Сергеев Иван Дмитриевич. Великое отступление

Этот разговор произошёл лет за пять до начала дела Строителя, и накрепко впечатался в мою память. Я, ещё молодой опер с горящими глазами, готовый работать за еду (впрочем, в ту пору 99% страны так и работало), и Сергей Никитич, вечный наставник милицейской молодёжи, "афганец", циник и мистик в одном лице с протабаченными усами а-ля Ницше. Штамп, понимаю, но жизни пофиг на литературные изыски.

В курилке райотдела, как всегда, пластами висел сизый дым от дешёвых сигарет. Час назад я вернулся из покосившейся деревянной общаги на окраине.

- Да что ж это такое, Сергей Никитич? Разруха полная. Человека, как собаку, замочили из-за пары бутылок. И таких дел - пачками. Совесть у людей вовсе атрофировалась.

Я затягивался коротко и быстро, чуть ли не после каждого слова.

Никитич неторопливо выпустил струю дыма в пожелтевший от курева потолок.

- Совесть, Валик? Это ты про какую? Про ту, что в 17-м году всю страну на рельсы поставила, да под откос пустила?

Я лишь моргнул по-совиному, не понимая. Никитич неторопливо и беззлобно втолковывал:

- Это не разруха, Валик. Ты запомни. Это - акт высшей исторической справедливости. Идёт расплата. Медленная, железная. У истории есть свои законы, только ни Бородатый, ни Шароголовый ни хуя в них не смыслили. Меченый и Ледовласый, впрочем, тоже не смыслят.

- Расплата? Кто? Кому? За что?

- Тем, кто уничтожил империю. Кто выстрелил в святое. Кто разрубил живую ткань страны. Рабочим, крестьянам и интеллигенции - всем, кто делал, рукоплескал, молчал или просто потупил взгляд. Их дети и внуки сейчас расплачиваются. Заводы стоят - вот тебе, рабочий класс, держи. Колхозы разворованы - на, крестьянин, жуй свою землю. Библиотеки, НИИ закрываются - получай, интеллигент, своё светлое будущее.

Никитич делает паузу, тушит окурок, давит его в пепельнице с непонятной мне жестокостью.

- Ты же физику в школе учил? Действие равно противодействию. Вот оно, противодействие. Растянулось почти на век. Чтобы каждый атом почувствовал. Чтобы на генном уровне поняли, во что вляпались их деды. Это не месть. Это - приведение системы в равновесие.

Я смотрел на него, и молодой жар сменялся ледяной тяжестью. Слова сыпались, как чёрные семена.

- И мы с тобой - мелкие винтики в этой давиловке. Над нами - большая холодная математика. Такие дела, Валик.

А дерьмократы нынешние зря радуются. Они - просто палка, которой высшие силы ковыряются в сортирном очке. Её потом выкинут на помойку. Ни награбленное, ни ворованное, ни снятое с трупа никогда никому впрок не шло. И бабу нельзя сначала изнасиловать, потом отвести в ЗАГС или церковь и думать, что будет тебе хорошей женой. Это просто как табуретка, но до людей почему-то никак не доходит.

Ладно, Валик, болтать некогда. Протокол мне покажи. Ты ещё сопляк, хотя можешь дорасти до нормального опера, если хернёй маяться не будешь. Насмотрелся я на таких. У одних бабы, у других водка, третьи жопу начальству лизать начинают, четвёртые бандосам служить... Бизнесмены в погонах.

Не считал ли и Строитель себя частью "большой холодной математики"?

***

"Строителем" его прозвал я - за привычку оставлять возле тел жертв жутковатые конструкции из подручных материалов: проволоки, щепок, гвоздей, алюминиевых банок, тряпок. Второй составляющей почерка убийцы была необыкновенная аккуратность, с которой он обращался с одеждой убитых. Он даже колготки с них умудрялся стянуть, не разорвав. Сворачивал в рулончик и клал сверху очередной опрятной стопки вещей.

Эти картины до сих пор стоят у меня перед глазами: женские тела в подвалах или заброшках в окружении собственного гардероба. Одежда, бельё, обувь бережно сняты и сложены в идеальные стопочки или отставлены в сторону. Украшения нетронуты, содержимое кошельков, сумочек или пакетов тоже. Маньяк, который ведёт себя словно педантичный гардеробщик. А рядом - новая конструкция, некоторые из которых вполне могли бы пополнить какой-нибудь музей современного искусства. Все жертвы задушены, ни одна не изнасилована. Никаких следов борьбы.

О серии я задумался сразу. Поначалу от меня отмахивались. Ну, какие маньяки в Октябрьске! Просто молодой опер насмотрелся и начитался криминальной хроники и американских триллеров. Страна переживала свой аналог семидесятых в США: люди вышли на улицу из домов, где сидели семьдесят лет, - этим пользовались хищники; новости о "подвигах" Чикатило, Фишера и прочих иртышовых неслись из каждого утюга.

После пятого трупа со всё тем же зрелищем на месте преступления закрывать глаза на очевидное было уже невозможно.

Я и сам не могу понять, каким ветром эту тварь занесло в наш край вечной сонной осени, где последний раз что-то произошло ещё при Екатерине II когда до уездного городка доскакал залётный отряд пугачёвцев. Ладно, мегаполисы или Ростовщина с её треугольником смерти, где земля пропитывалась кровью до материнской породы сначала в гражданскую, потом в Великую Отечественную. Но Октябрьск...

Сергей Никитич мне уже ничем помочь не мог: через пару лет после памятного нашего разговора его унёс инфаркт.

***

Ольга была не просто журналисткой, а звездой криминальной хроники на главном областном телеканале. Умная, амбициозная, с хищным блеском в красивых фиалковых глазах и идеальным кадром. Она не ждала пресс-релизов - она охотилась за историями. И дело Строителя было для неё трофеем номер один.

После 91 года начался короткий золотой век журналистики; среди общего развала, нищеты и ужаса репортёры чувствовали себя, как вороны на поле сражения. Власть Романовых в своё время называли самодержавием, ограниченным удавкой; свободу слова в девяностые ограничивали только бандитская пуля в подъезде или пачка долларов в столе редактора.

Ольга поймала меня на выходе из райотдела. Хотела комментариев по Строителю; я, естественно, отшил её, отослав в пресс-службу. Но она нашла меня в пивнушке, куда я зашёл, чтобы хоть ненадолго вынырнуть из этого ада.

- Мне не нужен официальный комментарий, Валентин. Мне нужна... тень. Зритель должен почувствовать, какое чудовище вы ловите. Помогите мне - и, возможно, это поможет делу.

Кончиком ментоловой сигареты она поймала огонёк моей зажигалки.

- Я не дам им там (голова Ольги с высоченной гривой чёрных волос по моде того времени дёрнулась кверху) расслабиться.

Она положила ногу на ногу, выпустила эффектную струю дыма.

- Здесь не только профессиональное. Я - женщина. Я не хочу, чтобы меня, подругу, кого-то из родни однажды нашли...вот так... Гада надо поймать, и я в этом кровно заинтересована.

Это был альянс. Я давал Ольге намёки, детали, атмосферу - всё, что создавало жуткий, правдоподобный фон для её репортажей. Её материалы создавали публичное давление, не давая делу Строителя лечь под сукно. Я представал в них последним рыцарем в грязной войне. Мы проводили ночи вместе, но это было не только страстью. Это было соучастие. Мы вместе строили миф о маньяке и о герое, который его преследует, о рыцаре и драконе. Я верил, что мы на одной стороне баррикады - против системы, которая хочет забыть, и против зла, которое надо назвать по имени.

Когда дело окончательно забуксовало, а давление сверху усилилось, Ольге предложили выбор. Её шефы на телеканале (или кто-то ещё влиятельный) дали понять: либо она "переориентирует" повествование, либо её карьере конец. И Оля сделала выбор.

Её итоговый репортаж по делу Строителя назывался "Одержимость: когда детектив становится заложником своего дела". В нём, используя все те доверительные детали, что дал ей я, она мастерски выстроила повествование о сыщике, который перешёл грань, который подменил объективное расследование личной миссией, чья эмоциональная вовлечённость компрометирует дело. Она не назвала меня виновным в утечках и провалах, но нарисовала портрет человека, неспособного к профессиональной дистанции, полуодержимого одиночки в плену иллюзий и домыслов.

Это был удар ниже пояса, идеальный и смертельный. Меня не просто заставили уволиться. Меня публично растоптали с помощью оружия, которое я сам же вручил Ольге - моих откровений, моей боли. Я стал не просто неудачником, а персонажем медийной легенды о милицейском провале, "одержимым ментом", примером того, как не надо работать. Ольга же пропиарилась и заработала репутацию журналистки, которая не побоялась задать системе неприятные вопросы. Тогда это был "плюс". Вскоре она уехала в Москву, получив предложение из Останкино...и погибла там через несколько месяцев - от взрыва заложенной в её машину бомбы.

Тогда же примерно заглохло и дело Строителя. Убийства прекратились. Маньяк умер, заболел, уехал, сел - кто знает. Ходили даже шутки, что Строителем был я. Наработанные мною тома пополнили коллекцию "глухарей".

***

Знаете, когда я окончательно утвердился в мысли, что с этим миром изначально что-то не так? Нет, не в те мгновения, когда в труповозку грузили очередной кусок стылого, тронутого тлением мяса, бывший когда-то чьей-то дочерью, сестрой, матерью, женой, возлюбленной, подругой.

