Сергеев Иван Дмитриевич. Верность

Верность

Эта история не для вас. Вы - те, кто предал бы. Вы - те, кто уже предал. Закройте книгу

Месяц назад я завёл кота. Нашёл объявление про "в добрые руки" через соцсети. Рыжего, наглого, толстого. Кот орёт по ночам, требует еду, метит углы, дерётся с тенью. Кот - живое, глупое, желающее существо.

Но я смотрю на него с нежностью, которой не чувствую к людям после того, как не стало Жанны, и думаю: "Ты - мой мохнатый Фёдор Карамазов. Ты хочешь. Ты боишься. Ты воруешь и плутуешь. Ты орёшь. Я смотрю на тебя - и почти вспоминаю, каково это".

Кот трётся о мою ногу. Я глажу его - механически, но долго.

Однажды он умрёт. Как Жанна. Как и я когда-нибудь. Мы трое - просто совокупности химических процессов. Её больше нет - совокупность процессов прекратилась. Я спас её от суда и тюрьмы - это была цепь моих реакций на её внешность, запах и голос. Я избил того человека в поезде - цепь наших реакций на угрозу. Я люблю её до сих пор - цепь реакций, которая не может остановиться. Вот и всё. Ни ада, ни рая, только атомы, которые помнят расположение других атомов.

Но если бы рай существовал, там была бы Жанна.

В аду - только Иуда и Брут.

С остальных достаточно небытия.

Я включаю Баха, что-нибудь из органа, открываю альбом Малевича или Кандинского. Смотрю "Зеркало" или очередное бессюжетное бесконечное роад-муви. Перечитываю в сороковой раз советскую книжку по истории материализма, оставшуюся от родителей, или "Бесов".

Ставрогин повесился. Я живу. Ставрогин играл - я перестал играть. Ставрогин скучал - я принял скуку как норму. Мысль - это выделение мозга, как желчь - выделение печени. Совести нет. Души нет. Есть только атомы, пустота и необходимость. Жанна погибла, потому что в двигателе самолёта отвалился какой-то болт. Её больше нет - совсем. Только электрические разряды в моих нейронах, отвечающих за память.

Я никогда не предам своих. Это не душа. Это просто приобретённое свойство моей материи - такая же данность, как гравитация.

***

Мы с Жанной возвращались от её друзей в Москве. Ездили мы на её машине - моя стояла на приколе в ожидании выписанной из-за кордона редкой запчасти. Жанна вела - была её очередь. Я сидел рядом. Дорога - пустая, двухполоска, почти без фонарей. Я дремал под говор приёмника, стрелки приближались к полуночи. Она не превышала скорость, не пила, не смотрела в телефон. Жанна всегда очень аккуратно водила, так же аккуратно, как работала с документами в своей конторе, как готовила еду и ела, как одевалась. Просто - луна, усталость, поворот, и тёмная фигура на обочине, которая вдруг оказалась посередине дороги.

Удар. Глухой, мясной звук. Машина дёрнулась, замерла через пятьдесят метров.

Я открыл глаза. Жанна молчала и смотрела прямо перед собой. Руки на руле белели костяшками.

- Ты сбила человека, - вырвалось у меня.

- Я знаю. Мы должны...

- Не двигайся, - почему-то отрезал я.

Она выключила двигатель. Мы сидели так минуту, может, две. Я помню только тишину - приёмник молчал, ветра не было, других машин тоже. Потом она сказала:

- Выйди. Посмотри. Я не...

- Хорошо.

Старуха лежала на асфальте лицом вниз, в платке, в тёмном лапсердаке. Прямо на разделительной полосе. Чуть дальше валялась клюка - может, трость, может, просто палка. Я наклонился: вокруг головы старухи медленно растекалась ещё более тёмная, чем асфальт, лужица крови. Но хриплое дыхание продолжалось, тусклые глаза горели ненавистью, а через пузырящуюся кровь на губах прорывались проклятия и слова "тюрьма" и "шконка". Старуха была жива, а я ощущал себя персонажем одноимённой повести Хармса.

Решение созрело моментально. "Сейчас нет ни добра, ни зла, ни закона. Есть только она". О себе я в тот момент не думал, хотя вы, конечно, мне не поверите.

