Сергеев Иван Дмитриевич
Третье лицо

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Создай обложку книги бесплатно
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    "Ваша история, скажу прямо, звучит как бред. Но если Вы и не врёте... Ваш кузен сделал выбор двадцать лет назад. Откупиться он не сможет, я за маму ничего решать не буду. Отдайте деньги в детдом, наверное. Прощайте и больше не тревожьте меня".


Третье лицо


 

Don't call me angel,

I've never had wings.

And never bring mercy again,

I'm tired of such things,

Too tired of such things.

I've fallen forever

In blistering void

And never remember again

What I have destroyed,

What I have destroyed,

What I have destroyed...

Ash (группа "Neutral")


 
  Мама для Лены была женщиной с фотографии. Молодой, улыбающейся, светловолосой, в ладной синей форме, стоящей на трапе и весело машущей рукой фотографу. Возможно, так же она махала и в тот день.
  Лена не помнила её. Ей было два года, когда самолёт не долетел.
  Детство Леночки прошло в частной школе-интернате для девочек. Мир мамы и её ученический мирок казались Лене двумя похожими гранями огромной, но такой однообразной женской вселенной.
  Девочки, девочки, девочки - бесконечные, как рябь на воде. Школьная форма была тёмно-синей - почти как мамина, только без пилоток и платочков. Колготки - плотные, чёрные, с начёсом зимой и тонкие летом. Шёпот на ухо: кто с кем дружит, кто кого бесит, кто курил тайком в туалете.
  Она думала, что мамин мир был таким же. Женщины в форме, запасные колготки в сумочке. Только вместо паркета - небо, вместо спальни или класса - самолёт, вместо строгих учительниц - капризные пассажиры и требовательные старшие бортпроводники. Сплетни: "а он", "а она", "ты только послушай". Эта спит с тем, эти расстались, тот изменяет своей с молодухой, эта строит глазки пассажирам в бизнесе.
  Бабушка, как всегда ворча, достала из шкатулки ключи от маминой квартиры.
  - Держи, Ленок. Далась тебе Анькина халупа... Там пыльно, сколько лет стоит закрытая. У меня тут две комнаты свободные, я готовлю, книжек полно, телевизор - живи не хочу. Хочешь месяц, хочешь два, хочешь три.
  "Угу, - благодарно улыбаясь, подумала Лена, - за три месяца мы поубиваем друг друга".
  За спиной у бабушки было военное детство, два развалившихся брака и долгий опыт одинокой жизни в трёхкомнатной квартире. Гостеприимство, которым она лучилась в первые минуты, легко могло обернуться скандалом уже через час.
  Лена взяла ключи. Они были тяжёлые, на кольце с брелоком - маленький металлический самолётик, с которого стёрлась вся краска.
  - Спасибо, ба.
  - Не за что. Только не жди, что я буду к тебе бегать с пирожками. Я старая. Мне надо отдыхать.
  - Я не жду, ба. Не напрягайся из-за меня, живи, как всегда.
  - Вот и правильно. - Бабушка поджала губы. - Анька твоя тоже не напрягалась никогда, вот результат.
  Лена не стала спрашивать, что ей искать. Она и так знала: маму. Не женщину с фотографии, не стюардессу, что машет рукой. А настоящую, ту, которая жила в той квартире, носила форму и родила Лену.
  Квартира встретила её запахом пыли и чего-то нежилого, заброшенного, покинутого. Маленькая, с низкими потолками, с мебелью, которую не меняли десятилетиями и выцветшими обоями. Время здесь как будто остановилось, запертая на замок хлипкая дверь надёжно изолировала опустевшее жилище от внешнего мира с его тревогами, радостями, переменами.
  Бабушка когда-то заперла её на ключ и на все предложения продать или сдать опустевшее жильё отвечала упорным отказом.
  - Ленка повзрослеет - пусть разбирается, - всякий раз отрезала она. - А у меня сердце слабое там ковыряться. Каждая вещь об Анне напоминает. И чужим я это делать не позволю. Отстаньте.
  На стене единственной комнаты висела та самая фотография: мама на трапе, машет рукой. Лена поставила сумку на пол и подошла к ней.
  - Привет, - сказала она тихо. - Я приехала.
  Мама улыбалась. Махала. Как будто говорила: "Подожди, дочка, я скоро".
  Лена стояла перед фотографией и чувствовала, как что-то сжимается в горле.