Последним толчком стал небольшой научно-популярный фильм о космосе. Так вот, оказывается, Вселенная в принципе непознаваема. В силу своих базовых законов, самого своего устройства. Даже если мы создадим космический корабль, летающий со скоростью света, и облетим другие галактики, на Земле за это время пройдут миллионы лет, и нам станет некому это рассказывать. Если Земля вообще не будет к тому моменту поглощена распухшим до состояния красного гиганта Солнцем. Мы ввергнуты в вечное непобедимое невежество. Возможно, те "иные планы бытия", к которым так жаждут прикоснуться эзотерики, в которые так пламенно веруют религиозные люди - это просто метафора навсегда скрытых от нас глубин космоса.

С другой стороны, учёные, вгрызаясь в материю, погружаясь в её глубины, обретают лишь...пустоту. Всё бесконечно распадается на кванты, кварки, шкварки и чего там ещё.

Что сверху, то и снизу: тупик. Открыв одну дверь, Вы находите лишь другую. Идеальная тюрьма. И в ушах моих звучит лишь издевательский хохот.

Дело Строителя - один из таких смешков. Восемь женских тел. Вставшая на дыбы лемниската. Больше ничего. Кто он? Его мотивы? Принцип отбора жертв? Почему они не сопротивлялись? Каков смысл этих жутких и в то же время жалких фигурок? К чему эти манипуляции с одеждой и бельём? Абсолютная пустота в ответ на все вопросы. Разгадка этих тайн не ближе от меня и близких погибших, чем Тау Кита.

***

Сюда, в кабинет ! 9 деревянного обшитого кирпичом и побелённого здания времён Хрущёва ко мне приходят лишь те, кому реально больше не на что надеяться. Кому не помогла даже Таня Соколова, фактотум Октябрьска. Поднимаются на третий этаж по лестнице, где громко скрипит одна ступенька (моя сигнализация на случай незваных гостей), ищут глазами тёмную дверь, покрытую пузырями старого лака, читают надпись на табличке: "ВАЛЕНТИН ВАСИЛЬЕВИЧ БАРБЕЛО. ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ".

***

- Это кто у Вас? - спросила девчонка, кивнув в сторону портрета Великого князя Николая Николаевича, Главкома в 1914-1915 гг. В своё время я отксерил его из каких-то мемуаров и кое-как встроил в самопальную рамку.

- Николай Николаевич Романов, - буркнул я в ответ.

- Последний царь что ли? Странно. Тоскующие по сильной руке обычно Сталина вешают, - ответила эта пигалица.

- Тот был Николай Александрович. Это его дядя. Он командовал армией до августа 15 года.

- Аааа... Он Вам нравится? Чем?

- Мне интересен тот этап войны.

- Странное увлечение.

- Меня устраивает.

1915 год - это Великое отступление. Это стратегические поражения, "снарядный голод", кровавая мясорубка, где героизм и жертвенность уже не приводят к победе, а лишь оттягивают неизбежное. Война на истощение. Единственная тактика - держаться, цепляться за клочок земли, уже не веря в громкий триумф, но и не позволяя себе сломаться окончательно.

В долгие одинокие холостяцкие ночи, со стаканом крепкого чая или рюмкой и сигаретой, я разглядывал карты Восточного фронта, читал мемуары офицеров. Я искал не подвиги, а описание окопного быта: как спали в грязи, как варили кашу, как хоронили товарищей под обстрелом.

Моё Великое отступление случилось после последнего репортажа Ольги. Этот кабинет - мой окоп. Теперь - только упорная бесславная оборона против хаоса, забвения и собственного отчаяния. Ресурсов у меня не больше, чем снарядов у солдат 1915-го. Враг мой - что немцы того же года: невидимый, методичный, безликий, действующий из глубины своих укреплённых позиций. Чтобы его победить, нужна не лихая кавалерийская атака, а сапёрная работа, разведка, терпение.

- Слушай, эээ...

- Мария. Мария Турова.

- Очень приятно. Чтобы не тратить время зря, покажи-ка мне паспорт. С малолетками не связываюсь, это неправильно да и просто опасно. Ты в каком классе-то, Мария Турова?

Девица с невозмутимым лицом протянула мне паспорт.

- Одиннадцатый. Восемнадцать есть, не волнуйтесь. Я на год позже пошла в школу. Болела.

Мария Турова не врала, восемнадцать ей стукнуло месяц назад. На обложке паспорта красовались агенты Малдер и Скалли. Надо же, кто-то ещё помнит эту тарелочную тягомотину!

- НЛО увлекаешься? - зачем-то спросил я.

- Да.

- Думал их, забыли давно. Они же и не летают уже.

- Летают. Просто из телика убрали.

- Ну-ну. Видела?

- Я - нет. Мама видела. Она стюардесса.

- Ааа. Тогда другое дело. Мама - это серьёзно, тем более стюардесса.

Влезать в эту историю мне по-прежнему не хотелось, я, словно опер, пытающийся спихнуть потенциальный "висяк", искал зацепки.

- Деньги покажи, Мария Турова. В долг не работаю.

Девица порылась в складках чёрного длинного пальто и достала внушительную пачку.

- Откуда?

- Мама оставляет на жизнь. Она в Дубае чаще бывает, чем дома. Работа такая.

- А папа? - машинально спросил я.

- Я знаю только, что его звали Кир. Как того фантаста.

Эти не по-детски серьёзные интонации я не раз слышал, работая в милиции. Так разговаривали со мной и коллегами похожие на взрослых солидных гномов мальчишки и девчонки, на которых было пофиг их родителям. Сердце дрогнуло. Правда, те не носили хорошие пальто из чистой шерсти и никогда не видели столько денег зараз.

Деньги нисколько не уменьшили моё желание браться за дело, я лихорадочно искал повод, чтобы выпроводить Марию. Настораживало в ней всё.

Речь: безэмоциональная, грамматически безупречная, даже красивая - литературная, не засоренная слэнгом. Но поймите: для подростка нормально вставлять через каждые два слова всевозможные "имбы" с "кринжами".

Наряд: не то школьница, не то старая целомудренная дева, боящаяся явить миру лишний миллиметр кожи. Гардероб Марии казался собранным из чуждых друг другу, плохо подогнанных деталей. Я даже подумал - профдеформация - не подвергается ли девчонка насилию дома. Какой-нибудь дядя или мамин хахаль. Так старательно прятала она своё тело

Короткую подростковую синюю юбку, сидевшую вызывающе высоко, нейтрализовали плотные чёрные колготки, снимавшие любой намёк на эротику. Броня от холода и взглядов одновременно.

Шею скрывал высокий, почти до подбородка серый толстый свитер. Свитер-убежище, свитер-скафандр от мира. Он скрадывал все линии тела, делая Машу бесполой. Контраст был ослепительный: верх - монахиня, низ - ученица из плохого кино про бунт.

Не по размеру широкое в плечах пальто висело на ней как мантия. Мария утопала в нём, и это завершало образ: не девочка, а тень в неподъёмной для неё взрослой скорлупе.

.И всё это - лишь обрамление для лица. Оно было бледным, почти прозрачным, с синевой под серо-зелёными глазами, как у тех, кто плохо спит или много плачет. Но взгляд... Взгляд был не детским. Не подростково-нахальным или испуганным. Он был тихим и всевидящим. Мария смотрела не на меня, а сквозь меня, будто за моей спиной на стене копошилось что-то куда более интересное.

Казалось, девочке было неловко от её короткой дерзкой юбки, и в то же время она нисколько не стеснялась меня, взрослого мужчины. Будто я был мебелью или бесплотным призраком. Это было непривычно и слегка злило.

Немного позднее, столкнувшись со Светланой, матерью Маши, я понял: её красота обещала повторить материнскую, но была спрятана, как клад, под слоями нелепой одежды и усталости. Она была похожа на незаконченный эскиз гения и лунатика одновременно. В школе её либо дразнили, либо боялись.

- Ты откуда про меня узнала, Мария Турова?

- От Татьяны Владимировны.

- Соколовой что ли?

- Да.

- А на неё как вышла?

- К маме заходила подружка. Тоже из авиации. Её преследовал какой-то придурок. Татьяна Владимировна помогла: он отстал. Я услышала их разговор, погуглила, нашла телефон, мы встретились. Но она сказала, что это не её профиль, а детектив в Октябрьске один - Вы.

- Вот как. Ну, выкладывай, что там у тебя.

- У меня украли личный дневник.

- И ты ради этого пришла к частному детективу?! Думаешь, я возьмусь за это?!

"Таня, похоже, перестаёт ловить мышей. Я был о ней лучшего мнения".

- Возьмётесь.

Губы Марии впервые слегка тронула улыбка.

- И почему же?

- Потому что это связано с делом Строителя.

Я слишком старательно расхохотался - и сразу заметил, что старание моё не осталось незамеченным.

- Дело Строителя меня интересует ещё меньше, чем твой дневник, Мария Турова. Я прекрасно знаю, кто это, знаю, что он мёртв. Да, ничего нельзя доказать, к делу не подошьёшь, но я давно уже не опер. Это всё "дней минувших анекдоты", не более. Читала же "Онегина" в школе? А дневник ты просто потеряла или засунула куда-то и забыла куда. Девичья память. Ступай и не мешай дяде Валику работать.

- Вы говорите неправду, - девчонка не злилась и не упрекала, лишь констатировала факт, - Вам мало знать, кем был Строитель. Вы хотите понять, что им двигало. И всё, что связано со Строителем, в том числе, мой дневник, Вас очень интригует.

Мария была права. Я лгал ей, а до этого лгал вам. Ну, как лгал... Говорил правду, но не всю.

***

Ольга нанесла свой удар не только ради карьеры. От этого он не становился менее жестоким и несправедливым, ведь между мной и Еленой действительно ничего не было, хотя она послала мне не один молчаливый знак: всё очень даже возможно

Лена Миронова, тогда молодой амбициозный помощник прокурора - человек из другого мира. Персонифицированная Система в её лучшем, человечном варианте. Обещание защиты, справедливости, правил, которые работают.