"Жанна не должна пострадать. Моя женщина никогда не сядет в тюрьму. Она не будет "давать показания" и сидеть в клетке в зале суда. Про неё не будут писать гадости в прессе и соцсетях. Эта старуха уже не человек. Она - препятствие. Как камень на дороге".

Как болт в самолётном двигателе, который потом убьёт Жанну и ещё несколько десятков человек, но тогда, естественно, никто об этом не знал.

В любой момент могла появиться другая машина. Или другой любитель бродить ночами. Я вернулся к нашему Логану, открыл багажник.

Я опасался, что увидев монтировку, Жанна выскочит, бросится наперерез, начнёт хватать меня за руки, кричать что-то про больницу, про готовность понести наказание... К счастью, она продолжала просто сидеть в машине, оцепенев и дрожа, точно пойманный оленёнок.

Один удар. Тяжёлый, глухой, с мокрым отзвуком. Второй - для уверенности. Хармса сменил Достоевский. Третий - не потому что нужно, а потому что я уже не мог остановиться. Я смотрел на её лицо - оно перестало быть им. Стало чем-то другим. "Материей", - сказал бы я сейчас.

- Жанночка, - выдохнул я, когда тело злосчастной бабки и её клюка оказались в багажнике, - Жанночка, ласточка, всё будет хорошо. Я всё улажу. Ту неподалёку болото не болото, карьер не карьер... Никто ничего не найдёт. Это недолго. Садись назад. Там в шоппере есть коньяк, если хочешь... Только много не пей, плохо станет.

Бледная, она молча кивнула, не глядя, открыла дверь.

- Ага, вот так, вот так, садись. Поехали.

Таща мертвую старуху к зловонной зеленоватой жиже, я понял мать. Уже не умом - всем телом. С этого момента мы с Жанной были связаны не только любовью, но и этим - общим знанием, о котором никогда не говорили вслух.

Она, кстати, немного пришла в себя - настолько, чтобы светить мне фонариком.

Я, как мог, протёр подножку, бампер, радиатор, багажник - там, где могла остаться кровь. В городе я поставил машину в гараж, а на следующий день заплатил тройную цену приятелю на СТО. Он никогда не задавал лишних вопросов.

Что там дальше было со старухой, мне не известно. Ни меня, ни Жанну ни разу не потревожили. Думаю, она была одинокой, никто её не хватился. Я спас Жанну от тюрьмы. Не дал ей гнить за решёткой.

Люди называют это убийством. Я называю это спасением. Если вы не понимаете разницы - это ваша проблема. Я не объясняю. Я просто живу с этим. И буду жить. Потому что Жанна прожила ещё три прекрасных года. Она дышала. Смеялась. Ворчала на клиентов, коллег и начальников. Пила чёрный кофе без сахара. Спала рядом. Ругалась из-за немытой посуды. Три года, мать вашу!

Стоило ли это трёх ударов монтировкой? Она - стоила.

***

Я ещё ходил в школу. Матери тогда дали полковника. Отец защитил диссертацию.

Была ли моя семья дисфункциональной? Конечно, нет! Меня любили, обо мне заботились, мной занимались. И всё же... Мама жила в мире судов и постановлений, отец - в стране книг и лабораторий.

Если эти записки попадутся на глаза кому-то, ответственному за демографию, пусть он хотя бы попытается сделать так, чтобы отцы в нашей стране могли содержать свои семьи. Одиночество - яд для детства. Ребёнку нужен кто-то, кто смотрит на него, когда он говорит.

Школа моя напоминала разбитую мозаику. Цветы на подоконниках - и пакеты с клеем "Момент" во дворе. Кружки и гимназические классы - и ребята из деревянных бараков в соседнем квартале; по многим из них плакала как минимум детская комната милиции. Прокручивая школьные воспоминания и разговоры через взрослые мозги, я понимаю, что наркотики в нашей "СОШ" не были особой проблемой, притом что тогда закладки ещё были в книгах, а не в земле.

Те двое прицепились ко мне вечером возле заброшенной пристройки, помнившей ещё Горбачёва. Обидные слова и неумелые подростковые матюги ломающимися и от этого особенно противными голосами, сменялись тычками и попытками потянуть меня за нос. Отталкивая агрессора, я вложил в удар всю силу, набранную в бассейне за последние годы. Этого хватило, чтобы пацан буквально накололся на торчавшую из стены недостроя сломанную и из-за этого словно нарочно наточенную арматуру. Тогда я в первый раз увидел пузырящуюся на губах кровь.