***


  Шкаф был старый, советский, массивный, из хорошего полированного дерева с зеркалом на внутренней стороне дверцы. Раньше бабушка держала там "хорошее": парадное бельё, польские и чехословацкие туфли, шерстяные вещи в нафталине. Потом шкаф переехал в мамину квартиру. Лена потянула ручку - дверца поддалась с сухим стоном.
  Форма висела на плечиках, прикрытая прозрачным чехлом. Тёмно-синий строгий юбочный костюм, белая блузка, пилотка с крылышками. Отдельно висели женские брюки - тоже тёмно-синие, с ровными стрелками. Лена сняла чехол - ткань держала форму, будто её гладили вчера. На рукаве - маленький значок. На бейдже - имя: Анна. Лена провела пальцем по буквам. Она знала это имя всю жизнь, но впервые видела его нашитым.
  - Анна, - сказала она вслух.
  Рядом с формой висело длинное пальто, бежевое, из мягкой шерсти. Ношеное, с потёртыми локтями и плечами, с одной пуговицей, пришитой другими, не фабричными нитками. Лена коснулась мягкой ткани лицом - в вороте, глубоко в складке, всё ещё держался запах духов. Что-то цветочное, старое, давно снятое с производства.
  - Я тебя нашла, - прошептала Лена в ворот.
  Она посмотрела в зеркало. В отражении была девушка двадцати с небольшим лет: серьёзное задумчивое выражение, светлые волосы, собранные в хвост, серые глаза, бледное лицо. Невысокая, худенькая, опрятная, миловидная. Белая свободная блузка, тёмно-фиолетовые брюки-клёши. Вчерашняя студентка.
  Лена присмотрелась внимательнее. Глаза: серые, глубокие, чуть усталые. Мамины. На фотографии у мамы были такие же - только веселее. Или, может быть, мама просто улыбалась тогда для камеры.
  Нос: прямой, чуть вздёрнутый. Тоже мамин. Те же скулы. Тот же овал лица.
  Она была похожа. Не копия мамы - но похожа. Достаточно, чтобы чувствовать: бабушке тяжело и горько в её обществе, хоть она и тщательно скрывает это чувство ото всех и в первую очередь от себя. Наверное, поэтому она и отправила внучку в ту школу.
  Лена отвернулась от зеркала и заметила, как внизу сверкнуло что-то металлическое. Отодвинув светло-бежевую полу маминого пальто, девушка увидела цветную коробку из-под дорогих приторных импортных конфет. Памятник 90-х годов. Внутри оказался какой-то бумажный сор - выцветшие чеки, квитанции, билеты, мятая открытка - и записная книжка в обложке из кожзаменителя. Пролистав исписанные бисерным женским почерком страницы, Лена решила, что чтение лучше отложить до вечера, а сейчас надо переодеться и хоть немножко тут прибраться.