Синяя прокурорская форма, её вторая кожа, панцирь легитимности. Идеальный покрой, царский цвет. Цвет неба, закона, доверия. Он внушает не страх, а уважение.

Красота порядка и здоровья. Чистая кожа, ровный румянец, гладко убранные волосы. Лёгкий ненавязчивый парфюм. Елена всегда выглядит ухоженной, выспавшейся, сытой - именно сытой, а не зажравшейся, как многие её коллеги.

Возможность иной, светлой, упорядоченной жизни. Жизни, где есть форма, устав, будущее. Которую принято называть "нормальной". Семья, ипотека, поездки к морю. Живая антитеза окопу Великого отступления.

Я решил действовать на двух направлениях сразу. Пресса и бюрократия, Ольга и Елена. Наш чисто деловой альянс не укрылся от Оли, остальное сделала женская фантазия. Нынешняя Лена с её звездами и замской должностью, возможно, смогла бы меня защитить. Тогдашняя - нет.

Она потеряла надежду двинуть наши отношения дальше дружбы, вышла замуж за хорошего человека, но не утратила надежду вернуть меня к свету. Душеспасительные беседы о вреде холостяцкой жизни, попытки познакомить с одинокими подружками...

Словом, однажды мы пили кофе на обеде, и Лена вдруг рубанула сплеча:

- Думаю, я знаю, кто был Строителем.

- Был? - не скрывая иронии, спросил я. - Откуда такая уверенность, Лена?

- Был, Валентин (она всегда называла меня только полным именем), был. Он мёртв уже несколько лет. Поэтому остановилась серия.

- Выкладывай.

- Всё не смогу, но кое-что расскажу. Прокуратура недавно проверяла райотдел, шерстила старые материалы. И вот что мне попалось на глаза.

Через четыре месяца после последнего убийства и через два после твоего рапорта об увольнении в затопленном техническом колодце на территории старой, заброшенной котельной было найдено тело мужчины, одетого в спецовку одного из ЖЭКов. Коллеги его и опознали: Яков Лукич Ремесло. На работе его уже обыскались, а слесарь он был почти идеальный и непьющий.

Вышли на квартиру. Соседи выдали обычный набор: одинокий, вежливый, работал или тихо сидел дома. Родни в Октябрьске у Ремесла не нашлось, друзей, любимых женщин или мужчин тоже. Хату вскрыли в итоге, ничего подозрительного не нашли - обычная холостяцкая однушка, вроде твоей, книг только для слесаря многовато. Думаю, и не искали, никому не пришло в голову связать жалкий труп в колодце с изощрённым неуловимым маньяком. Впрочем, Строитель ведь никогда ничего не брал у жертв.

Я кивнул.

- Дело закрыли: несчастный случай. Шатался одинокий мужик по котельной, упал в колодец, ударился головой и утонул. Тело так никто и не востребовал, хоронили за госсчёт, как бомжа.

- Лена, мне очень жаль идеального одинокого слесаря Якова Лукича, нелепо погибшего в колодце котельной, но причём тут Строитель?

- Притом, что в спецовке погибшего нашли знакомый нам всем хлам. Проволочки, бечёвки, расплющенную банку из-под колы... Думаю, это действительно несчастный случай: Ремесло упал, присматривая место для нового убийства и очередного представления с трупом. Да и активность Строителя сразу сошла на нет.

- Даже если это не совпадение, к делу такое не пришьёшь.

- Естественно. Дело Строителя уже не то что холодное - это вечная мерзлота. С тем, что убийцу никогда не найдут, смирились даже близкие убитых. Мои наработки такой лёд не растопят. Но sapienti sat. Это он.

Мы допили кофе. Я помог Лене надеть плащ. Она вдруг улыбнулась, и в этой улыбке было что-то невероятно знакомое, что-то от той, прежней Лены, с которой мы толкали дело Строителя.

- Валентин, я прекрасно понимаю, что шестерёнки в твоей голове уже крутятся. Если обнаружится что-то такое...пришиваемое...

- Я знаю, что ты обожаешь кофе.

- Приятно говорить с умным человеком.

***

- И как связан твой дневник со Строителем? - спросил я Марию.

Та второй раз улыбнулась, на этот раз не только губами. Дрогнули уголки глаз, взгляд просветлел.

- Найдёте - узнаете. Пусть у Вас будет не только материальный стимул.

Я беззвучно и беззлобно выругался. Вот ведьмочка! Девчонка начинала мне нравиться.

- Материальный стимул вперёд (я озвучил сумму). Договор сейчас оформим. Общаемся на "ты", зови меня Валентин, я тебя буду Мария или Маша. Это не знак особой симпатии или близости, просто так удобнее.

- Ясно.

- И вот ещё что...

Я помялся.

- Маша, мы теперь деловые партнёры, недомолвок быть не должно. Ты - девочка взрослая, должна понять. Словом...тебя не обижают дома? Какой-нибудь родственничек. Или бывает, что у мамы появляется мужчина, который интересуется... не только мамой.

Мария отрицательно мотнула головой - по разу налево и направо.

- Меня никто не насиловал и не домогался. Я девственница. Я одна на этой планете. У мамы первым делом самолёты, а мужчины у неё одноразовые в отелях. Она сказала как-то, что меня ей хватает за глаза и за уши. Думаю, и папаша мой из таких... Без обязательств. Мне действительно просто нужен мой дневник. Когда он найдётся, ты поймёшь, почему.

***

Фелиция Игнатьевна Вержбицкая, школьный психолог, сидела напротив меня в тугом костюмчике мозгоправа, поблёскивая стёклами очков. На эту встречу в кофейне она шла явно через силу - мне пришлось пригрозить по телефону именем и погонами Елены Мироновой, пообещав внеплановую прокурорскую проверку.

Всё в этой даме - её тронутая первым увяданием красота, наряд, манера держаться, речь - говорили о жизненном девизе "казаться, а не быть". На дне больших холодных аквамариновых глаз скрывался не ум, а жадный ненасытный блеск. Вычурная причёска казалась частью сценического образа актрисы. В уголках губ и глаз таилась лёгкая, сухая стянутость, выдававшая нервную привычку поджимать губы или щуриться. Колени были намертво сжаты, пальцы рук нервно мяли складку юбки. Вержбицкая - нервная, переусложнённая и переутончённая - напоминала человека, еле удерживающего себя в равновесии. Ткни - повалится. Так я и поступил.

- Фелиция Игнатьевна, у нас обоих много дел и мало времени. Просто отдайте мне дневник Маши Туровой, и покончим с этим.

- Я не понимаю, о чём Вы, - почти взвизгнула та. - Это оскорбительно...

Разоблачение этой гордой и насквозь фальшивой дочери польского народа, чьих предков загнали в наши места ещё при Сталине, ничего не прибавит к моей славе частного детектива. На мой вопрос, не подозревает ли она кого, Мария сразу заявила:

- Психологиню нашу.

- Почему? - спросил я. - Основания?

- Ей одной не пофиг на меня.

Услышать такое леденящее умозаключение от миловидной, что ни говори, восемнадцатилетней девчушки - не самый приятный опыт. Недалеко отстоит от женских тел на носилках.

- Будете вилять и валять дуру, Фелиция Игнатьевна, - я врубил режим хамоватого злого мента, - получите проблем по самую маковку. Сидеть!

Я вытянул руку, как шлагбаум, пресекая её попытку встать из-за столика.

- Слушайте сюда, дамочка. Второй раз спрашиваю: имя зам прокурора Елены Мироновой Вам что-то говорит? Так вот, я с ней в отличных отношениях! А теперь прокрутите в своей красивой головке, что проверяющие найдут в Вашем кабинете, какие книги, вещицы, файлы на компьютере... Турова мне всё рассказала. Оккультизм в элитной женской гимназии, красота! Вмешательство в частную жизнь совершеннолетней девушки, ещё краше. Статья 137 УК РФ, слышали про такое?

Вержбицкая понесла полный бред, заквашенный на психологии и эзотерике с нотками польского мессианства. Мол, поработать с Машей её просила классная - "девочка ни с кем не общается, с девочкой никто не общается". Вержбицкая якобы нашла у Туровой "развитые медиумические способности" - у неё, дескать, "фамильное чутьё" на такие вещи.

- Я сама видела, как Маша стояла у окна, в которое упёрся взгляд, и её губы шевелились. Не в молитве, а в тихом, монотонном диалоге с пустотой.

Дальше Фелиция Игнатьевна заметила, как девочка то и дело пишет что-то в дневник, который бережёт, как зеницу ока и всегда носит с собой. Не сумев справиться с искушением, Вержбицкая банально свистнула дневник, пока Маша бегала во дворе гимназии на уроке физкультуры.

- Поймите же, Маша - лишь пассивный приёмник аномальных данных. Она их фиксирует, но не осмысливает, не использует. Дневник - это сырая база данных, карта неких мест силы. Я, с моим образованием, знаниями в области психологии, истории и оккультизма могла бы расшифровать эти данные, понять закономерности, установить контакт с источником... Феномен может быть связан с кладбищем репрессированных поляков...

- Могли бы, но не станете. Где дневник? Ну?!

- На работе, в моём кабинете.

- Надевайте пальто. Едем в гимназию. Счёт, пожалуйста.

Вержбицкая устроилась на заднем сиденье. Я демонстративно щёлкнул центральным замком.

- Я буду жаловаться, - капризно заявила она. - Это беспредел, по сути, похищение. Я даже не знаю, могу ли я быть спокойна за свою женскую честь...