Его приятель оцепенел, а потом бросил короткое: "Пиздец тебе", - и задал стрекача.

"Пиздец тебе", "пиздец тебе", "пиздец тебе", - повторял я, шагая домой.

- Мне пиздец, - поприветствовал я открывшего дверь отца.

- Ты что себе позволяешь, балбес?! - рявкнул тот, буквально втаскивая меня в прихожую.

- И этими губами ты целуешь мамочку? - сказал мать, только что вернувшаяся с работы и ещё не снявшая форму. Вглядевшись в меня, она изменилась в лице и отрубила, как на допросе:

- Рассказывай, что натворил.

Отец слушал, не перебивая. Сидел на табурете в углу прихожей, сцепив пальцы замком. Когда я замолчал, он поднялся, подошёл к стене с фотографиями - там висели наши старые снимки и выцветшая репродукция какой-то гравюры. Он ничего не сказал. Только погладил меня по голове - сухой, твёрдой ладонью, как гладят не ребёнка, а раненую собаку, которую жалко, но страшно трогать.

- Иди в свою комнату, - неожиданно мягко сказала мама, когда моя путаная исповедь закончилась. - Уроки делай. Еду папа принесёт. И никуда, понял? Если его будут искать (она повернулась к отцу), один ответ: шляется где-то, от рук отбился совсем.

Отец и вправду принёс мне ужин, посмотрел, покачал головой и вышел.

Мать выпала из моей жизни до утра. Я слышал, как жужжит диск телефона (не все уже поймут, о чём я), обрывки фраз: "мой сын никогда", "на них клейма ставить негде", "придержи заявление", "напомни ему, что у него условняк", "три привода".

Потом я смотрел через щёлку между дверью и косяком, как она надевает дублёнку и сапоги.

Отец заходил несколько раз. Трепал меня по волосам, сказал, подражая грузинам "вах-вах-вах" - и удалялся к своим книгам. Я не осуждаю его ни капельки, не подумайте. Ни высшая математика, ни теоретическая физика здесь не помощники.

Мама вернулась утром и буквально ворвалась в детскую, выдернув меня из каменного сна. От неё пахло хорошим табаком и коньяком. Она села на кровать, я положил голову на мамины колени, впервые лет за десять. Холодная казённая синяя ткань юбки шерстила щёку.

- Меня посадят? - шепнул я.

- Моего сына не посадят, - буквально отчеканила она. - Я жру на работе столько дерьма, что имею право хотя бы на это. Запомни: есть свои, и есть чужие. Когда кто-то из чужих раскрывает пасть на своего, просто бери кирпич и выбивай зубы. И если ты когда-нибудь сделаешь по-другому, ты мне не сын.

Она поцеловала меня и пошла на кухню варить и пить кофе.

Я почти месяц был "на больничном", а потом пошёл в другую школу. Разговоры о том вечере были табу в нашей семье.

***

Писать всё это меня подтолкнул срач в соцсети. Тысячи гневных комментариев под постом о матери, до последнего защищавшей своего сына. Парень, конечно, повёл себя, как последний ублюдок, трахать девушку, даже мертвецки пьяную, без её согласия - мерзость. Я бы не осудил её отца, брата, парня, если б те взяли в руки ружьё или секатор. Если бы такое сделали с Жанной, я бы взял, не раздумывая. Если бы тот парень попался мне, я бы, наверное, выбил бы из него всю дурь. Но люди, требующие, чтобы матери своими руками сдавали сыновей копами, вызывают у меня всё же большее отвращение.

Люди, извергавшие терабайты ярости и презрения, весь этот хор праведного гнева - что творится у них в головах? Мать не может не защищать сына. Это так же естественно, как дышать.

Неужели мир настолько гнил? Кому здесь можно подставить спину без боязни? Что завтра они решат несоответствующим своей абстрактной этике? Кого предадут? От чего отступятся? Куда сбегут при первом же трудном выборе?

Что было бы со мной в то вечер, если бы мать выбрала "справедливость и человечество", как писал один комментатор?

Чтобы было бы со мной, если б в ту ночь я выбрал справедливость и человечество" вместо Жанны? У меня есть ответ: на следующий день я висел бы под потолком своей комнаты. Нельзя жить в мире, смердящем моим же дерьмом.