***


  Отец встретил её на пороге - седой, немногословный, с руками, которые всё так же пахли машинным маслом. Обнял крепко, как будто Лена была маленькой. Потом отстранил, посмотрел в глаза.
  - Ты похожа на неё, - сказал он. - Тоже упрямая, сразу видно.
  Они сидели на кухне. Отец налил чай - в толстые кружки, не в чашки. Бабушка всегда ставила на стол изящный чайный сервиз.
  - Пап, я нашла мамину записную книжку.
  - Да? Что-то по работе, небось? Рейсы, замены, брифинги... Нам это ничего не скажет, но пусть будет как память. Оставь себе.
  - Нет. Личное. Про мужчину. До тебя.
  Отец не удивился. Только кивнул.
  - Сергей.
  Лена замерла.
  - Ты знал?
  - Конечно. У нас с Аней не было секретов друг от друга.
  - Ты ревновал?
  - Зачем? Это было до. "Я не спрашиваю, сколько у тебя денег, не спрашиваю, сколько мужей..." Анна сама всё мне рассказала, этого достаточно. Она выбрала меня, не его. Меня. Он бросил Аню - я остался с ней. У нас появилась ты. Всё просто, Ленок.
  Лена подалась вперёд.
  - Пап, а что ты знаешь о нём? Об этом Сергее?
  Отец молчал. Долго. Смотрел в окно - на улицу, на машины, на тополя во дворе.
  - Только то, что рассказала твоя мама. Он был пассажиром. Чем-то привлёк её внимание и убедил дать телефон. Аня сама не могла мне объяснить, как это случилось, у неё с этим всегда строго было так-то... Работа - это только работа, ничего личного, а тут... Он позвонил, они встретились. Их роман длился ровно тридцать пять дней. Потом он ушёл. Анна осталась одна. Мы случайно встретились в гостях, начали общаться, сначала просто как друзья, потом как мужчина и женщина... Через год Аня вышла за меня. Мы были счастливы три с половиной года ...
  Он замолчал и отвернулся. Лена на секунду пожалела, что начала этот разговор, но всё же спросила:
  - А почему он ушёл?
  - Мама не говорила. Да мне и всё равно было.
  - А что вообще говорила о нём?
  Отец помолчал.
  - Говорила, что он был странный. Не злой, не жестокий. Просто странный. Не пойму, почему это тебе интересно, Леночка... Было и было.
  Лена помолчала, прихлебнула чай, поставила кружку на столешницу.
  - Потому что записи в книжке тоже странные. Не все...местами.
  Отец пожал плечами.
  - Для тебя. Ты не знаешь того, что знала мама, не чувствовала того, что чувствовала она - это тайна двоих. Не ищи секретов на пустом месте, Ленок. Просто мимолётный роман, небольшая ошибка. Или опыт.
  Лена подошла к отцу, обняла, припала.
  - Ты прав, пап. Было и было, - тихо сказала она.