- Не будете. Работа у Вас хорошая, потерять её Вы не захотите. И за честь можете не переживать: смазливые истерички и вруньи не в моём вкусе.

Презрительно усмехнувшись, она прикрыла колено полой пальто.

- Таким как Вы, не понять...

- Да куда уж нам! Это Вы у нас аристократка, избранная, страдающая, призванная к контакту с иными мирами. Только вот что, Фелиция Игнатьевна. Не затем Ваши дед и бабушка выжили в ссылке, чтобы Вы крали дневники у школьниц и играли в колдунью в казённом кабинете. Вы - жалкая пародия на них. Они хранили свет, язык, веру, память.... А Вы лезете в грязь и тьму. Они были невинно репрессированными. А Вы - просто воришка и любительница подглядывать в замочную скважину

Вержбицкая - мертвенно бледная, с её бутафорской причёской и животным страхом в глазах - напоминала мне хрупкую фарфоровую куклу, в которой обнаружилась трещина.

"А с Мироновой всё же поговорю. С такими психологами в школе никаких "групп смерти" не надо".

- И упаси Вас Бог, Фелиция Игнатьевна, хоть как-то навредить моей клиентке.

***

Елена была права: тот разговор о покойнике в котельной действительно раскрутил шестерёнки в моей голове. Результат, правда, скорее обескураживал.

Яков Лукич Ремесло, уроженец Октябрьска с отличием закончил в своё время столичный институт архитектуры и строительства и остался в Москве. Там он разработал проект бизнес-центра, который разрушил его жизнь.

По настоянию заказчицы - взбалмошной скоробогачки - в проект, несмотря на протесты Ремесла, были внесены нелепейшие безграмотные изменения, словно основанные на какой-то альтернативной физике. В процессе строительства произошли обрушения конструкций, были погибшие и раненые. Началось разбирательство, дамочка исчезла за границей, Яков Лукич попал под следствие, но сумел оправдаться, доказав, что изменения в проект вносились без его ведома. На его карьере архитектора, тем не менее, был поставлен жирный крест. Ремесло вернулся в Октябрьск к старенькой маме и остаток своей тихой одинокой жизни кочевал из одной конторы в другую в качестве простого слесаря. Руки у него, похоже, были золотые.

Негусто, правда, некоторые зацепки всё же были.

Первое. Я отрыл свои старые блокноты с зарисовками фигурок, найденных возле тел жертв Строителя. В них и вправду можно было углядеть некие архитектурные элементы, искажённые конструкции.

Второе: убийства начались вскоре после смерти матери Якова Лукича. Оставшись в полном, абсолютном одиночестве, он мог слететь с катушек.

Третье: виновницей катастрофы была женщина. Это объясняло бы ненависть Строителя к прекрасному полу.

Мы снова встретились с Еленой...и единогласно пришли к заключению: для перезапуска дела Строителя этого ничтожно мало. Крупицы биографии и смутные догадки - против вечной мерзлоты.

***

Я сидел в кабинете, дожидаясь Турову и борясь с искушением пойти по пути Вержбицкой и прочитать дневник, не дожидаясь согласия или приглашения Маши. Заскрипела ступенька-сигнализация, громко застучали каблуки. Воздух сгустился, запахло другим пространством: стерильным воздухом салона бизнес-класса, нотами дорогого парфюма и едва уловимым холодом высоты.

Я сразу понял, что это мама Марии. Она выглядела так, будто её нарисовали для рекламы чего-то недостижимого: швейцарских часов, альпийского спа, дорогого лимузина. Геометрическое совершенство. Красота, которая не обещает уют, а требует дистанции.

Бежевое классическое пальто - не для Октябрьска. Оно было сшито для променада в Лондоне или ожидания такси в Цюрихе. Каблуки модельных сапог буквально кричали о своей неуместности на потрёпанном линолеуме.

Её взгляд холодно скользнул сначала по мне, затем по массивному советскому столу, переполненной пепельнице, стакану для карандашей и ручек, портрету Великого князя, испещрённой пометками и утыканной булавками карте Октябрьска, выцветшему фото на стене (молодой я в милицейской форме), горшку с засохшим фикусом, электрочайнику, обшарпанному, заваленному папками шкафу.

- Светлана Турова.

- Валентин Барбело.

- Мария, моя дочь, заключила с Вами договор. По сути, на мои деньги. Поэтому я тоже участник этих отношений.

"Мария". Не Маша, не Маня, не Муся. Деталь.

Я подумал, что эти идеальные руки с безупречным маникюром могли красиво подать бокал шампанского в полёте или положить на стол конверт с деньгами ("на жизнь"), но ни разу не взъерошили в ласке тёмно-русые кудряшки дочки. В ушах зазвучал голос Маши:

- Когда мне было семь, мама сказала: она меня не хотела. Будет кормить, одевать-обувать, даст образование, из квартиры не погонит, а остальное я сама.

Для девочки эта холодная, почти античная красота была ежедневным укором: ты - моя дочь, но ты не вписываешься в мой безупречный небесный мир. Ты - ошибка в расчётах, живое напоминание о вторжении хаоса (возможно, связанного с отцом).

Светлана опустилась на стул.

- Я понимаю, она уже взрослая, восемнадцать лет. Но прошу держать меня в курсе.

Слова звучали, как пункты на брифинге.

Из кармана её пальто заиграл рингтон телефона.

- Мария? Ты поела? Деньги на столе. Ночью лечу в Москву. Потом Хайнань. Будь умницей.

Казалось, она сверялась с каким-то незримым чек-листом: "Дочь: жива, сыта, одета, на месте. Галочка".

Я вспомнил увиденное однажды в интернете фото: стюардесса в лифте аэропорта и надпись на его зеркальной стене: "Этот человек отвечает за Вашу безопасность". Безопасность. Светлана выбрала её. Заморозить всё, что может причинить боль: привязанности, воспоминания, материнский инстинкт. Летать выше облаков, где нет ни грязи, ни призраков, ни требований растущей дочери.

Турова-старшая продиктовала свой номер, взяла мою визитку. Ещё раз окинув взглядом кабинет, она сказала:

- Знаете, я понимаю, почему Мария выбрала Вас.

- Почему же?

Она ответила вопросом на вопрос:

- Думаете, за что я люблю авиацию?

- Деньги...форма...путешествия... Контрабас*. Трудно судить, я её не особо люблю.

Мне очень хотелось хоть как-то пробить её безупречную броню.

- И это тоже. Но главное в другом. Высота выбивает дурь из головы. Показывает, кто ты есть на самом деле. Я насмотрелась на девчонок, что приходят к нам. Сложные, ищущие себя, страдающие от невостребованности, от сложных отношений... Один проблемный рейс - и всё как рукой сняло. Человек повзрослел за час. Чего и Вам желаю, и дочери. Прощайте, Валентин.

***

Я пил чай, смолил очередную сигарету и беззвучно разговаривал с Николаем Николаевичем.

- Думаете, она первая, Ваше Высочество? А Лена?

"Валик, да брось ты ковыряться. Нашёл себя и живи. Возраст-то какой". Как будто "найти себя" - это получить ключ от сейфа с готовыми ответами. Запереться в нём и сидеть, как сыч, на куче золотых: вот он я, готовый, завершённый.

Это не взросление. Это смерть при жизни.

Тот, кто "нашёл себя" - он подписал себе приговор. Он поставил точку. Закончил книгу, закрыл её и поставил на полку - между "Справочником садовода" и "Войной и миром". Теперь он может только пылиться. Все его поступки уже не поиск, а ритуал. Он не живёт - комментирует уже написанную главу про себя. У него есть мнение на каждый случай, и оно всегда одно и то же. Он не может измениться, потому что тогда рухнет вся конструкция, всё это шаткое здание под названием "найденный я".

Я... я не могу так. Моё "я" - это не сейф. Это развалины после взрыва. И я там, посреди этого ада, с киркой и щёткой. Разгребаю обломки. Иногда нахожу кусок стены с остатками обоев - а, так вот какой у меня был вкус в двадцать лет. Смешно. Иногда натыкаюсь на неразорвавшийся снаряд - это какая-нибудь обида или стыд. Осторожно, надо обезвредить, разобрать по винтикам, понять, как устроен.

Да, это больно. Да, я постоянно в цементной пыли и ссадинах на душе. Да, я никогда не выстрою здесь высотку, в которую можно заселиться и любоваться видом. Но я на руинах. Я в процессе. Я не знаю, что найду завтра. Может, клад под завалами. А может, ещё один труп той версии себя, которая оказалась фальшивой.

"Нашедшие себя" смотрят на меня с жалостью. Думают, я потерялся. А я гляжу на них - и вижу покойников в красивых гробах. Они уже всё решили. Простили то, что нельзя прощать. Смирились с тем, с чем нельзя мириться. Назвали чёрное белым для своего же спокойствия. И спят сном младенцев в своих готовых мирах.

Я буду ковыряться в своих развалинах до гробовой доски. Потому что единственная альтернатива этому - закопать себя заживо под плитой с надписью "Вот он, настоящий я". Нет уж. Лучше уж вечный сквозняк сомнений, вечная изжога от вопросов без ответов. Лучше это бесконечное, паршивое, мучительное становление.

Это не болезнь. Это единственная прививка от мёртвой спячки, которую называют "зрелостью". Я предпочитаю вечно быть подростком в душе - недоумённым, злым, ранимым, ищущим. Чем стать этим... упакованным в вату результатом. Нет. Я не найду себя. Я его - этого себя - каждый день заново выкапываю. И если повезёт, то не задохнусь под завалами. Так-то, Ваше Высочество. А немца мы таки одолеем.

***

Наряд Марии ничем не отличался от тогдашнего. Я показал девочке тетрадь.

- Она?