Справедливость без верности - это просто абстракция, за которой удобно прятаться, когда не надо выбирать по-настоящему. Это - нулевой шаг к предательству.

Иуде и Бруту всё же придётся потесниться. Место этих комментаторов - в аду.

***

Я познакомился с Жанной на годовщине свадьбы приятеля коллеги, который зачем-то притащил меня на празднество.

Скромная фея в фиолетовом платье. Светлые волосы, собранные в низкий гладкий пучок, открывали безупречный овал лица - с высокими скулами, точёным подбородком и большими глазами цвета мокрого асфальта. В них не было наивности, но была та редкая прозрачность взгляда, которую люди привыкли связывать с ангелами. Губы - естественного оттенка, без вызывающей помады, лишь прозрачный блеск. Кожа - фарфорово-бледная, без единого изъяна, словно отлитая из молочного стекла. Пальцы - длинные, с аккуратным маникюром, без колец. Идеальные, пустые руки. За ней тянулся лёгкий шлейф с запахом ириса.

Жанна охотно дала номер телефона. Я не бросил спорт, а мозги мои, соединявшие инженера и эстета, позволяли неплохо зарабатывать. Уже в следующую пятницу мы ужинали вместе, потом пошли просто бродить по городу.

Шли вдоль реки, фонари отражались в тёмной воде, ветер пах рыбой и сыростью. Жанна говорила о работе, о книгах, о том, что терпеть не может сериалы, потому что в сутках 24 часа, а когда-то нужно есть и спать. Я слушал. Мне нравился её голос - низкий, чуть хрипловатый, без заученных женских ужимок.

Потом она спросила:

- Ты смотрел "Чтеца"?

- Давно. С Кейт Уинслет же?

Она кивнула.

- И как тебе?

Я понимал, что от моего ответа зависят наши отношения. И сказал правду.

- Фильм про труса. Михаэль мог спасти её. Мог встать и сказать на суде: она не умеет читать, что она брала чужую вину на себя, потому что стыдилась этого больше, чем Освенцима. Не сказал. Испугался. Ничтожество.

Она шла рядом, глядя под ноги, на плиты набережной.

- А если бы не стыд? - спросила она. - Если бы она не брала чужую вину? Если бы она действительно была виновата? Что тогда?

- Тогда он должен был вытащить её из зала суда. С боем. С кровью. Со стрельбой или взяткой. С любыми последствиями. Увезти...не знаю... в Аргентину... куда все бежали. Потому что он её любил. А любовь не спрашивает: "Виновата или нет". Любовь - это когда ты на её стороне всегда. А если не всегда - то никакая это не любовь.

Жанна остановилась, повернулась ко мне. Фонарь светил в её лицо - спокойное, без улыбки, с глазами, которые смотрели не сквозь меня, а прямо в лицо.

Я ждал ужаса, отвращения, презрения.

- Я тоже так думаю, - вдруг сказала она. - Он ничтожество. Я бы никогда не простила такого человека. Если бы я была на месте Ханны - я бы хотела, чтобы меня спасли. Или чтобы не называли это любовью.

Я смотрел на неё и понимал - не умом, а чем-то глубже, чем ум: вот, это моя женщина. Не потому, что она красивая. Не потому, что она согласилась с ним. А потому, что она думает так же - без скидок, без оговорок, без "но с другой стороны". Она не боится этого говорить. Она не извиняется за свою жестокость к Михаэлю. Она из того мира, где любовь - это абсолют. И где предательство - единственный грех.

Приговор старухе был подписан в эту минуту.

- Пойдём, - сказал я. - Я угощаю тебя мороженым. Нет, нафиг мороженое. Пойдём пить кофе. Чёрный, горький, без сахара.

- Ты угадал, - улыбнулась Жанна. - Я только такой и пью.

Я обнял её за талию. Она не отстранилась.

***

Женщины сильнее, чем мы думаем. Они больше живут, чем думают. Это, в общем-то, естественно для дарующих жизнь.

После той ночи мы проснулись поздно. Жанна лежала на спине, смотрела в потолок. Я сварил и принёс кофе - чёрный, без сахара, как она любила. Любимая пила молча. Потом поставила чашку и долго держала меня в объятиях.

