говорил по-русски с сильным акцентом:
  - Вам не стойт быть тут. Verboten. Не смотреть, ступайт... Bitte. Nein, nein, komm, bitte... Домой...
  Он шагнул вправо, словно заслоняя собою что-то от Люды, но этим только привлёк её внимание. Трое пленных красноармейцев под присмотром немецкого солдата грузили на повозку тела убитых товарищей. В одном из погибших по начищенным до блеска сапогам Людмила узнала военспеца Гущина.
 

Ноябрь 2026 г.


  Войны (лат.)
  Прекрасный, красивый, благородный (лат.).
  Перевод "Слова о полку Игоревом" В.А. Жуковского.
  Имеется в виду осада и штурм французской революционной армией в 1793 г. порта Тулон, занятого англичанами, испанцами и восставшими против революционной власти. При этом отличился молодой Наполеон Бонапарт.
  Всякие другие (итал.).
  Девушка (нем.).
  Запрещено... Пожалуйста. Нет, нет, ступайте, пожалуйста... (нем).
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"