- Она. Вержбицкая?

- Угу.

- Теперь она мне задаст...

- Пусть только попробует. Наберёшь меня, я ей устрою... Будет ходить в прокуратуру, как на работу.

Маша хихикнула.

- Прочитал?

- Нет. Я не Вержбицкая. Не имею привычки читать чужие дневники и письма без приглашения.

- Читай, Валентин, я не против. Только чаю мне сперва сделай.

Она сняла пальто, ботинки и с ногами забралась в продавленное кресло.

Тетрадь не была классическим дневником. Просто хаотичные записи без датировки.

Сначала два разговора с матерью.

1. "Когда творился это ужас с убийствами женщин в городе - тебя, Мария, тогда ещё и в проекте не было - я вспомнила один случай. Я гуляла летом в парке, купила мороженое, села на скамейку. Доела до половины и вдруг физически ощутила, что на меня смотрят. Мужчина на соседней дорожке, с виду не пугающий, не агрессивный, просто странный... Пристальный тяжёлый взгляд. Я поспешила уйти. Меньше, чем через час я забыла всё, его лицо, всё... А потом, читая в газетах про этих несчастных девчонок, думала: вдруг это был он. Ладно, проехали. Просто помни, Мария, что мальчики далеко не всегда такие милые, как кажутся".

2. "Мама вернулась из очень тяжёлого рейса и позволила себе бутылку белого вина - "снять стресс высоты".

Я представил себе, как Светлана понемногу превращалась из идеальной статуи в живого, уставшего человека с размытым взглядом. Ну, не удержался.

"Мама говорила не со мной, а куда-то в пространство.

"Это было над Атлантикой. Ночь, чистое небо. Я была тогда рядовым бортпроводником. Разносила кофе в бизнес-классе. И вдруг капитан вызывает старшую, срочно. Я подумал: что-то случилось".

Она сделала глоток вина, и её пальцы, обычно идеально спокойные, слегка дрогнули на стебле бокала.

"Старшая собрала нас и сказала: "Не сеять панику, но следите за реакцией пассажиров у левого борта". Я подошла к иллюминатору. И увидела... свет. Не огни другого самолёта. Не спутник. Они... они летели строем. Три штуки. Совершенно бесшумно. Не мигали. Просто ровный, холодный белый свет. Они шли с нами на одной скорости, на одной высоте. Минуту. Две. Пять".

Светлана замолчала, её взгляд ушёл вглубь памяти.

"Самое жуткое было не это. Капитан связался с диспетчерской. Те спросили наши координаты, высоту... и замолчали. Потом сказали: "Ведите самолёт по плану. Никаких комментариев пассажирам". А те... те огни просто... погасли. Не умчались. Не растворились. Погасли, как три перегоревшие лампочки в чёрной пустоте. Больше ничего. Ни в рапорте, ни в СМИ. Ти-ши-на".

Она обвела комнату взглядом, словно впервые увидела эти знакомые стены.

"И знаешь, что я почувствовала тогда? Не страх. Одиночество. Такое космическое, ледяное одиночество. Мы там, в нашей консервной банке, со своими касалетками и пледами... а там, снаружи, может быть, кто-то другой... Кто смотрит. Кто может погасить свет и исчезнуть. И нам никогда не понять - зачем".

Она допила вино и резко поставила бокал. Маска вернулась на лицо, но трещина осталась.

"Забудь, Мария. Бред уставшей женщины. Никому не рассказывай".

Уж простите меня за эти ремарки, дал волю фантазии. Но как иначе передать то, что сквозит между строчек?

Я остановился, отложил тетрадь. Недавняя жажда познания постепенно сменялась обратным чувством. Захлопнуть крышку.

Что мне это даст? Что это даст другим? Восемь жертв давно истлели в своих могилах. Яков Лукич Ремесло тоже. Близкие погибших перелистнули скорбную страницу или умерли, не сумев жить с этим. Дело погребено в архивах. Декорации сменились, равно как и актёры. И я, и я Лена Миронова сможем жить дальше, не тревожа тени прошлого.

Сейчас Мария Турова допьёт чай, отдам ей тетрадь и выпровожу восвояси. Я выполнил работу, дальше сама, ножками, ножками. Взрослая девочка. Можно идти замуж и депутатов выбирать. Играть в того мужика в длинном чёрном пальто и тёмных очках из фильма с Жаном Рено мне совершенно не хотелось.

В этот момент погас свет. Девчонка ойкнула.

- Погоди.

Привычным жестом я достал из ящика стола фонарик, включил. Жёлтый луч прорезал темноту.

- Сейчас починят. Зданию больше полувека, тут вечно что-то вырубают, то воду, то свет.

- Так съезжай отсюда.

- За это хорошо скидывают арендную плату. А с деньгами у меня...

- Ааа.

Маша прихлебнула чай. Помолчала. Потом тихо, почти невпопад:

- Валентин...

- Ну?

- А я действительно могу тебе позвонить, если Вержбицкая..?

- Да, конечно.

Маша помолчала и вдруг выпалила:

- Спасибо. Мне очень приятно, что тебя это беспокоит. Мама-то скажет, мол, разбирайся сама.

"Бедная девочка, - подумал я. - Её, похоже, любили ещё меньше, чем меня".

В это момент зажёгся свет.

- Вот видишь.

Я решительно открыл тетрадь. Я не могу победить: убитых не воскресишь, убийцу не накажешь, но пусть моя работа станет хотя бы свидетельством.

***

Записи в дневнике стремительно хаотизировались. Вержбицкая не наврала: Мария невольно вступала или думала, что вступает, в контакт с некими страдающими женскими сущностями. Девочка называла их Тенями.

Я украдкой посмотрел на Машу. Она, удобно устроившись в кресле и вставив в уши эйрподсы, слушала по смартфону какой-то подкаст. Её деликатность и незаметность поразили меня. Подростков обычно мало волнует исходящий от них шумовой фон.

"Галлюцинации? Истерия от одиночества и нехватки любви? Попытка хоть как-то привлечь к себе внимание? Или всё же...растление...насилие... Или наркотики? Вержбицкая - дрянь, вот что её должно было волновать, а не потусторонний бред!"

В дневнике Маши почти не было страха. Она не боролась с Тенями, не пыталась изгнать - она наблюдала, слушала и записывала. Даже дала им имена - условные, по алфавиту: Анна, Берта, Вера и т.д., всего восемь. Тут по моему позвоночнику впервые пробежал холодок.

Маша не отталкивала Тени, а пассивно принимала их, как чёрная дыра принимает свет. Для призрака, жаждущего быть замеченным, девочка становилась мощнейшим магнитом.

В какой-то мере они были сёстрами по несчастью. Незаметные привидения в безразличном мире.

Машин дневник стал не просто блокнотом, а картой, контрактом, якорем. Давая Теням имена (пусть и условные) и фиксируя их слова, Турова-младшая формально признавала их существование в своём личном мире. Это создавало своего рода канал, тоннель. Они приходили, потому что были вписаны в её реальность.

Мария - одинокая, нелюдимая, нелюбимая, способная верить в потустороннее - стала аварийным клапаном в стене между мирами. Тени приходили к ней по тем же законам, по которым вода находит трещину в скале: потому что есть путь наименьшего сопротивления. Её трагедия была в том, что этот путь пролег прямо через её душу.

"Так, стоп, Валик, - одёрнул я себя, - ты не мистик, а детектив, бывший опер. И начальной версией должно быть то, что перед тобой чудаковатая фантазёрка или просто больной человек. Вежливо отправь девочку домой, возьми паузу якобы на подумать, а сам попробуй за это время донести ситуацию до её крылатой мамаши".

Впрочем, слова эти остались гласом вопиющего в пустыне. Потому что из хаоса полных боли, ужаса и стыда реплик, пугающих рисунков, схем, адресов, координат проступала знакомая мне одному картина. Мелькали детали, известные только следствию, не выходившие наружу, не попадавшие ни в газеты, ни в телевизор, ни в интернет. А на последней странице, словно отчаянная морзянка "SOS" снова и снова повторялось: "ВАЛЕНТИН БАРБЕЛО...ВАЛЕНТИН БАРБЕЛО...ВАЛЕНТИН БАРБЕЛО..."

- Мария.

Я аккуратно коснулся плеча девочки. Она вынула наушники.

- Да.

- Я прочитал. Чего ты от меня хочешь?

- От тебя конкретно я хотела только одно: чтобы дневник вернулся ко мне.

- Вот он.

- Ага. Спасибо.

- Дальше что?

- Не знаю.

Помолчав, она добавила:

- Я бы хотела, чтобы они оставили меня в покое.

- Тут не я нужен, Маша. Нужен нормальный психолог, не Вержбицкая. Или даже врач. Уж прости, но мы пообещали быть откровенными друг с другом. Ты нездорова.

Маша пожала плечами.

- Они не помогут.

- Почему?!

- Это не болезнь, не глюки. Это по-настоящему. Я ничего не знала об этих убийствах, клянусь, Валентин. Ты же мент, понимаешь, какие детали они мне сообщают!

Я упрямо помотал головой, пытаясь отгородиться от накатывающей волны.

- Валентин, они нашли ход и уже никогда не успокоятся. Пока я реально не свихнусь. Представь, что тебя похитили, заперли в тёмном подвале, и вдруг ты видишь дырочку, мимо которой ходят люди. Ты будешь орать. Час, два, до хрипоты. Вот и они... Орут через меня.

- Не знаю... Тогда иди в церковь, это по их части...

Маша усмехнулась.

- Ты думаешь, я - глупая девчонка, фантазёрка, насмотревшаяся и начитавшаяся про НЛО? Думаешь, никогда не считала, что брежу, схожу с ума? Помнишь мою запись про тот гаражный кооператив, о котором рассказала Анна?