Днём она уже готовила сама, методично нарезая мясо и овощи. "Тук, тук, тук" - нож о доску. Так начались эти три года.

Я знал её тело лучше, чем своё. Родинка под левой ключицей. Шрам на колене - упала в детстве с велосипеда. Как выгибается спина, когда она смеётся. Как морщит нос, когда злится. Я касался её каждый день - не только в постели, но и просто так, проходя мимо. Рукой по волосам, по спине, по затылку, по запястью. Жанне это нравилось. Она отвечала тем же.

Мы не были "страстными любовниками" в избитом смысле - просто принадлежали друг другу. Без стеснения, без игр, без "а что подумают". Если бы соглядатай зашёл к нам ночью, он увидел бы двоих, которые забыли, что в мире есть кто-то ещё.

Ссорились мы редко. И никогда - по-настоящему. Мелочи: я не выключил свет в ванной, Жанна не позвонила, когда задержалась на работе... Мы всегда быстро мирились, словно знали: время идёт, нельзя тратить его на пустое.

Друзей не заводили. Общих - тем более. У неё были коллеги, у меня - бывшие однокурсники, но мы всех держали на дистанции. Никто не знал о том вечере. Никто не знал, что мы связаны тайной, которая не выдерживает посторонних глаз.

Иногда мы выходили в люди: улыбались, отвечали на вопросы "как дела", то травили, то слушали анекдоты и байки. Возвращались домой и вздыхали с облегчением. Дома был только наш мир, тесный, тёмный, горячий, где не был нужен никто третий.

Боялся я только одного: что Жанна проснётся однажды утром и посмотрит на меня по-другому. Что тайна, которая нас связала, и которой мы ни разу не обмолвились, станет для неё слишком тяжёлой. Что она скажет: "Я не могу больше так жить".

Надо было бояться другого.

***

Паоло и Франческа. Через год после смерти старухи родители подарили мне на день рождения роскошное издание "Божественной комедии" с иллюстрациями Доре.

Жанна читала её урывками по вечерам. Несколько терцинов, потом откладывала до завтра.

- Как тебе? - спросил я однажды.

- Страшно. Но красиво. Особенно они...

- Кто?

- Паоло и Франческа. Круг блудников. Данте спускается туда и встречает их. Они не жаловались, не просили о спасении. Франческа просто рассказала, как полюбила брата своего мужа. Читали вместе про рыцаря Ланселота, поцеловались - и попали в ад.

Жанна замолчала.

- Знаешь, - продолжила она, - я бы не хотела, чтобы нас с тобой судили. Даже Данте. Даже Бог. Но если бы судили - я бы хотела быть как они. Лететь в вихре. Вместе. И не жалеть ни о чём.

Подумав ещё, она добавила:

- Но это же жестоко! Они не убийцы, а жертвы... Не предатели, не палачи. Просто поцелуй.

- Данте не судья. Он поэт. Он записал, как устроен мир - по крайней мере, его мир. А мы живём в своём. И в нашем мире Паоло и Франческа не в аду. Они в раю.

- Каком раю?

- В том, где люди любят без оглядки. Где не спрашивают: "виновата или нет". Где есть только двое и больше ничего.

Жанна задумалась. Потом сказала:

- Тогда наш рай - это ад для всех остальных.

- Пусть. Мне плевать.

Мы с котом не в аду. Мы просто в комнате, где нет её. Скромной феи, чьи волосы пахли ирисом и кофе.

Она улетала в командировку. Ночью. Я провожал её до двери - не в аэропорт: Жанна вызвала такси, чтобы я нормально выспался. Мы стояли в прихожей, она уже в пальто, с сумкой. Я сказал: "Возвращайся". Она улыбнулась: "Конечно". Поцеловала меня и ушла.

Я не помнил, сказал ли: "Я тебя люблю". Наверное, да. Но это было так обычно, так буднично, что не закрепилось в памяти. А запомнилось только дверь, которая закрылась. И тишина.

Потом позвонили из авиакомпании. Тишина стала вечной.

От Жанны не осталось ни-че-го. Nihil. Как от старухи. Топливные баки самолёта были почти полны.

Невероятно до смешного:

Был целый мир - и нет его...

Вдруг - ни похода ледяного,

Ни капитана Иванова,

Ну абсолютно ничего!*

***

Отец ушёл почти вслед за Жанной.