***


  Через пару дней, гостя у бабушки, Лена навела разговор о Сергее - и сильно пожалела об этом. Бабушка занервничала, начала заикаться, ссылаться на плохую память, а в итоге обвинила внучку в чёрствости, в невнимании к её материнскому горю и желании ворошить тяжёлое прошлое забавы ради.
  Лена поспешила свернуть разговор и ретироваться. К утру ба всё забудет, но сегодня общения не выйдет. В прихожей бабушка вдруг выпалила:
  - Шалопай он был обычный, внученька. Вскружил Аньке голову, поматросил и бросил. Вот и вся недолга. Твой отец тоже не принц Датский, но хотя бы работал, на вахту ездил. И место своё знал. Нет в людях никаких загадок, запомни, Лена, только деньги или блуд.
  Вечером, устроившись на старом диване, застеленном пледом, и включив бра, она снова открыла заветную записную книжку.
  Первые записи были деловыми. "Москва - Сочи, 7:20. Проверить аптечку". "Купить хлеб, молоко, лампочку". "Позвонить маме". Почерк ровный, быстрый, привычный. Мама писала, как дышала.
  Потом пошли другие записи: без дат, без имён. Просто отрывочные строчки - как будто мама разговаривала сама с собой.
  "Он сказал: ты как небо. Я не поняла, комплимент это или предупреждение".
  "Сегодня смотрел на меня так, будто я - единственное, что имеет значение. А через час сказал, что ему нужно время. Время на что?"
  "Он не любит, когда я спрашиваю. Не злится - просто замолкает. Как будто закрывает дверь. Я стою перед этой дверью и не знаю, стучать или уходить".
  "Смешно: я знаю, как он держит чашку, как молчит, как смотрит. Но не знаю, где он был вчера. И не спрашиваю. Потому что боюсь, что он снова закроет дверь".
  "Сегодня была гроза. Мы стояли на балконе, и он сказал: я боюсь не грозы. Я не спросила, чего же. Он не объяснил".
  Лена перечитала эту строчку дважды. Что это? Нечистая совесть? Обман? И она, и мама не знали.
  "Он говорит, что не может дать мне то, чего я достойна. Откуда он знает, чего я достойна? Я хочу его. Не то, что он может дать. Просто его".
  "Сегодня я смеялась, а он смотрел и молчал. Потом сказал: не привыкай. Я спросила: к чему? Он не ответил".
  "Я думаю, он уйдёт. Не потому, что я плохая. Потому что он решил за нас обоих. Это гордыня, а не смирение. Но разве можно объяснить это человеку, который уверен, что спасает тебя?"
  "Бабушка сказала бы: слабак. Лариска сказала бы: беги, он ненормальный. А я думаю: он просто боится. И я не могу его спасти. Никто не может. Только он сам".
  Лена отложила книжку. В комнате было тихо, только дождь начинал стучать в окна. Она взяла книжку снова. Последние страницы, почерк стал другим, более размашистым, торопливым.
  "Он ушёл. Сказал: так будет лучше. Я не плакала, я знала, что он скажет это. Он повторял это все тридцать пять наших дней - разными словами. Я просто ждала, когда он решится".
  "Смешно: я готовилась к этому. С самого начала. Я знала, что он уйдёт. И всё равно позволила себе поверить. Как глупо. Как по-женски. Как по-человечески".
  Она сидела на диване и смотрела на фотографию. Мама улыбалась, махала рукой. Как будто ничего не случилось.
  Лена перечитывала записи в третий раз. Первые два раза она читала подряд, жадно, как будто мама говорила с ней - быстро, сбивчиво, боясь, что её прервут. На третий раз она стала замечать пропуски. Места, где мама замолкала. Строчки, которые обрывались. И одну запись, которая не давала покоя.
  "Сегодня он пришёл позже. Сказал, что был на встрече. Я не спросила, на какой - он не любит вопросов. Он был какой-то другой. Не холодный - наоборот. Слишком близко. Слишком внимательно. Как будто проверял: вижу ли я? Замечаю ли?"
  "Я спросила: всё хорошо? Он сказал: да. И улыбнулся. Но улыбка была не его. Как будто он репетировал её перед зеркалом. Или как будто он только что её придумал - для меня. А на запястье правой руки были две свежие царапины".
  "Это уже пугает, - подумала Лена. - Или я просто пересмотрела трукрайма".
  Лариска? Постойте, постойте... Что-то знакомое. Лена долистала книжку до последней страницы. Ага, вот. "Лара" (подчёркнуто), цифры явно телефонного номера. Лариска из записей и эта Лара могли быть разными людьми. Она могла сменить номер и адрес, уехать из города или страны, умереть, разбиться на том же самолёте, что и мама.
  В трубке раздалось два длинных гудка. Потом возрастной, но не старушечий женский голос сказал:
  - Алло.

***


  Когда-то Лариса была жгучей эффектной брюнеткой. Остатки прежней красоты были видны в её лице и фигуре до сих пор. От женщины сильно пахло духами и недорогими дамскими сигаретами.
  - Я - старая касалетка, - сказала она, с удовольствием принимая у официанта чайник и ломоть "Наполеона" (Лена ограничилась латте). - Летала, как ласточка. Мы с Аней пришли на работу в одном месяце. Летали, пахали и дружили. Я ушла последней, остальные не выдержали. А Анна...
  Лариса погрозила кулачком кому-то невидимому и ненавистному.
  - Это всё проклятые девяностые. На каких гробах эти уроды, мешки денежные заставляли нас летать и людей возить!.. Их бы всех туда затолкать, с чадами и домочадцами - и на всех парах в гору, с полными баками. Бедная Анюта, и другие... У нас лётчики были - хоть за штурвал истребителя, золотой состав. И бортпроводники, как архангелы.
  Она улыбнулась Лене.
  - Ты её копия, девочка моя. И голос... Ты как сказала "здравствуйте" - я чуть в обморок не упала. Анькин голос, один в один. "Пришла газета с того света". Спрашивай, что хочешь, тётя Лара про маму знает то, чего никакие бабушки с папами не расскажут.
  Лена прихлебнула кофе.
  - Я нашла мамину записную книжку. Там упоминался некий Сергей... Некоторые записи такие странные.
  Лариса помрачнела.
  - Неудивительно. Вот тут Аню точно Господь уберёг. Ну, или на роду ей было написано оказаться на том проклятом борту.
  - Уберёг - от чего?
  - Когда Аня с этим чудиком роман крутила, у неё на районе стали девчонки пропадать. Трёх нашли - изнасилованные, зарезанные.
  - Господи... Ужас какой, - вырвалось у Лены.
  - Ужас и есть. Я звоню ей, мол, береги себя, не ходи одна поздно, всё такое. Анна хи-хи да ха-ха, я, мол, во Владивостоке и то чаще бываю, чем дома. И меня Серёжа провожает. Я и рубанула: в том-то и дело, что Серёжа тебя провожает. Чуть не расплевались тогда.
  Лариса отправила в рот кусок "Наполеона", прожевала, запила чаем.
  - Думаю, почуял Серж ментов на хвосте - и тю-то. Маньяка так и не поймали, кстати. Но и нападений больше не было. Так-то, Леночка. Может, совпадение, а может, и нет. Но я лично в такие совпадения не верю.
  "Две свежие царапины", - вспомнила Лена.