- Её звали Полина. Третья жертва, - машинально буркнул я.

- Однажды я устала от их историй и нытья и пошла туда. Нашла этот проклятый полусгоревший гараж... И...и... всё видела. Как будто была там, когда он это с ней делал ... И так на каждом месте, я все обошла... Они не успокоятся, Валентииииин... Я не знаю, что им нужно, но одна я не выдержуууууу... У меня своя война, ты должен понимать.

Маша как-то обмякла и разрыдалась - тихо, безнадёжно, без сил. Потоптавшись с полсекунды, я сел рядом, начал гладить её по голове, по вздрагивавшим плечам.

- Ну, ну, ну... Всё, тише...

- Помоги мне, Валентин, пожалуйста... Я заплачу. Выбью из мамы столько, сколько ты попросишь. Подработаю... - говорила она между всхлипами.

***

- Что ты видишь, Маша?

Я ждал истерик, пустых взглядов, оккультного бреда. Вместо этого Маша, бледная, но собранная, вглядывалась вглубь заброшенной пристройки и давала чёткие, сухие ответы, словно под протокол:

- Он снял с неё плащ. Не сорвал. Расстегнул пуговицы и снял. Сложил вдвое, положил на ящик. Потом... свитер. Тоже сложил. Она этого больше всего стыдилась. Не боли, не того, что он её обнажил. А того, как он это с ней делал. Будто готовил инструмент к работе.

Я замер. Я не давал этих деталей даже Ольге и Елене. Их никогда не было в прессе.

- В какой позе лежит тело?

- На боку... руки... согнуты к груди, как будто спит...

- Почему она не сопротивляется, не бежит, не кричит, не зовёт на помощь?

- Не... не знаю... Голова тяжёлая и кружится... Руки и ноги, как ватные... Это всё... А! Тряпка.

- Какая тряпка?

- Не знаю. Просто тряпка. Они тоже не всё знают, не всё помнят. Информация постепенно разрушается. Поэтому они спешат выкричаться через меня.

- Опиши убийцу.

Стандартный мужской портрет, под который можно подогнать Ремесло, меня или соседа Петровича.

- Погоди, Валентин. Так... Пахло лекарством... Сладковатая вонь...

Тряпка...запах... Эфир? Хлороформ?

- Как на неё напали?

- Она помнит человека в спецовке. Трезвый, даже интеллигентный. Он вежливо сказал, что дороги нет, ведутся работы, но он покажет обходной путь. Потом тряпка... Его шёпот: "Хаос в изгибе бедра...исправить силой...линия..."

Мы с Машей обошли все восемь мест, где я нашёл трупы. За это время я очень узнал об убитых женщинах больше, чем за годы расследования. Об их эмоциях, привычках, слабостях, любви и ненависти. О самых сокровенных, интимных деталях. О чудовищном ужасе, стыде и боли, через которые прошла каждая. О тошнотворной, методичной игре убийцы с их телами и одеждой.

Та защитная стена, которую мне удалось выстроить когда-то между собой и жертвами, рухнула. Каждая из погибших от рук Строителя перестала быть абстрактным набором данных в деле. Они стали личностями. Зину в школе ждал сынишка. Виктория в день смерти кое-как заклеила лаком для ногтей дырку на колготках. Такие крошечные, бытовые, невыносимо человечные подробности въедались в память, как осколки стекла.

И я понимал, что пути назад после такого не будет. Это ловушка, в которую через Марию завлекли меня Тени, практически ничего не дав взамен.

Да, подтвердилась моя версия о том, что Строитель использовал одурманивающее вещество. Невозможно без сопротивления отвести на заклание восемь здоровых женщин. Да, теперь я, как и Лена, был почти уверен, что Яков Лукич Ремесло и есть Строитель.

Но я ни на йоту не приблизился к разгадке главного - его мотивов. Да и возобновить дело на основании записей невольного медиума и разговоров с призраками, прямо скажем, проблематично. У меня по-прежнему не было ни-че-го.

***

Я смотрел на синюю форму Елены, появившейся в моей берлоге, словно живое напоминание: "Валентин Барбело, смотри, каким ты мог бы быть. Чистым, признанным, уважаемым, солидным. Ты мог бы носить такую же или похожую красивую форму. Без своего Великого отступления.

Вместо этого ты таскаешь обноски и торчишь в трущобе.

Это был твой выбор? Или твой приговор?"

Синяя полушерстяная ткань казалась невероятно яркой, почти светящейся. От Лены пахло не табаком и отчаянием, а свежестью, каким-то хорошим, лёгким парфюмом и успешно завершёнными делами.

"Они всегда так красиво упакованы. У них такие ясные глаза. В них нет наших трещин. Но... они не видят того, что видим мы".

- Лена, мне нужны рабочие журналы всех жилконтор, где работал Ремесло.

- Легко сказать... Ты что-то надумал?

- Типа того. Поможешь? Эти пид... говорящие головы в телике вечно же твердят о том, что надо заниматься ЖКХ, что там куча проблем... Придумайте какую-нибудь проверку. Ты же умница, Лена.

- Попробую, Валик... Но не обещаю, учти. Это хорошо, что у тебя пробудился охотничий инстинкт.

"Я всё равно построю свой корабль и облечу глубины этой кошмарной вселенной. Даже если не смогу никому рассказать об увиденном.

Маша Турова будет спокойно спать. Окончит школу, сдаст ЕГЭ, поступит в университет, уедет из этой дождливой осенней дыры... Найдёт хорошего мальчика, влюбится, выйдет замуж. Забудет всё, как страшный сон. Свет знания - лучшее средство от теней.

Родные и близкие убитых будут знать имя их палача и то, что он тоже получил своё. Его покарала не система, а сама жизнь. Хотя бы так".

- Германцам не понравится этот манёвр, Ваше Императорское Высочество, - сказал я портрету Великого князя.

***

Совершеннолетие дочери Светлана Турова, похоже, восприняла как повод минимизировать родительские обязанности. Будь у меня восемнадцатилетняя дочка, меня бы крепко напрягла её странная полудружба с взрослым мужиком, имеющим габитус неудачника. Меня бы да, Светлану - нет.

Маша в это время проводила у меня почти всё внешкольное время. Делала тут же уроки, слушала на планшете или смартфоне подкасты или смотрела документальные фильмы про НЛО, перечитывала свой дневник, слушала мои рассказы о работе в милиции или военной кампании 1915 года. Иногда мы в шутку пикировались.

Я:

- Опять твои тарелочки? Искали пришельцев, а нашли метеозонд. Или комету. Всё как обычно - шум из ничего.

Маша (не поднимая глаз от экрана):

- Ты про свою войну тоже так говоришь? "Шум из ничего?" Тысячи людей погибли - и это просто абзацы в учебнике. Они тоже не оставили после себя ни тел, ни внятных отчётов. Только воронки. И свидетельства, которым никто не верит. Похоже, правда всегда выглядит как бред.

Она купила новую карту Октябрьска, и мы вдвоём превращали её в оперативный стенд. Отмечали адреса жительства и работы Строителя и жертв, места обнаружения тел, парк, где Светлана видела странного субъекта. Восстанавливали маршруты встреч с маньяком по записанным в дневнике обрывкам из памяти Теней. Штриховали ареал и охотничьи угодья хищника.

Ближе к ночи Мария уезжала домой, или её отвозил я, а на следующий день всё повторялось.

Однажды она долго смотрела, как я неторопливо вкушаю за рабочим столом тушёную говядину с гречкой. Блюдо, которое я готовлю только когда есть свободное время, ведь оно должно томиться на медленном огне часами, испуская тяжёлый мясной успокаивающий запах. Это таинство. Моя медитация. Алхимия превращения жёсткого, дешёвого мяса во что-то съедобное и даже уютное. Прямо как моя работа с безнадёжными делами.

Маша вдруг встала и сняла с гвоздика пальто.

- Скоро вернусь.

Через пятнадцать минут она молча поставила на стол банку хорошего соуса. Не в подарок. Как техническое улучшение процесса.

Юная Мария Турова казалась редким, диковинным инструментом, который случайно попал ко мне в руки. С ним нужно было обращаться бережно, чистить после работы, не бросать где попало. И лишь мои руки, гладившие в тот день её волосы, напоминали, что этот "инструмент" может сломаться, испугаться, захотеть быть просто девочкой.

Я поражался тому, насколько Светлана не ценила дочь. Другая бы уже бухала, щлялась и спала с половиной школы. А Маша учится, интересуется "тарелками" и на досуге помогает детективу разбираться со старым кровавым делом. Последние два занятия, конечно, тоже не лучшие для её возраста.

В ней никогда не сквозили злость и ненависть к матери - только печаль и горечь. Вроде, "что со мной не так?"

- Маму не смущает, что ты здесь? - спросил я как-то.

- Для мамы я взрослая. И я сказала ей, что устроилась к тебе на работу. Разбираю архив.

- А она?

- "Главное, чтоб не мешало учёбе". А потом добавила: "Ты - девочка. Девочкам легче устроиться. В армию не заберут, в забой спускаться не придётся. Живи, как знаешь".

Однажды Маша позвала меня:

- Валентин?

- А?

- Как маньяки это совмещают...ну, нормальную жизнь и все эти ужасы, убийства...?

- Как тебе сказать... Личность, Маша, - это чисто социальный конструкт для навешивания социальных грузил. Личность нужна, чтобы выдать ей паспорт, обязать платить налоги, призвать в армию, посадить в тюрьму, заставить работать... В реальности человек - это сонм двойников. Строитель-сын, Строитель-убийца, Строитель-работник - три разных человек так-то.