Деньги у меня были. Заработанные раньше, оставшиеся от Жанны, получившей небольшое наследство перед катастрофой, плюс половина того, что сохранилось после продажи квартиры, где жили отец с матерью, и покупки однушки, где мама до сих пор коротает старость. В конце концов, я всегда мог подхалтурить на фрилансе.

Я начал просто жить - дорого, пошло, вкусно. Ходить по вернисажам и громко, в полный голос, объяснять посетителям, что всё это говно. Смотреть трэш-стримы на Youtube и комментировать матом. Врубать ночью металл, пока соседи не вызывали полицию. Ездить раз в год на Кипр или в Турцию, там сидеть в отеле, бухать и жаловаться на сервис. Говорить вещи, которые раньше держал при себе. Бывшим коллегам: "Ваши проекты - говно, но заказчик заплатит". В барах: "Любовь? Это химия. Окситоцин, дофамин, две минуты стыда". Люди шарахались. Кто-то восхищался "прямотой", кто-то называл мразью. Я плевал на то и другое. Проверял, насколько можно быть пустым и не разбиться.

Благо, я мог жрать до икоты, не толстея, метаболизм мой не смогла бы победить даже Джомолунгма из снеди. Печень же моя работала, как промышленный фильтр.

Мать сидела однажды на кухне, пила чай. Я напротив.

- Мам, кажется, я превращаюсь в подонка.

Она посмотрела на меня своими прокурорскими глазами - и ответила:

- Какой ты подонок? Ты у меня всегда был спокойным. Никогда не лез в драки. Книжки и спорт. Никого не убил (я вздрогнул, но она ничего не заметила, глядя куда-то в пространство), никого не изнасиловал, не предал... Это, знаешь ли, уже многого стоит.

- Не быть чудовищем - многого стоит? - одними губами отзеркалил я.

Спрашивать это умом и сердцем после школы и старухи у меня права не было.

- Да. Я была гособвинителем по трём "маньячным" делам. И знаешь, о чём я думала, читая и слушая, что эти три куска дерьма делали с людьми?

Я молчал. Мама неторопливо прихлебнула чай.

- Что жить можно как угодно. Вообще, ограничений - ноль. Всем пофиг, не только социуму, не только системе - всем.

Она сделала широкий жест, словно обводя рукой целое мироздание, равнодушное к своим детям.

- Мир вообще та ещё дыра, сынок. Была у тебя девочка, хорошая, славная, красивая... Ты любил её, она - тебя. Кому вы мешали? Никому (я снова вздрогнул). И что с ней стало?

Она допила чай.

- Живи, как живётся, сынок.

Я смотрел на её руки, лежавшие на столе: спокойные, старые, с набухшими венами. Вспоминал, как эти же руки обнимали меня тогда, после школы и кровавой пены на губах хулигана. Как пахло коньяком и табаком, как кусала щёку полушерсть юбки. Как мать чеканила: "Моего сына не посадят".

"Никого не убил". Она забыла. Или нет - не забыла. Вычеркнула. Как удаляют файл с жёсткого диска. Не в корзину - совсем".

- Мам, ты думаешь, они будут в аду?

- Не поняла тебя, сынок. Кто?

- Ну, эти... "куски дерьма".

- Ааа. Старею, плохо соображаю. Надеюсь, что нет.

- В смысле?!

- В прямом. Даже существование в аду - всё же вечное существование. А я не хочу, чтобы они существовали вечно. Они, Чикатило, Гитлер, Пол Пот, Юровский, педофил, про которого вчера трубили по телику... "В морг так в морг", как твой папа любил говорить. На корм червям без остатка. Поэтому я всегда была за смертную казнь. Как пират у Стивенсона: "Только мёртвые не кусаются".

С мамой спорить не приходилось. Кусала меня не старуха, а память.

***

Мама перевезла в новое жильё лишь малую часть библиотеки отца. Учебники и научную литературу и периодику забрал университет, что-то ушло в районную библиотеку, что-то в буккроссинг, несколько книг - в основном по философии - унёс я.

Жизнь моя не свелась к безобразиям. Иногда я закрывался дома, заказывая продукты или готовую еду через доставку, и запоем читал. Спал по два-три часа днём, когда вырубался. Это был ещё один способ приглушить разряды в нейронах, отвечающих за память.