***


  Они расстались с Ларисой у метро. В вагоне Лена обдумывала услышанное и не могла отделаться от мысли, что всё это напоминает дешёвый примитивный сериал из телевизора. Таинственный незнакомец, одинокая красавица-стюардесса, маньяк, несчастная любовь, разлука... Грошовые ужасы, сопли с патокой. Бред, бред!
  Она поправила полу тренча, волглого от накрапывавшего там, наверху дождика.
  Может, Лариса всё это придумала. Зачем? Папа говорит, бывают люди, которые врут просто от одиночества и желания приукрасить свою пустую, скучную жизнь. Или до сих пор завидует подруге. Или просто искренне заблуждается.
  "Есть 100500 способов оцарапаться", - подумала девушка.
  Неделю Лена, точно археолог, разбирала мамину квартиру, но ничего интересного не нашла. Книжки: перестроечные издания произведений эмигрантов и любовные романы. Несколько кассет и компакт-дисков: "Кино", "Нау", западный рок. Вышедшая из моды одежда и обувь. Понимающе кивая головой, Лена смотрела на запас колготок: телесные, чёрные, "40 ден". Знакомая картина, кое-что не зависит от смены поколений. Превратившаяся в пыль или камень косметика, флакончик с не успевшими испариться духами на донышке, пахнувшими, как воротник пальто из шкафа.
  Несколько фотографий: мама одна, мама с папой, с бабушкой, с Ларисой - обе в форме, мама с новорожденной Леночкой на руках. Ни одного незнакомого мужского лица.
  Копаясь в интернете, она нашла архив новостей о маньяке. Заброшенный форум со сканами газет и записями телерепортажей. Четыре жертвы, ещё две женщины пропали без вести. Здесь Лариса не соврала. Но это ничего не значило.
  Фотографии жертв - молодые симпатичные женщины, похожие друг на друга светлыми волосами и худобой. "Тип жертв - славянская внешность, худощавое телосложение, возраст 20-30 лет", - сухо сообщал текст.
  Лена посмотрела на своё отражение в тёмном экране. Светлые волосы. Худощавая. Двадцать с небольшим. Перевела глаза на фото мамы, вздрогнула. Мама подходила под этот тип.
  Лена проверила, на все ли замки она заперла дверь в мамину квартиру.
  "Дура, - тут же обругала она себя. - Это было двадцать с лишним лет назад. Маньяк точно не сидел всё это время в кустах, ожидая, когда ты соизволишь родиться и приехать сюда".