"Иван Иванов" или "Катя Петрова" не сущности, а адреса для доставки штрафов, повесток и прочих неприятностей. Налоги, законы, долги, обязательства - всё это гири, которые цепляют на крюк "личности", чтобы человек не уплыл в небытие, а оставался на месте, предсказуемый и управляемый. Брак, родительство, карьера - из той же серии.

"Валентин, веривший в систему. Валентин, любивший Ольгу. Валентин, переживший Великое отступление. Тоже три разных человека. А настоящего Валентина банально не существует".

- Но если нет личности, то кто со мной разговаривает?

Я прикурил, подумал.

- Тот двойник, которого вызвали обстоятельства - ты и твои тени.

Напуганная одинокая девочка. Медиум. Упорный союзник детектива. Целый комитет двойников и субличностей под серым свитером и синей юбкой, и с каждым можно было иметь дело по ситуации. Я признавал право существования за ними всеми. В мире, где все пытались нацепить на неё ярлык - "нелюбимая дочь", "странная", "больная" - это было высшей степенью свободы.

***

Однажды Маша пришла такой расстроенной, что я сразу сел рядом. Она прижалась ко мне и заговорила тихо, почти шёпотом.

- У матери был тяжёлый рейс. Она бахнула вина...и рассказала. Об отце.

Светлана и Кир познакомились в небе. Стюардесса и пассажир. То было время, когда "новые русские" уже сняли малиновые пиджаки, но ещё не разучились обращаться с оружием. Мужчина явно имел тёмное прошлое, как все тогдашние богатеи, но был успешен, щедр и обходителен. После нескольких свиданий он исчез из жизни Светланы. Через девять месяцев родилась Маша. Её мать как-то завертелась и банально пропустила срок для аборта.

Кир нашёл их - скорее всего, после отсидки. Позвонил в дверь поздно ночью. Он был пьян, агрессивен, требовал "поговорить" и секса, а в его глазах Светлана увидела, животную ярость и похоть. Она еле успела захлопнуть дверь перед его носом. Заперлась на все замки, прижала к себе перепуганную полуторагодовалую Машу. Он ломился в дверь, бил кулаками и ногами, орал, что "побьёт и поимеет". Светлана звонила в милицию, но голос в трубке был усталым и равнодушным: "Ждите наряда". А наряд всё не ехал.

Она чувствовала себя совершенно беззащитной, не женщиной, не матерью, а загнанным зверем в клетке. Маша заходилась в рыданиях.

Кир перестал бить в дверь. Наступила зловещая тишина. Потом Светлана услышали странный скрежет и стук с улицы. Он полез по водосточной трубе и карнизам, чтобы забраться к ним в окно. Это был акт безумной наглости и отчаяния, возведший ужас на новый уровень: Кир штурмовал её крепость с воздуха.

Светлана вжалась в стену у окна, держа на руках Машу, готовая в последний момент... она не знала к чему. Потом раздался короткий, сухой крик, сливающийся с глухим, жирным ударом об асфальт. И снова тишина. Уже навсегда.

Приехала милиция. Составили протокол. "Несчастный случай в состоянии алкогольного опьянения. Падение с высоты". Никто не связал это с её ночным звонком.

Остаток ночи Светлана курила и пила кофе на кухне. Утром, когда приехала бабушка, надела форму и улетела в рейс.

Нужна ли была Маше эта правда?

***

Елена появилась у меня вечером почти через месяц. Достала из сумки пачку потёртых тетрадей А4.

- Вынесла под свою ответственность. У тебя ночь. Утром заеду забрать. Извини, помогла бы, но не могу, сынишка лежит с температурой под сорок.

"Осторожничает, - подумал я. - Минимизирует своё участие и риски для себя".

Я всю ночь курил, пил хороший растворимый кофе, (его принесла Маша, отсыпав из банки, которую привезла из рейса Светлана), читал педантичные рабочие записи Ремесла о прочистках стояков или заменах вентилей, в который раз прочёсывал мистический дневник, фотографировал все находки.

Предчувствие меня не подвело. Странная, не связанная с рабочим делопроизводством нумерация (карандашом, в скобочках), пометки на полях, подчёркнутые адреса... Безумие было зашифровано в бюрократическую рутину.

Всё это складывалось в карту тайников, которые Ремесло создал по всему Октябрьску. Одна из Теней, Зуля, жертва ! 6 прямо свидетельствовала Маше, что маньяк вышел на неё из заброшенного технического строеньица. С него-то я и решил начать.

Лена нашла меня спящим за столом с головой на тетрадях. Она села рядом, задумчиво и мягко провела рукой по моим волосам.

- На сколько тебя ещё хватит? Эх, Валик, Валик...Жена тебе нужна хорошая.

- Спасибо, Леночка... Ты очень помогла, - сонно пробурчал я. - Из тебя бы вышла...хорошая... Но не по мою душу.

***

Маша светила фонариком, а я читал выцветшие надписи знакомым аккуратным почерком: "Odium Fati", "Materia Informis".

- Его я не вижу, но чувствую, - бесстрастно заговорила девочка, - сдерживаемая ярость... отчаяние...сосредоточенность... Тени, они тут, все восемь. Они ликуют. Это наш прорыв.

- Посвети-ка вот здесь, Маруся. Ага!

Я вытащил из щели в стене тщательно упакованную в полиэтиленовый пакет трубочку - свёрнутые листки чертёжной бумаги. Больше ничего интересного не нашлось.

Но этого было достаточно. Безумно сложная, многослойная схема, напоминавшая дерево или нервную систему, и десятки исписанных листков. Точная топология тайников Строителя плюс некоторое подобие вахтенного журнала его безумия.

Остальные тайники я решил не трогать. Пусть ими занимаются Лена и те, кого наша товарищ зампрокурора подключит к этому делу, когда я передам ей находки. После того, как сам пойму.

Наша работа напоминала археологические раскопки безумия.

... Маша стоит над столом перед столом, где лежит лист с чертежом. Взгляд девочки расфокусирован.

- Здесь... он не злился. Он сомневался. Этот угол... он перерисовывал его семь раз. Он боялся, что конструкция не выдержит. Имел в виду... её, Надежду. Седьмую. Он боялся, что её воля окажется сильнее его расчётов. Но её нашли именно в этой позе.

Я открываю фото на ноутбуке, сопоставляю её слова с датой в рабочем журнале и пометкой "обследование фундамента, ул. X, д. Y" - по адресу, где было найдено в подвале тело седьмой жертвы. Так рождается понимание.

Безумие Строителя родилось из той катастрофы в Москве. Торжество Хаоса над Логосом, Бесформенного над Формой - так он видел тот трагический инцидент на стройке - произошло по вине вздорной бабы.

Женщина в его искажённом сознании стала персонификацией этого Хаоса, иррациональным началом, вечным становлением, живой антитезой его статичным, застывшим в совершенных формах конструкциям. Ходячей материей, противящейся всем попыткам придать ей окончательную форму и готовой порождать другую иррациональную непредсказуемую материю. Вместилищем чувств и эмоций, которые нельзя просчитать по формулам сопромата. Вечным становлением, угрожающим угрожает его потребности в окончательном, законченном порядке. Воплощённым несовершенством.

Убийства стали попытка грубой силой внести порядок, рассчитать и подчинить иррациональное начало. Смерть - это полная статика, окончательный порядок. Мёртвое тело - идеальный, предсказуемый объект. Больше нет иррациональной воли.

Но ещё лучше изначально неживое. Одежда. Строитель был буквально заворожён ею - не как мастурбирующий фетишист (Маша ни разу не считывала его вибрации похоти, на вещах убитых, рядом с ними ни разу не нашли следы семени), но как архитектор. Он раздевал убитых бережнее, чем мать - больного ребёнка или медсестра в госпитале - раненого солдата. Когда полиция вскрыла остальные тайники, они нашли лишь странные зарисовки и рулончики негативов. Швы, застёжки, пуговицы, переплетения нитей, текстура тканей... Архитектура женских нарядов. Больше ничего. Воплощённый метафизический ужас перед жизнью.

- Он строил свой мир, - вмешивается Мария в мои рассуждения. - "Правильный". И очень переживал, что не особо преуспевает в этом.

Стоп. Отмотаем немного назад. Лена рассказала мне, что одно фото человека в коллекции Строителя всё же нашлось. Молодая Светлана - пожелтевшая любительская фотография. Она сидит на скамейке в том самом парке, не смотрит в кадр, не подозревает, что её снимают. На обороте не имя, не дата, а странная пометка рукой Якова Ремесло: "Образец ! 0. Безупречно. Неприкосновенно".

Маша, естественно, ничего об этом не знает. Девчонке и так досталось; не хватало ей ещё понять, что её мать была иконой для монстра.

***

Октябрьск стал для Ремесло огромной стройплощадкой. Маньяк начинает верить, что он - истинный архитектор реальности, призванный исправить уродливый, несовершенный мир, созданный бездарностями. Жертвы для него не люди, а "строительный материал", "брызги хаоса", которые нужно переплавить, упорядочить, встроить в его новую, идеальную систему.

Застывшие в симметричных позах неживые тела, одежда жертв и фигурки из мусора становятся памятниками его побед, триумфов Логоса над Хаосом. Из материала, который был носителем непредсказуемости (женщины), и бессистемного хлама (мусора) Строитель создаёт статичную, застывшую форму. Подвалы, заброшки, гаражи становятся мастерскими, в которых Ремесло повторяет в миниатюре акт творения.

В дневнике Марии содержались записи того, что слышали перед смертью жертвы - манифесты маньяка: "Ты - трещина в фундаменте мира. Я должен её заделать. Ты - неровность. Я должен её исправить". Насилие Строителя было методично, потому что это была "работа": он "выправлял" иррациональное.