"Или-Или" Кьеркегора вызвала у меня восхищение, смешанное с презрением. Его эстетик был моим альтер-эго: жизнь в мгновении, красоте, иронии, отчаянии - именно так мы провели три года с Жанной. Горели, как два факела. Я мог скандалить в галереях, но отказаться о красоты я не мог.

Искусство вместо религии. Красота вместо надежды. Чёрный квадрат Малевича не говорит: "Всё будет хорошо". Он говорит "Смотри и терпи". Бах не утешает - он заполняет тишину, но не отменяет её.

Но как только Кьеркегор заговорил, что из отчаяния нужно прыгать в этику, в долг или в веру, меня затопило безграничное презрение к датскому ханже.

Детский сад, штаны на лямках. Нет никакого "долга", есть только факты и законы. И свои, на стороне которых надо быть всегда. Как мама - на моей, как я - на стороне Жанны.

Болт отвалился, потому что в мире есть такая штука, как усталость металла. Жанна погибла, потому что самолёт упал - гравитация. Я спас её той ночью, благодаря гормонам и разрядам в нейронах. А "долг" - это выдумка тех, кто боится признать, что мир безразличен.

Зачем прыгать в невозможное, когда можно стоять на месте и смотреть правде в глаза? Верь не верь - пустота не наполнится, Жанна, школьный хулиган и старуха не воскреснут.

***

Однажды одиночество показалось мне нестерпимым, я зарегистрировался на сайте знакомств и через полчаса разболтался в чате с какой-то разбитной дамочкой. Подвыпив, настрочил в меру скабрёзных комплиментов, процитировал кого-то из поэтов и в финале пообещал приехать к ней "прям сейчас" (жила Цирцея онлайна в соседнем районе). Ответом мне был поток приторных банальностей и заявление, мол, она, конечно, ждёт, но не верит в то, что современные мужчины способны на что-то, кроме громких слов.

Вскоре вечернее такси уже везло меня на вокзал. Ещё через полчаса за моей спиной закрылись двери электрички.

В вагоне нас было двое, я и человек лет 35-40, с усталым, обычным лицом. Он потягивал что-то безалкогольное из пластиковой бутылки и смотрел в окно.

Я с раздражением понимал, что сделал несусветную бессмысленную глупость. Куда я еду? Зачем? Дамочка могла жить в совершенно другом месте. На её месте могла оказаться распираемая гормонами малолетка, или толстуха, или вообще скучающий интернет-тролль мужеска пола. Поехал бы лучше в кабак, если дома не сидится!

Попутчик сам пришёл мне на выручку и завёл разговор - о погоде, о дороге, о том, как надоела суета. Я отвечал сначала односложно, но всё больше втягивался, и вскоре мы уже оживлённо болтали. В итоге я решил, что минус на минус даёт плюс - и сделал вторую глупость: начал исповедь...

Ну как исповедь - разговор о некоем "знакомом" и его жизни. О школе, о матери, о старухе, о Жанне.

Поначалу он молчал и смотрел с недоумением. Потом - с ужасом. Глаза становились круглыми, руки дрожали.

- Твой приятель - чудовище, - наконец, тихо, но твёрдо сказал он. - Он... он - убийца и помог другому убийце уйти от ответственности. А его мать - она вырастила его таким. Они... они все...

- Она не убийца. Она - мо...его женщина. Его любовь. .

- Это не любовь. Это болезнь. Он должен был пойти в полицию. Должен был...

- Рот закрой, - негромко отрезал я.

- Что?! Аааа! Я понял! Это ты и есть.

Отвращение в его лице мешалось со страхом.

- Ты никогда не любил. Ты не знаешь, что это такое. Ты живёшь по правилам - как все. Правила для трусов, - процедил я.

- Ницше из электрички! - бросил он. - Но ты трус, а не сверхчеловек. Ты боишься ответственности. Ты сбежал от правды. Ты...

- Придурок. Мне было насрать на себя. Правда, говоришь? Твоя правда - это когда молодая прекрасная женщина, любовь всей моей жизни из-за нелепой случайности гниёт в тюрьме, а та бабка всё равно мертва? Я лишь ускорил неизбежное на несколько часов. Это справедливость?

- Это закон! Без закона - хаос. Твоя мать должна была защищать закон и порядок и научить этому тебя...

Я встал.