***


  - Девушка.
  Мужской голос за спиной заставил вышедшую во двор Лену вздрогнуть и обернуться. Слишком внимательный, узнающий взгляд.
  "Бабушка и отец правы, - пронеслось в голове. - Нечего в этом рыться. Был у мамы роман до отца и был. Она не монашка. Конкретно ей никакого вреда он не принёс".
  Она машинально прибавила ходу.
  - Девушка!
  Он догнал её. Мужчина выглядел ровесником Ларисы. Обычное лицо, аккуратно подстриженные седеющие волосы, хорошее пальто. Среднего роста, ничем особо не выделяется.
  - Простите, пожалуйста. Пара слов буквально...
  - Я Вас слушаю, - отозвалась Лена, подавляя внутреннюю дрожь.
  Мужчина неловко помялся.
  - Анна Фёдоровна Соколова... Может, Вы в курсе...
  Лене захотелось бросить короткое "нет" и перестать, наконец, падать в эту кроличью нору.
  - Я её дочь. Что Вам нужно?
  Мужчина просиял.
  - Так я и подумал. Одно лицо. Пока мне везёт. Скажите, пожалуйста, Анна Фёдоровна сейчас дома?
  - Нет.
  - А когда будет?
  - Никогда. Она умерла. Погибла в авиакатастрофе больше двадцати лет назад.
  Улыбку с лица незнакомца точно губкой стёрли.
  - Боже... Простите. Мои соболезнования...
  - Благодарю. Что Вы хотите?
  - Давайте присядем, эээ...
  - Моё имя Вам пока не нужно, - отрезала Лена. - Что Вы хотите?
  Мужчина кивнул.
  - Я всё понимаю. Вы имеете право послать меня куда подальше. Имеете полное право не доверять, бояться, злиться, хотя я совершенно безопасен. Но всё же, во дворе есть лавочка, тут ходят люди, нас будет видно из окон. Пожалуйста! Я представляю человека, которого тоже больше нет.
  Лена опустила руки в карманы плаща, оттопырила нижнюю губу.
  - Хорошо. Моё имя Елена. У Вас ровно пять минут на объяснения. Хотя... Этого человека зовут Сергей? Так?
  - Мне точно повезло, - ответил незнакомец. - Михаил. Будем знакомы.
  Мужская рука повисла в воздухе.

***


  - Сергей умер два месяца назад от рака в одной европейской клинике, - начал Михаил, опустившись на скамейку. - Последние почти двадцать лет его жизни прошли за границей. Он - геолог, получил в своё время хороший оффер и с тех пор появлялся в России эпизодически. Я - его кузен, живу в Москве. Мы были довольно близки в детстве и в школьные годы.
  Он достал паспорт, но почти сразу убрал, понимая бессмысленность этого действия. Лена, впрочем, достала свой, показала графу "родители".
  - Он не знал о катастрофе? - спросила она.
  - Клянусь - нет. Сергей очень чётко и почти умоляюще просил меня перед смертью найти Анну и объяснить, почему они тогда расстались. Значит, думал, что она жива.
  - А откуда у вас этот адрес, если квартира двадцать лет стоит закрытая?
  - У Сергея была хорошая память, а Анна много значила для него. Подними его ночью - он бы отчеканил адрес, как "Отче наш".
  - И почему же Ваш кузен бросил маму, если она так много для него значила? Богатая невеста за кордоном?
  Михаил мотнул головой.
  - Дело в наследственности, Елена. Начиная с прадеда, у нас в роду все или сходили с ума, или умирали от тяжёлых болезней. Прадед служил в ОГПУ, курировал антирелигиозное направление. Закрывал церкви, изымал мощи, иконы, утварь, отправил под расстрел или в лагеря не одного священника. Умер в психушке. И пошло... Сергей считал это проклятием, Божьей карой....
  Михаил вздохнул.
  - Он говорил, что не имеет права смешивать свою чёрную кровь с чужой. Что наш род должен пресечься.
  Он вздохнул ещё раз.
  - Кузен напоминал мне Тантала, знаете же миф. Он мог вскружить голову любой женщине, ему нравились многие, он - тоже многим... Мог бы иметь массу романов, жениться на любой красавице, но бежал от них. Жил отшельником, запрещал себе отношения. Умер холостяком, без детей.
  - А моя мама?
  - Сергей казнил себя за этот роман, разве что по щекам не бил. Твердил, что это солнечный удар, наваждение, что был как под гипнозом и сам буквально загипнотизировал Анну. Что неделю провёл как в чаду, а потом понял, что натворил... Благодарил Бога, что Анна не забеременела от него.
  "Ещё бы - алименты платить не пришлось", - хотела съехидничать Лена, но удержалась.
  - Сказать самому духу не хватило? - холодно спросила она.
  - Сергей говорил так: в этом случае Анна посчитала бы своим долгом остаться с ним. Кузен описывал Вашу мать как человека исключительной чистоты и нравственной высоты, Елена. Он говорил, что не имел права загонять её в такую ловушку.
  "Удобно. Решил всё за маму и сам остался чистеньким", - хотела съязвить Лена, но сдержалась. Никаких оснований грубить сидящему рядом человеку у неё не было.
  - Мама вела что-то вроде дневника, - сказала Лена и посмотрела ему в глаза. - Ей было горько, обидно, больно...
  Михаил разве что волосы на себе не рвал.
  - Я не оправдываю кузена, поймите, Елена. Узнал об этой истории только тогда, в клинике и сказал сразу: Серёга, ты просто струсил. Пусть хоть перед смертью услышит правду. Он кивнул, мол, именно так. Поймите, у него это проклятие как гвоздь в голове сидело всю жизнь, Вы не представляете...
  Помолчав, Лена спросила:
  - Ваша миссия выполнена?
  - Практически. Сергей просил передать Анне определённую сумму денег. Вы - наследница, значит, они Ваши. Сейчас конверт не со мной, поэтому давайте договоримся о времени новой встречи...
  - Нет, - отрубила Лена.
  - Почему?! В рублях это круглая сумма. Вы молоды, вряд ли много зарабатываете...
  - Эта история не имеет ко мне отношения. Я в ней третье лицо. И не возьму у незнакомого человека деньги, происхождения которых я не знаю.
  Лена жестом остановила открывшего было рот Михаила.
  - Если Вы и вправду выполняете волю умершего, то совесть Ваша теперь чиста. Если же хотите втянуть меня куда-то - ничего не выйдет.
  Лена встала.
  - Ваша история, скажу прямо, звучит как бред. Но если Вы и не врёте... Ваш кузен сделал выбор двадцать лет назад. Откупиться он не сможет, я за маму ничего решать не буду. Отдайте деньги в детдом, наверное. Прощайте и больше не тревожьте меня.