В найденных записях мы увидели не эротические зарисовки, а схемы, чертежи, где женские фигуры изображены как аморфные пятна, пронизанные линиями напряжения, стрелками сил и давления. Для Ремесла это были инженерные задачи.

***

Дальше дадим слово самому Строителю.

"Материал для творчества должен соответствовать строгим критериям. Не всякая единица хаоса достойна быть введена в новую форму. Отбор - это первый акт творения, акт воли творца.

Первичный скрининг (визуальный, дистанционный).

1. Геометрия силуэта. Интерес представляет не "красота" в вульгарном понимании, а потенциал для структурного анализа и последующей реконфигурации. Предпочтение отдаётся силуэтам, в которых читается внутреннее противоречие: например, острые плечи (намёк на каркас) при мягкой линии бёдер (хаос); или стройная, колонновидная фигура с единственным изъяном - сутулостью, трещиной в несущей оси.

2. Качество оболочки. Одежда не должна быть откровенно неряшливой. Это признак уже победившего, бесформенного хаоса, неинтересного для упорядочивания. Но и не должна быть безупречной, ибо это - законченная, замороженная форма, сопротивляющаяся вмешательству. Идеал - аккуратность с изъяном: чуть мятый подол юбки, чулки с еле заметной зацепкой или дырочкой, чистый, но явно старомодный, выношенный покрой верхней одежды. Это говорит о борьбе, о попытке удержать форму, которая уже даёт трещины. Такой материал наиболее податлив.

3. Паттерны поведения (краткое наблюдение). Исключаются:

- агрессивно-хаотичные: громко говорящие, резко жестикулирующие. Их хаос внешний, примитивный, неструктурируемый;

- абсолютно статичные: замкнутые в себе, с каменным лицом. Их форма уже оцепенела, в ней нет внутреннего напряжения, а значит, и точки входа;

- идеально интегрированные: те, кто смеётся с подругами и мужчинами, легко общается. Их социальная форма слишком прочна, растворение личности в коллективе полное. Слишком крепкий раствор.

Углублённое наблюдение (теневое сопровождение).

Кандидат, прошедший скрининг, берётся в "сопровождение" на срок от трёх дней до двух недель.

1. Маршрутизация. Выявляются точки уязвимости в ежедневном маршруте: тёмные участки пути, безлюдные остановки, время, когда она остаётся одна в помещении (задержки на работе, квартира, куда рано приходит).

2. Ритуалы и привычки. Фиксируются мелкие, повторяющиеся действия: курение в определённом углу двора, покупки в одном и том же месте, привычка поправлять волосы, глядя в отражение витрины. Эти ритуалы - каркас её личного мифа, её попытка создать иллюзию порядка. Их знание даёт власть. В момент Процедуры нарушение такого ритуала (например, если она не сможет поправить волосы) вызывает особенно глубокий экзистенциальный шок.

3. Эмоциональный ландшафт. Отслеживаются моменты слабости: усталость в конце дня, задумчивость, лёгкая грусть, раздражение. Материал наиболее пластичен в состоянии лёгкой психологической дестабилизации, когда защитные механизмы социальной "оболочки" ослаблены.

Выбраковка .

На любом этапе наблюдения материал может быть забракован. Причины:

- внезапное проявление грубого, животного хаоса: истерика на улице, пьяная ссора - материал саморазрушается, опережая творца;

- обнаружение неожиданной целостности: внезапная радость, искренняя любовь в глазах при встрече с кем-то, погружённость в творчество (рисование, танец). Это признаки внутренней, органичной формы, которую нельзя улучшить, можно лишь разрушить;

- технические помехи: появление постоянного спутника, изменение графика, усиление мер безопасности в районе её проживания. Чрезмерное сопротивление среды.

Я ищу тот экземпляр, чья внутренняя дисгармония уже подготовила его к финальному акту формообразования. Я лишь довожу до логического конца тот процесс распада ложной формы, который в нём уже идёт".

"Не просто обнажить тело. Обнажить отсутствие. Удалить с материала все следы упорядоченного. После процедуры остаётся только первозданный, неоформленный материал - идеальная основа, глина, лишённая памяти о прежней мнимой форме".

Комментировать такое - только портить. Кафка подаёт руку Ганнибалу Лектеру.

***

Ремесло не оставил никаких свидетельств о том, где он добывал хлороформ и /или эфир. Думаю, покупал через студентов или лаборантов в местном медучилище или на химфаке университета. Это было время тотальной продажности и тотального пофигизма.

Маша воспроизвела сохранившийся в памяти одной из Теней короткий ответ Строителя на вопрос: куда он ведёт одурманенную женщину. "Жене плохо стало, домой идём". В остальных случаях не было и этого. Маньяки не так умны и тонки, как любят изображать в голливудских триллерах. Они сильны лишь нашей разобщённостью, страхом и равнодушием.

Яков Лукич Ремесло не был создателем, а пленником.

Он не строил мир, а замуровывал себя. Каждый раз, пытаясь сложить башню, он только добавлял камень к стене своей темницы. В итоге Строитель застрял навеки в самой грубой, самой тёмной из своих же кладовых и утонул в мутной затхлой воде - одинокий, не получивший даже жуткой славы душегуба.

И он не мог не видеть, что, вопреки творимому им ужасу, жизнь шла своим чередом - стихийная, непредсказуемая, вольная.

***

Повествование моё походит к концу. Настал день, когда я показал наши наработки Елене. Славу человека, поставившего точку в эпопее Строителя, я радостно уступил ей. Прежнюю Лену пришлось бы несколько дней уговаривать. Нынешняя согласилась сразу.

Посовещавшись, мы выработали нехитрый план "легализации" наших с Машей открытий.

- Свои записи отдай мне. Остальное запри в сейф пока, - сказала Лена, - а когда я свистну, верни в тайник. Там материалы "найдёт" полиция. У них есть толковые ещё не равнодушные ребята, я с ними предварительно поработаю.

Дальнейшее известно всем, кто хотя бы слегка следит за криминальной хроникой. Лену, сумевшую увязать результаты двух проверок - ЖКХ и старых материалов в полиции - и тем самым помочь полиции, наконец, распутать безнадёжный "глухарь" о серийных убийствах, заметили. Сейчас Миронова работает в прокуратуре области и имеет все шансы перебраться в Москву, в центральный аппарат. Она на своём пути.

Живы только те, кто страдает от незавершённости, кто ищет и сомневается. Успех, счастье и уверенность - это признаки внутренней смерти, мумификации души. Мнения таких людей не просто ошибочны - они невесомы, как пыль на гробовой плите.

***

Великое отступление закончилось. Мы с Марией Туровой вывели друг друга из тьмы.

Её оставили в покое Тени, раз. Впервые после смерти бабушки она получила человеческое участие, два. Эта славная девочка начала понимать: далеко не всегда что-то не так с тобою, очень часто что-то не так с миром, три. И это, пожалуй, самое главное. У неё впереди вся жизнь, и, надеюсь, жить её стало чуть-чуть легче.

Тень Строителя, десятилетиями нависавшая над Октябрьском, рассыпалась, развоплотилась. Бред всегда слабее познания. Маньяк не был побеждён силой - он был упразднён пониманием. Возможно, человек Яков Петрович Ремесло, наконец, обрёл покой, как и его жертвы.

Иногда зло - это не воля причинять вред, а глубокое, трагическое заблуждение о природе реальности и своей роли в ней. Истинное освобождение (и для жертв, и для палачей) приходит не через насилие, а через прозрение и сострадательное знание.

Мир - тюрьма. Единственный способ быть в нём свободным - не строить индивидуальную камеру, не констатировать наличие замков и решёток, а превратить саму тюрьму в место, где искры Света узнают друг о друге.

Наша связь с Марией - не связь любовников или эрзац-отца и эрзац-дочери. Это связь двух одиноких звёзд в чёрте космоса, которые держат друг друга на орбите, не давая упасть в бездну. Не из нежности. Из понимания, что падение одного будет гибелью для обоих.

Это прочнее и страшнее любой любви.

Odium fati (лат.) - ненависть к судьбе.

Materia informis (лат.)- бесформенная материя.

Sapienti sat (лат.) - умному достаточно.

*Контрабас - здесь: контрабанда.

Декабрь 2025 г. - январь 2026 г.

Оставить комментарий © Copyright Сергеев Иван Дмитриевич Размещен: 10/01/2026, изменен: 10/01/2026. 136k. Статистика. Повесть: Проза Скачать FB2		Ваша оценка:
Аннотация: Так вот, оказывается, Вселенная в принципе непознаваема. В силу своих базовых законов, самого своего устройства. Даже если мы создадим космический корабль, летающий со скоростью света, и облетим другие галактики, на Земле за это время пройдут миллионы лет, и нам станет некому это рассказывать. Если Земля вообще не будет к тому моменту поглощена распухшим до состояния красного гиганта Солнцем. Мы ввергнуты в вечное непобедимое невежество. Возможно, те "иные планы бытия", к которым так жаждут прикоснуться эзотерики, в которые так пламенно веруют религиозные люди - это просто метафора навсегда скрытых от нас глубин космоса. С другой стороны, учёные, вгрызаясь в материю, погружаясь в её глубины, обретают лишь...пустоту. Всё бесконечно распадается на кванты, кварки, шкварки и чего там ещё. Что сверху, то и снизу: тупик. Открыв одну дверь, Вы находите лишь другую. Идеальная тюрьма. И в ушах моих звучит лишь издевательский хохот. Дело Строителя - один из таких смешков.

Сергеев Иван Дмитриевич Великое отступление

Сергеев Иван Дмитриевич
Великое отступление