- Мой порядок - это верность. Твой - это предательство. И ты меня сейчас судишь только потому, что сам бы предал. Сейчас война идёт, а дерьму, вроде тебя, нельзя показать спину.

Он тоже поднялся с раскрасневшимся лицом.

- Ой-ой-ой, воин нашёлся! Давно с фронта, герой? Твоя верность ничего не стоит. Твоя девушка всё равно мертва. Ты никого не спас. Ты просто...

- Ну-ну, скажи это слово, чмошник, - подзуживал я.

- Твоя мать - преступница. Ты - преступник. И твоя девушка была убийцей. Вы - одна семья. Гнилая семья. Точка.

Надо отдать должное, храбрости поначалу ему было не занимать, в отличие от мозгов и логики. На моём фоне тот мужичок смотрелся дрищом.

Мои удары сыпались в корпус, в живот, в рёбра. Глухие, страшные. Я бил не в ярости, а с холодной, абсолютной убеждённостью. Попутчик упал на пол, по лицу потекла кровь. Я пустил в ход ноги. Решив, что его уже не бьют, а убивают, он заскулил и, в конце концов, обмочился. Поезд остановился - станция. Я взял свою куртку и молча вышел в ночную тьму.

***

Это был взрыв, за которым последовала тишина.

Я ввалился домой примерно через полдня. Пустил воду в ванну. Отмокал в ней, потягивая ледяное пиво из горла (бутылка нашлась в холодильнике) и вспоминая, как в ту проклятую ночь бережно опускал в воду Жанну. Как сидел рядом на полу, упёршись спиной в стиралку, и старательно болтал о пустяках.

"Что дальше? - стучало в моей голове. - Что дальше, что дальше, что дальше?.."

Ответ я нашёл в советской книге по истории материализма.

Бюхнер, Фохт, Молешотт - имена, ничего не говорящие нам, вокруг которых ломалось столько копий двести лет назад.

Мысль - физический процесс в мозге, как жёлчь - продукт печени.

Есть факты, причинность и законы природы.

Есть вечная материя в непрерывном движении. То, что произошло той ночью на трассе и этой ночью в вагоне - тоже её движение.

Этика - игра, в которой совсем не обязательно участвовать.

И главное: всё это можно сказать ясно и просто. Без туманной метафизики. Без увёрток.

Это был шок и обретение дома одновременно. Вот реальность. Живите как живётся.

Пустота, факты и тихая красота формы.

***

Я устроился сисадмином в какую-то бюджетную контору. Просто, чтобы быть занятым. Гваздаться дальше в грязи мне надоело; именно надоело, а не стало совестно. Завёл кота, начал слушать Баха и смотреть бессюжетные роад-муви.

Кот запрыгнул на колени. Я глажу его, смотрю в окно. За окном просыпается город. Кто-то спешит на работу. Кто-то ведёт детей в школу. Кто-то пьёт кофе, как я, но не один.

Жанна не увидела этого утра. Тот мальчишка не увидел. Старуха не увидела. Отец не увидел. А я увидел. И, наверное, это всё, что можно сказать о справедливости.

*Стихотворение Г.В. Иванова.

Июнь 2026 г.

Оставить комментарий © Copyright Сергеев Иван Дмитриевич Размещен: 13/06/2026, изменен: 13/06/2026. 36k. Статистика. Рассказ: Проза Скачать FB2		Ваша оценка:
Аннотация: Я включаю Баха, что-нибудь из органа, открываю альбом Малевича или Кандинского. Смотрю "Зеркало" или очередное бессюжетное бесконечное роад-муви. Перечитываю в сороковой раз советскую книжку по истории материализма, оставшуюся от родителей, или "Бесов". Ставрогин повесился. Я живу. Ставрогин играл - я перестал играть. Ставрогин скучал - я принял скуку как норму. Мысль - это выделение мозга, как желчь - выделение печени. Совести нет. Души нет. Есть только атомы, пустота и необходимость. Жанна погибла, потому что в двигателе самолёта отвалился какой-то болт. Её больше нет - совсем. Только электрические разряды в моих нейронах, отвечающих за память. Я никогда не предам своих. Это не душа. Это просто приобретённое свойство моей материи - такая же данность, как гравитация.

Сергеев Иван Дмитриевич Верность

Сергеев Иван Дмитриевич
Верность