***


  Дождь барабанил в окно - осень окончательно оккупировала город. Лена ужинала на кухне: макароны, томаты, болгарский перец, чеснок, базилик, побольше сыра.
  Две дурные мелодрамы. Хоть снимай душещипательные фильмы и режь потом лук в кинотеатрах, чтобы точно все прослезились. Одна банальная история соблазнения. Никаких доказательств во всех трёх случаях. Выбирай, Леночка.
  "Принц Датский, - вспомнила Лена фразу ба. - В Копенгагене, наверное, сейчас тоже дождь. Там же море рядом... На Балтике везде дожди. Но причём тут Копенгаген? Ааа...вот. Кьеркегор и Регина Ольсен!"
  Студенткой она с восторгом и ужасом прочитала "Дневник обольстителя". Иоганнес и Корделия, волк и овечка. Сразу начала искать всё об авторе. Датский философ, 19 век, экзистенциализм, бла-бла-бла... Скучища. И тут...
  Оказывается, Кьеркегор разорвал помолвку с очаровательной, влюблённой в него девушкой по имени Регина Ольсен, потому что считал, что не может дать ей счастья.
  Он любил её всем сердцем. Он сам это признавал. Но его меланхолия, его вера, его чувство вины, его страх были сильнее любви. Кьеркегор написал ей письмо - и не отправил. Он оставил Регину - и всю жизнь возвращался к ней в своих книгах. Она вышла замуж за другого, уехала на Карибы, в колонию, губернатором которой стал её муж. Кьеркегор умер, оставив всё своё состояние "бывшей невесте".
  Регина так и не узнала, почему он тогда ушёл от неё.
  Кьеркегор тоже верил в проклятие небес, в обрушившуюся на его род кару, в Божий гнев. Любимое занятие людей - перекладывание ответственности и бегство от окончательного выбора.
  Лена встала, прошла в комнату. Мама всё улыбалась с фотографии и махала рукой.
  Лена снова открыла шкаф, достала пальто, прижалась щекой к мягкой ткани. Пахло пылью, духами и чем-то тёплым. Она думала: Кьеркегор оставил Регине всё. Но Регина не хотела его денег. Она хотела его, но не получила. И всё равно была счастлива.
 

Ноябрь 2026 г.


 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"